Марина Крамер

Школа выживания волчицы

© Крамер М., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Заключен ли в них злой дух или нет,

этого мне знать не дано.

Но в реальности

мечи Мурамасы – большая редкость,

это я знаю точно.

Накайима Хисатае

Пролог

Рука сама потянулась к укрепленному на катана-какэ мечу. Сама, против воли хозяина. Мужчина с удивлением смотрел на меч, оказавшийся в руке, – пальцы сжали рукоять, и кожа ската, которой была обтянута рука, приятно холодила ладонь. Ничего более прекрасного, чем этот меч, он никогда прежде не видел. Это было его сокровище, его богатство, его гордость. Настоящий самурайский меч эпохи Токугавы Иэясу, принадлежавший школе мастера Мурамасы. Для тех, кто понимал, – этому мечу не было цены, в мире просто не существует таких денег, за которые обладатель меча готов был бы с ним расстаться. Совершенный инструмент для убийства – и одновременно произведение искусства, любоваться и восхищаться которым никогда не перестанешь.

Мужчина поднял меч так, чтобы лезвие его оказалось на уровне глаз, и принялся вглядываться в холодную сталь, рассыпавшую блики в лучах утреннего солнца. Меч словно поработил его, подчинил, но это ощущение было приятным. Власть, которой обладал меч, не вызывала у мужчины никаких отрицательных эмоций. Наоборот – когда он держал его в руках, все было правильно и хорошо, так, как и должно быть. Но стоило расстаться с оружием хоть на сутки, и все шло кувырком, дела не ладились, еда оказывалась невкусной, книги – неинтересными, свет то слишком ярким, то недостаточным. Когда же он брал меч в руки или просто оказывался в той комнате, где он покоился на катана-какэ, все немедленно становилось на свои места. Ему никто не был нужен, потому, наверное, он даже не заметил, как жена собрала вещи и ушла, не оставив ни адреса, ни телефона, как один за другим пропали все старые друзья-приятели. Остались только такие же, как он сам, коллекционеры-фанатики, сидящие в Интернете и готовые ради раритетной вещи пускаться в дальние путешествия и тратить баснословные суммы, чтобы обладать вожделенной вещью. Если бы он мог, то и работу бросил бы, но тут незадача – не на что стало бы покупать новые предметы для коллекции, и потому он держался.

Меч завораживал – такой правильной и строгой красоты он не видел никогда. Ею хочется любоваться беспрестанно, не отрывая глаз, не отвлекаясь. Но почему внутри вдруг такая тоска? Почему так ноет сердце? И тяжесть, такая могильная тяжесть, как предчувствие смерти…

– Да, мой господин. Я слышу тебя. Я все понял.

Глава 1

Оперативники

Слишком многое еще недоступно нам в этом мире, так стоит ли притворяться, что мы все понимаем?

Мурасаки Сикибу

– У меня дежавю.

Старший оперуполномоченный Карепанов сжал пальцами переносицу и закрыл красные после ночного дежурства глаза.

– В смысле? – его напарник лейтенант Илья Гаврюшкин, всего полгода работающий с Карепановым, боролся с подкатившей к горлу тошнотой и старался не смотреть на обезглавленное тело на полу.

– Да пару лет назад так же точно начиналось, – пояснил тот, – разве что в роли потерпевших бомжи выступали да раскиданы были по всему городу почти. А так один в один – башка отдельно, тулово отдельно, собирай не хочу. Кстати, здесь еще хоть башка рядом лежит, а тогда вообще безголовых находили.

– Так, может, того… опять? – предположил осторожно Илья.

– Если бы, – вздохнул Карепанов, убирая от лица руку, – но, увы, это что-то новенькое. У меня с тем делом, правда, не только негатив связан. Сын мой как раз благодаря тем трупам, если можно так сказать, всерьез увлекся единоборствами. Руководитель «Каскада» у нас тогда подозреваемым проходил.

У Ильи вытянулось лицо:

– Не понял.

– Бывают, Илюха, и у нас осечки. Чуть невиновного человека под убойную статью не подвел, каюсь. Но, слава богу, разобрались. А пацан мой теперь на него как на икону смотрит. Ладно, отвлеклись. Что думаешь по трупу?

«Думать по трупу» Илья не хотел – тошнота становилась все сильнее, и он чувствовал, что если бросит еще хотя бы взгляд в сторону обезглавленного тела, точно вывернется наизнанку. И будет ему мучительно стыдно перед Карепановым за собственную слабость. Труп же, как нарочно, так и маячил перед глазами. Особенно отсеченная голова с полузакрытыми глазами, откатившаяся от тела почти к самому балкону.

– Почему у него меч в руке? – стараясь подавить тошноту, спросил Илья.

– Да черт его знает. Убийца вложил, скорее всего. Правда, непонятно зачем. Если следы заметал, то оригинально слишком.

– А не мог он себе того… сам?

– Что? Голову отсечь? Да ну, – с сомнением протянул Карепанов, прикинув что-то.

– А все-таки? – не отставал Илья, которого стало меньше тошнить, и он почувствовал прилив энергии. – В порядке бреда мы не можем такую версию отработать? Проконсультироваться у медиков?

– Если только в порядке бреда. Но времени у нас, как ты понимаешь, на это нет. Поэтому давай-ка займемся более реальными версиями.

– Убийство с целью ограбления?

– Ограбить тут вполне реально, – почесал в затылке Карепанов, обводя комнату взглядом, – ты посмотри, сколько ценностей. Я такое видел только однажды, и опять-таки в связи с делом об убийствах бомжей. Есть у нас в городе крупный коллекционер старинного самурайского оружия, он же руководитель клуба «Каскад» Александр Михайлович Сайгачев. Так вот, у него в квартире – музей. Здесь, конечно, в разы меньше, но все же… Что-то мне подсказывает, что придется консультироваться у Сайгачева. Больше никто в нашем городе в этой японской мишуре, как мне кажется, и не разбирается.

– А зачем в ней разбираться? – не понял Илья.

Карепанов снова устало зажмурился и пробормотал:

– Потому что надо понять – есть ли здесь что-то ценное или куплено все на китайских развалах тысячи по три за предмет, понимаешь? Ты, к примеру, можешь сказать, какой мастер вон тот меч выковал? – показал он пальцем на укрепленный в пазах катана-какэ меч в лаковых расписных ножнах.

Илья подошел ближе, стараясь не смотреть на труп хозяина, и постарался извлечь оружие из ножен, но не смог.

– Видишь, – хмыкнул Карепанов, – ты даже взять его не можешь. А Сайгачев сразу скажет, чья работа, какого века и, возможно, кто владел мечом до его последнего хозяина.

– Я так понял, что вы с этим волшебником сами разговаривать будете? – оставив попытки вынуть меч из ножен, спросил Илья.

Карепанов не ответил. Встречаться с Сайгачевым он не особенно хотел, чувствовал, что тот до сих пор не простил ему несправедливых обвинений в серийных убийствах бомжей. Нет, вслух невозмутимый одноглазый самурай не произнес ни слова о той истории, однако Карепанов всякий раз чувствовал тщательно скрываемую неприязнь. Можно, конечно, попробовать привлечь жену Сайгачева, но эта идея тоже не была успешной на сто процентов. Маленькая, хрупкая с виду Александра Гельман-Сайгачева гораздо сильнее, чем ее муж, злилась на Карепанова и даже не трудилась это скрывать. Именно благодаря ей и было раскрыто то самое громкое преступление, именно Александра смогла вычислить убийцу и даже ухитрилась обезвредить его, удивив видавшего виды Карепанова. Он потом ездил к ним домой, чтобы вернуть один из вещдоков и просить прощения, и вроде бы разговор прошел мирно и почти дружелюбно, но то, что в доме Сайгачевых ему не рады, Карепанов усвоил четко. Возможно, будет лучше, если Илья, не имевший никакого отношения к прошлому расследованию, поговорит с Александром Михайловичем и попросит проконсультировать.

– Знаешь, я о чем подумал? А поезжай-ка ты к Сайгачеву, адрес я дам и машину тоже – они за городом живут, в поселке.

– Может, проще вызвать к нам?

И тут Карепанов понял, что это бесполезно. Надо ехать самому, это будет куда проще, чем инструктировать Илью, как следует себя вести в доме криминального авторитета Ефима Гельмана по прозвищу Фима Клещ. Да и вряд ли тамошняя охрана встретит молодого опера с распростертыми объятиями и накрытым столом. А Карепанова они все-таки знают…

Но поездка сорвалась. Позвонив Сайгачеву, Карепанов выслушал вежливый, но холодный отказ и предложение встретиться в кабинете оперуполномоченного через пару дней.

– Как хотите. Если вам удобнее подъехать ко мне, давайте так и сделаем, – согласился Борис Евгеньевич, в душе довольный, что не придется тащиться в загородный поселок на своей машине.

Глава 2

Александра

Человек может думать обо всем, но делать должен то, в чем он уверен.

Хань Сян-цзы, китайский философ

Как же прекрасно выглядит увлеченный чем-то человек, погруженный в свое занятие. Я каждое утро наблюдаю за этим вот уже много лет и все равно никак не могу привыкнуть. Муж, выполняющий во дворе упражнения с длинным шестом-бо, до сих пор кажется мне сказочным персонажем, ворвавшимся в мою жизнь принцем, безупречным рыцарем со своим особенным, сложным кодексом чести. Сашка с годами не утратил для меня привлекательности, и я ни за что не променяю своего уже немолодого супруга на пучок молодых балбесов, которые то и дело пытаются свести со мной знакомство, если я вдруг оказываюсь где-то одна или с подругой. Я, взрослая женщина, мать восьмилетней девочки, жена известного в городе тренера по восточным единоборствам, до сих пор выгляжу довольно молодой. Как любит говорить папа, «маленькая собачка до старости щенок» – это о моем росте и телосложении. Детское прозвище Кнопка он, правда, практически забыл, уважая все-таки мой возраст и должность доцента кафедры нормальной анатомии медицинской академии, но нет-нет да позволяет себе отпустить шутку. Я не обижаюсь – как можно обижаться на родителя, у которого, кроме меня и моей семьи, никого больше не осталось? Его старшая сестра Сара не в счет – не выдержав нашего ритма жизни, она снова уехала к себе в Саратов и заявила, что теперь уж мы увидимся только на ее похоронах. Зная тетю Сару, я уверена, что этот момент наступит не скоро. Папа предлагал ей нанять помощницу по хозяйству, все-таки тетушка сильно немолода, однако даже ему никогда не удавалось переубедить сестру.

– Еще не хватало, чтобы кто-то шарил по моим шкафам, – категорически заявила тетя Сара, и папа только рукой махнул:

– Ой, да делай ты что хочешь! Хотел как лучше – чтобы сама не надрывалась.

– По-твоему, Сара – никуда не годный мусор? Сара – не хозяйка в своем доме? – заголосила тетушка, наматывая на палец уголок черного головного платка, с которым никогда не расставалась. – Глядите на него, люди! Младший брат, которого Сара вот на этих руках вынянчила!

– Все, все! – спасаясь бегством в кабинете, заорал папа. – Забудь, поняла? Ничего тебе никто не предлагал!

Тетушка так и уехала, не помирившись с братом, посмевшим заподозрить ее в немощности.

Эти семейные разборки не задевали только одного человека – моего мужа. Сашка был невозмутим и нейтрален, не поддерживал ни папу, ни тетку, считая, что у каждого своя правда и ее нужно уважать, раз уж никак невозможно примирить их.

– Аля, это их семейное дело, – объяснял он мне терпеливо, когда я пыталась заставить его принять чью-то сторону, – и мне там места нет. Сара Иосифовна еще довольно бодра и самостоятельна для своих лет, привыкла все решать и делать сама, к чему заставлять ее терпеть присутствие чужого человека? А Фима, хоть и хочет ей помочь, но лучше бы не делал этого. Привык, что все прислушиваются к его словам, а тут, видишь ли, нашла коса на камень. Характер-то у обоих не сахар.

Я умолкла и больше с этим вопросом к мужу не лезла. Вскоре у меня появился другой повод для разговоров с ним – наша дочь. Второклассница Соня неожиданно воспылала интересом к тому, чем занимается в своем клубе ее отец, и теперь каждый вечер они вдвоем отправлялись в город на занятия. Меня страшно злило, что Акела дает в руки девочке деревянный меч и учит ее приемам владения им наравне с мальчишками.

– К чему это, скажи? – спрашивала я всякий раз, когда они возвращались из клуба и довольная дочь неслась в ванную. – Зачем ей это, она же девочка!

Муж невозмутимо забрасывал в стиральную машинку два комплекта кимоно – свой и Сонькин – и с легкой усмешкой парировал:

– И давно это ты стала такой поборницей женских видов спорта, малышка? – явно намекая на мое увлечение байками и разряд по стрельбе.

– Это было давно!

– И не припомню, чтобы с тех пор ты никогда не прикасалась к винтовке или ключам от мотоцикла, – тут же уличал муж, заставляя меня умолкнуть.

Я действительно каждое воскресенье с самого утра брала верного телохранителя Никиту и отправлялась к песчаному карьеру, где по часу или больше, в зависимости от настроения, упражнялась в стрельбе из снайперской винтовки. Надо сказать, что это умение пару раз здорово пригождалось мне в жизни и помогало спасти не только собственную шкуру, но и жизнь моих родных. К счастью, об этом увлечении в медицинской академии никто из коллег не догадывался.

– Если ты будешь постоянно говорить Соне, что она занимается неженским делом, она станет делать это назло тебе, разве ты не понимаешь? У нашей дочери твой характер, а кому, как не тебе, знать, что это означает?

И даже в этом Акела был прав.

Соня не была моей дочерью, как не была и дочерью Акелы – мы взяли ее из детского дома, но характер у нее действительно оказался неожиданно моим. Она даже смотрела точно так же, как я, особенно если считала, что кто-то посягает на ее свободу. Единственным человеком, которому Соня не демонстрировала крутой нрав, был мой отец. Деда Фиму она обожала, к нему бежала по утрам на его половину дома, чтобы поздороваться, ему первому несла дневник с оценками и ему же доверяла свои нехитрые детские секретики. Папа таял, как шоколадная конфета, забытая на подоконнике в солнечный день. Мой папа, криминальный авторитет Фима Клещ, в присутствии этой девочки делался обычным немолодым, почти лысым дядькой со смешным пузиком, готовым за ее улыбку на все. Любили Соню и его верные друзья Бесо и дядя Моня, она была младшей из всех детей, а потому ее баловали, что, конечно, не могло не огорчать нас с Акелой. И в глубине души, что греха таить, я отлично понимала, зачем муж берет Соню с собой на занятия. Искусство владения мечом требует повышенного внимания, предельной концентрации и жесткой дисциплины, иначе меч непременно отомстит нерадивому воину. И именно через оружие Сашка прививал дочери какие-то принципы и непреложные истины. Кроме того, в клубе было много ребят из неблагополучных семей, а мой муж считал, что Соня должна видеть не только праздничную сторону жизни, но и ее изнанку. Против этого я возразить ничего не могла. Мне нравилось, что Сашка учит Соню чувствовать чужую боль и заботиться о тех, кому хуже. Все свое свободное от работы в папином банке время он посвящал вот таким заброшенным мальчишкам, чьи родители не находили времени или желания заниматься с ними или просто разговаривать по душам. Мне казалось, что таким образом Акела как бы восстанавливает справедливость и расплачивается за то, что сделал раньше. Помогает освоиться в жизни тем, у кого, возможно, нет шанса. Я знала, что двум своим воспитанникам он помог поступить в военное училище, а еще кому-то в университет, и ребята, став студентами, с благодарностью приходят в клуб, чтобы помочь в занятиях. Папа относился к этому скептически – не верил, что Акела, бывший некоторое время его доверенным человеком, вдруг решил стать святым. Но Сашка святым никогда не был и не стремился к этому, просто привычка жить по самурайскому кодексу заставила его пересмотреть многие вещи в жизни и что-то в ней изменить. Сейчас он занимал пост начальника службы безопасности папиного банка, но душа его лежала все-таки к восточным единоборствам и к мальчишкам, приходившим к нему в «Каскад».

– Вам парня надо было брать, – сказал как-то папа, когда Соня и Акела уехали в клуб, а мы с ним остались дома одни. – Ты глянь, как твой паленый увлекся. Жаль, что Соня – девочка.

– Мы не выбирали, если ты помнишь. Мы ее увидели и поняли – она наша. Сашка любит ее не меньше, чем если бы она была мальчиком.

– Да так-то оно так. Но учит девку черт-те чему.

– Ой, прекрати! А ты чему меня учил? Кто меня в секцию стрельбы отвел? Не ты ли? – улыбнулась я, но папа шутку не принял:

– Я, Саня, просто не знал, как тебя воспитывать. Славка с Семкой были пацанами – тут просто вроде. А ты… И когда мать ваша ушла, я растерялся. Что я мог знать об этих ваших бабских тонкостях? А потом увидел, как ты пистолет держишь, и подумал – а чего? Стреляют же бабы в тире. А ты к тому же еще и способная оказалась. Вспомни, как с тобой тренер-то носился!

Еще бы ему было не носиться со мной, когда я в тринадцать лет выполнила норматив на второй взрослый разряд! Рука и глаз у меня были верными, оружие я любила и управляться с ним умела. До сих пор самым желанным подарком для меня остаются не цветы, шубы или бриллианты, а хорошая оптика или новая модель винтовки, хотя мужу, конечно, это не особенно нравится.

Вечером с тренировки вернулись Акела и Соня, и на лице мужа я вдруг заметила тень недовольства.

– Что-то случилось? – спросила я, когда дочь убежала в душ.

– Звонил Карепанов.

У меня что-то ухнуло вниз – фамилию этого опера я буду помнить до смерти, потому что именно из-за него чуть было не сел в тюрьму пару лет назад Акела. Это с его легкой руки моего мужа обвинили в серии убийств только за то, что у него в квартире обнаружилась огромная коллекция старинного самурайского оружия, из которой был похищен меч, ставший орудием убийства несчастных бомжей. Я лезла из шкуры вон, чтобы доказать – Акела не делал этого, не мог в силу разных обстоятельств. Но Карепанов заранее был уверен в том, что человек, исповедующий самурайский кодекс бусидо, не кто иной, как хладнокровный убийца, способный ради проверки остроты меча отсечь голову так называемому неприкасаемому. Мне все-таки удалось доказать, что меч был похищен из квартиры, я даже сумела найти похитителя и предотвратить еще одно убийство, но это едва не стоило жизни и мне, и моей подруге Ольге Паршинцевой. Ольга отделалась испугом, а я потом долго болела, дойдя до нервного истощения. Меч нам вернули, Карепанов приезжал с извинениями, но что это меняет? Разве можно словом «извините» вернуть назад тот месяц, что Акела провел в СИЗО? Или стереть те эмоции, что испытала я, обнаружив в подвале одного из гаражей полку с пятью отрубленными человеческими головами? И вот теперь этот самый Карепанов снова лезет в нашу жизнь.

– Что ему нужно опять?! – враждебно спросила я. – В городе кого-то режут, и ты под подозрением?

– Аля, что за тон? – чуть удивленно поинтересовался муж. – Может, ты сперва выслушаешь, а потом будешь делать выводы?

– Да, прости. – Я поправила пояс-оби своего домашнего кимоно и щелкнула кнопкой чайника. – Рассказывай.

Акела сел напротив меня за стол и сложил руки на столешнице.

– Карепанов ведет дело об убийстве коллекционера и попросил проконсультировать его.

– А почему тебя?

– Потому что в квартире убитого обнаружена коллекция самурайских мечей. Как ты понимаешь, первая ассоциация у Карепанова была со мной.

– Разумеется! Как только в деле появляется самурайский меч, так к делу тут же подшивают Александра Сайгачева, – с сарказмом отозвалась я, насыпая в широкий глиняный чайник зеленый чай из большой жестяной банки.

– По-моему, это вполне логично.

– Слушай, а я и не знала, что в городе еще у кого-то есть коллекция мечей. Думала, что ты уникален, – поддела я, и Акела рассмеялся, поправив кожаный кружок, закрывавший отсутствующий глаз:

– Прости, малышка, я тебя обманул. Есть увлеченные люди. Возможно, Карепанов преувеличил или принял за старинное оружие обычные китайские имитации, каких сейчас в любом магазине пруд пруди. Для этого и зовет – чтобы разобраться, что к чему.

Мне стало немного легче: консультировать и быть обвиняемым – все-таки разные вещи. Акела считался хорошим востоковедом, а в оружии разбирался до мельчайших тонкостей и мог на глаз определить, какому мастеру принадлежит меч и в каком веке он был изготовлен. Коллекции, которая теперь хранилась здесь, в загородном доме, мог позавидовать любой музей мира – там было несколько по-настоящему ценных образцов, существовавших в единственном экземпляре. Процесс уборки в этой комнате превращался у моего мужа в ритуал. Он надевал специальные перчатки, вынимал из шкафа особые салфетки и почти весь день, выделенный для этого, проводил за вытиранием пыли с ножен и катана-какэ. В последнее время к нему частенько присоединялась Соня – сидела рядом, подавала салфетки и внимательно слушала и запоминала все, что рассказывал и показывал отец.

Папа, если заставал их за этим занятием, только хмыкал и крутил у виска пальцем:

– Ты чего девке голову морочишь? Зачем ей это все? Хочешь ты, чтоб по-японски она балакала, – ладно, это хотя бы развитие. Но к оружию-то зачем подпускаешь? А если пальцы обрежет?

Акела невозмутимо пропускал эти колкости мимо ушей, а я в который раз напоминала о собственном детстве, проведенном в стрелковом тире и на разнообразных стрельбищах.

– Не бабы в доме, а сплошные амазонки, – ворчал папа, но в душе, я знаю, был горд тем, что его девочки умеют то, что не всегда доступно даже многим мальчикам. А уж когда Соня однажды при Бесо и дяде Моне показала довольно неплохую для ребенка технику владения деревянным мечом, мой папенька просто расплылся от распиравшего его самодовольства.

– Видали? – гордо поглядывая на приятелей, спросил он. – Настоящая самурайка выросла! – и тут же был наказан за безграмотность собственной внучкой:

– Деда, нет слова «самурайка», есть слово «онна-бугэйся».

– … так твою и разэтак, – констатировал грустно папа под смех Бесо и Мони, – лучше б чему полезному ребенка учили.

Но у нас на этот счет было свое мнение, и мы поступали так, как считали правильным. То есть как «мы» – Сашка. Я, правда, перестала возражать, когда увидела одухотворенное личико дочери, сосредоточенно размахивающей деревянным мечом почти в такт с Акелой. Раз ей нравится – пусть.

Ночью, лежа в постели рядом с мужем, я вспомнила почему-то о Карепанове.

– Саш, а ты когда с опером встречаешься?

– На днях. Он позвонит. А что?

– Да так, предчувствие у меня какое-то нехорошее, – призналась я, поглаживая мужа по груди.

Он только усмехнулся чуть слышно и прижал меня к себе:

– Не бойся, малышка. Со мной ничего не случится, я обещаю.

Как будто от его обещания зависели все те случайности, что происходили в нашей жизни.

Глава 3

Ольга

Вместо того чтобы изнурять себя многими мыслями, следуй одной, но позволяй ей меняться от мгновения к мгновению.

Ямомото Цунэтомо. «Хагакурэ. Книга самурая»

Ольга Паршинцева проснулась в дурном настроении. Во-первых, за ночь в комнате стало слишком холодно. Ольга хоть и любила спать с открытой форточкой, но сегодня ударил первый морозец, и это мгновенно отразилось на температуре в комнате. Высунув из-под одеяла нос, она оглядела комнату. Так и есть, муж уже куда-то ушел, даже чашку за собой в кухню не вынес. Это тоже не добавило оптимизма, как и найденная чуть позже на столе записка от Саввы: «Уехал в область, встречаюсь с клиентом, буду поздно».

– Как так-то?! – негодовала Ольга, стараясь одновременно попасть одной ногой в штанину спортивных брюк, а второй – в тапочку. – Еще вчера никто никуда не собирался – и здрассьте. Уехал он!

Муж Ольги Савва был владельцем небольшого детективного агентства, где теперь трудилась и сама Паршинцева, в прошлом окончившая медицинскую академию. Карьера судебного медика у нее не задалась, из бюро пришлось уволиться, с кафедры – тоже, и так удачно подвернувшийся с предложением Савва оказался просто находкой. Его брат-близнец Никита был телохранителем Саши Сайгачевой, единственной Ольгиной подруги, приобретенной совершенно странным образом – в ходе расследования, которое Паршинцева задумала провести самостоятельно. Разумеется, все чуть было не обернулось бедой, но маленькая, коротко стриженная Сашка, владевшая пистолетом и снайперской винтовкой, а также лихо гонявшая на мотоцикле, сумела помочь ей выпутаться и остаться в живых. С Саввой их познакомил Никита, и спустя некоторое время они поженились. Сашка была свидетельницей, а ее муж Александр Михайлович – почетным гостем. Когда-то Ольга занималась у него японским языком. Теперь они с Саввой снимали однокомнатную квартиру в центре города, небольшую, но хорошую и уютную, и откладывали деньги на собственную. Жить с мамой Ольги они не захотели – дочь считала, что мама заслужила право на отдельную квартиру, где по утрам не будет сталкиваться с зятем.

– Зато мы будем к тебе в выходные приходить, – успокаивала она расстроенную маму, и этого обещания строго придерживалась.

Каждую субботу они с Саввой покупали торт и ехали к Наталье Ивановне, которая уже ждала дочь и зятя с испеченным пирогом и огромной сковородой жареной картошки, как любила Ольга. Для сладкоежки Саввы у нее всегда были особые пирожки – с вишней, малиной или смородиной. Рыжеволосый зять устраивал Наталью Ивановну по всем параметрам, он был спокойным, рассудительным и очень внимательным. Они с Ольгой работали вместе, но это не мешало им и в свободное время не разлучаться. Возможно, сказывался первый год семейной жизни.

Ольга, не утерпев, набрала номер мужа, но телефон Саввы молчал – был вне зоны доступа.

– Неужели едет где-то? – бросив взгляд на настенные часы, пробормотала она. – Это куда же его нелегкая унесла?

Завершив утренние процедуры и заправив постель, Ольга вышла в кухню, где после отъезда мужа царил вполне ожидаемый хаос. Паршинцева никак не могла понять, каким образом ухитряется Савва, жаря яичницу, вымазать не только сковороду, плиту и стоящий рядом чайник, но и разделочный стол, навесной шкаф и даже штору на окне. После завтраков, приготовленных мужем, кухня требовала как минимум косметического ремонта.

– Интересно, Никита – такой же поросенок? – вслух проговорила Ольга, осматривая руины кухни. – Надо у Диночки спросить.

Никита находился в состоянии перманентного жениховства вот уже почти год. То есть предложение своей девушке он сделал, но до свадьбы у них пока так и не дошло. Правда, Дина говорила, что это к лучшему – мол, нельзя устраивать две свадьбы в одной семье в один год, но Ольга почему-то считала, что за этим суеверием Дина прячет что-то другое. Они с Никитой жили вместе уже три года, казалось бы, логично завершить все свадьбой, но что-то шло не так. Даже Саша подстегивала своего любимчика, говоря, что Дина вот-вот сбежит от него, но Никита, уверенный в подруге, только отшучивался:

– У меня брат – детектив, враз найдет, если что.

После уборки настроение немного улучшилось, но не настолько, чтобы приняться за какие-то другие дела. Снова глянув на часы, Ольга прикинула, что у Саши сейчас нет занятий, и можно позвонить ей и спросить, как чувствует себя Соня, которая на днях приболела.

Голос Саши, ответившей не сразу, насторожил Ольгу:

– У тебя что-то случилось? Как Соня?

– Соня поправилась, уже в школу сегодня пошла, сейчас Никита поедет забирать.

– Тогда почему таким голосом, как будто небо рухнуло?

– Сашку вызвали в полицию, и его нет уже больше двух часов, – совсем упавшим голосом сказала подруга, и Ольга ахнула:

– Да ты что! А из-за чего?

Задавать подобный вопрос, зная, кто у Сашки отец и кто муж, было рискованно – она могла рассердиться и бросить трубку, чтобы ничего не объяснять.

– Его попросили проконсультировать по одному делу.

– Ох, напугала! – облегченно перебила Ольга. – Я-то уж подумала… Может, просто что-то запутанное?

– Он же не следователь! Всего-то и надо – посмотреть какие-то мечи и дать оценку. Это не могло занять столько времени. Даже нашу коллекцию можно отсмотреть за два часа, а у нас она – сама знаешь.

Это Ольга знала. Впервые попав в дом Сайгачевых, она просто рот открыла от изумления. В довольно скромно обставленной квартире было столько настоящего японского оружия и доспехов, что у нее разбежались глаза. Она раньше и представить себе не могла, что человек может владеть подобным – такие вещи обычно хранятся в музеях под стеклом, а тут расставлены и развешаны в обычной городской «трешке». Александр Михайлович отдавал этому все свободное время, постоянно что-то читал и раз в год обязательно ездил в Японию к своему мастеру, обучившему его когда-то основам почти утраченной техники боя на веерах. Прежде Паршинцевой не доводилось слышать о таком, а уж видеть и подавно. Но когда она взяла в руки настоящий боевой веер-тэссен, сердце ее на момент перестало биться, настолько прекрасной оказалась эта вещь. Кстати, именно с помощью тэссена Сашка смогла обезвредить убийцу. Получилось, конечно, не так эффектно, как показывал Александр Михайлович, зато надежно. Безобидная на первый взгляд вещь могла нанести серьезную рану – перерезать отточенным краем артерию, например. Веер этот Сайгачев хранил в сейфе и демонстрировал только близким людям. Боевое оружие принадлежало его деду – чистокровному, кстати, японцу, попавшему в плен и отбывавшему наказание в лагерях где-то под Иркутском.

– Саш, ты бы зря нервы-то не тратила, – успокаивающим тоном сказала Ольга. – Может, там что-то сложное. Или Александр Михайлович увлекся и устроил сотрудникам лекцию.

– Оля, ты не хуже моего понимаешь, что Сашка не из тех, кто чувствует себя в полиции как рыба в воде, правда? И уж конечно, никаких лекций он там не устраивает. А это значит, что-то случилось. Я места себе не нахожу, у него выключен телефон, я не знаю, о чем думать!

Было довольно странно слышать истеричные нотки в голосе Александры. Несмотря на маленький рост, хрупкое телосложение и подростковый вид, внутри эта женщина была словно отлита из куска высококачественной стали – цельная, умная, несгибаемая. На ее долю выпало немало испытаний, которые могли сломать любого мужчину, но Александра выстояла. И теперь такой пустяк, как выключенный телефон мужа, заставляет ее чуть не плакать и говорить дрожащим голосом.

– У тебя во сколько последняя пара заканчивается?

– Сейчас перваки будут, через полтора часа максимум – у них зачет, но я его письменно проведу, нет сил разговаривать.

Значит, через полтора часа она отпустит первокурсников и будет свободна. Ольга прикинула, что за это время вполне успеет одеться и доехать до медакадемии. Поскольку Никита забирает из школы Соню, у них будет пара часов. Сашке просто необходимо отвлечься, и Ольга ей в этом поможет. Все равно других дел на сегодня не предвидится.

– Значит, так, – твердо сказала Ольга в трубку, – через полтора часа я тебя буду ждать в холле морфокорпуса. Пойдем пить кофе и есть пиццу.

– Савки в городе нет? – мгновенно вычислила подруга.

– Уехал еще утром куда-то в район, и тоже телефон не отвечает. Так что мы с тобой сегодня брошенки, дорогая. Посвятим день себе.

Александра пару секунд помолчала, что-то прикидывая, потом согласилась. Ольга подключила мобильный к зарядному устройству и начала собираться.

«Давно я не переступала порог этого заведения», – оглядывая просторный холл морфологического корпуса медакадемии, подумала Ольга. В этом здании на четвертом этаже располагалась кафедра судебной медицины, где она раньше работала. По этой лестнице справа от гардероба она спускалась в морг на вскрытия. Но после увольнения Ольга ни разу здесь больше не была – настолько обидными ей казались тогдашние обвинения заведующего кафедрой. Все, конечно, выяснилось, Нарбус принес извинения, но осадок, оставшийся после истории с пропажей денег из сейфа, у Ольги так и не исчез. Она понимала, что доценту проще было обвинить ее, чем признать, что собственная дочь – зависимая игроманка, но гордость была задета настолько, что Паршинцева так и не смогла пересилить себя и вернуться на кафедру, куда ее настойчиво приглашали.

– Давно ждешь? – раздалось за спиной задумавшейся Ольги, и она, ойкнув от неожиданности, развернулась.

Перед ней стояла невысокая женщина с короткой стильной стрижкой, из-под распахнутого пальто виднелась узкая юбка и белая блузка – Саша не изменяла своей привычке на работу одеваться элегантно и строго. Тот, кто видел ее в стенах академии, ни за что не узнал бы преподавателя анатомии Александру Ефимовну, встреть он ее, к примеру, в субботу вечером. Это была совершенно другая женщина – затянутая в кожаные брюки и куртку, обутая в берцы на шнурках, часто за рулем огромного «харлея». Ольга, увидев это впервые, испытала шок, потому что ей довелось узнать еще одну Александру – мягкую, тихую, одетую в кимоно. Такой она бывала только дома и только для одного человека – для мужа. Как уживаются в таком маленьком теле три такие разные личности, Ольга не понимала, но любила Сашу всякую.

– Ты пальто-то застегивай, там такая каша с неба падает – ужас просто, – с улыбкой сказала Ольга, чуть склонив по привычке голову к правому плечу.

– Выбрала же ты погоду для прогулок, – фыркнула Саша, застегивая пуговицы.

Мимо пробежала стайка девчонок в накинутых поверх белых халатов куртках и пальто:

– До свидания, Александра Ефимовна! – раздалось из этой толпы.

– До свидания, девочки. Имейте в виду – завтра начинаем пищеварительную систему, буду спрашивать с начала занятия, – отозвалась Александра ледяным тоном.

– Как хорошо, что я у тебя не училась, – фыркнула Ольга, заматывая шею шарфом.

– Кто знает, хорошо ли, – неопределенно отозвалась Саша, о чем-то думая.

Ольга толкнула тяжелую дверь и вышла на улицу, сразу попав под мелкий снег с дождем. Саша, выйдя следом, вынула из сумки темные очки, чтобы летящий в лицо снег не размазал тушь на ресницах.

– Давай быстренько до стоянки добежим, у меня там машина, и поедем в центр, – предложила она, вынимая из сумки ключи.

Этот вариант Ольгу вполне устраивал.

Они выбрали небольшое кафе возле торгового центра, сели за столик у окна и заказали пиццу и кофе. Саша то и дело бросала взгляды на выложенный на стол мобильник, но он молчал.

– Ты так убиваешься, как будто его арестовали, – заметила Ольга.

– Можно подумать, ты не знаешь, что это вполне возможно, – с горечью сказала Саша, покручивая на скатерти сахарницу. – Сотрудники нашей полиции все еще живут стереотипами. Для них человек, женатый на дочери авторитета, априори виноват во всем. Но ты ведь бываешь у нас в доме – скажи, хоть раз кто-нибудь повел себя как-то не по-людски? Папа, Сашка, охранники наши? Мы ничем не отличаемся от остальных, но клеймо папиной прошлой жизни лежит на всех, даже на моей дочери. Помнишь, как ее похитили из школы? Что сказал тогда директор? Да если бы Никита меня не перехватил – я бы ему голову снесла! – ноздри маленького Сашиного носика раздулись, лицо чуть побледнело от сдерживаемых эмоций. – И с Акелой то же самое. Помогал папе в свое время, теперь начальником службы безопасности работает в его банке – все, виновен! И никогда, понимаешь, никогда уже ему не отмыться, как и мне. Противно. – Саша хрустнула пальцами и умолкла.

Ольга смотрела с сочувствием. Она хорошо понимала, что творится в душе подруги. Жить в такой атмосфере действительно тяжело, а она изо всех сил пытается это делать. Она любит отца, взявшего ее, четырехлетнюю, из детдома, любит мужа, который старше ее на полжизни, любит дочь, которую они тоже удочерили, потому что Саша потеряла неродившегося ребенка в разборках Акелы с бывшим хозяином и больше иметь детей не могла. Она пытается выстроить жизнь так, как делают это все женщины, но окружающая действительность всякий раз указывает ей на то, что она не может быть как все. Ольга была знакома с ее отцом Ефимом Иосифовичем Гельманом и не могла сказать о нем ни единого худого слова – обычный лысеющий дядька с пузиком, любит хорошо поесть, любит большие застолья с накрытым по всем правилам столом – что тут необычного? Да, у него тяжелый взгляд и руки, покрытые синими наколками, но что с того? Ольга в свое время тоже была не лишена предрассудков, но, пообщавшись с семьей Саши поближе, поняла, что многие вещи люди додумывают сами, а на деле их и нет вовсе.

Но что могло случиться с Александром Михайловичем?

– Хочешь, я позвоню Карепанову? – вдруг предложила она, и Саша удивленно вскинула на нее глаза:

– В смысле?

– Позвоню и напрямую спрошу. Мы с ним работали раньше, ты ведь знаешь.

– Позвони! – решительно сказала Сашка, готовая, судя по взгляду, даже на штурм отделения, если понадобится.

Ольга вынула телефон и набрала номер Карепанова. Тот ответил не сразу, и Ольга даже испугалась, что он успел сменить номер. Но вот раздался его голос:

– Карепанов слушает.

– Здравствуйте, Борис Евгеньевич. Это Оля Паршинцева, помните такую?

– Тебя забудешь, – рассмеялся на том конце Карепанов. – Как жизнь молодая?

– Потихоньку, спасибо. Борис Евгеньевич, у меня к вам вопрос. У вас был сегодня Александр Михайлович Сайгачев?

Карепанов, кажется, удивился:

– А тебе зачем?

– Надо, раз спрашиваю. Я его жду уже больше двух часов, дело у меня, а его все нет, – на ходу начала плести Ольга, но Саша под столом пнула ее носком сапога, призывая остановиться и не громоздить ненужную ложь.

– А с какой радости ты его у меня-то ищешь, я не понял.

– Он говорил что-то о том, что должен к вам подъехать.

– Не было его у меня. Должен был, но отменилось все, перенеслось на пару дней.

Глядя на то, как заливается мертвенной бледностью лицо Саши, Ольга быстро попрощалась и схватила подругу за запястье:

– Ну-ка, прекрати! Мало у него других дел?

Саша с усилием выдернула руку и сжала пальцами переносицу:

– Ничего не понимаю. Он никогда мне не врал, что происходит-то?

– Саша, не додумывай! Слышишь меня? Не смей додумывать то, чего нет! – жестко потребовала Ольга. – Он вернется вечером домой и все тебе объяснит, я уверена.

– А я вот не уверена совсем! В последний раз, когда у него возникли какие-то тайны от меня, он тут же оказался в СИЗО. Я больше этого не выдержу…

Ольга видела, что подруга еле сдерживается, чтобы не заплакать. Привязанность Александры к мужу достигла каких-то критических значений, это было странно и одновременно вполне объяснимо. Такие, как Сайгачев, встречались в природе в единственном экземпляре, а у Сашки это было самое первое чувство, почти детское – они познакомились, когда ей было всего семнадцать, и с тех пор не расставались.

– Ты все равно прекрати играть в догадки. Я уверена, что ничего не случилось, а я редко ошибаюсь. Давай лучше поедим, остынет же все.

– Кусок в горло не лезет, – призналась Александра, глядя в окно, за которым поднялась настоящая метель, что для первых чисел октября довольно редкое явление.

У нее зазвонил мобильный, и Саша, встрепенувшись, схватила со стола трубку. Но звонок оказался не тот, которого она все это время ждала.

– Да, Никита, я слушаю. Нет, я в городе еще. Мы с Ольгой в кафе зашли. Не знаю. Савва куда-то уехал с утра. Хочешь, я дам ей трубку? Ладно. Нет. А тебе? Понятно. Нет. Я сама приеду. Все.

Положив телефон, она закусила губу, и Ольга поняла, что Сайгачев и Никите не звонил, хотя обычно всегда справлялся, привез ли телохранитель Соню домой после занятий, так было заведено.

– Саш, – дотянувшись до руки подруги, сказала Ольга, чтобы нарушить тягостное молчание, – не переживай ты. Раз в полиции его не было, значит, хотя бы с этой стороны все хорошо. Мало ли у него дел в банке? Может, что-то случилось.

– Оль, поеду я домой. – Саша встала и потянулась за пальто. – Ты извини, не получится сегодня приятной беседы.

– Да я понимаю, что ты. Конечно, поезжай.

– Я тебя довезу.

– Не нужно. Я еще в магазин пойду, мой-то вечером голодный приедет, – отказалась Ольга, и Саша, пожав плечами, вышла из кафе.

Через окно Паршинцева видела, как она садится в машину, как трогается с места. Манера вождения у нее была совсем мужская, чувствовала себя Саша за рулем, кажется, увереннее, чем на ногах. Когда машина скрылась из вида, Ольга допила кофе, раздумывая о том, что же могло случиться с Александром Михайловичем. Очень уж ей не хотелось, чтобы в семье подруги снова начались неприятности.

Глава 4

Александра

Человек сам решает, бесконечно мучить себя своей обидой или сделать так, чтобы она растворилась с пользой.

Хань Сян-цзы, китайский философ

Дочь выскочила на улицу, едва за моей машиной закрылись ворота. В руках у нее был дневник, которым она размахивала, как флагом. Я открыла дверку и вышла, бросив ключи охраннику.

– Соня, ты же в тапочках!

– Ой, мам, да ладно! Ты только посмотри, меня сегодня вызвали по всем предметам! И я везде-везде получила пятерки!

Она сунула мне в руки дневник и поскакала на одной ноге к крыльцу – снова повалил мокрый снег. Я тоже ускорила шаг, стараясь быстрее укрыться от налипающих на волосы снежинок, и уже на крыльце, под крышей, открыла дневник, в котором красовались четыре пятерки. Соня училась хорошо, ей легко давались иностранные языки, которым в ее гимназии начинали обучать с первого класса. На собраниях ее всегда хвалили, и я опасалась даже, что Соня расслабится и начнет отлынивать. Но пока, к счастью, этого не произошло.

– Где дед? – спросила я, входя в дом и бросая сумку на тумбу.

– Еще не приезжал, – отозвалась дочь, – мы с бабой Галей вареники на ужин стряпали.

– Отлично, – пробормотала я, раздеваясь. – А папа не звонил?

– Нет. А Никита приклеил голову моей кукле, – выкладывала новости дочь, сидя на нижней ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж.

– Понятно.

– Мам, ты чего? Неприятности какие-то? – уловив мое настроение, чуткая Соня покинула свое место и подошла ко мне, обняла и заглянула в глаза: – Мам! Опять студенты, да?

Я потрепала ее по волосам и кивнула:

– Студенты, Соня, – не объяснять же восьмилетнему ребенку причину, по которой у меня все валится из рук, а ноги отказываются подчиняться. Так и села бы сейчас прямо тут, в прихожей, на пол… Но нужно держаться. – А что у нас на обед? Я бы супчика похлебала.

Есть не очень хотелось, но если этого не сделать, Галя непременно доложит папе, тот будет нервничать, а ему нельзя – сердце.

– Супа не было, но был бульон и пирожки, хочешь? – увлекая меня за собой в кухню, спросила дочь.

– Даже лучше.

В полуподвальной кухне хозяйничала наша бессменная домработница Галя, убирала со стола остатки муки. Увидев меня, она улыбнулась:

– Санюшка, накрывать? Может, вареников тебе сварить?

– Не надо, Галочка, я бульон попью, жидкого хочется.

Передо мной на столе возникли большая бульонница, полная золотистой жидкости с умопомрачительным запахом, и тарелка с пирожками. Ее я отодвинула, а вот бульонницу обняла обеими руками и сделала глоток, как из кружки. Пока не видел помешанный на столовом этикете папа, можно было позволить себе свинячить, как он это называл.

– Что-то Александр Михайлович сегодня нам ни разу не позвонил, – сообщила Галя, вытирая бумажной салфеткой стакан, при помощи которого резала кружки для вареников. – Занят, наверное.

– Да, – неопределенно пробормотала я, отставляя бульонницу.

Отсутствие телефонных звонков от Акелы беспокоило всех в доме – у нас не принято было нарушать заведенный порядок. Неизвестность часто становилась причиной неприятностей, и это хорошо понимали обитатели нашего дома. Надо позвонить папе, может, он в курсе. Да, так и сделаю.

Я сорвалась из-за стола и, не объясняя ничего удивленной домработнице, ушла в кабинет и набрала номер папиного мобильного. Долго считать гудки не пришлось.

– Я слушаю, – раздался низкий папин голос.

– Пап, привет. Я уже дома, – и, зная, что с отцом лучше обойтись без долгих предисловий, сразу спросила: – Ты не знаешь, где Сашка?

– Акела-то? В клубе своем.

– Как в клубе? День же…

– И что? Случилось там у него что-то, он сразу и уехал, часов девять было. А тут дел по горло, и он мне нужен, а мобилу не берет. Видно, серьезное что-то, – с раздражением откликнулся папа. – А ты чего звонишь? Потеряла?

– Да.

В ответ родитель коротко хохотнул.

– Не волнуйся, дочь, жив твой паленый, ничего с ним не сделалось. Ты это, Санька, полегче бы, – совсем другим, не свойственным ему просительным тоном сказал вдруг папа. – Нельзя тебе нервничать-то.

– Папа, я не могу не нервничать. Если с Сашкой что-то случится, я просто этого не переживу.

– Кнопка-Кнопка, нельзя так прирастать к человеку.

– Нет, папочка, только так и можно. И только тогда это семья, а все остальное – сожительство.

Отец только хмыкнул, но мне показалось, что я вижу выражение его лица и то, как он обреченно машет рукой, – всегда так делал, когда понимал, что бороться со мной бесполезно. Из троих детей папы я, неродная по крови, оказалась равной ему по характеру. Братья мои то ли родились слабыми, то ли стали такими, подавленные родительской волей. И только я всегда противостояла и добивалась того, чего хочу. Так было во всем: в желании водить мотоцикл, в выборе профессии, в замужестве. Папа, приведший в дом Акелу совершенно с иной целью, вовсе не обрадовался, когда узнал о нашем романе. Более того, пришел в такую ярость, что мог убить. Но я сумела переломить родительскую волю, а Акела сделал все, чтобы папа ни на секунду не усомнился в серьезности его намерений. Наверное, он мечтал о другой партии для меня, но сложилось так, что в семнадцать лет я увидела Акелу, годившегося мне в отцы, – и вокруг исчезли все мужчины. И я не пожалела об этом выборе. Но папа считал, что я слишком привязана к мужу, как-то чрезмерно, как будто мы действительно одно целое. А я считала это нормальным.

Разговор с отцом немного облегчил мне ожидание, но теперь в голове вертелась другая мысль – что же случилось в клубе. «Каскад» находился в полуподвальном помещении старого здания в центре города, по периметру потолка проходили трубы, они могли дать течь. Но это же не настолько критично, чтобы отключать телефон на весь день. Красть там тоже было нечего – муж никогда не оставлял в клубе оружие, а деревянные мечи-шинаи годны только для тренировок, если ты, конечно, не мастер. Перебрав все возможные варианты, я решила не гадать больше, а дождаться возвращения Сашки – он внесет ясность.

Остаток дня я провела с дочерью и сумела немного отвлечься. В восемь вечера вернулся папа, как всегда, шумно и со спецэффектами, прошел на свою половину и, переодевшись, вернулся к нам с Соней. Он сам так решил разделить дом: ему – меньшую часть, нам – ту, где кухня и столовая, чтобы иметь возможность приходить к нам обедать и ужинать, как всегда было заведено, но потом коротать вечер у себя, никому не мешая.

– Что, нету? – едва взглянув на меня, понял папа, и я кивнула. – Ничего, доча, приедет – куда ему деваться.

Соня залезла на колени к деду, усевшемуся в кресло у камина – их в доме было два, – и спросила:

– Мы в воскресенье с тобой куда поедем?

– К Бесо.

– А зачем? – донимала внучка, разглаживая пальцем кустистые брови деда, сходившиеся на переносице.

– А затем, что день рождения у его внука.

– У Карена?

– Да. Бесо обещал целый цирк.

– Как будто дома ей цирка не хватает, – пробормотала я тихо, чтобы не слышал папа.

Я не возражала против их поездки к Бесо, с его внуками Соня дружила и отлично ладила. Но папа и не спрашивал моего позволения, считая, что этот вопрос он может решить сам. Под домашним же цирком я имела в виду наш образ жизни, в котором уживались самурайские заповеди и папины «понятия». Соня была еще маловата, чтобы это понимать, но со временем ей, как и мне, предстоит сделать это открытие.

Я помнила свое ощущение от столкновения с действительностью – мне было семь лет, и на шее с тех пор так и остался шрам от финки, которой меня полоснул по горлу напавший на нас с братом Семеном подручный Вити Меченого, папиного давнего противника. Именно Семен потом объяснил мне, кто на самом деле наш папа, чем занимается и в какой «длительной заграничной командировке» он находился в тот момент. С этим Витей судьба столкнула меня еще раз в прошлом году, и я разобралась с проблемами, как настоящая дочь своего отца – а что делать, если сыновей у него нет? Слава и Семен погибли один за другим несколько лет назад, я осталась одна, и даже тот факт, что по крови я никакая не родня отцу, не сделал меня чужой ему. Папа никогда не давал мне понять, что в семье я приемыш, я и не узнала бы, если бы не досадная случайность. Но что с того? Я любила его, потому что никого другого в моей жизни не было, а он был и воспитывал так, как умел. Немолодой, много лет проведший за решеткой мужчина остался с тремя детьми на руках: двое почти взрослых парней и я, семилетняя. Мама ушла, сбежала как раз накануне его освобождения, оставив нас на тетку Сару, и папа так никогда больше и не женился, не привел в дом другую женщину. И именно папа воспитал меня такой, какая я есть. Не совсем, кстати, плохо у него и вышло-то…

– Ты чего задумчивая такая, дочь? – спросил папа, чуть стукнув ножом о стакан, и я вздрогнула от звука:

– Что? Нет, нормально…

– Так, Софья, ты закончила? – спросил он у Сони, и та кивнула. – Тогда марш к себе, нам с мамой надо поговорить.

Спорить внучка не стала. Хоть она и пользовалась тем, что дед ее любит без памяти и балует, но перечить его слову она решалась все-таки далеко не каждый раз, замечая, что и мы с Сашкой этого не делаем. Когда Соня убежала наверх, папа, бросив салфетку на тарелку, закурил свою традиционную «беломорину» и изрек:

– Будем надеяться, что она не приобрела отвратительную привычку своей маменьки к подслушиванию.

– Папа!

Он только головой покачал и вдруг спросил:

– Вы что, поругались?

– С кем?

– Санька, не морочь мне голову. Акела твой с утра как в воду опущенный, я что, первый день его знаю? Потом сорвался, уехал в клуб – и все, ни слуху ни духу. Может, это только предлог, будто что-то там случилось?

Я тоже закурила и посмотрела на отца не совсем доброжелательно:

– Почему ты сразу во всем обвиняешь меня?

– Потому что отлично знаю, кого вырастил, – хохотнул папа.

– И это автоматически делает меня виновной во всем на свете, да?

– Я тебя что, обвинил в чем-то? – удивился папа. – Я спросил, не случилось ли чего утром, потому что уж больно молчаливым был твой мужик. Я и подумал…

– Вот-вот! Ты сразу подумал, что это я ему чего-то наговорила! А почему не наоборот, а? – перебила я, даже сама не понимая, с чего вдруг так разозлилась на папины слова.

– Так, хорош, – хлопнул ладонью по столу папа. – Ты с какого перепуга опять на меня голос повышаешь? Я тебе мальчик-студент? Не ругались – и хорошо, но скажи об этом нормально!

Не знаю, что именно меня так взбесило. Ткнув сигарету в пепельницу, я вскочила из-за стола и побежала к себе, в гардеробной вынула с полки кожаные старые брюки, теплый свитер и старую куртку на меху, достала из галошницы засунутые туда берцы, в пять минут собралась и пошла в кабинет. Там в сейфе хранились мои винтовки. Выбрала самую мощную, с хорошей оптикой, позвонила телохранителю Никите и заявила, что жду его в машине. Никита удивился – на улице было темно, а фраза «жду тебя в машине» предполагала выезд на карьер.

– В смысле?

– Ты будешь спорить или собираться?

– Все, я понял. Пять минут.

Ровно через пять минут он выскочил из коттеджа, где жила охрана, в теплом камуфляжном комбинезоне и таких же, как у меня, берцах, на ходу надевая на рыжие волосы черную шапочку:

– Даже не спрашиваю, с чего мы на ночь глядя. Или спрашиваю?

– Нет. Просто садишься за руль и едешь, – сказала я, выбрасывая окурок в стоявшее у ворот ведро и садясь в машину.

– А винтарь куда убрали?

– Как обычно.

У меня имелись все документы на оружие, папа строго следил за этим. Винтовку можно было возить спокойно, я все-таки спортсменка-разрядница, но Никита всякий раз спрашивал об этом, как будто боялся быть пойманным на посту ГИБДД.

Карьер находился километрах в семи от поселка, был он давно заброшен и облюбован мной для стрельбы – там практически никогда никого не было. В ту сторону крайне редко ездили машины, и я с удивлением отметила, что позади нас двигается микроавтобус. Куда это он едет, интересно? Разве что к выезду на трассу, ведущую в соседнюю область.

До карьера мы доехали молча, Никита даже радио не включал, видя мое напряженное лицо. Так же молча он достал из багажника кремат, одеяло и большой кусок полиэтилена – шел мокрый снег, – разложил это все на более удобной точке и ушел расставлять мишени, которыми служили специально заказанные на одном заводе пятачки из металла и большой лист пластика, разрисованный, как в тире. Его, понятное дело, приходилось каждый раз делать заново. Закончив, телохранитель вернулся и вопросительно посмотрел на меня. Вот за что я ценила Никиту – за умение понять мое состояние и не доставать разговорами или действиями.

– Спасибо. Ты иди пока в машину, чего тебе тут мокнуть? – устраиваясь на одеяле и расчехляя винтовку, сказала я.

– Я сейчас ближе подгоню.

Это было необязательно, в такую погоду вряд ли был риск встретить в карьере хоть кого-то живого, но Никита не хотел выпускать меня из вида. Потому подогнал джип как можно ближе, открыл дверку и устроился в салоне, вытянувшись почти во весь рост.

– Удобно? – с иронией спросила я.

– Настоящему индейцу завсегда везде ништяк, – хохотнул Никита, с трудом пристраивая длиннющие ноги на заднем сиденье.

– Как скажешь, – удобно укладывая приклад на плече, пробормотала я.

В такие моменты для меня переставали существовать звуки и запахи, окружающая действительность и вообще все. Как только мой палец ложился на спусковой крючок, а глаз прижимался к резинке прицела, прежняя Саша уходила и не возвращалась до тех пор, пока не был израсходован последний патрон и поражена последняя мишень. Как ни странно, именно это состояние внутренней собранности помогало мне разобраться с собственными противоречиями, как будто в отверстиях на мишени я видела ответ. Но сегодня все шло не так – стрельба была идеальной, а успокоение не наступало. Внутри было так же уныло и тревожно, как до приезда в карьер.

– У вас телефон разрывается, – сказал вдруг Никита, и я, вздрогнув, отправила очередную пулю в «молоко». – Между прочим, Акела звонит.

Я сунула винтовку под одеяло, чтобы не намочить, поднялась и взяла у телохранителя трезвонящую трубку.

– Да, слушаю.

– А ты где это? – удивленно спросил муж таким тоном, как будто он весь день лежал на диване, а я взяла и исчезла.

– А ты? – почти враждебно отозвалась я, помня, как он не любит слышать вместо ответа вопрос.

– Я был в клубе, там неприятности, – коротко сказал Акела, давая понять, что больше на эту тему вопросов не нужно. – Так где же ты?

– В карьере.

– Опять?

– Почему опять? Я не ездила сюда около месяца.

– Аля, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. С чего вдруг такая поездка среди недели и в мокрый снег?

– Значит, так было нужно. Мы сейчас вернемся.

– Хотя бы хватило сообразительности взять Никиту, – хмыкнул муж.

– Ты запретил мне ездить одной.

– И очень удивлен, что ты до сих пор не нарушила этот запрет. Ладно, Аля, собирайтесь и возвращайтесь домой, очень холодно, идет снег – не хватало заболеть.

Сашка отлично знал, что мой телохранитель ни при каких условиях не позволит мне завалиться на голую землю, что у него в багажнике всегда полный набор необходимого, тем не менее не забывал выступить в роли заботливого отца, которым, кстати, вполне мог быть по возрасту.

Убрав трубку в карман, я вынула сигареты и закурила. Начали мерзнуть два пальца, открытые специальной перчаткой, но я мужественно добила сигарету и только потом опустила «капюшончик», скрывавший их. Никита убрал винтовку в футляр, стряхнул нападавший на одеяло снег и бросил мне:

– Положите с краю в багажник, я дома высушу. А кремат я сам сверну.

Я забрала у него одеяло и футляр, сложила все так, как велели, и забралась в салон. Только теперь я поняла, что продрогла. Захлопнув багажник, Никита взгромоздился на водительское место и сразу включил печку:

– Холодно, да? Ненавижу такую погоду, прямо из дома бы не вылезал.

– Извини, что выдернула.

– Ой, да я к тому, что ли? Просто не люблю такую погоду. Вы вот жару не любите, а я морось вот такую. Каждому свое.

– Я такую тоже не люблю. Меня разве что в Питере это не раздражает почему-то, – сказала я, немного согреваясь, и вдруг вцепилась в руль, дернув его вправо так, что джип занесло, и он скатился на обочину.

– Аккуратнее!

Никита заорал матом, высунувшись из мгновенно открытого окошка почти по пояс. По дороге удалялся микроавтобус с погашенными фарами и неработающими габаритами.

– Ты смотри, какая тварь! – бушевал мой телохранитель. – Офигели совсем, уроды, без света на такой трассе! Как вы его вообще увидели-то?

– Я стрелок, Никита. Да и по спине могильным холодом продрало, – призналась я, шаря по карманам в поисках сигарет. – Еще минута – и в лобовую сошлись бы.

Никита, тоже изрядно перепуганный, вынул свои сигареты, прикурил две и одну отдал мне. Мы курили и молчали. Я действительно не могла объяснить, как именно увидела – вернее, почувствовала – несущийся нам в лоб микроавтобус. Просто предчувствие смерти… Не прислушайся я к этому, и все – уже лежали бы, изуродованные до неузнаваемости, прямо здесь, на дороге, когда до поселка осталось километра три. Жизнь обрывается так легко… Я столько раз видела ее в прицел винтовки и до сих пор не могу привыкнуть. Долгое время во сне ко мне приходил Реваз Кабоблишвили, внебрачный сын Бесо, которого я застрелила, спасая собственного мужа. У меня не было выбора – я должна была его убить, чтобы не причинить вреда человеку, которого любила и за которого могла отдать собственную жизнь, не то что чужую. Но лицо Реваза очень часто всплывало в моих снах, и тогда я просыпалась с криком, пугая мужа. Потом прошло. Странное дело – Реваз был единственным, кто мне снился, а ведь было их больше. Но почему-то именно он так впечатался в память. Господи, какая ерунда лезет в голову через минуту после того, как избежала смерти. А говорят, вся жизнь промелькнула. Ничего у меня не мелькало, только почему-то вот это воспоминание. Или это я такая неправильная?

– Никита, я ног не чувствую, – жалобно сказала я, потому что действительно перестала ощущать себя ниже талии.

– Это шок, Александра Ефимовна, – отозвался он, берясь за руль. – Сейчас домой приедем, вы полежите, отдохнете, и к утру все наладится.

Но дома я не смогла сама выйти из машины, и напуганный Никита внес меня в дом на руках. Папа уже ушел к себе, Соня легла спать, а Акела сидел в гостиной с какой-то толстой книгой на японском. Увидев нас, он отложил ее и встал, удивленно глядя на меня:

– Это что за экспозиция? Сама больше не ходишь?

– Да что-то с ногами у нее, Александр Михайлович, – отозвался Никита, опуская меня на диван. – Мы в аварию чуть не попали.

– В какую аварию? – спросил Акела, снимая с меня берцы и выбрасывая их в прихожую.

– В дорожную, – отрезала я, проклиная Никиту за его правдивость. – Спасибо, можешь отдыхать, – выразительно глянув на телохранителя, я дала ему понять, что пора ретироваться, чтобы не наговорить лишнего. Но Акела тоже это заметил:

– Нет, погоди, Никита, останься. Быстренько в двух словах расскажи, что, где и как было, – тоном, не предполагавшим возражений, остановил он собравшегося уходить телохранителя.

– А? – повернувшись на пороге, невинно переспросил Никита, хотя отлично слышал все, что сказал Акела.

Муж иронически хмыкнул и, окинув Никиту с ног до головы изучающим взглядом, сказал:

– Вижу, тебя никак не раскатает катком жизненного опыта, да, Никита? Неужели ты думаешь, что я не вижу ваших переглядок? И не знаю, что она мне сейчас расскажет историю, максимально приближенную к правде, а потом пошлет тебе эсэмэску с точными указаниями, как и что говорить мне завтра? Не смеши, ладно? Ты не первый день работаешь в этом доме. И я не впервые ловлю вас обоих на вранье. Взрослые же люди, как так можно? Уж врете, так хоть договоритесь заранее.

Мы с Никитой чувствовали себя провинившимися школьниками, которых отчитывает в кабинете директор школы.

– Саш, давай отпустим Никиту отдыхать, я обещаю, что расскажу все, как было, – попросила я, беря мужа за руку, но не тут-то было.

Никогда Акела не велся на мой покорный тон и опущенную голову – знал, с кем живет.

– Никита, рассказывай и иди.

Вздохнув, Никита бросил на меня виноватый взгляд, мол, сами видите, выбора нет, и выложил все, что произошло на дороге. Сашка почему-то задумался, а потом спросил:

– Цвет микроавтобуса кто-нибудь из вас запомнил?

– Темный какой-то, я потому не сразу и увидела, – сразу же ответила я, – но более определенно не скажу. Точно не белый и не металлик, за это ручаюсь.

И вдруг я подумала, что точно такой же темный микроавтобус я видела на дороге по пути к карьеру. Точно, темно-синий «кореец». Совпадение? Вряд ли. Тогда что получается? Они нас сопровождали, свернули на обочину, а когда мы покинули карьер, быстро нырнули на небольшую объездную дорогу и выехали уже лоб в лоб? Зачем? Ведь при таком столкновении неминуемо погибли бы все, включая и тех, кто был в микроавтобусе. Тогда что? Выходит, они знали, что и Никита, и я прекрасно владеем навыками экстремального вождения, а следовательно, непременно сделаем все, чтобы от столкновения уйти. Хотели напугать? Кого? Преподавателя кафедры анатомии? Дочь Фимы Клеща? Или, может, жену Акелы? Первое предположение не годилось по ряду причин, а вот два оставшихся… Но я не стала делиться ими с мужем.

– Темный, значит, – повторил Сашка, думая о чем-то своем, – ну-ну. Спасибо, Никита, можешь отдыхать.

Телохранитель попрощался и ушел, а мы остались в гостиной. Неприятно пахла мокрая кожа брюк и куртки, брошенных тут же на полу, хотелось в душ и в постель, но Акела все сидел на краю дивана и о чем-то думал. Я боялась даже шевелиться, чтобы не отвлекать его. Ноги понемногу отошли, я осторожно пошевелила пальцами – они двигались, и я их чувствовала. Слава богу, хоть здесь все в порядке.

– Ты знаешь, Аля, происходит что-то странное, – сказал вдруг муж, и я вздрогнула:

– В смысле? У тебя какие-то неприятности?

– Пока не понимаю, но очень похоже. У меня в клубе сегодня кто-то все перевернул вверх дном в буквальном смысле. И тренерскую, и зал, и раздевалки. Такое впечатление, что там что-то искали.

– Что можно искать у тебя в зале? – удивилась я. – Там нет ничего, кроме двух десятков деревянных мечей, годных только на дрова, да твоего тренировочного кимоно – тоже невеликой ценности вещь.

– А кто об этом знает? – усмехнулся Сашка. – По обывательским представлениям, клуб восточных единоборств должен быть напичкан мечами, например, или еще чем-то.

– Глупости это, – не совсем уверенно сказала я, – кому нужны твои мечи? Для чего? Капусту шинковать? Может, просто какие-то придурки малолетние?

– Тогда они хорошо знакомы с техникой взлома замков, потому что вскрыт даже сейф. – Акела намотал на палец конец тонкой длинной косы, спускавшейся с макушки на плечо, и, подергав, выпустил. Делал он это только в состоянии крайнего волнения.

– А что было в сейфе? – запнувшись, спросила я шепотом.

– Деньги там лежали – вся сумма, которую я должен был перевести на счет детского дома. Но это ерунда, я восстановлю из своих, – спокойно сказал муж, – дело в другом. Я уверен, что искали не деньги, сейф-то явно первым вскрыли. Искали что-то другое.

– Я не понимаю.

– Вот и я, Аля, не понимаю. За мечами логичнее идти сюда, в поселок, а не в клуб в центре города. Да и дворник из соседнего дома сказал, что с раннего утра, еще затемно у них во дворе появился незнакомый темно-синий микроавтобус. Простоял до десяти и уехал. А мне позвонили в одиннадцать, когда пришла уборщица полы мыть.

– Думаешь, как-то связано? – с сомнением спросила я, думая о том микроавтобусе, что сперва ехал за нами до карьера, а потом пытался столкнуть с трассы.

Акела пожал плечами:

– Не знаю. Может, просто совпадение. И вообще, идем спать, поздно уже. Как ноги?

– Нормально, – я села, обхватила колени руками и спросила: – Саш, все точно будет в порядке?

– Я на это очень рассчитываю, – серьезно сказал муж, – и сделаю все, чтобы вас с Соней это никак не коснулось.

Глава 5

Акела

Когда твой меч сломан,

ты одолеешь противника голыми руками.

Если твои руки будут отрублены,

ты прижмешь его к земле плечами.

Если твои плечи тоже отрублены,

ты зубами прогрызешь шею десяти

или пятнадцати врагам.

Вот что такое смелость.

Ямомото Цунэтомо. «Хагакурэ. Книга самурая»

Он лежал в кровати, закинув за голову руки, и старался даже дышать пореже – рядом спала жена, и он по привычке боялся потревожить ее чуткий сон. Мысли не давали ему уснуть, и Акела так и промучился почти до утра, прокручивая в голове все, что случилось вчера.

Звонок уборщицы на мобильный застал его за проверкой документов очередной фирмы, собиравшейся кредитоваться в их банке. Начальник отдела ждал его подписи, и Акеле пришлось сперва закончить все, а потом уж звонить тестю и предупреждать о вынужденном отъезде. Тот недовольно пробурчал, что сегодня обед с кем-то из клиентов, но уехать разрешил. Акела не тяготился необходимостью ставить Клеща в известность о своих отлучках – это нормально, когда живешь в такой семье. Кроме того, его свободу никто не ограничивал – ни жена, ни тем более тесть. Акела сумел найти баланс между работой, личной жизнью и пристрастием к восточным единоборствам, и теперь эти три вещи сосуществовали в его жизни мирно, не мешая друг другу. Кроме того, последние пару лет он занимался благотворительностью, перечисляя все, что зарабатывал в клубе, на счет одного из детских домов города – того самого, в котором раньше воспитывались его жена и его дочь. Много времени отнимали и подростки – те, кого он сам находил в городе, в подвалах, на вокзале или просто болтающимися в торговых центрах. Ему удавалось уговорить их прийти на занятия в клуб, и предоставленные самим себе пацаны с удовольствием втягивались в сложный, но интересный мир восточных техник и философии самураев. Были в клубе и платные группы – для тех, чьи родители могли позволить себе оплачивать прихоти чада, но цена там тоже была не заоблачной. Именно эти деньги он и перечислял в детский дом. Все, что касалось внутреннего обустройства помещения, счетов за электричество и отопление, оплачивалось из личных средств тренера.

Акела не считал, что занимается воспитанием. Ему просто хотелось, чтобы у этих мальчишек в жизни появился смысл, и они не стали жертвами наркоторговцев, например. Воспитанники обожали его, буквально смотрели в рот и принимали каждое слово как непреложную истину. Никто из них ни разу не позволил себе применить полученные в клубе умения в драках, и именно это Акела считал главным достижением.

Но что произошло вчера? Клуб буквально перевернули вверх дном. Но даже не это и не пропажа денег волновали Акелу, а то, что он никак не мог понять истинной причины произошедшего. Кому нужен спортивный клуб в подвальном помещении, где нет ни дорогого оборудования, ни техники? Какой интерес прийти и разгромить все в пух и прах? И не давал покоя этот темно-синий микроавтобус, который видела еще и Аля. Кому понадобилось сбрасывать с трассы джип его жены? Акела не сомневался почему-то, что все было именно так – на серьезную аварию никто не рассчитывал, а вот напугать хотели. Правда, он не очень представлял, что именно могло бы напугать его миниатюрную жену, уж точно не съехавший на обочину джип. Аля не потеряла головы, даже когда похитили Соню, уверенно разобралась со всем сама, так что для нее несущийся в лобовую микроавтобус – не более чем досадная неприятность, которой они с Никитой на пару легко избежали. Но кому и зачем это нужно? Вот чего Акела никак не мог понять и от этого непонимания злился. Он любил четко видеть цель и знать возможного противника в лицо, хотя отлично умел сражаться и с тенью. Но все-таки знание предпочтительнее.

Он провел в клубе весь день, сперва один, потом подтянулись ученики и очень помогли все убрать и расставить по местам. Ребята были удивлены и раздосадованы не меньше своего наставника и даже предложили организовать охрану, но Акела запретил. Он интуитивно чувствовал, что могут быть проблемы, и не хотел рисковать здоровьем, а возможно, и жизнями своих воспитанников. Поэтому он сказал, что отныне станет сдавать клуб на пульт военизированной охраны, и мальчики удовлетворились ответом.

Неприятно кололо еще и то, что пришлось звонить оперу Карепанову и просить прощения, что не сможет приехать и взглянуть на изъятую коллекцию оружия – просто не хватило времени. Карепанов только вздохнул, но согласился перенести осмотр на другой день. Акела очень не любил отказываться от обещаний, но вчера от него действительно ничего не зависело. У него даже не было времени подумать, кем был убитый коллекционер. Акела знал практически всех, кто хоть как-то касался японского оружия, но ни разу не слышал, чтобы кто-то в городе владел мечом работы Мурамасы, а судя по описанию Карепанова по телефону, это именно он и был. И только сейчас он вдруг вспомнил, как примерно полгода назад ему предлагали купить подобный меч. Два анонимных телефонных звонка с предложением, и Акела не смог даже отследить, откуда они были. Он отказался покупать кота в мешке, но даже будь меч перед глазами, он все равно не купил бы его. Слишком хорошо он помнил древнюю легенду о том, что мечи Мурамасы должны работать, иначе убьют своего хозяина. Не верящий ни в какого бога Акела всегда прислушивался к таким легендам, потому что не раз убеждался в их правдивости, и держать в доме подобную вещь не хотел. Нужно подумать, кто из коллекционеров мог позволить себе подобную покупку. Цена меча представляла собой внушительную сумму с пятью нулями, и расстаться с ней мог только очень обеспеченный человек. Кроме того, он должен был разбираться в тонкостях изготовления мечей, чтобы не стать жертвой мошенников, легко выдававших дешевую подделку за подлинную вещь. Таких людей в своем городе Акела не знал. Придется искать наобум, Карепанов вряд ли назовет ему фамилию. Хотя шанс есть. Решив, что завтра с утра он первым делом отправится к оперативникам, Акела постарался немного подремать.

Глава 6

Оперативники

Быть немногословным в вопросах, в которых прекрасно разбираешься, не открывать рта, когда тебя не спрашивают, – это чудесно.

Кэнко-хоси, монах

Илья Гаврюшкин тоже плохо спал ночью. Вот уже двое суток он, обложившись книгами и распечатками из Интернета, изучал все, что могло касаться старинных японских мечей и мастера Мурамасы. Информации оказалось много, от обилия японских названий, имен и совершенно непонятных слов в голове получилась какая-то каша, он уже совершенно запутался в терминах и эпохах. А Карепанов непременно спросит о подробностях – то, что его начальник дотошен и обращает внимание на каждую мелочь, Илья уже понял. Вот было бы с кем посоветоваться… ведь есть же люди, которые в этом разбираются и могут донести смысл покороче, попроще… Например, этот его Сайгачев – вот почему бы к нему не обратиться и не заставлять Илью перелопачивать горы ненужной информации?

Илья сел в постели, накинул одеяло на плечи и задумался. Наверняка есть кто-то еще – ну, не один же этот Сайгачев. Что-то еще такое говорил Карепанов о какой-то девушке… И тут Илью осенило – да он же прекрасно знает, о ком речь! Оля, Ольга Паршинцева! Сто лет знакомы, матери дружат, работают вместе, а они все детство провели бок о бок! Ну конечно – Ольга же! Они не виделись несколько лет, но мама то и дело рассказывала о дочери своей подруги. Илья смутно помнил, что Ольга, кажется, недавно вышла замуж и переехала к мужу, но это можно запросто спросить у мамы. Он даже спустил ноги на пол, но вовремя вспомнил, что на часах половина пятого, и мама еще спит.

– Ничего, – возвращаясь под одеяло, успокоил себя Илья, – главное – я нашел нужную ниточку. До утра дотерплю.

За завтраком Илья был рассеян и неловок, пролил чай, просыпал сахар и уронил на пол горячий бутерброд, не вовремя схваченный с тарелки, которую мать только вынула из микроволновой печи.

– Илья! – укоризненно покачала головой мама, наклоняясь и подбирая упавший бутерброд.

– Да, извини… Мам, слушай, а ты с тетей Наташей Паршинцевой общаешься еще?

Елена Дмитриевна удивленно посмотрела на сына:

– С чего вдруг такой интерес?

– Почему – вдруг? Вы ж подруги, – сделал честные глаза сын.

– Не хитри, Илюша. Ты всегда пропускаешь любые рассказы о моих делах мимо ушей и неожиданно интересуешься Наташей. Тебе что-то нужно?

Илья поднял вверх руки, признавая, что хитрость не удалась:

– Сдаюсь! Ты не знаешь, Ольга с ней живет или переехала?

Елена Дмитриевна не спеша налила в кофе сливки, поболтала ложечкой в чашке, выдерживая паузу.

– Мам, мне на работу надо, я опоздаю, – взмолился Илья, отодвигая пустую тарелку.

– А Ольга тебе зачем?

– Дело у меня к ней есть. Вопрос один. Так что, переехала она или нет?

– Я же тебе говорила – Оля вышла замуж, они с мужем снимают квартиру, но где именно, я не знаю. Если тебе очень нужно, позвони тете Наташе сам и спроси.

– Мамулечка, родная моя, у меня совсем нет времени на звонки, – сложив руки под подбородком, захлопал длинными ресницами Илья. – Я тебя очень прошу, позвони ты, а? Было бы неплохо Ольгин телефон получить и адрес.

Елена Дмитриевна улыбнулась и кивнула:

– Хорошо. Как срочно?

– Вчера, – вздохнул Илья. – Мне сегодня предстоит час позора, и я уже опаздываю. Но если ты сможешь до обеда мне добыть телефон Оли – спасешь честь мундира.

Он выбрался из-за стола, чмокнул мать в щеку и вприпрыжку направился в коридор.

– Скоро тридцать, а все еще пацан, – покачала головой Елена Дмитриевна.

Телефон она, естественно, нашла, и Илья успел позвонить еще до того, как встретился с Карепановым. Ольга удивилась, услышав просьбу, но потом согласилась встретиться и обсудить детали.

– Только ты имей в виду, что я не особенно хорошо в этом разбираюсь, – предупредила она, – на уровне любительского интереса.

– Да мне не надо особых тонкостей пока, мы это с экспертом обсудим, а вот кое-какие детали мне неплохо бы начальнику после обеда обрисовать. Я две ночи не спал почти, но, откровенно говоря, мало что понял, – честно признался Илья. – А о тебе вспомнил в надежде, что ты сможешь попроще объяснить.

– Попроще могу. Но ты все равно имей в виду, что это будет непрофессионально. Тебе бы с моим учителем японского поговорить.

– Случайно не Сайгачев его фамилия?

– Да. А ты его знаешь? – сразу насторожилась Ольга, и Илья поспешил успокоить:

– Не довелось. Мы его вчера ждали, но он не смог, позвонил, попросил перенести. Ну, мой начальник и велел мне пока самому разбираться. А там черт ногу сломит.

– Ладно, спасу по старой памяти, – засмеялась Паршинцева. – Тебе сколько времени нужно, чтобы доехать? У меня дела как раз в стороне вашей конторы, можем где-то там пересечься.

Илья бросил взгляд на часы, прикинул, какие могут быть сейчас пробки, и сказал:

– Минут сорок. Мне еще надо шефа предупредить, что вовремя не приеду.

– Хорошо. Тогда через сорок минут на автобусной остановке.

Обрадованный Илья позвонил Карепанову и сказал, что должен встретиться с консультантом, а потому задержится. Карепанов буркнул что-то и положил трубку, и Илья так и не понял, одобрил начальник его действия или нет.

За сорок минут он еле успел добраться до места встречи и, выскакивая из автобуса, сразу увидел уже стоявшую на остановке Ольгу – высокая, худая девушка с непокрытой головой, в темно-синей куртке и серых джинсах пряталась под навесом от порывов холодного ветра.

– Оля! – замахал рукой Илья, привлекая внимание, и она обернулась. – Я здесь!

Она сделала пару шагов навстречу, и порыв ветра бросил распущенные по плечам волосы ей в лицо. Ольга остановилась и, скорчив недовольную гримасу, полезла в карман куртки:

– Просто напасть какая-то! Стоит забыть резинку для волос – и тут же ветер.

Не найдя ничего в карманах, она вынула из объемной сумки карандаш и, небрежно скрутив волосы в узел на затылке, закрепила его этим самым карандашом. Илья наблюдал за ней почти с восхищением – за те годы, что они не виделись, Ольга стала по-настоящему интересной молодой женщиной, уверенной в себе и притягивающей мужские взгляды.

– Слушай, а ты изменилась, – проговорил он, увлекая девушку за собой в сторону небольшого кафе.

– Я замуж вышла.

– Да, мама говорила. Поздравляю.

– Спасибо. Кстати, муж у меня частный детектив, будет нужна помощь – обращайся.

Илья взглянул на спутницу с любопытством:

– Где это ты такого редкого специалиста нашла?

– Случайно, – улыбнулась Ольга, – его брат-близнец работает у моей подруги, так и познакомились.

Они вошли в кафе и выбрали столик у окна. Заказали кофе, и Ольга вдруг спросила:

– Как тебе работается, Илья?

Он пожал плечами:

– По-всякому. Иногда интересно, иногда трудно. Сейчас вот голова забита тем, к чему я в нормальной жизни и близко бы не подошел. К крови не могу привыкнуть, к убийствам. Карепанов говорит: надо иной раз выпить, чтобы прошло, а у меня душа не лежит, ты знаешь.

Ольга знала. Отец Ильи сильно пил и погиб под колесами автобуса, Елена Дмитриевна не держала в доме ни капли спиртного и очень боялась, что Илья пойдет по стопам отца. К счастью, если это можно так назвать, у него обнаружилась довольно редкая непереносимость алкоголя, и первая же выпитая в подростковом возрасте рюмка убедила Илью, что по этому пути он не двинется при всем желании.

– А Карепанов как? – продолжала расспрашивать Ольга. Забыть собственный недолгий и не особенно приятный опыт работы с Борисом Евгеньевичем ей пока не удалось.

– Да вроде ничего мужик. Только иной раз как вцепится в какую-то ерунду – не оторвешь. А я понять не могу, к чему это. Вот как с мечом этим. Сама скажи, какая разница, кто его сделал? Разве это поможет нам убийство раскрыть?

– Как посмотреть. Иногда, знаешь, какая-то мелочь, которая кажется тебе неважной, вдруг оказывается определяющей. А выводы скороспелые могут человеку жизнь поломать. Я вон как облажалась в свое время – сложила, называется, два и три. Раз есть в доме мечи, а трупы как раз при помощи меча образовались, стало быть, владелец мечей и есть этот убийца, – со вздохом произнесла Ольга, когда официант поставил перед ней высокий бокал с латте. – А он оказался невиновным. И меч у него украли. И если бы не жена, так и сел бы за пять убийств, которых не совершал.

– Где я мог слышать эту историю? – наморщил лоб Илья, в памяти которого смутно всплывали обрывки подобного рассказа.

– От Карепанова небось и слышал. Я же с ним тогда на трупы выезжала, с Нарбусом работала. – Ольга помешала напиток трубочкой, попробовала и добавила сахар. – И зациклило меня на мечах, самурайских историях и японском языке. До сих пор стыдно вспоминать, как я вынюхивала в доме человека, который меня обучал. Фу, противно. Удивляюсь, как они меня потом на порог вообще пустили, до сих пор же дружим.

– Точно! – хлопнул себя по лбу Илья. – Борис Евгеньич же и рассказывал! Александр Михайлович, да? Сайгачев?

– Да.

– Слушай, а правду Карепанов сказал, что вроде как он из блатных, уголовных?

– Из каких?! – едва не поперхнулась кофе Ольга. – Ты чушь-то не пори. Он востоковед и мастер единоборств.

– Ладно, не хочешь – не говори. Давай к делу. О чем тебе говорит имя Мурамаса?

– Был такой оружейник веке в XV–XVI, кажется, даже точно неизвестна дата его рождения. Говорят, его мечи были проклятыми – не могли пылиться без дела, должны были непременно работать.

– Убивать, что ли? – уточнил Илья, и Ольга кивнула:

– Да. Считалось, что без крови меч умирает.

– Бред какой-то.

– Бред не бред, а в семье сёгуна Токугавы Иэясу произошла целая серия убийств и самоубийств, совершенных при помощи меча, который изготовил Мурамаса. Так что в каждой легенде есть доля истины. Мечи Мурамасы, кстати, после этого были объявлены вне закона и практически все уничтожены.

– Уничтожены? То есть их не осталось? Тогда как же?..

– Я же сказала, практически все, – улыбнулась Ольга. – А ты невнимателен к деталям, оперативник. Те мечи, что остались, теперь стоят баснословных денег, но никому из своих владельцев не приносят счастья, скорее наоборот.

Илья потер пальцами переносицу и пробормотал:

– И чем мне поможет это знание?

– А ты подумай. Сопоставь характер ран на трупе и прикинь, могло ли это быть самоубийство, например.

– Вот что угодно это могло быть, кроме этого, – решительно сказал Илья. – Голова-то рядом лежала, и больше никаких повреждений.

– И что? – абсолютно спокойно отозвалась совершенно не шокированная подобной информацией Паршинцева. – Это не значит, что убитый не мог сделать этого сам.

– Оль, ты ведь судмедэксперт.

– Именно поэтому я тебе и говорю: не отметай эту версию. В жизни чего только не бывает.

– Что-то подсказывает мне, что Карепанов рад не будет, – пробормотал Илья, представив, как скривится лицо начальника, когда он выдаст эту версию.

– А это неважно. Есть версия – ее отрабатывают. Мы с Савкой каждую мелочь привыкли на молекулы разбирать, когда заказ отрабатываем.

– Так ты что же, с мужем работаешь? – удивился Илья.

– Да. Как с кафедры ушла, так вот с ним и работаю. Но я больше информацию обрабатываю, а основное, конечно, Савва сам делает, я же не понимаю в этом почти.

– С ума сойти. Никогда бы не подумал.

Ольга рассмеялась:

– Всякое бывает в жизни. А помнишь, как мы с тобой на даче шалаш из сена строили? – вдруг сказала она, и Илья невольно улыбнулся:

– Помню. А потом забирались туда с бутербродами и газировкой и представляли, что мы на необитаемом острове.

– Хорошее было время. – Она перевела взгляд на часы. – Илья, если у тебя еще что-то есть ко мне, так говори, мне уже пора бежать.

Илья полез в сумку и вынул несколько фотографий:

– Вот, посмотри, – он разложил снимки перед Паршинцевой.

Ольга долго перебирала снимки с изображениями мечей, потом сложила их аккуратной стопкой и сказала:

– Боюсь, здесь я тебе ничем не помогу. Я не эксперт, чтобы определить происхождение и стоимость меча на глаз. И с этим точно нужно к Александру Михайловичу.

– Ладно, и на том спасибо, – убирая снимки назад в сумку, проговорил Илья. – И отдельное спасибо за новую головную боль в виде возможного самоубийства.

– Ничего, Илюша, ты умный, разберешься. – Ольга полезла за кошельком, но Гаврюшкин воспротивился.

– Ты уж совсем-то меня не опускай. Мы не настолько мало зарабатываем, чтобы подругу детства кофе не угостить.

– Ты всегда был чертовски галантным кавалером, – рассмеялась Паршинцева и встала. – Мне пора. Звони, если что.

Она обошла стол, легко чмокнула Илью в щеку и пошла к выходу, а он так и остался за столом, немного взволнованный этим мимолетным поцелуем и нахлынувшими воспоминаниями.

Глава 7

Александра

Прошу, не сделай меня глупцом, не способным отличить зерно от плевел. Но прошу, не сделай меня и мудрецом, которому ведомо даже то, откуда придут тучи.

Акутагава Рюноскэ. «Слова пигмея»

Я не люблю, когда Сашка уезжает куда-то до того, как я открыла глаза. Это значит, что и проснулся он раньше, и ходил по комнате на цыпочках, чтобы не потревожить мой сон, и завтракал тоже один. У меня всякий раз остается ощущение, что кто-то украл у меня несколько минут общения с любимым человеком.

Сегодня было то же самое. Проснувшись, я обнаружила, что половина кровати, на которой спал муж, пуста, на балконе проветривается его тренировочное кимоно, в котором он делает упражнения по утрам, а в гардеробной нет одного из костюмов – висит пустой чехол на вешалке. Стало быть, Акела уже уехал. Настроение в такие моменты у меня здорово портилось, и приходилось прикладывать дополнительные усилия, чтобы не выплескивать эмоции на окружающих.

День у меня сегодня намечался относительно свободный. Первых двух пар не было, и я могла бы еще полежать, но нужно проводить в школу Соню и Никиту. Я уже потянулась за халатом, когда зазвонил мобильный на тумбочке. Это оказался один из ассистентов кафедры.

– Александра Ефимовна, не могу дозвониться заведующему, поэтому вас беспокою, извините.

– Что-то случилось, Сергей Юрьевич? – уловив обеспокоенные нотки в его голосе, спросила я.

– Да. Заболела мама в другом городе, ночью соседка ее позвонила – инфаркт. Мне нужно поехать, у нее никого больше нет.

– Конечно, отгулы я вам оформлю и раскидаю ваши группы по свободным ассистентам. Сегодня с утра первый курс у вас?

– Да, пищеварительная система.

– Хорошо, этих я себе возьму. Вы поезжайте и не волнуйтесь, занимайтесь мамой. Только позвоните сразу, как сориентируетесь по времени, сколько дней вам будет нужно.

– Спасибо, Александра Ефимовна! – горячо поблагодарил он и попрощался, а я быстро выбралась из-под одеяла и пошла в душ – придется ехать в академию.

Мы позавтракали с Соней вдвоем, с удивлением выслушали от Гали, что и папа тоже уже уехал.

– А мы точно не проспали? – с сомнением спросила Соня, внимательно глядя на большие часы в простенке кухни. – Тебе-то никуда не надо.

– Нет. Наверное, у папы и деда какие-то дела. Допивай чай, пора ехать, меня на работу срочно вызвали.

– Ты меня повезешь или Никита?

– Я сама отвезу, раз уж тоже еду. Иди одевайся.

Галя только головой покачала, провожая ускакавшую на одной ноге в прихожую Соню.

– Никиту все равно возьми, Санюшка. Скользко сегодня, я вон пока через двор перешла, чуть два раза не растянулась во весь рост, а на дороге-то, поди, еще хуже.

– Никита вчера поменял колеса, так что я в порядке. И потом, Галечка, я же не гоняю, – допивая кофе, сказала я, на что домработница только вздохнула.

– Никитку бы за руль-то посадила, он все же мужик.

– Большое преимущество, – улыбнулась я, зная, с какой скоростью может носиться по трассе мой телохранитель.

Вспомнив, что надо предупредить лаборанта о замене, я набрала номер кафедры.

– Доброе утро, это Гельман. Я сегодня заменяю Новосадского, пусть его группа готовится к занятию в моей комнате. Да, в моей. Лена, вы отлично знаете, что я не работаю с чужими препаратами. Ничего, студентам полезно видеть разные препараты, это тренирует память. Да, все.

Положив телефон на стол, я допила кофе и по привычке забросила в рот кусочек сахара – это помогало мне с утра настроиться на работу.

– Поздно вернешься? – принимая из моих рук пустую чашку, спросила Галя.

– Не знаю. Вроде как задержаться не должна, у меня пары до пяти. Правда, нужно один из препаратов обновить, но сегодня что-то нет настроения в прозекторской возиться.

Я выбралась из-за стола и направилась в прихожую, где уже застегивала длинный бордовый пуховик Соня. На обувной стойке примостился ее ранец и яркий мешочек со сменной обувью.

– Все, мам, я собралась, – сообщила дочь, набрасывая на плечи лямки ранца.

– Да и я, в общем-то, готова. Можешь идти в машину.

Соня вышла на улицу, а я еще на секунду задержалась у зеркала, решив подкрасить губы помадой, что делала довольно редко. Но сегодня настроение было какое-то странное, хотелось выглядеть иначе, чем обычно. Студенты, конечно, будут удивлены – на занятиях я никогда не появлялась с накрашенными губами и вообще имела репутацию женщины железной и нечувствительной ко всяким бабским штучкам вроде помады. Ничего, пусть удивятся, а то совсем я в глазах студентов синим чулком выгляжу.

Соня уже сидела в машине, пристегнутая ремнем безопасности специального детского кресла, а на водительском сиденье неожиданно обнаружился Никита.

– А ты чего здесь? – удивленно спросила я, усаживаясь рядом.

– Вроде как я на работе, – пожал плечами телохранитель, поворачивая ключ в замке зажигания.

– Не припомню, чтобы я вчера говорила, что ты мне с утра нужен.

– Вы, может, и не говорили, а вот Акела вполне ясно выразился – из поля зрения вас не выпускать.

Все ясно, вчерашняя встреча с микроавтобусом не понравилась моему супругу, и он на всякий случай напомнил Никите, за что тот получает зарплату. Ладно, Никита – скорее союзник и друг, чем телохранитель, и его присутствие меня никогда не напрягало, даже наоборот. И потом, с ним всегда можно договориться, если будет очень уж нужно.

– Что-то вы притихшая какая-то, – заметил Никита, когда мы выехали за ворота.

– Что, заорать? – мрачно поинтересовалась я, сама не понимая, что со мной происходит.

– Орать не надо, но вид у вас какой-то… Может, Соню довезем и в кафе? У вас ведь нет первой пары, – предложил Никита.

– Так бы и сказал, что позавтракать не успел. А первая пара уже есть – попросили подменить.

– Почему? Успел. Но вам не помешает чашка кофе и что-нибудь сладкое, время есть еще.

– Вот вы хитрые, – пробурчала на заднем сиденье Соня. – Меня, значит, в школу, а сами пирожные есть поедете? Где справедливость в жизни?

Никита фыркнул.

– Какую тебе справедливость надо, мелкая? Кому из нас троих Галя в портфель коробочку с плюшками положила? Не тебе ли?

Соня умолкла – Галя, зная любовь девочки к сладкому, обязательно совала в ее ранец небольшую коробочку-бэнто, привезенную Сашкой из Японии, в которой непременно находились булочки, плюшки или сладкие пирожки, и Соня с подружками жевали их на переменках.

– Вам не кажется, что за нами кто-то едет? – вполголоса спросил Никита, чуть наклонившись в мою сторону.

Я бросила взгляд в боковое зеркало – и точно. Следом неотступно двигалась старая белая «Мазда», в которой угадывались силуэты водителя и пассажира.

– Думаешь, за нами? Может, просто едут?

– Ага, – кивнул Никита, чуть добавляя скорость и потом резко ее сбрасывая, в результате чего следовавшая за ними машина в попытке не отстать едва не въехала им в бампер. – Видали?

– Н-да, – неопределенно пробормотала я, стараясь понять, с чем или с кем может быть связан этот непрошеный эскорт.

– Что делать будем? Не надо бы, чтоб до школы провожали, ну их, – сказал Никита, и я вздрогнула – воспоминания о том, как Соню увели прямо из школы, до сих пор были свежи в памяти. Тогда все обошлось, но ведь во второй раз может и не повезти.

– Отрывайся, – решительно сказала я, проверяя, хорошо ли пристегнут ремень безопасности. – Соня, возьмись крепко за ручки и держись, сколько есть сил, поняла? Сейчас поедем очень быстро. Никита, там чуть дальше слева будет поворот на Власово, мы через него быстро выберемся на объездную трассу. Я в поселке скажу, куда поворачивать, там, если не знать дороги, запросто в тупик уедешь. Их штук семь, так что шанс скрыться у нас хороший.

– Ага, а на дороге двойная сплошная. Вы меня под лишение подписать хотите?

– Там нет ни камер, ни гайцев, никто не узнает. Главное, чтоб по встречке никто не ехал, – процедила я, берясь за ручку. – И двери заблокируй на всякий случай.

Никита щелкнул кнопкой и вдавил педаль газа в пол. Машина дернулась и понеслась, отрываясь от преследователей. Я смотрела в боковое зеркало и видела, как водитель «Мазды» пытается не отстать. Тягаться с полугодовалой «бэшкой» с хорошим двигателем и шипованными колесами, прекрасно державшими чуть заледеневшую трассу, он, конечно, не мог. Мы долетели до поворота, и Никита резко взял влево практически в трех метрах перед движущимся на нас рефрижератором. Я закрыла глаза на секунду, хотя чувствовала, что этого зазора нам как раз хватит, чтобы проскочить и скрыться из поля зрения преследователей.

– Уф, – выдохнул телохранитель, чуть сбрасывая скорость в поселке, – пронесло вроде. Говорите, куда ехать, я здесь ничего не знаю.

– Будем надеяться, что и они тоже здесь ничего не знают, – пробормотала я, открывая глаза. – Прямо по этой улице и возле кирпичного дома с зеленой крышей сверни налево.

Никита послушно вел машину в указанном направлении, а я напряженно думала, кто бы мог быть заинтересован в том, чтобы преследовать нас. Соня сзади сидела тихо, как затаившаяся в норке мышка, и мне пришло в голову, что придется просить дочь обманывать Акелу и не рассказывать ему о наших пируэтах перед рефрижератором. Черт подери, с таких лет вынуждаю ребенка врать отцу.

Никита свернул на узкую улочку и вопросительно посмотрел на меня.

– Прямо. Там будет перекресток, дальше направо.

– Вы откуда этот поселок знаете?

– В пору моей бурной молодости любила с байкерами погонять. Иной раз приходилось от правоохранителей скрываться, вот и изучила все близлежащие поселки, чтобы успевать делать это быстро и без последствий. Видишь, когда пригодилось.

– Что вообще происходит, как вы думаете? – поворачивая на перекрестке направо, тихо спросил Никита, и я вздохнула:

– Знал бы прикуп – жил бы в Сочи. Акела куда-то с утра сорвался, а вчера даже разговоров не было, что он в такую рань уедет. Может, в банке что-нибудь?

– Да вряд ли. Если в банке, то какой смысл за вами-то хвост пускать? – с сомнением в голосе возразил Никита. – И потом, вам не кажется, что это его личные неприятности? Вон и в клубе все вверх дном перевернули, сам же рассказывал.

– Там деньги пропали, – я сказала это скорее для информации, потому что сама не особенно верила в то, что люди, разгромившие клуб Акелы, искали жалкие несколько тысяч.

Никита, как выяснилось, так тоже не думал.

– Ой, да перестаньте! Сколько там было тех денег? Из-за такой мизерной суммы такой погром? Нет, деньги взяли попутно, а вот все остальное – как предупреждение о чем-то. И тогда вполне логичны вот эти зайчики в трамвайчике, что за нами ехали.

Я молчала. Скорее всего, телохранитель прав, но как выяснить причину? Что именно происходит у мужа и почему он не говорит об этом мне? Опять боится, что я влезу? Так теперь я гарантирую ему свое участие в чем бы то ни было. И сама выясню, что именно происходит.

Мы вывернули на трассу, и я с опаской посмотрела назад. Никакой «Мазды», разумеется, не было – если они поехали за нами в поселок, то неминуемо уткнулись в один из тамошних тупиков, а то и в несколько по очереди. Можно расслабиться.

До школы доехали молча. В холле я присела на корточки перед Соней и внушительно сказала, глядя снизу ей в глаза:

– Соня, я очень прошу тебя быть внимательной. Ни с кем и никуда не выходить, никому ничего не рассказывать. И запомни, никто, кроме меня, папы и Никиты, за тобой в школу приехать не может. Даже дед, даже его водитель – никто. Это понятно?

– Да, – серьезно сказала дочь, – я это знаю и ни с кем никуда не пойду.

– Запомни это, Соня. Я могу рассчитывать на то, что ты умная и взрослая?

– Да, мамочка. Ты не бойся, я больше никогда ни с кем из школы не пойду, как тогда, – тихо добавила она, обнимая меня за шею.

– Вот и умница. Тогда беги в класс. Никита приедет за тобой в два.

Она поцеловала меня в щеку и вприпрыжку понеслась к лестнице на второй этаж. Я проводила ее взглядом и повернулась к выходу, где на меня немедленно налетел какой-то первоклашка с огромным ранцем за спиной и мешком для сменки в руке:

– Извините, тетя.

– Извиняю, дядя, – улыбнулась я и вышла на крыльцо.

Никита разговаривал с кем-то по мобильному, и, судя по выражению лица, разговор этот не доставлял ему никакого удовольствия. Не желая мешать и становиться свидетельницей, я закурила сигарету и осмотрелась. В школьном дворе, кажется, ничего не изменилось с тех самых пор, когда я сама ходила в эту школу. Вон за теми кустами, сейчас голыми и неприглядными, а весной и летом покрытыми зеленью так, что образовывали ограду, на нас с братом Семкой напали люди Вити Меченого. Шрам на шее до сих пор напоминал мне об этом событии, с которого, можно сказать, вся жизнь моего брата пошла наперекосяк. Хотя кто может точно сказать, в какой именно момент происходит что-то, заставляющее пойти по той или иной дороге? Семена нет уже несколько лет, как нет и Славы, и матери… Остались только я и папа. И Акела, разумеется, без него меня могло тоже не быть. И я просто обязана понять, что происходит, чтобы помочь ему.

– Можно, я у вас сигаретку возьму? – раздался за спиной голос Никиты.

Я протянула пачку и осторожно спросила, глядя на хмурое выражение его лица:

– Что-то случилось?

– Динка от меня ушла, – огорошил Никита, закуривая.

– О…

– Вот и оно, – буркнул он, выпуская струйку дыма. – Собрала шмотки и переехала к подружке.

– Хочешь, скажу почему?

– А я знаю. Предложение сделал, а свадьбу уже три раза отложил, – вздохнул он, – какая девка это терпеть станет? Вам же всегда перед подружками стыдно!

– Ты, во-первых, не обобщай, а во-вторых, ее я как раз понимаю. Девушка хочет определенности – что в этом плохого? Интересно только, чего ты боишься. Брака? Штампа в паспорте? Чего?

Он выбросил окурок и обошел машину, открывая мне дверку:

– Садитесь, поедем.

– Нет, ты не увиливай, – уперлась я, – давай поговорим на эту тему, чтобы ты вслух о своих проблемах сказал. Поверь, так будет легче понять.

– Вам-то зачем это?

– Никита, мы с тобой давно уже близкие люди. Я тебе доверяю ребенка и собственную жизнь. Мне хочется тебе как-то помочь. Я же бегу к тебе со своими проблемами, так почему не могу выслушать твои?

– Хорошо. Но вы все-таки в машину садитесь.

Я подчинилась, но от темы не отошла:

– Вот скажи, ты ведь ее любишь? Можешь даже не говорить, в принципе я и так это знаю. Ты хочешь видеть ее, засыпая и просыпаясь? Тоже можешь не отвечать, раз живешь с ней. Ответственности ты не боишься, семью содержать сможешь достойно. Ты настоящий мужчина, я это хорошо знаю. Так объясни мне, какого черта тебя останавливает? Дина – лучшая женщина, которую только можно представить. Красивая, умная, дело свое любит!

Никита смотрел на меня, чуть склонив к плечу рыжеволосую голову, и печально улыбался:

– Вы такая забавная, Александра Ефимовна. Разве дело только в этом?

– А в чем еще дело?

– А любовь?

Я удивленно посмотрела на него:

– А разве это все не любовь?

Никита взъерошил волосы, положил руки на руль и спросил:

– Вот вы любите Акелу?

– Идиотский вопрос, – я пожала плечами и вынула сигареты.

– А что в нем идиотского? Простой вопрос. Вы столько лет вместе, и можете сказать с уверенностью, что все еще его любите?

– Все еще? Ты заболел, что ли? Мне подобный вопрос даже в голову никогда не приходил. Я люблю его ни больше, ни меньше, ни все еще. Я просто люблю, не могу дышать без него.

– А я понял, что могу.

Я уставилась на телохранителя, стараясь уложить в голове его слова. Мне это было совершенно непонятно, потому что мне никогда не приходилось задумываться, люблю я Сашку или нет. Этот вопрос просто не возникал. Мы давно уже не существовали отдельно и не представляли, как такое может быть.

– Никит, эмоции улягутся, и ты посмотришь на все иначе.

– Нет. Не на что смотреть. Я потому и тянул со свадьбой – хотел понять. А у нее глаза уже давно потухли, понимаете? Она меня и с работы ждать перестала, а раньше всегда ждала, знала, когда вахта моя заканчивается. А теперь я могу вернуться – а ее нет дома. Звоню, говорю: один выходной, а она: я забыла, дела у меня, подружки, то-се. А, да что об этом, – махнув рукой, Никита повернул ключ в замке зажигания. – Извините, что нагрузил вам тут лишнего.

– Глупости. Может, я могу помочь чем-то?

– Чем? Вы что, фея? Взмахнете палочкой – и у нас снова любовь? Было бы так просто… но не было. Все, поехали, а то вы на занятия опоздаете.

В вестибюле морфологического корпуса толпились студенты, среди которых я мгновенно увидела старосту группы, у которой сейчас должна начаться моя пара.

– Куласова, а почему группа до сих пор здесь, а не наверху, у препарата? – спросила я, на ходу снимая пальто. – Если я задержалась, это не значит, что не приду совсем. Или у вас все так хорошо с анатомией пищеварительной системы?

Лицо повернувшейся ко мне девушки в белом халате и колпаке было таким бледным, что я забеспокоилась, не упадет ли она в обморок.

– Куласова, вам плохо?

Она отрицательно затрясла головой и прошептала, округлив глаза:

– Александра Ефимовна, а нас из комнаты выгнали. Там полиция.

– Что за чушь? Какая полиция, зачем? – я взяла девушку за рукав халата и отвела к большому окну, вдоль которого были установлены лавки. – Садитесь и расскажите нормально.

Она опустилась на лавку, стянула с головы колпак и, комкая его в руках, заговорила, глядя на меня снизу вверх.

– Понимаете, я сегодня дежурная, пришла раньше, никого не было еще. Ключи получила у лаборанта, она сказала, что в вашей комнате сегодня занимаемся, а Сергея Юрьевича не будет. Потом Игорь Иванов пришел, мы ванну открыли, а там…

– Что?

– Труп.

– Да? А вы что надеялись там найти?

– Александра Ефимовна, там не только наш труп, ну который препарат. Там другой труп, женский. Целый… и не в саване. – Девушка облизала губы и жалобно посмотрела на меня: – Я так испугалась, что заорала на всю кафедру. Прибежала лаборант, сразу полицию вызвала и заведующего.

Я села рядом с ней и строго сказала:

– Куласова, возьмите себя в руки. Что же вы будете делать на кафедре оперативной хирургии? А на кафедре судебной медицины? Там бывают трупы в таком состоянии, что нормальному человеку даже в фантазиях не явится.

– Я… я растерялась. Очень страшно.

– Все-все, хватит. Пойдите сейчас в медпункт, пусть вам там успокоительного дадут. И можете идти домой, я освобождаю вас от занятий. Хотя, похоже, их сегодня и так не будет.

– Мне полицейские сказали не уходить.

– Тогда посидите тут, не вставайте. Будете нужны – они вас позовут.

Я встала и пошла к лестнице, ведущей на четвертый этаж, где располагалась кафедра нормальной анатомии. Оказалось, что попасть туда не так-то просто – на каждом этаже дежурил сотрудник полиции, и мне приходилось показывать пропуск, удостоверявший, что я доцент кафедры. В холле четвертого этажа меня встретили очередной полицейский и заведующий, растерянный и какой-то помятый. Ну да, у него же сегодня не должно быть двух первых пар, он спокойно отсыпался дома, откуда его и вызвали.

– Здравствуйте, Александра Ефимовна, – он сжал мою руку и пробормотал: – Надо же, какая беда у нас.

– Что, это кто-то из наших? – глядя на его растерянное лицо, спросила я, в душе надеясь, что это не так.

– Не дай бог, что вы, Саша! – охнул заведующий. – Нет, это совершенно посторонняя женщина.

– Документики ваши позвольте, – вмешался полицейский, решивший, видимо, что предоставил нам достаточно времени для обмена информацией.

Я протянула пропуск.

– Ого, Гельман, значит? – протянул полицейский. – Начинается. Фимы Клеща родня какая-то?

– Выбирайте выражения, будьте так любезны, – ледяным тоном попросила я. – Какой он вам Фима? Вы ему в дети годитесь. Кроме того, какое отношение к вашему визиту имеют мои родственные связи?

– А как знать? Почему-то труп нашли именно в той комнате, в которой вы ведете занятия, – сказал полицейский, возвращая мне документ.

– Какое блестящее умозаключение! Разумеется, это я вчера вечером из дома привезла, у нас уже прятать негде! – разозлилась я, и заведующий снова сжал мою руку:

– Александра Ефимовна, вы бы аккуратнее. Не надо так…

– Как?

– Агрессивно.

Полицейский внимательно наблюдал за нашим диалогом и попутно, как я заметила, изучал меня. Интересно, тоже думает, что у дочери криминального авторитета на лбу должно быть что-то написано?

В дверях моей учебной комнаты показался эксперт, снимающий на ходу резиновые перчатки.

– Следователь просит преподавателя зайти.

Я выдернула руку из влажных от волнения пальцев заведующего и пошла в комнату. Там работало несколько человек. Кто-то что-то писал, кто-то снимал отпечатки, что лично мне показалось делом совершенно бессмысленным – проходимость учебной комнаты очень высокая, каждый студент непременно что-то здесь потрогал. А есть еще я, лаборанты, другие ассистенты кафедры – словом, множество людей.

На цинковой крышке ванны, установленной справа от двери, лежал труп женщины, который осматривал полный лысоватый дядька, чем-то неуловимо похожий на моего отца. Бросив беглый взгляд на труп, я поняла, что он точно «не наш». В моем распоряжении неотпрепарированных трупов сейчас не было, а этот явно не тронут рукой анатома.

За моим столом сидела худенькая рыжеволосая девушка, по виду лет двадцати. Но когда я подошла ближе, оказалось, что лет ей не меньше, чем мне, просто забранные в хвост волосы и лицо почти без косметики сильно ее молодили.

– Здравствуйте. Я следователь прокуратуры Ряжская Евгения Анатольевна, – представилась она, показав удостоверение. – А вы, я так полагаю, Александра Ефимовна Гельман-Сайгачева, доцент кафедры нормальной анатомии, которая ведет занятия в этом кабинете? Вы присаживайтесь.

Я кивнула и села на стул, который обычно занимали пришедшие на зачет студенты. Довольно странное ощущение – сидеть по другую сторону стола и чувствовать себя ровно так, как чувствовали себя мои студенты, отвечая по билету.

– Александра Ефимовна, когда вы в последний раз открывали ванну с препаратами?

– Ту, что у окна, вчера, а ту, что у двери, дня три назад.

– А по какому принципу вы их открываете? – прикусив кончик ручки, спросила Евгения Анатольевна.

– По тематическому. В дальней ванне в основном отдельные препараты, органы. А в ближней – мышечно-нервный препарат и полиорганный.

– То есть в ближней ванне было два трупа целиком?

– Ну как целиком? Один отпрепарирован таким образом, чтобы видны были сосуды и нервы, на нем нет кожи. Второй – чтобы обнажился только органокомплекс, – объяснила я. – Вчера нам нужны были только препараты желудка и печени, поэтому полиорганный мы не вынимали.

– А как вы их различаете?

– Нервно-мышечный – мужской, в зеленом саване, а полиорганный – женский, в красном.

– Что-то жутковато, – поежилась следователь. – Я-то думала, что давно перестала испытывать эмоции при виде трупов, но у вас тут просто…

Я чуть улыбнулась – такое впечатление обычно и производили наши препараты на людей неподготовленных. Со временем студенты привыкают к этому, но в первые несколько дней бывает всякое.

– А каким образом трупы попадают к вам?

– Из морга.

– Нет, это понятно. Но по какому принципу?

– Либо бесхозные, либо те, кто при жизни завещал свое тело науке. Но таких сейчас почти не бывает. Так что обходимся невостребованными, это в основном бомжи. Риск есть, конечно, туберкулез, к примеру, но мы стараемся отбирать как можно тщательнее.

– Я бы покурила, – вдруг сказала следователь, – здесь где-то можно?

– Вообще у нас не курят, но думаю, что сегодня шеф сделает исключение. – Я встала и набросила на плечо ремень сумки. – Идемте в мой кабинет.

Поднявшаяся из-за стола Ряжская оказалась чуть выше меня и, судя по крепким икрам, обтянутым колготками, увлекалась чем-то вроде бега или коньков. Заметив, что я смотрю на ее ноги, следователь пояснила.

– Мастер спорта по бегу на коньках. Не стоит, конечно, юбки носить с такими лытками, но начальство категорически запрещает брюки.

– Нормальные ноги, просто икроножные мышцы хорошо выражены, – пожав плечами, я вышла из комнаты и направилась в свой кабинет, располагавшийся в правом крыле кафедры у пожарного выхода.

– Проходите, Евгения Анатольевна, садитесь, я сейчас форточку открою.

Она отстранила меня, подошла к окну, сама открыла форточку и уселась на подоконник.

– Ничего, если я так? Люблю подоконники.

Я пожала плечами:

– Да ради бога.

Мы закурили, я потянулась к кнопке электрического чайника и вопросительно взглянула на следователя. Та радостно кивнула:

– Ой, было бы замечательно. Я вторые сутки на ногах, кофе бы не помешал.

– Вторые сутки? Это что ж у вас, личная пятилетка?

– Нет, это катастрофическая нехватка сотрудников. Нагрузка большая, а выхода нет.

– А в адвокаты? – вынимая из шкафа банку кофе и чашки, спросила я.

Евгения Анатольевна махнула рукой:

– Нет. Какая адвокатура? У нас династия – дедушка, бабушка, папа, мама и я. Дома не поймут.

Меня интересовал один вопрос, задавать который я по понятным причинам не спешила. Как скоро она спросит меня о моих родственниках? Об этом неминуемо заходила речь при каждом столкновении с сотрудниками правоохранительных органов. Такова уж, видимо, моя судьба – быть дочерью криминального авторитета и женой его доверенного человека. В том, что и эта девица обязательно его задаст, я почти не сомневалась, оставалось только понять, в какой именно момент это произойдет.

– Вы давно на этой кафедре работаете? – с наслаждением затягиваясь сигаретным дымом, спросила Евгения Анатольевна.

– С момента окончания академии.

– То есть врачом вы не работали?

– Нет. А зачем? Меня никогда живые люди не интересовали, – пошутила я, вспомнив, что примерно так же отвечала на вопрос о своей прошлой профессии Ольга Паршинцева. – А чтобы анатомию преподавать, работать до этого врачом совершенно не обязательно. Важно иметь интерес к науке и к тому, чтобы обучать будущих врачей премудростям строения человеческого тела, вот и все. Врач без знаний анатомии – это как скрипач без пальцев, например. Я так считаю.

Я налила кофе в обе кружки, протянула одну Ряжской и села за стол. Следователь с благодарностью улыбнулась и сделала глоток.

– Господи, нектар животворящий. Еле на ногах держусь, за ночь не присела. Скажите, Александра Ефимовна, а вы по мужу Сайгачева или Гельман?

– Какая разница?

– Хочу определиться.

– С чем? Кто из них двоих мне кем приходится?

Видимо, в моем ответе было многовато агрессивных ноток, потому что щеки Ряжской слегка порозовели.

– Я что-то неприличное спросила?

– Нет. Просто мне надоело всякий раз…

– О, простите. Это я как раз хорошо понимаю. Родственные связи – дело тонкое и иной раз весьма обременительное. Я одно время всерьез мечтала сменить фамилию, чтобы не быть дочкой и внучкой «тех самых Ряжских», – вздохнула она, прижимая окурок в пепельнице пальцем. – Меня ведь даже на следствие брать не хотели, думали, блатная и глупая, работать не смогу. А у меня красный диплом. Представляете, как обидно?

– Вполне, – кивнула я. – У меня немного другая ситуация, но чувства ваши мне знакомы.

– Я еще почему спросила – фамилию Сайгачева я слышала не раз, когда была маленькой. Папа с дедом в 1980-х работали по делу какого-то криминального воротилы и дома обсуждали иногда какие-то детали. Рассказывали, что этот Сайгачев, хоть и молодой, владеет каким-то экзотическим японским боевым искусством, в нашей стране такого практически никто не знал. Наверное, я потому и запомнила, что слово «веер» никогда не вязалось в моем сознании со словом «боевой», – сказала следователь, допивая кофе. – Хотя фамилия, конечно, не самая редкая.

– Это точно о моем муже. Он практически единственный в России мастер тэссен-дзюцу, боя на веерах. Это не считая прочих его увлечений.

– Послушайте, но ему уже тогда было за двадцать…

– Вот ровно на столько он меня старше. Что вас удивляет?

– Нет, ничего, конечно, ничего. Все бывает. Но давайте вернемся к трупу.

– В комнату пойдем? – я уже сменила сапоги на туфли и надела белый халат с бэйджем.

– Можем здесь поговорить. Если честно, вид ваших препаратов… – она чуть сморщила нос. – Да и глаза от формалина слезятся.

Я пожала плечами.

– Как вам удобно. Так что вы хотите от меня услышать? Ванну, в которой обнаружен труп, я открывала пару дней назад, и там точно не было ничего, кроме препаратов. Ключи от учебных комнат хранятся в лаборантской на стенде, выдаются студентам под залог студенческого билета. У каждого ассистента есть второй ключ, но он только один, от своей комнаты. Лаборантка использует тот, что выдают студентам, когда полы моет.

Ряжская слушала с интересом, параллельно разглядывая меня, и это было не особенно приятно, не знаю почему.

– А во внеурочное время можно взять ключ?

– От моей комнаты нет. Есть специальный кабинет, куда приходят заниматься студенты после занятий, если есть необходимость. Но лаборант записывает всех, кто туда пришел, такое правило.

– Почему?

– Внутреннее правило кафедры. У нас несколько лет назад неприятное происшествие было, два идиота голову вынесли в пакете и по городу гуляли с ней, а потом у ларька бросили. Кафедру оштрафовали, заведующему выговор, студентов еле нашли и отчислили. С тех пор заведующий требует пофамильный список всех, кто приходит готовиться после занятий, – объяснила я. Ряжская кивнула:

– А-а, я слышала что-то. То есть посторонний человек совершенно точно не мог сюда попасть?

– По идее – нет. Но поручиться, конечно, не могу. А скажите, труп – криминальный?

– Навскидку вроде нет, точнее эксперты после вскрытия скажут.

– Странно.

– Что?

Я не могла объяснить, что именно мне кажется странным. В каждом действии должен быть какой-то смысл. А какой смысл в том, чтобы засунуть труп в ванну с формалином в кабинете нормальной анатомии? Особенно если труп не криминальный? Только напугать. Но кого? Меня? Это не смешно. Кого-то из студентов? Вообще не вариант – нужно точно знать, что человек занимается в этой аудитории и первым найдет труп. Но и тут не вариант, что нашедший испугается, если только… Если только это не его знакомый. В смысле если студент не был знаком, так сказать, с трупом при жизни. Глупо, но это, как мне показалось, единственное объяснение.

Все это я изложила Ряжской. Та слушала, не перебивая, и смотрела куда-то в стену, словно там виднелся ответ на все вопросы.

– Н-да, – произнесла она, когда я закончила. – Понятнее не стало. Ладно, будем искать. Спасибо вам, Александра Ефимовна.

– Не за что. Занятий, как я понимаю, сегодня уже не будет?

– Нет. Мы сейчас закончим и заберем труп, но экспертам еще нужно будет поработать в аудитории.

– Я могу быть свободна?

– Это вы у своего шефа спросите. Я все, что хотела, у вас спросила. Но если будут вопросы, позвоню.

Ряжская попрощалась и вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Я же подперла кулаком щеку и задумалась. А ведь действительно, кому нужна такая бессмысленная акция, особенно если окажется, что труп не криминальный? На месте следователя я бы хорошенько потрясла нашу лаборантку Лену, существо довольно безмозглое и легковесное. Она работала у нас на кафедре уже пятый год в надежде поступить на лечебный факультет, но всякий раз аккурат к моменту вступительных экзаменов у нее что-то случалось в личной жизни. Заведующий первые два года пытался помочь, но когда Ленка просто не явилась на собеседование из-за ссоры с очередным кавалером, довольно жестко попросил больше к нему не обращаться. Балл за ЕГЭ у нее был на нижней границе, и всякий раз находилось довольно много абитуриентов с более высоким проходным, а Ленка оставалась за бортом. На что она надеялась, мне лично было совершенно непонятно, но она не увольнялась с кафедры и продолжала драить полы и выдавать ключи и препараты студентам за весьма символическую зарплату. И если бы мне зачем-то потребовалось подкинуть труп в ванну, я обратилась бы как раз к ней и посулила некоторую сумму денег. Вероятно, так поступил и тот, кто этот труп и засунул. Осталось понять, кто и с какой целью.

В сумке зазвонил мобильный, я полезла туда и как-то вскользь отметила, что чего-то в ней не хватает. Но телефон трезвонил, и я нажала кнопку ответа. Это оказался папа.

– Санька, ты сегодня поздно?

– Похоже, что скоро приеду.

– Что-то случилось? – по моему голосу папа всегда почти мгновенно мог сказать, как у меня дела, и скрывать смысла не было.

– Да, здесь на кафедре… В общем, не по телефону, дома расскажу. А ты что-то хотел?

– Ты не знаешь, где Акела?

О-па. А я-то думала, что он по папиным делам куда-то уехал в такую рань.

– Разве ты ему ничего не поручал?

– Я? С чего?

– Да так, он куда-то уехал еще до того, как я проснулась, думала, что это ты его отправил.

Папа помолчал, и я услышала, как щелкает зажигалка:

– Пап, ты опять? Тебе курить врачи запретили.

– Еще чего мне врачи запретили? Водку пить и чифир заваривать? Не больно-то я их слушал, когда… Ты лучше вот что мне скажи, с Акелой у тебя точно все нормально? Не ссорились вчера?

– Папа, почему как только Сашка куда-то срывается с утра, так в этом непременно должна быть виновата я?

– Просто я тебя неплохо знаю, – я почти увидела, как папа довольно улыбается, сидя в кресле своего кабинета в банке. Он считал, что характером я удалась в него, хотя по крови и не родная.

– Значит, я тебя разочарую. Нет, мы не ссорились.

– Н-да. Ладно, ты тогда домой поезжай, а Соню Никита заберет. Я подъеду часам к шести, скажи Галине, пусть мяса никакого не готовит.

– Скажу.

Папа положил трубку, а я снова задумалась. Что-то происходит вокруг нашей семьи в последнее время, и событий этих многовато, чтобы считать их случайностями. Погром в клубе у Сашки, едва не случившаяся авария с моим участием, сегодняшние провожатые от поселка и труп в учебной комнате, как сахарный вензель на торте всех этих странных происшествий. Кто из моих мужиков опять перешел кому-то дорогу? Ведь не во мне же причина!

Я стянула халат, сбросила под стол туфли на высоких каблуках, которые всегда носила на кафедре, и взялась за сумку. Меня снова захватило какое-то необъяснимое чувство тревоги – словно сейчас произойдет что-то неприятное. Заглянув в сумку, я опять подумала, что в ней чего-то не хватает, чего-то такого, что обязательно должно там быть как непременная составляющая какого-то набора вещей. Но чего? Кошелек, телефон, косметичка, ключи от машины, которые я всегда таскаю с собой, даже если за рулем Никита, упаковка носовых платков, влажные салфетки – обычный женский набор. Стоп! А где ключ от учебной комнаты?! Он всегда лежал в маленьком кармашке, прицепленный к брелочку в виде розовой совы. И его нет, я могу даже не проверять больше. Ключа нет! Вот черт… Что теперь делать? Сообщать ли следователю об этом? И если сообщать, то не означает ли это автоматически попасть под подозрение? Нужен ли мне адвокат?

Мысли закрутились в голове со скоростью взбесившейся карусели. Нет, надо брать себя в руки и звонить дяде Моне, он юрист, он подскажет, как себя вести. Да, точно, надо ему позвонить.

Я лихорадочно выдернула телефон и принялась листать записную книжку, отыскивая номер папиного друга. Нажав кнопку вызова, я взяла сигарету, но закурить не успела – в трубке раздался недовольный голос Моисея Израилевича:

– Ты зачем звонишь мне в такую рань?

Учитывая, что рань у дяди Мони все, что до двенадцати, я, конечно, рисковала. До обеда старый ленивец никаких дел не вел, хоть тресни, уж не знаю, откуда у него взялась такая привычка. Но мне нужно срочно.

– Дядя Моня, прости меня, дорогой, я бы ни за что. Но понимаешь, тут такая фигня, что без тебя просто никак.

– А то ж! Разве ты когда позвонишь дяде Моне просто так, чтобы про здоровье узнать? – тяжело вздохнул он. – Выкладывай.

Я наскоро пересказала ему историю с трупом и исчезновением моих ключей.

– А дома ты не могла их оставить, бестолковая? – дядя Моня, пожалуй, был единственным, кроме папы и мужа, кто мог позволить себе такое обращение со мной без риска получить в ответ.

– Вряд ли, – с сомнением протянула я, – зачем бы мне их дома-то вынимать?

– А сумку ты не меняла? А то знаю я ваши бабские привычки иметь в гардеробе триста авосек – под каждый наряд.

– Нет. Я, кстати, не любительница – у меня их всего три и одна маленькая вечерняя. Так что это исключено.

– О-хо-хо, грехи наши, – пробормотал дядя Моня. – Но ты пока погоди к следачке этой бежать. Поищи дома, вдруг все-таки там. А я подумаю. И без меня, Сашка, никому ни слова, понятно?

Это мне было понятно.

Нужно срочно попасть домой и выяснить, не выронила ли я ключ случайно. Ведь могла уронить сумку в коридоре, например, и не заметить. Да мало ли вообще…

Черт, я же без машины – за мной Никита должен был приехать! Эта мысль здорово меня расстроила. Я бросила взгляд на часы – до окончания уроков у Сони оставалось еще почти два часа, и мне придется торчать в городе. Ладно, пойду-ка прогуляюсь до Сашкиного клуба, раз уж сегодня такой странный день. Вдруг застану его там?

Глава 8

Оперативники

Когда начинаешь чему-нибудь учиться, становится ясно, что совершенствоваться в мастерстве можно бесконечно. Понимаешь, как трудно достичь даже такого уровня, который бы удовлетворял тебя самого.

Мурасаки Сикибу. «Повесть о Гэндзи»

Илья Гаврюшкин после встречи с Ольгой Паршинцевой вернулся в отдел и расположился за своим столом, погрузившись в раздумья. Перспектива разрабатывать всех коллекционеров города, а то и области его совершенно не радовала. Кроме того, Ольга что-то сказала насчет самоубийства. Это показалось Илье полным бредом – разве возможно самому отсечь себе голову? Даже если на секунду предположить, что это возможно, то все равно – как?! Как именно?! Но может, Ольга права, и стоит посмотреть еще раз заключение судебного медика о характере нанесенной травмы? Это поможет понять механизм… Если это самоубийство – да, бред, но все же – если это так, тогда вопрос о поисках убийцы закрыт. И необходимость опроса всех этих маньяков – собирателей оружия отпадает – какая разница, сколько стоит меч, которым какой-то придурок снес собственную голову?

Однако Карепанову его умозаключения по вкусу не пришлись. Он внимательно выслушал Илью, вырисовывая что-то на листке бумаги, потом отложил карандаш и поднял глаза:

– И ты считаешь, что в случае самоубийства дело можно закрыть?

– А что? Нет же состава.

– А не приходило в голову твою кудрявую, что могли коллекционера довести до самоубийства?

– Зачем? – недоумевал Илья. – С какой целью? Тогда бы этот человек побывал в квартире и вынес все, что хотел. Если предположить, что затевалось это с целью ограбления. Хотя какой смысл так напрягаться, когда проще обнести квартиру, когда хозяина нет?

Карепанов внимательно смотрел на молодого напарника и думал о чем-то своем.

– Вот внутри мне что-то подсказывает, что дело это не такое простое, как кажется. Умом понимаю, что ты, возможно, прав, но вот чуйка какая-то… Не пропало ничего из квартиры, или мы просто не заметили? Ведь ни описи никакой у него не было, ни соседи не смогли толком сказать, что вообще в этой коллекции имелось. Понимаешь, там мог быть всего один ценный меч, и как раз его мы не нашли, потому что не знали, что искать. – Карепанов взъерошил короткие седые волосы и снова взялся за карандаш. – Вот потому мне и нужен Сайгачев. Он наверняка знает, у кого чего ценного имеется по квартирам. Специалистов такого уровня в городе и близко нет, к нему все с этими японскими хохоряшками за советом приходят, я точно знаю.

– Так пусть следователь повесткой вызовет, всего и дел, – пожал плечами Илья.

– Ты серьезно не понимаешь, да? Он не подозреваемый, не свидетель. Я привлекаю его в качестве эксперта. О какой повестке мы вообще говорим?

– Тогда не знаю. Хотите, я поеду и у клуба этого его покараулю? – опасливо взглянув на начавшуюся за окном метель, предложил Илья, в душе надеясь, что Карепанов откажется от его предложения.

Не тут-то было. У Бориса Евгеньевича эта мысль крутилась в голове с самого утра, и теперь он только обрадовался, когда Илья сам ее предложил.

– Вот это дело! Поезжай, Илюшка, покрутись там. Только не борзей, аккуратно. Сайгачев – мужик серьезный, он всякую дурь терпеть не будет.

Илья подавил вздох разочарования – сейчас даже возня с бумажками казалась ему куда более приятным занятием, чем необходимость выйти из теплого помещения и тащиться в центр города, чтобы там мерзнуть на улице, наблюдая за помещением клуба. Но ничего другого ему не предлагалось. Натянув поглубже вязаную шапочку и застегнув куртку до самого подбородка, Илья покинул здание и направился к автобусной остановке.

Мерзнуть, к счастью, не пришлось. Едва только Илья облюбовал себе закуток, в который, по его мнению, не так сильно задувало, как в парковочном кармане остановился довольно побитый темно-зеленый джип и из него вышел огромный мужик в кожаной куртке и брюках. По странной прическе – выбритой голове и тонкой длинной косе, доходившей до лопаток, – Илья узнал Сайгачева. Тот вынул с заднего сиденья какой-то кожаный футляр и щелкнул кнопкой сигнализации. Гаврюшкин сделал шаг, наступил на обледенелый камень, не удержал равновесие и опрокинулся на спину, довольно ощутимо приложившись головой к мерзлому асфальту.

– О-у-у-у! – взвыл Илья, садясь и хватаясь за ушибленную голову, и в ту же секунду рядом с ним оказался Сайгачев.

– Позвольте, я посмотрю, – он решительно стянул с Ильи шапку и осмотрел затылок. – М-да, шишка приличная. Идемте, надо лед приложить.

Он помог Гаврюшкину подняться и, поддерживая одной рукой за локоть, повел за собой в подвальное помещение клуба.

Голова у Ильи болела и кружилась, его довольно ощутимо подташнивало – все признаки сотрясения мозга. «Ничего себе, сходил на задание», – вертелось в голове, и от этого было особенно тошно. Получить травму таким нелепым образом казалось вдвойне унизительным – и задание еще завалил. Хотя пару вопросов он вполне в состоянии задать и сейчас.

Сайгачев устроил Илью на матах в просторном чистом зале, принес откуда-то два охлаждающих пакета и приложил к затылку:

– Потерпите, будет немного неприятно. Может, «Скорую»?

– Спасибо, не надо, – сглотнув, отказался Илья. – Я вообще-то к вам шел.

– Ко мне? – слегка удивившись, спросил Сайгачев, усаживаясь прямо на пол, но как-то странно – с опорой на пятки. Тяжелые ботинки он сбросил еще при входе в зал.

– Да. Я оперуполномоченный уголовного розыска Гаврюшкин Илья Викторович. – Илья неловко полез во внутренний карман куртки за удостоверением, вынул и показал Сайгачеву. Тот бросил беглый взгляд на «корочки» и кивнул:

– Понятно. Чем обязан? – Тон его сразу стал иным, сухим и официальным.

– Помните, вам капитан Карепанов звонил по поводу меча старинного?

– А, так вы от Бориса Евгеньевича? Понятно. И что вы хотите услышать от меня? Я рассказал вашему начальнику все, что вспомнил. Не видя оружия, добавить ничего не смогу.

– Нет, я не об этом хотел. – Илья попытался подняться, но тяжелая рука Сайгачева вернула его на прежнее место:

– Вы лежа разговаривайте и слов поменьше. Конкретно какой вопрос?

– Мог кто-то из коллекционеров довести Белякова до самоубийства?

Сайгачев пожал плечами:

– А с какой целью?

– Завладеть чем-то ценным.

– У Белякова не было ничего по-настоящему ценного, насколько я знаю. Он однажды обращался ко мне за помощью – просил оценить примерную стоимость коллекции, но все, что у него было, в лучшем случае относилось к периоду Второй мировой войны, изготовленное специально для японских офицеров, отбывавших на фронт. Вещей даже XIX века я у него не припомню, – категорически заявил Сайгачев. Он снял куртку, под которой обнаружилась только черная футболка с коротким рукавом, и Илья невольно поежился – его знобило.

Сайгачев поменял пакет под его головой и продолжил:

– Краем уха я, кажется, слышал, что Беляков собирается покупать какой-то дорогой меч, но вот сказать, какой именно, не возьмусь. Честно говоря, просто не помню.

– А если я вам фотографии покажу, вы сможете определить, представляет ли меч какую-то ценность?

– Я могу только приблизительно сказать, похоже на то или нет. Определять стоимость меча по фото, – Сайгачев пожал широкими плечами, – тут, извините, я вам не помощник.

– А подъехать в отдел для опознания сможете? Меч ведь у нас.

– Если только завтра в первой половине дня. Сегодня, простите, уже не могу – у меня три группы детей, я не могу отменять тренировку за тренировкой.

Илью этот ответ вполне устраивал, но фотографии он все-таки вынул из кармана и протянул Сайгачеву:

– Вот, посмотрите. Хотя бы приблизительно.

Тот взял снимки и, чуть прищурив единственный глаз, долго и пристально вглядывался в изображение, вертел карточки так и этак. Илья чувствовал, как пересохло во рту, хотелось пить, но попросить он стеснялся – не хотел отрывать Сайгачева от процесса. «Видимо, Ольга права, он на самом деле специалист. Ишь, как рассматривает, как будто в лупу».

– Знаете, молодой человек, – возвращая снимки, произнес Сайгачев, – а ведь это действительно похоже на меч работы Мурамасы. Или на его копию, что всего скорее. Но окончательно определюсь я на месте. Должны быть клейма и специфическая обработка стали, на снимках этого, конечно, не видно.

– Спасибо, Александр Михайлович, – пытаясь подняться, проговорил Илья, но Сайгачев снова вернул его на мат:

– Полежите спокойно. Вам сейчас не стоит одному куда-то идти. Скоро придут мои ученики, я и отправлю вас с одним из них на такси.

– Не нужно, я сам.

– Я же сказал, полежите спокойно. – Сайгачев совершенно не повысил голос, но у Ильи сразу отпало всякое желание спорить с ним, настолько выразительно посмотрел на него единственным глазом этот странный человек. – Если у вас действительно сотрясение мозга, то неизвестно, где вы можете упасть снова. Я хочу быть уверен, что вы доберетесь туда, куда вам нужно, без приключений. Полежите пока, мне надо переодеться.

Он ушел, оставив Илью рассматривать зал. Чувствовалось, что сюда вложили много труда, причем собственного, и тот, кто его вкладывал, хорошо разбирается в деле. Несколько манекенов, предназначенных для отработки ударов, стойки с деревянными мечами, иероглифы на стенах, в простенке между двух шведских стенок – большой стенд под стеклом, за которым видны грамоты, а над ним полка с кубками. Двери в раздевалки и душевую выкрашены в синий цвет, надписи на них японские, но есть и картинки с обозначениями.

Вернувшийся Сайгачев был облачен в темно-синее кимоно и широкие свободные брюки, талия туго перетянута поясом. В руке он держал стакан и пластиковую бутылку с водой:

– Возьмите.

Он помог Илье сесть и протянул стакан. Гаврюшкин с благодарностью взглянул на своего консультанта:

– Спасибо вам за все.

Сайгачев только плечами пожал:

– Я пока ничем не помог.

– Мне показалось, что вы не очень-то склонны сотрудничать с нами, – сделав большой глоток, заметил Илья.

– Это почему?

– Полиция же, – замялся Илья, понимая, что напрасно завел этот разговор.

– А, вы об этом, – протянул Сайгачев, глядя куда-то поверх его головы. – Тоже пали жертвой стереотипов? Если в прошлом что-то было, то теперь на всю жизнь все кругом враги, а полиция особенно?

– Нет, я не об этом, – попробовал исправить неловкость Илья, но Сайгачев только отмахнулся:

– Да перестаньте! Не вы первый, не вы последний. Все так думают. И Карепанов ваш, кстати, тоже так думал до определенного момента. Сейчас сын его придет на тренировку – отличный, умный парень, схватывает на лету.

Сына Карепанова, тринадцатилетнего Игоря, Илья знал, парень иногда забегал к отцу на работу. Мальчишка был неразговорчив, но неизменно вежлив со всеми и – что особенно удивляло Илью – никогда не садился, если в кабинете стоял кто-то из взрослых, и мгновенно вскакивал со стула, если кто-то входил.

– Научился на своих занятиях, – объяснил как-то Карепанов, – мол, к старшим должно относиться с уважением, неприлично сидеть, когда стоит кто-то старший. Дурь, конечно, но что-то в этом есть.

– А можно я посмотрю тренировку? – вдруг спросил Илья, обращаясь к Сайгачеву. – Я никогда не был на таких занятиях, только по телевизору как-то видел.

– Я хотел предложить вам перебраться в тренерскую, но раз вы сами хотите, не возражаю. Единственное – куртку снимите, пожалуйста, я уберу к себе.

Сайгачев унес куртку в кабинет, оттащил один из матов к стене и жестом велел Илье перебраться туда.

– Вам здесь будет удобнее – все видно и никому не помешаете.

Илья устроился на мате, опираясь спиной о стену, и приготовился ждать. Сайгачев же начал разминаться, делая какие-то мудреные упражнения, повторить которые Илья не взялся бы ни за что. Странное дело, при таких немаленьких габаритах тело Сайгачева оказалось удивительно гибким, плюс к тому растяжка, которой позавидовали бы многие гимнасты. Он легко садился на все виды шпагата, что в его возрасте казалось Илье фантастикой.

В раздевалку потянулись мальчишки лет тринадцати – шестнадцати. Входили в зал с обувью в руках, шмыгали за синюю дверь и выходили уже в белых кимоно и босиком. Расселись в линию на полу точно так же, как до этого сидел Сайгачев, на пятки. Илья наблюдал за происходящим с интересом. Ему казалось, что восточные единоборства – это другой мир, и это на самом деле оказалось именно так. После короткого приветствия на японском Сайгачев, сунув большие пальцы рук за пояс, начал прохаживаться вдоль шеренги сидящих пацанов.

– Сегодня поговорим о том, что большинство людей чаще всего довольствуется собственным мнением и потому не совершенствуется. Чтобы превзойти человека, нужно непременно говорить с ним и выслушивать его мнение по любым вопросам. Интересуясь чужим мнением, вы совершенствуетесь и развиваетесь. Сам же воин должен говорить мало и уверенно. Важно каждое слово, независимо от того, где его произносят. В мирное время слова показывают храбрость человека, в смутное – силу и малодушие. Одно-единственное слово – цветок сердца. На этом все. Разобрали мечи, приняли боевую стойку в парах.

Шеренга всколыхнулась, пацаны строем прошли к стойкам с мечами, разобрали их и рассыпались на две половины зала, встав друг напротив друга. Началось занятие, а Илья все прокручивал в голове короткую речь Сайгачева перед началом урока. «Если он каждый раз им такое задвигает, то ого-го. Мне теперь понятно, почему сын Карепанова так себя ведет. Кстати, что-то я его не узнал, – подумал Илья, внимательно вглядываясь в ряды скрещивающих мечи ребят. – А вот он, в третьей паре. И правда, хорошо выглядит».

Занятие длилось полтора часа с одним пятиминутным перерывом, во время которого ребята лежали на полу, вытянувшись всем телом, и выполняли дыхательные упражнения. Илья так увлекся процессом, что совершенно забыл о головной боли и тошноте. Он даже попробовал дышать так, как делали это ученики Сайгачева. Оказалось, что без определенной подготовки сделать это довольно непросто. Когда занятие закончилось, Сайгачев подошел к Илье и сказал:

– Сейчас ребята помоются, переоденутся, и я вам сопровождающих выделю.

– Может, все-таки не надо? – попробовал отказаться Илья, но тут в зал вошла невысокая женщина в длинном бежевом пальто и ярком бордовом шарфе, накинутом на черные вьющиеся волосы. В руках она, как и все входящие, держала пару сапожек. Сайгачев, едва взглянув на нее, повернулся и пошел навстречу:

– Аля? Ты как здесь?

– Привет! – Женщина поднялась на цыпочки и чмокнула наклонившегося к ней Сайгачева в щеку. – Занятия у меня, понимаешь, спонтанно отменились. Дома расскажу.

– Ты меня ждать собираешься? Еще две дневные группы, потом перерыв и вечерняя.

– Мне торопиться некуда, я без машины. Дождусь Никиту с Соней и с ними уеду.

– Тогда, – бросив взгляд на часы, начал Сайгачев, – у меня к тебе просьба будет. Вот этот юноша – оперативник, – кивнул он в сторону сидящего на мате Ильи, – поскользнулся, головой очень ударился. Ты не могла бы на моей машине его добросить, куда скажет? Не хочу, чтобы он один в таком состоянии куда-то шел.

Женщина окинула Илью быстрым цепким взглядом и пробормотала:

– Тяжело мне твой джип водить, ты же знаешь. Ну ладно, если надо. С возможным сотрясением лучше не гулять, а вид-то у юноши бледный.

– Спасибо, малышка, – Сайгачев ушел в кабинет за ключами и курткой Ильи, а женщина, присев на корточки, провела перед лицом Гаврюшкина вытянутым вверх указательным пальцем:

– Ну-ка, молодой человек, за пальцем следим глазами, та-ак. Ну что, небольшое сотрясение имеется. Может, мы сперва в травмпункт заедем?

– Нет-нет, не нужно, – поспешно отказался Илья, которому не терпелось рассказать Карепанову о результатах разговора с Сайгачевым – Мне бы в отдел.

– Как знаете, – женщина встала, поправила сползший с коротких волос шарф.

Вернувшийся Сайгачев протянул Илье руку, помог встать и отдал куртку:

– Сейчас Александра вас довезет. Это моя жена, кстати.

Илья слегка удивился. Женщина выглядела совсем молодой, в то время как Сайгачеву было хорошо за пятьдесят. Но потом одернул себя – чего не бывает в жизни. Женщина по имени Александра забрала у мужа ключи и буркнула:

– Я на улице жду.

– Погоди… – Сайгачев довел ее до двери и, присев на корточки, помог обуться. Потом выпрямился, взял ее руку в свою, долго смотрел в лицо. Александра, задрав голову, тоже сверлила лицо мужа каким-то странным, слишком уж изучающим взглядом. – Дома. Обо всем дома, – выговорил Сайгачев и, поцеловав ее, подтолкнул к выходу. – Машину верни, а то увлечешься.

– Твоим джипом увлечешься, ага, – донеслось саркастическое уже из коридора.

Илья, держась за стену, добрел до двери, и там его подхватил Сайгачев:

– Я бы все же не упорствовал, позвонил начальству и домой лежать поехал.

– Домой сразу нельзя, там мама испугается, решит, что меня ранили, – пробормотал Илья. – Она всегда об этом думает.

– На то она и мама.

Сайгачев помог ему дойти до машины и забраться на переднее сиденье. Маленькая Александра уже сидела за рулем, покуривая тонкую сигаретку.

– Александр Михайлович, так мы договорились – завтра подойдете? – спросил Илья, пристегивая ремень, и Сайгачев кивнул:

– Да, договорились. В первой половине дня буду.

Попрощавшись, он закрыл дверку и пошел обратно. Только сейчас Илья заметил, что на снег Сайгачев вышел босым и в тонком сатиновом кимоно.

– Не простудился бы муж ваш, – кивнув в сторону закрывшейся двери клуба, сказал он Александре.

Та только хмыкнула, выбросила сигарету, положила на руль маленькие изящные руки:

– Он никогда не простужается – закалка. Ну что, клиент, куда скользить будем?

– В управу, – вздохнул Илья, с опаской наблюдая за тем, как она выводит машину из парковочного кармана и направляется в сторону центра.

– Вы с Карепановым знакомы? – вдруг спросила Александра.

– Это мое непосредственное начальство.

– Тогда привет ему передайте от Саши Гельман, – улыбнулась она.

– Обязательно.

– А скажите, молодой человек, вы к моему мужу по какой надобности в клуб явились?

– По служебной.

– А вот хамить мне не надо, – процедила Александра, обгоняя плетущуюся впереди машину так резко, что у Ильи захватило дух. – Я же по-хорошему спросила.

– Я же не могу с вами делиться ходом расследования, – начал оправдываться Илья, понимая, что говорит чушь, она и не спросила ни о каком расследовании.

– Мне ваше расследование до звезды, – немедленно отреагировала Александра, – я спросила только о том, что вы хотели от моего мужа.

– Он нам консультацию обещал по оружию старинному, вот я и решил – человек занятой, может, некогда в управу ехать, так я в клубе с ним поговорю.

– Понятно.

Она умолкла и до места не произнесла больше ни слова.

Глава 9

Акела

Очевидно, под влиянием обычаев и порядков, заведенных в мире, человек теряет способность отличить зло от добра.

Ясунари Кавабата. «Спящие красавицы»

Проводив оперативника и жену, он вернулся в помещение клуба, даже не заметив, что вышел на улицу босиком. В тренерской Акела бросил взгляд на настенные часы – до следующей группы еще было время, можно выпить чаю и подумать. Неожиданный визит Али среди дня его удивил. Обычно жена звонила, прежде чем приехать. Неужели опять что-то придумала?

Акела никогда не задумывался над тем, ревнует ли его Саша. Знал, что она выше этого и при ее прямом характере спросит в открытую, а не станет выслеживать и рыться в карманах. Повод для беспокойства у него был совершенно иного плана. Жена обладала удивительной интуицией и почти безошибочно могла определить, что у него неприятности. А они явно были, потому что разгром клуба произошел не сам по себе. Акеле почему-то казалось, что он связан с сегодняшним визитом этого молодого опера и с темой, которую тот разрабатывал. Меч работы Мурамасы – вот что было причиной. Связь проста: предложение купить меч, потом убийство – или самоубийство – коллекционера Белякова, у которого, вероятно, этот меч был. И кто-то, кто точно знал: Акела может заинтересоваться редким оружием. Кто-то из прошлого. Опять.

– Надо бы взглянуть на этот меч, – пробормотал он, насыпая заварку в плоский глиняный чайник. – Может быть, там просто хорошая имитация.

Но вот если меч настоящий… Кто мог знать, что такой есть у Белякова? Идея с доведением до самоубийства, кстати, не так уж плоха.

Он вспомнил Белякова. Тот произвел на него странное впечатление не совсем нормального человека. Отстраненный, вялый, он проявлял интерес и активность, только когда речь заходила об оружии. Тут он преображался, делался даже словно выше ростом, шире в плечах, глаза его начинали блестеть, в них читался живой интерес. Акела не любил таких людей, они казались ему примитивными и даже в чем-то опасными. Когда Беляков обратился к нему с просьбой оценить примерную стоимость коллекции, Акела удивился – разве сам коллекционер не знал, сколько денег вложил в экспонаты? Но Беляков объяснил, что большая часть оружия досталась ему в наследство от дяди, и лишь несколько мечей он приобрел самостоятельно.

– Дядя, дядя, – пробормотал Акела, задумчиво покручивая в пальцах чашку, – интересно, кто же у нас дядя. Надо это выяснить, я же могу знать его. Или мог, если этот дядя умер. Может быть, тут и кроется отгадка. Меч Мурамасы был единственной по-настоящему ценной деталью коллекции – если он подлинный. И что-то мне подсказывает, что в тот момент этого меча в коллекции не было. Я бы запомнил. Да-да, непременно запомнил бы, ведь невозможно среди хлама не заметить бриллиант.

Мысли снова вернулись к жене. У Али что-то случилось, иначе она не приехала бы среди дня. Как она сказала, дома поговорим? Значит, действительно что-то произошло, и говорить об этом в присутствии постороннего человека Аля не хотела или не могла. «Час от часу не легче. Со своими проблемами я разберусь, но вот Алькины меня беспокоят. Она же не попросит о помощи, будет сама на рожон переть, и кто знает, чем все закончится опять».

Акела уже несколько лет безуспешно пытался отучить жену от неженских привычек вроде экстремальной езды на мотоцикле. Но едва ему начинало казаться, что все удалось, немедленно возникало какое-то обстоятельство, вынуждавшее Алю браться то за снайперскую винтовку, то за байк. Глубоко внутри Акела признавал, что эти умения не раз спасли жизнь и жене, и их маленькой дочери, и ему самому, но он так переживал за Алю, что не хотел мириться с этим.

– Я должен узнать, что случилось, и постараться опередить Альку. Но самое главное – чтобы она не догадалась о моих неприятностях, – произнес он вслух, отставляя чашку с остывшим чаем.

В зале уже слышался гомон пары десятков мальчишек, и Акела, поправив пояс кимоно, вышел к воспитанникам.

Спустя час после начала занятия в зале появилась Аля. Неслышно вошла, пробралась на цыпочках к тренерской и исчезла там. У Акелы немного отлегло от сердца – когда жена была рядом, ему казалось, что с ней ничего не может случиться. Если бы была такая возможность, он не выпускал бы ни Алю, ни Соню из поля зрения ни на секунду.

Акела постарался сосредоточиться на занятии, и это ему удалось – умение владеть собой даже в критических ситуациях всегда помогало. Он вообще был скуп на эмоции, на проявление чувств, и, к счастью, жена отлично это понимала и не требовала романтической мишуры. Акела дарил ей цветы, но без повода, водил в рестораны, но тоже только когда хотел сам, не устраивая сюрпризов и не обрамляя эти походы пошлыми намеками. Захотели – поехали поужинать, все. Аля разделяла его точку зрения, и Акела был ей за это благодарен.

– На сегодня мы закончили, – прощальный поклон, напоминание дежурным, чтобы убрали мечи в стойки, и Акела пошел в тренерскую.

Жена сидела на диване, поджав под себя ноги, и курила, задумчиво глядя в стену.

– Рассказывай, – сев рядом, предложил Акела.

Она подняла глаза и спросила:

– Что рассказывать?

– Аля, не надо. Ты отлично понимаешь, о чем речь. Среди дня ты являешься в клуб. Что я должен думать?

– Может, я тебя ревную?

– Я же попросил: не надо. Ты для этого слишком самодостаточная женщина.

Она только вздохнула, потушила сигарету и проговорила:

– В ванну в моей учебке кто-то подкинул женский труп.

– И что? Насколько я помню, там всегда есть пара трупов.

– Ты не понимаешь. Это не мой труп, в смысле не анатомический, не препарат. Просто женский труп.

– Почему ты считаешь, что это как-то связано с тобой?

– Потому что это моя учебка. Моя. Там только я занимаюсь.

– Все равно не понимаю. Должна быть какая-то цель, правда? Какая в данном случае? Испугать тебя? Тебя – трупом? Это даже в плохой комедии не показали бы.

Аля встала и подошла к столу, налила себе чаю и выпила залпом:

– Ладно, все равно узнаешь. Сегодня утром мы с Никитой отрывались от весьма назойливого «хвоста». Как думаешь, это тоже случайность?

– Пока не вижу связи, – сказал Акела, но внутри у него стало противно-холодно.

– А если сюда же добавить попытку аварии на днях? Не многовато совпадений? И еще разгром твоего клуба? И вот этих оперативников с их настойчивым желанием видеть тебя в качестве консультанта? Тебе не кажется, что это уже слишком, а?

Он молчал, понимая, что жена права. Но эти, никак не связанные, на его взгляд, события не наталкивали ни на какую мысль. Оперативники лично против него ничего не имели и сказали об этом открыто, попросили только о консультации. Клуб… здесь с натяжкой можно было решить, что приходили все-таки за деньгами. А вот то, что происходит вокруг жены, его беспокоило. Особенно упоминание о «хвосте». Самое ужасное, что в машине в этот момент находилась Соня.

– Может быть, пока переведем Соню на домашнее обучение? – спросил он, не глядя на Алю, и та вскинулась:

– То есть все-таки есть что-то, чего стоит опасаться? До такой степени, чтобы не возить ребенка в школу?

– Аля, спокойнее, – поморщился Акела, – я хочу минимизировать возможные последствия.

– Последствия чего?! – взорвалась жена. – Ты опять молчишь о чем-то! Опять! Когда же ты, наконец, поймешь, что нельзя в семье иметь тайны друг от друга? Вот просто потому, что от этого только неприятности!

– Так, стоп! – негромко, но властно произнес он, и Аля мгновенно умолкла, прикрыв рот ладонью. – Я же просил тебя не повышать голос. Криком ничего не решить. Я от тебя не скрываю абсолютно ничего – никаких тайн у меня нет. Давай лучше подумаем, кому могла помешать ты.

– Думаешь, папа? – она вернулась на диван, снова уселась, поджав ноги, и посмотрела на мужа снизу вверх.

– Я бы знал. Но у него вроде все везде спокойно.

– Саша, тогда нет других вариантов. Это какие-то твои проблемы.

Он не хотел говорить ей о том, что и сам уже понял: это снова прошлое, снова какие-то старые дела. Но самое отвратительное, что Акела понятия не имел, с какой стороны подступиться, где искать, о ком и о чем думать. Этого жене он тоже не сказал.

Вскоре Але позвонил Никита, и она, не сказав больше ни слова, обулась и ушла.

Глава 10

Ольга

Где же поселиться, каким делом заняться, чтобы хоть на миг найти место своему телу, чтобы хоть на мгновенье обрести покой для своей души?

Камо-но Темэй. «Записки из кельи»

Она сидела в офисе агентства и изучала заключение о смерти отца новой клиентки, когда в кабинет ввалился муж. Савва был бледен, как полотно, от него разило перегаром, и это последнее удивило Ольгу сильнее всего остального. Савва практически не пил, а уж чтобы набираться вот так посреди недели и где-то за городом…

– Что ты на меня так смотришь? Пили давай! – с каким-то вызовом заявил он, падая на диван.

Ольга сделала пару глубоких вдохов и выдохов, чтобы взять себя в руки и не наговорить лишнего:

– Что-то случилось?

Савва натянул на глаза шапку и промычал нечто невнятное. Ольга перебралась на диван, присела на край и попыталась снять трикотажную шапочку, но муж держал ее крепко:

– Не трогай, мне фигово.

– Это как раз меня не удивляет. Но хотелось бы все-таки знать причину.

– Оля, давай не сейчас, мне подумать надо, – пробормотал Савва и, отвернувшись к спинке дивана, почти мгновенно захрапел.

Ольга изумленно смотрела на спящего прямо в куртке и шапке мужа и никак не могла поверить, что все происходящее реально. Слишком уж это было не похоже на Савву, педантичного и уравновешенного, любящего порядок и рациональность. Это не его братец Никита.

– О, кстати! – встрепенулась она, вспомнив о девере. – Позвоню, пусть приедет и полюбуется. Мне же его еще домой как-то тащить, не брошу же в кабинете.

Она нашла в телефоне номер Никиты и набрала, но тот не снял трубку.

– Отлично. Чем это он занят? – Ольга бросила взгляд на часы. – Черт, конечно, Соньку из школы забрал, а ему строжайше запрещено вести разговоры за рулем, если в машине ребенок. Ладно, увидит пропущенный звонок – сам перезвонит.

Сосредоточиться на работе не удавалось, мешал храп мужа и совершенно убийственный запах перегара, заполнивший небольшой кабинет. Ольга открыла форточку, но это мало спасло положение, к тому же с улицы задувал такой ветер, что пришлось перебраться с бумагами в другой угол кабинета, к кулеру.

– Что ж за день-то, – бормотала Паршинцева, – то Илья объявился с вопросами, теперь вот Савка пьяный и загадочный. Главное, чтобы больше ничего не случилось.

Через полчаса раздался звонок – Никита.

– Привет, чего звонила? – сразу спросил он, и в его голосе Ольге почудилось какое-то напряжение.

– Хотела спросить, не занят ли ты. Но слышу, что занят.

– Оля, у тебя дело какое? – нетерпеливо повторил Никита.

Паршинцева вздохнула. Сегодня ее все подгоняли и вообще вели себя так, словно она обуза для общества.

– Я же сказала, думала, что ты свободен. Твой братец вернулся из командировки в состоянии бревна и теперь храпит на все агентство, не знаю, как мне его домой дотащить. Надеялась, что ты поможешь. Но по тону слышу, что звонок мой не вовремя.

– Так, Оля, погоди, не части, – попросил Никита. – Кто, Савка напился?

– А у тебя есть другой брат, женатый на мне?

– Тьфу ты, извини. Это я от изумления. Он же не пьет.

– Никита, ты думаешь, мне заняться нечем, и я тебя разыграть решила? – теряя терпение, спросила Ольга и еще раз бросила взгляд на по-прежнему храпевшего в спинку дивана Савву.

– Нет, я понимаю, просто странно. А куда он мотался, кстати?

– Не знаю, в область куда-то. Два дня его не было, и вот на тебе, явился. В кабинете топор можно повесить – не упадет, до того воздух концентрированный.

– Я так понял, ты хочешь, чтобы я подъехал?

– Если можешь.

– Погоди, сейчас подумаю, как сделать. У нас тут, знаешь ли, но это не по телефону, – тут же осекся Никита, и Ольга насторожилась:

– С Сашкой все в порядке?

– Да, нормально все, говорю же, не по телефону. Короче, слушай. Я сейчас отпрошусь по-быстрому и к тебе. Ты Савку не трогай, пусть спит пока.

– Да я и не трогаю.

– Все тогда, жди, я минут через сорок буду.

Ольга опустила трубку на колени и задумалась. Фраза «у нас, знаешь ли, здесь» ничего хорошего обычно не предвещала. Но Никита вроде бы сказал, что с Сашей все в порядке. Тогда с кем? Ее отец, Акела или не дай бог Соня? Только этого не хватало. Ольга прекрасно помнила, что творилось, когда Соню похитили ради выкупа, и ни в коем случае не желала подруге повторения той истории.

Савва что-то сонно пробормотал, начал переворачиваться, не удержался и упал на пол. Ольга зажмурилась, однако муж, буркнув еще что-то, спокойно подложил руки под голову и продолжил спать.

– Это ж надо, никогда бы не подумала, что мой Савка так может. Должна быть причина.

Глава 11

Оперативники

Если размышления длятся долго, результат будет плачевным.

Ямомото Цунэтомо. «Хагакурэ. Книга самурая»

Меч пропал. Это было странно, необъяснимо, совершенно непонятно – хранившийся в комнате для вещдоков меч исчез. Бирка с номером – вот она, на полке, а самого меча нет. Гаврюшкин готов был голову заложить, что вчера вечером меч лежал на этой самой полке, он даже помнил, как именно лежал, куда было направлено острие, а куда – лезвие. И вот сегодня полка пуста, только бирка валяется. По спине пробежал неприятный холодок, Илья растерянно осмотрел полки рядом, но меча не было.

– Дядя Миша, а вот отсюда меч никто не брал? – спросил он сидевшего за столиком в углу пожилого сержанта.

– Меч? Какой меч?

– Да вот тут лежал, на третьей полке. – Илья постучал по деревянной планке.

– Если лежал, так возьми, – пожал плечами сержант.

– Так говорю же, нет его, – начал закипать Илья. – Я хотел его для опознания взять, а здесь нет ничего. Карепанов не приходил?

Этот вопрос Гаврюшкин задал скорее для проформы, потому что капитан предупредил бы. Так и было – сержант ответил отрицательно, и Илье сделалось совсем уж не по себе.

– Дядь Миша, а сюда точно никто не приходил? Может, вы ключ кому давали?

– Ты что, сопля зеленая, подозревать меня будешь? – незлобиво заворчал тот. – Я даже уборщицу тут одну не оставляю, а ты: ключ давал! – передразнил он. – Иди давай отсюда. Сами заныкают вещдоки, а дядя Миша виноват. Вечно у вас все по кабинетам да по шкафам валяется, ничего в порядке не держите, а шишки все на кого? Правильно, на дядю Мишу! Иди отсюда, Гаврюшкин, пока я тебе поджопник, прости господи, не отвесил.

Не будь Илья так расстроен и напуган пропажей меча, он непременно посмеялся бы. Дядю Мишу любили все и на его шутки в адрес молодых оперов не обижались. Но что теперь говорить Карепанову? И что предъявлять Сайгачеву для опознания? Есть, конечно, фотографии, их можно еще раз показать, но потом-то что? Куда исчезло вещественное доказательство, да еще коллекционное? За такое по головке не погладят. Придется идти к Карепанову с повинной – может, более опытный человек посоветует, как быть.

Карепанов был вне себя. Такого в управлении еще не было – чтобы вот так, среди бела дня, из комнаты, находящейся под наблюдением, вдруг пропало вещественное доказательство.

– Ты только представь, что будет, если у этого Белякова вдруг отыщутся наследники? – нависая над сжавшимся за столом Ильей, громыхал капитан. – Ты хотя бы приблизительно представляешь, каких денег стоит этот меч?

– Но этот ваш японовед, между прочим, и сам точную цену назвать не смог, – попытался защититься Илья, но сделал только хуже.

– Да?! Разумеется, он же не идиот, чтобы просто так воздух сотрясать, на фотки глядя! Потому ты и должен был сегодня ему меч этот предъявить! И вот хорошо бы, чтобы Сайгачев сказал, что это всего лишь хорошая подделка, а не меч работы этого самого, как его… – Карепанов защелкал пальцами, вспоминая фамилию мастера, которую ему назвал Сайгачев.

– Мурамасы, – подсказал Илья, хорошо запомнивший и ее, и легенду, связанную с этой фамилией.

– Вот! Мурамасы! Если это подлинный меч, ты остаток жизни будешь бесплатно работать, чтобы наследникам долг выплатить.

– Но мы ведь выяснили, что этот Беляков одинокий. Родители умерли, жена вообще в другую страну уехала, развод они оформили официально, детей не было. Кому наследовать-то?

– Вот и молись, чтобы так оно и было, – рявкнул Карепанов и взялся за телефонную трубку. – Метись за обедом, жрать охота – сил нет. А я пока Сайгачеву позвоню.

Илья пулей покинул кабинет, а капитан, набрав номер, глубоко вздохнул и приготовился оправдываться. К его удивлению, Сайгачев отреагировал на известие о пропаже меча как-то странно:

– Ничего удивительного. Если это подлинный меч работы Мурамасы, то вскоре ждите еще один труп. Легенда гласит, что эти мечи не могут пылиться без дела.

– Ладно Гаврюшкин, он молодой еще, но неужели и вы серьезно верите в эту ерунду? – не выдержал Карепанов.

– Я понимаю, что это звучит немного нелепо, но подобная версия подтверждалась, к сожалению, веками. Меч Мурамасы убивает своего хозяина, если его долго не используют по назначению, – спокойно ответил Сайгачев. – Вы вправе мне не верить, но история знает множество случаев.

– Александр Михайлович, простите, но это бред. Вы думаете, что тот, кто взял меч из комнаты хранения вещдоков, обязательно пустит его в дело? Другими словами, убьет кого-то?

– Или будет убит сам, – так же спокойно отозвался Акела. – Мне бы этого не хотелось. Кстати, я не вспомнил этот меч. Беляков не показывал его мне, но как-то вскользь спрашивал, есть ли в моей коллекции что-то из работ Мурамасы. И это было уже после того, как он просил оценить примерную стоимость всей коллекции. Кроме того, не так давно мне поступило анонимное предложение купить меч оружейной мастерской Мурамасы. Но я хорошо знаком с легендами об этих мечах и никогда не стал бы держать в доме подобную вещь. Можете считать меня суеверным идиотом. Да, эти мечи безумно красивы и мгновенно притягивают взгляд, но энергетика от них исходит злая. Я бы не хотел постоянно находиться в подобной атмосфере, а уж тем более привносить ее в дом, где живут мои жена и дочь.

– Погодите, – насторожился Карепанов. – А когда именно вам предлагали купить меч?

– Около двух месяцев назад. Если нужно, я постараюсь вспомнить точно.

– Нет, спасибо, это я так, – сразу потерял интерес к этому вопросу оперативник, поняв, что это не могло быть связано с пропажей вещдока. – А вы рассказывали Белякову о легендах, которые окружают меч? – спросил он после небольшой паузы.

– Разумеется. Когда он задал мне этот вопрос, я сразу предупредил о возможной опасности. Но он, как и вы, только посмеялся и сказал, что я говорю подобную чушь просто из зависти к тем, у кого такой меч может быть. Как видите, я оказался прав.

Карепанов переложил трубку к другому уху и закурил.

– Скажите, Александр Михайлович, а мог он сам себе голову отсечь?

– Вполне. Но для этого нужно хорошо владеть мечом.

– Да ладно! – ахнул огорошенный Карепанов, задавший этот вопрос скорее из любопытства, чем из желания проверить версию, выдвинутую Ильей на месте преступления и потом повторенную здесь, в кабинете, после разговора с Ольгой Паршинцевой.

– А вы не слышали легенду о самурае Ёсисаде Нитта, который сам отрубил себе голову в ходе сражения, только чтобы не попасть в плен? – Карепанов услышал, как Сайгачев закуривает, щелкая зажигалкой.

– Нет. Я просто не думал, что это технически возможно.

– Вполне возможно. Позвоните, если не верите мне, Ольге Паршинцевой, она неплохой судмедэксперт в прошлом, – напомнил Сайгачев. – Она может более подробно описать всю биомеханику процесса, если вас это, конечно, интересует.

Карепанова это интересовало, но страшно злило, что Илья оказался прав. Теперь придется отрабатывать еще и эту версию, прежде казавшуюся совершенно неправдоподобной. «Черт их дери с этими восточными штучками! Не могут найти себе занятий, не связанных с какой-то мистикой и замудренной философией», – раздраженно подумал он.

– Александр Михайлович, а можно мне все-таки подскочить к вам еще раз со снимками? Возможно, вы ошибаетесь, и меч, о котором мы говорим, самая обычная подделка? Есть ведь очень крупные снимки, там и клеймо хорошо видно, и еще какие-то тонкости. Для человека вашего уровня ведь не составит большого труда всмотреться?

– Приезжайте, только лучше в банк, я сегодня на месте. Но я практически не сомневаюсь в том, что речь идет именно о мече работы Мурамасы. Очень уж ваш Беляков был возбужден, когда говорил о нем, возможно, все-таки приобрел.

Договорившись о времени, Карепанов положил трубку и оставшиеся пятнадцать минут, пока ждал Илью с обедом, боролся с приступом изжоги.

Глава 12

Акела

Я не знаю, как побеждать других, я знаю, как побеждать себя.

Мастер Ягю, самурай

Убрав мобильный в карман, он задумался, глядя на висящий в простенке календарь. Меч пропал из комнаты хранения вещдоков – дело принимало весьма неожиданный оборот. Кому-то сильно нужен был этот меч, настолько, что человек каким-то образом рискнул и вынес его из-под носа оперативников. Акела напрягал память, стараясь вспомнить все детали разговора двухмесячной давности. Даже покопался в мобильном, надеясь отыскать номер, но, разумеется, ничего не нашел.

– Кто же это был? – бормотал он, выкладывая на столешнице иероглифы из скрепок. – Выходит, что кражу планировали. Но разве не глупо пытаться продать еще не принадлежащий тебе меч, да еще в том же городе, где планируешь его украсть? Странно и совершенно нелогично. Хотя…

Эта мысль показалась ему более реальной. Украсть меч и продать его человеку, известному своей коллекцией оружия, а потом заявить в ту же полицию – и вот они, неприятности. Продавая, можно действовать через пару-тройку подставных лиц, чтобы в этой карусели потом невозможно было найти крайнего. Неплохая идея. А если перед этим повесить на украденный меч труп – вот оно, готовое уголовное дело. Выходит, человек, планировавший это, хорошо знал его, Акелу. Но не настолько, чтобы предположить, что он может и не заинтересоваться столь кровавым экземпляром с плохой репутацией.

Ничего толкового на ум не приходило. Еще беспокоила Алька, опять ставшая нервной и скрытной. И у нее тоже что-то непонятное происходит. Эти автопогони, труп в учебной комнате – явно звенья одной цепи. Знать бы еще, в чьих руках один из концов. И на всякий случай нужно опять перевести Соню на домашнее обучение – так всем будет спокойнее. Никита привозит учителя, он же его увозит, все дома, все под присмотром. Да, так будет лучше. Осталось объяснить это Але.

К его глубочайшему удивлению, жена согласилась с предложенным планом почти моментально.

– Ты прав, – сказала она, выслушав его доводы. – Ты совершенно прав, так будет лучше. Это избавит меня от постоянных мыслей и страхов. Я просто не переживу повторения той истории.

Акела обнял жену и погладил по голове, как ребенка:

– Это хорошо, что ты согласилась. Думал, что придется тебя уговаривать. Но ты у меня разумная женщина.

– А ты не знал? – глядя ему в глаза снизу вверх, усмехнулась она. – Иногда я бываю до тошноты правильной.

– В этой ситуации нам лучше перестраховаться.

– Я совершенно согласна. Завтра же поеду в школу и договорюсь с педагогами.

– Ладно, с этим решили, – усаживая Алю на стул, сказал Акела и направился к посудному шкафу за чашками. – Давай-ка чайку попьем, да? За чаем легче думается.

Аля пожала плечами. Она прекрасно знала привычку мужа решать какие-то вопросы за чашкой зеленого чая, это настраивало его на нужный лад – как любой церемониал, которым Акела придавал так много значения.

– Что у тебя в академии? – спросил муж, ссыпая заварку с ладони в плоский глиняный чайник.

– Заведующий в панике. Комната моя опечатана, заниматься буду в чужой. Труп вроде не опознали пока. Но знаешь, что я заметила, – задумчиво произнесла жена, словно сама не очень доверяла тому, что увидела, – мне показалось, что у трупа глазных яблок не было.

– То есть?

– Провалы в глазницах. Веки есть, а под ними ничего.

– Хочешь сказать, что глазные яблоки кто-то вырезал? Но зачем?

– Вот и я думаю зачем. Как трансплантат они непригодны. Пока еще не пересаживают, невозможно это, хотя исследовательские работы ведутся, – медленно проговорила Аля.

– А сетчатка?

– Я в этом не очень разбираюсь, но вообще, глаз очень антигенный, он быстро отторгается. Роговицу, да, пересаживают. Знаю, что проводились операции по пересадке роговицы и сетчатки, но при помощи еще какого-то препарата, не просто трансплантат. Вроде как на поток это не ставили.

– Но чисто теоретически? – настаивал Акела, и Аля удивленно спросила:

– А с чего такой интерес?

– Пытаюсь понять.

– Если только… если только кто-то в нашей академии не занялся подпольными разработками.

– Как-то круто, не находишь? – с сомнением проговорил Акела.

– Да, похоже на детективную историю. Опять же, зачем труп в ванну в анатомичке засовывать? Я не знаю технологии, но могу почитать, конечно, как забирается трансплантат для пересадки роговицы. Если не путаю, то труп должен быть свежий…

– Почитай. Не понимаю пока, что это даст, но вдруг. И еще. Обо всем, что мы тут с тобой наговорили, у себя на кафедре молчи, пожалуйста, – попросил Акела, придвигая жене чашку с кусочком лимона и свежезаваренным чаем.

– Ты считаешь меня дурой? – с иронией в голосе осведомилась Аля. – Если все так, как я думаю, то кто-то из кафедральных явно в теме. Как и сотрудники морга, хотя бы один. Нужно же отследить свежий труп и как можно скорее изъять материал.

– Вот ты и помалкивай, хорошо? А то я знаю твою любовь к восстановлению справедливости.

– Не в этом случае. Я же не могу огульно обвинить людей, правда? А вот если доказательств подсобрать…

– И вот это как раз я тебе делать запрещаю категорически! – негромко, но властно сказал Акела, глядя прямо в глаза жены. – Слышишь?

Она кивнула, смиренно опустив голову, но у Акелы не осталось ни малейших сомнений в том, что она непременно ослушается.

Глава 13

Александра

– Благодаря вашему отцу у меня развилась здоровая житейская мудрость.

– Гм…

– Так что эта самая мудрость в вашем распоряжении.

Ясунари Кавабата. «Тысячекрылый журавль»

Ключи от учебной комнаты нашлись именно там, где я и думала, – на полу в прихожей, прямо под тумбой, с которой упала моя сумка утром. Фу-у-у, хоть здесь никаких неожиданностей.

Разговор же с мужем навел меня на мысль о том, что в академии кто-то ведет разработки новых методов пересадки роговицы. Или приторговывает трансплантатами? Эта последняя версия почему-то казалась мне наиболее правдоподобной. Все-таки для исследовательской работы нужны условия, и в рамках академии их нет. А вот торговать трансплантатом вполне возможно. Нужно срочно почитать о технике забора материала, тогда станет понятно, кто мог это делать, не санитары же из морга.

Я полезла в английский учебник по трансплантологии, который уже месяц лежал у меня на прикроватной тумбочке. В последнее время студенты стали задавать много вопросов на эту тему, приходилось держать марку и отвечать, хотя область была совершенно не моя. Найдя главу по офтальмологии, я погрузилась в чтение. Это увлекло меня настолько, что я даже не заметила, как пришел снизу Сашка, переоделся в тренировочное и ушел во двор, как вернулся из города папа и устроился в гостиной с Соней играть в лото. Чтение захватило, я уже представляла, каким образом можно получить требуемый препарат, что для этого нужно, как его правильно сохранить и транспортировать. Выходило, что это мог делать и кто-то из сотрудников нашей кафедры, и патанатомы, и кто-то с кафедры судебной медицины. Им еще проще, они в морге постоянно, а значит, не нужен тот, кто сообщает о поступивших трупах. Но ведь это довольно много народа, невозможно подозревать всех. И всех проверять. М-да, тупик. Хотя можно Ольгу попросить, она же помнит своих коллег по кафедре, с момента ее ухода там не прибавилось никого, кроме нового интерна, взятого вместо нее.

А за своими я и сама могу присмотреть, это не так сложно.

Вернулся муж, как всегда, мокрый от пота, разгоряченный интенсивными упражнениями с шестом-бо.

– Ты чем так увлеклась? – поинтересовался он, стаскивая на пороге ванной пропотевший костюм.

– Да так… – Я отложила книгу и подтянула колени к груди, положив на них подбородок. – Хорошо позанимался?

– Да. На улице благодать.

Я бросила взгляд в окно – та еще благодать. Идет мокрый снег, налипая комьями на провода, но ветра нет, и, наверное, поэтому не особенно холодно.

– Соня с папой?

– Да. Играют в лото и ругаются на равных, – чуть улыбнулся муж. – Ладно, я быстро в душ, и пойдем ужинать, там Галя ворчит.

Пока он шумно плескался в ванной, я еще раз наскоро пробежала глазами главу в учебнике и только утвердилась в правильности своих подозрений. И еще – на душе стало легче от мысли о том, что труп в моей учебке никак не связан с мужем и его прошлым. Вот только машина, преследовавшая нас с Никитой, не укладывалась ни в одну из этих версий.

– Все, я готов, идем ужинать! – Муж появился в комнате, уже облаченный в домашнее. С мокрой косы на макушке падали капли, оставляя следы на синем сатине кимоно.

Я выбралась из-под пледа и потянулась:

– Вредно лежать вечером, так лень потом вставать. Даже есть не хочу.

– А придется. Ты ведь знаешь, Галина будет недовольна.

Мы спустились в столовую, и папа, уже сидевший во главе стола, снял очки и ехидно поинтересовался:

– Это чем же таким заняты родители, что ребенок весь вечер от деда не отходит?

– А дед таким тоном сказал, как будто чем-то недоволен, – заметила я, садясь на заботливо отодвинутый мужем стул.

– Дед доволен. И внучка довольна. А вот морды ее родителей мне не нравятся.

– Папа, – укоризненно сказала я. – Ты бы выражения выбирал. Морды!

– Ох, простите, Александра Ефимовна, оскорбил ваш тонкий слух, – папа был явно в ударе, и это свидетельствовало только о том, что у него тоже что-то случилось. – Давай, зять, по пять капель хряпнем? – предложил он, дотянувшись до бутылки водки.

Акела не пил. За всю нашу совместную жизнь я не помнила его пьяным. И сейчас он тоже отрицательно покачал головой:

– Нет, Фима, я не буду.

– Еще бы! Ты у нас других корней, самурайских, – кивнул папа, наливая себе водку в высокую хрустальную рюмку. – Вы все больше это, как его – ссаке? – утрируя название напитка, поддел он.

Лицо Сашки осталось непроницаемым, зато я вспыхнула:

– Ты прекратишь или нет? Ребенок за столом!

– Сонюшка, ты меня, внученька, прости. Дед сегодня того, не в форме, – опрокинув водку в рот, сказал папа. – Но у него причина есть.

Соня солидно кивнула, делая вид, что вообще ничего не слышала, хотя по ее хитрым глазам было видно, что она не упустила ни единого слова.

– Соня, доедай и иди готовься ко сну, – ледяным тоном велела я и тут же почувствовала на своем колене руку мужа – этим жестом он призывал меня успокоиться.

Когда Соня убежала наверх, я тут же отбросила вилку и зло посмотрела на папу:

– Ты что тут устроил? Что случилось?

Он невозмутимо налил себе еще рюмку, выпил и, закусив пирожком, бросил:

– Ты на голос-то не бери меня, забылась? А то ведь и врежу, не посмотрю, что замужем.

– Ты на вопрос не ответил.

– А я тебе ничего не обязан отвечать, дочь моя дорогая. Доедай давай, и вон отсюда, ребенком займись, – рыкнул папенька.

Я беспомощно посмотрела на Сашу, но тот поддержал отца:

– Не спорь, Аленька. Иди к Соне.

– И не вздумай подслушивать, – напутствовал папа, хорошо осведомленный о моей привычке, пару раз спасавшей жизни всем членам семьи.

Словом, выбора у меня не осталось, пришлось идти наверх и мучиться там неизвестностью, помогая дочери расправить постель и принять ванну.

– Соня, с завтрашнего дня ты не будешь ездить в школу, – сказала я, когда переодетая в пижаму дочь устроилась в постели.

– Почему?

– Так нужно. Это будет не очень долго, к тебе опять будет приезжать учительница, но не утром, а после обеда. Помнишь, как было? – поправляя одеяло, сказала я и села на край кровати.

Лицо дочери выражало крайнюю степень огорчения и отчаяния:

– Но мама! У нас спектакль скоро, у меня там роль почти главная!

– Соня, я все понимаю, прости меня, пожалуйста. Но сейчас так нужно, понимаешь? – я обняла ее и уткнулась лицом в шейку.

Кудрявые волосы щекотали нос и щеки, а мне хотелось плакать, и было невыразимо стыдно перед дочерью за то, что ей приходится жить вот так, подчиняясь ритму отца и деда. Я вынуждена лишить ее участия в спектакле, к которому она так готовилась, общения с подружками, да просто возможности побегать по школьным коридорам на перемене. И нет мне никаких оправданий.

– Мам, – Соня гладила меня по голове маленькими ладошками, и от этого еще сильнее хотелось реветь. – Мам, ты не расстраивайся так. Подумаешь, спектакль. Будет еще один.

– Сонька… Сонька, прости меня.

Она тоже заплакала, но я всей душой чувствовала, что это слезы не по отменившемуся так внезапно спектаклю, а от невозможности видеть плачущую мать. Соня росла очень чуткой, мгновенно реагировала на перемены в моем настроении, и мои слезы, хоть видела она их крайне редко, всегда расстраивали ее.

Я постаралась взять себя в руки, выпрямилась и вытерла глаза рукавом кимоно:

– Все, давай не будем плакать. Посмотри на это с другой стороны. Будешь дома, с Галей. Я постараюсь с работы раньше приезжать. Наконец-то закончим шарф для Гали, помнишь, я начала расписывать и забросила? Надо закончить, а то некрасиво.

– А ты меня научишь? – вытирая глаза ладошками, спросила Соня.

– Конечно. И мы с тобой в магазин поедем за специальными красками для ткани, – пообещала я.

– И шелк мне купим?

– Конечно. Как учиться, если шелка нет, что же тогда расписывать?

Переключив мысли дочери на роспись по ткани, я почувствовала себя немного лучше. Действительно, мне стоит побольше времени проводить с ней, постараться увлечь ее хотя бы этой росписью, все лучше, чем девочке учиться махать мечом. Соня же так загорелась этой идеей, что даже отложила книжку, которую собиралась читать перед сном, и мы долго обсуждали, какой именно рисунок она будет переносить на ткань первым. Сошлись на двух белых журавлях, которых Соня нашла в книге японских сказок, и дочь, воодушевленная предстоящими занятиями, уснула, сунув кулачок под щеку. Я погасила ночник и на цыпочках вышла из детской.

Разговор Акелы с папой затянулся за полночь, но я не сомкнула глаз до тех пор, пока муж не пришел в спальню.

– Ты еще не спишь? – спросил он, заметив, что я сижу в постели с книгой.

– Как я могу уснуть?

– Любопытство распирает? – чуть улыбнулся Саша, сбрасывая кимоно на пол и забираясь под одеяло.

– Конечно. Что там у него?

Сашка вытянулся на кровати, закинул руки за голову и, зажмурив глаз, пробормотал:

– А вот черт его разберет, я так и не понял. Но похоже, что под Фиму кто-то копает.

– Опять?!

– Аля, такая жизнь.

– Хорошее оправдание! Жизнь, значит, такая?! – взвилась я, откидывая одеяло и разворачиваясь к мужу лицом.

– А ты что раскричалась? – негромко и спокойно спросил он, не открывая глаз.

– Да раскричишься тут с вами. Ребенок вынужден жить как заложник! Это детство такое счастливое, да?

– Уезжай.

Я опешила:

– Что?!

– Ты слышала. Уезжай в Саратов к тетке, забирай Соню и Никиту – и вперед. Поживи там, пока все утрясется. И у тебя, кстати, в том числе.

– Саша, – я не верила своим ушам. Муж предлагал мне уехать, оставить его здесь, когда вокруг непонятно что происходит. – Ты это серьезно?

– Более чем, – кивнул он, – так всем будет намного проще.

– Ты даешь, – протянула я, все еще ошеломленная его предложением. – Как же ты мог подумать, что я брошу тебя и уеду?

– Разумеется, подумать об этом я не мог, даже не мечтал. Но в глубине души надеялся, что ты прислушаешься к голосу разума. Однако вижу – нет. Голос разума – это явно не твое.

И тут почему-то мне в голову пришла совершенно нелогичная и никак не относящаяся к текущему разговору мысль. Даже не знаю, как и откуда она возникла, но я, растерянно глядя на мужа, вдруг проговорила:

– А ведь я не должна была работать с утра.

Саша открыл глаз и сел, удивленно уставившись на меня:

– Я не понял.

Я вскочила с кровати и заходила от стены к стене, растирая пальцами виски, в которых застучало от напряжения:

– Понимаешь, я вообще должна была приехать на кафедру только к часу. К часу, а приехала к восьми тридцати. Я на замену вышла, у Новосадского заболела мать, инфаркт, и он позвонил и попросил подменить. И заниматься я должна была в его учебке, понимаешь? В его! А в свою пришла бы только в час десять! Но я не работаю на чужих препаратах, потому позвонила Ленке, лаборантке нашей, и велела дать студентам ключ от моей учебки. Но на самом деле меня там до обеда быть вообще не должно было!

Муж внимательно слушал, и лицо его мрачнело:

– Слушай, Алька, а не могли тебя подставить? Вот этот преподаватель, что замену попросил?

– Да ну… Мать, инфаркт, он единственный сын, я не думаю.

– А проверить надо бы. Ты следователю-то об этом говорила?

– Нет. Ты знаешь, я ведь вообще не придала этому значения. Но я могу позвонить ей завтра, телефон есть.

– Было бы неплохо, – кивнул Саша, – пусть они и разбираются. И этого твоего Новосадского заодно потрясут.

Я остановилась напротив мужа и произнесла:

– Так-то оно так. Но Сергей вряд ли мог такое придумать. Да и зачем?

– Скажи, а о твоей привычке не работать с чужими препаратами на кафедре знают?

– Конечно! Это добавляет красок к моему портрету взбалмошной придирчивой извергини, – улыбнулась я.

– Ага, видишь?

– Ты думаешь, что это могло как-то?..

– Я не думаю, я просто рассуждаю. И не исключаю возможности, что эту твою привычку учли.

– Я все-таки думаю, что все было проще. Тот, кто положил труп в ванну, сделал это ночью или ближе к утру, рассчитывая убрать его до того, как я появлюсь на кафедре. Это сделать довольно легко. Во время занятий коридор пуст, лаборантка сидит у себя, а ассистенты заняты в учебных комнатах. Студентов, у которых занятия не начались, на кафедру не пускают. У нас такое правило, они ждут в холле первого этажа и поднимаются за пятнадцать минут до начала занятий. – Я присела на край кровати и взяла Сашку за руку. – Понимаешь? Можно спокойно донести труп до лифта и спустить в морг. А там сказать, что несешь его с кафедры оперативной хирургии, например, они из морга трупы для занятий получают, а потом возвращают обратно.

– Слишком сложно.

– Да наоборот, – горячо возразила я. – Самая глупая схема всегда оказывается самой эффективной и рабочей, так и здесь. Если бы мне было нужно, я бы так и поступила.

Сашка помолчал, о чем-то думая. Я, затаив дыхание, ждала, что же он скажет, а сама прикидывала, стоит ли сообщать об этом следователю Ряжской. По всему выходило, что стоит, вдруг это как-то поможет. Хорошо, позвоню ей завтра прямо с утра, сейчас все-таки уже поздновато, приличные люди в такое время не звонят. А мы все-таки люди приличные, ага.

– Вот что, Аля, – изрек, наконец, муж. – Ты с утра все, что мне сейчас рассказала, следователю передай. Но не по телефону, лучше назначь ей встречу где-нибудь. К ней в кабинет тоже откажись идти под любым предлогом – не надо этого. В кафе где-нибудь сядьте и поговорите. Я думаю, что к тебе эта история не имеет никакого отношения. Так что расскажи следователю и забудь. А сейчас давай спать. У меня завтра день тяжелый – надо в банк, потом три группы в клубе.

Он легко перекинул меня на кровать себе за спину и, повернувшись, обнял:

– Все, Алька, спать давай.

Уютно устроившись в объятиях мужа, я закрыла глаза и только теперь поняла, что от разговора о папиных неприятностях Акела ушел, использовав так не вовремя посетившие меня догадки.

Глава 14

Ольга

Нерешительность не пристала воину

даже в случайных словах.

Он должен ко всему готовиться заранее.

Глубина души видна в повседневных делах.

«Хагакурэ. Сокрытое в листве»

Поговорить с Саввой удалось только на следующий день вечером. С утра Ольге пришлось срочно ехать к матери и помогать в ликвидации последствий ночного прорыва трубы у соседей. Оценив масштаб предстоящего ремонта, Паршинцева приуныла: придется полностью поменять обои в коридоре и заново перекрашивать стены в кухне и ванной, а это приличные финансовые вложения. Свободных денег, разумеется, не было.

– Ничего, мам, не волнуйся, придумаем что-нибудь, – сказала она в надежде успокоить расстроенную Наталью Ивановну. – Мы с Савкой поможем.

– Поможете, – с горечью махнула рукой мать. – Вам самим бы кто помог. Ладно, разберусь потихоньку, да и сосед обещал компенсировать. Но это ж когда будет… Ничего, пока так поживу, потом видно будет, – оглядывая стены с потеками и отставшие почти до половины обои, заключила она. – Тебе на работу не надо?

– Моя работа вполне может подождать, начальников – только муж. А он сам сегодня не того-с…

– Случилось что-то? – насторожилась Наталья Ивановна.

Дочь никогда не жаловалась на семейную жизнь, и мать видела, что все у них с Саввой хорошо, но вот эта внезапная оговорка и какие-то уставшие глаза Ольги заставили ее задать вопрос, которого она всегда избегала.

– Да ну, мам, нормально все. Напился вчера.

– Напился? Савва?!

– А что, Савва не человек, что ли? Бывает. Лежит дома, еле довезли его вчера с Никитой. Хорошо еще, что тот смог вырваться, а то бы даже не знаю.

Ольга подошла к плите и заглянула в стоявшую там сковороду:

– Картошку жарила?

– Да, с вечера. Так замоталась с этой водой, что убрать забыла.

– А не надо. Мы ее сейчас разогреем и яйцами зальем, да? – подмигнула дочь, направляясь к холодильнику.

Наталья Ивановна рассмеялась. Чем-чем, а аппетитом Ольга обижена не была, и в моменты сильного волнения даже не замечала, что кладет в рот, могла намазать рыбу вареньем.

– Ты садись посиди, я сама сделаю, – решительно отстранив ее от холодильника, заявила мать, и Ольга с удовольствием подчинилась.

Вместе они пообедали, попили чаю, и Ольга засобиралась домой. Дел в агентстве сегодня не намечалось, а дома ждал разговор.

Ссориться с Саввой не хотелось, не такой уж серьезный повод для конфликта. Да, выпил, но с кем не бывает? Важно другое. Ей хотелось понять причину, потому что просто так, от скуки Савва ни за что бы так не поступил. Значит, случилось нечто, вынудившее его. Именно этот вопрос Ольга и собиралась задать мужу и даже открыла рот, увидев Савву, но тот опередил:

– Я тебе сейчас все объясню. Раздевайся, я чай заварил.

По голосу и внешнему виду она сразу поняла, что самочувствие дорогого супруга оставляет желать лучшего, но он признает свою вину и готов к разговору.

В комнате на столе ждал свежий чай и ваза с печеньем. Савва сидел на заправленном диване и выглядел виноватым. Ольга устроилась за столом, поджав ногу под себя, обмакнула печенье в чай и произнесла:

– Излагай.

– Оль, ты не злись, ладно? Я вчера, может, лишнего чего сказал тебе, не помню, честное слово, – начал он. – Но ты ведь знаешь, что это не со зла. Неприятности у меня.

– Настолько серьезные, что ты их водочкой решил залить? – не удержалась Ольга, протягивая руку за очередным печеньем.

– Оль, что ты, в самом деле? Я голову свернул – думал, как выбраться.

– Откуда?

– Оттуда. В общем, заказали мне слежку, знаешь, за кем?

– Как я могу знать, если ты все время загадки загадываешь?

Савва поднялся и зашагал по комнате, заложив руки за спину. Ольга наблюдала за ним и с удивлением отмечала, как сильно нервничает муж. Такого за ним обычно не водилось.

– Ты долго будешь тут Винни-Пуха изображать? – не выдержала она. – Может, мне начать следом бегать, как Пятачок, и вопросы задавать: «Винни, Винни, а куда мы идем?»

Он остановился прямо перед ней и спросил:

– Думаешь, это очень смешно? Я тебе сейчас скажу кое-что, вот тогда посмотрю, как ты забегаешь, как Пятачок или, может, еще как кто.

– Так не тяни, удиви меня.

– Я бы на твоем месте испугался, а не удивился. Объект мой – Сайгачев Александр Михайлович. Можешь начинать метаться, – сказал Савва и сел на диван, вцепившись в рыжие волосы.

Ольга тихонько присвистнула. Вот это действительно была новость. Слежка за Акелой – дело принимало серьезный оборот.

– Как же нам быть теперь? – растерянно спросила Ольга, глядя на мужа.

– Вот и не знаю, дорогая! Ума не приложу! – отозвался Савва, не поднимая головы. – А знаешь, что самое противное? Что внутреннее чутье мне подсказывает – меня тоже проверят. И не просто проверят, следить будут, как и что делаю. И это значит, что пойти к Сайгачеву и сказать о заказе я не могу.

– Зато могу я, – вдруг сказала Ольга.

Савва поднял голову и посмотрело в лицо жены:

– И ты думаешь, что следить будут только за мной? Я тебя просто пугать не хотел.

– А я не испугалась. Пусть следят. Если не дураки, должны знать, что Саша Сайгачева – моя подруга, с которой я общаюсь в любое время, и твои дела тут совершенно никакого значения не имеют. А уж что я там Сашке наговорю, кто знает, правда?

Савва неодобрительно качнул головой и встал, подошел к Ольге вплотную и обнял за плечи:

– Олечка, ты иногда говоришь потрясающе глупые вещи. Как только я согласился взять этот заказ, вот в ту самую минуту мы оба попали под колпак, понимаешь? У человека, нанявшего меня, темное прошлое, и выжил он, судя по всему, только благодаря своей изворотливости и хитрости, а еще умению предугадать ход событий. Он просчитался только один раз и теперь прикован к инвалидному креслу, что не мешает ему… Ладно, не о том речь. В общем, идея поговорить с Сашей не самая безопасная для тебя, понятно? Про телефон я даже не напоминаю, надеюсь, сама все знаешь.

Ольга уткнулась лицом в живот мужа и огорченно молчала. Придуманный ею план оказался провальным. Она действительно недооценила серьезность ситуации, не поняла, что слежку за Акелой мог заказать только кто-то значительный, кто-то, имеющий на него зуб. И все, кто мог быть в курсе этой ситуации, автоматически под подозрением.

– Зачем ты согласился? – глухо спросила она.

– С единственной целью – постараться предупредить Александра Михайловича. Не знаю пока, как сделать, чтобы при этом никто не пострадал. Ты и Никита отпадаете сразу, вас подцепят в первую очередь. Но я не могу позволить, чтобы кто-то взялся за это дело. Кто-то, кроме меня, понимаешь, Олечка? Может быть, тебе на время уехать?

– Куда я поеду? И как я тебя оставлю с этим вот, а? Хочешь поиграть в супергероя? Нет уж, дорогой муж, я, кажется, обещала, что буду с тобой до конца, в любой ситуации. И я это слово сдержу.

– Это все, конечно, трогательно и прекрасно, но подумай о другом, – предложил Савва, выпуская ее из объятий и снова садясь на диван. – Подумай о том, что твое присутствие рядом со мной может все здорово осложнить.

– Чем же?

– А вдруг заказчику покажется, что я недостаточно оперативно работаю, и он захочет немного ускорить процесс? Не подумала опять?

Ольга встала, подошла к окну и открыла форточку, почувствовав, что внезапно задыхается. Холодный воздух хлынул в комнату, обжег лицо, и без того горевшее, и Ольга ткнулась лбом в стекло.

– Я все равно никуда не уеду, – хмуро заявила она, не поворачиваясь.

– Надо будет – уедешь, – тяжело вздохнул Савва. – И хватит об этом. Давай лучше ужинать.

Глава 15

Акела

Как ей рассказать о том, что живет в душе?

Легко ли понять?

Любовь так же жжет меня,

как жаровня Ибуки.

Фудзивара-но Санэката

Почувствовав, что жена уснула крепко, как ребенок, он осторожно выбрался из-под одеяла и босиком вышел на балкон, прикрыв за собой дверь. Морозная ночь, тишина поселка и мягкий свет фонарей по периметру двора складывались в мирную, почти рождественскую открытку, но за этим спокойствием и тишиной Акела угадывал надвигающиеся неприятности. Такое обманчивое затишье.

Нужно во что бы то ни стало убедить Алю уехать к тетке в Саратов. Это развяжет ему руки и укроет уязвимое место – семью – броней. Хотя, если кому-то будет нужно, Альку найдут и в Саратове, конечно. Хотелось надеяться, что все не настолько плохо. Опять атака началась с нескольких сторон: клуб, банк тестя, кафедра Альки, хотя последнее, возможно, просто совпадение, и это не имеет отношения к их семье. Не давал покоя этот меч, ясно же, что неспроста он фигурирует рядом с его именем. Ловушка? Попытка вовлечь его во что-то? Или знак, послание? Намек на то, что кто-то хорошо его знает? Очень странно, конечно. И неприятности в банке. Со счета крупной фирмы, кредитующейся у них, исчезла большая сумма, подпись главного бухгалтера на документах совпадает, а сама бухгалтер клянется всем на свете, что такую бумагу не подписывала. Надо разбираться – Фима в гневе, такого в их банке никогда не было. А внутри что-то точит все время, подсказывает, что надо увозить отсюда Алю с дочерью и только потом начинать заниматься всеми этими делами, даже банком. Прямо с утра сгрести обеих в охапку, взять Никиту и засунуть всех троих в поезд, пусть уезжают. На Никиту можно положиться, он надежный и умеет ладить с Алей, как больше, пожалуй, никто из охраны.

Босые ноги начали чувствовать холод кафельных плиток, выстилавших пол на балконе. Акела переступил на другое место, продолжая смотреть куда-то поверх высокого забора. Прошлое цеплялось, как собака за брючину, держалось зубами и мешало идти дальше, тормозило, угрожало ранами и болью, и избавиться от него никак не удавалось, какие бы усилия он ни прилагал.

– Видимо, не за все в жизни можно заплатить, что-то так и остается неоплаченным и висит камнем до конца, – проговорил он вслух. – Нельзя встать утром и решить: все, я теперь другой человек, все пойдет иначе, а то, что было, исчезнет и забудется. Нет, не исчезает оно. Понять бы еще, что именно.

– Ты чего? – раздался за спиной сонный голос жены, и Акела вздрогнул:

– Проснулась? Болит что-то?

– У меня нет, а вот у тебя запросто начнет, – заявила Аля, появляясь на пороге балкона в ночной рубашке. – Совсем с ума сошел – босиком на снегу почти стоишь?

– Проветриться вышел, – разворачивая ее в сторону кровати, сказал Акела и шагнул следом, но Аля выкрутилась из его рук и уперлась кулаками в грудь:

– Что происходит?

– А что происходит? – спокойно переспросил он.

– Конечно, ты же обычно среди ночи срываешься почти голым на балкон и торчишь там, как же я забыла, – проговорила Аля с иронией, глядя ему в лицо снизу вверх. – Саша, ты можешь обманывать кого угодно, а меня не надо.

– А я тебя не обманываю, с чего ты взяла?

– Ой, хватит! Давай ты хоть секунду побудешь не самураем, а человеком, ладно? Я же чувствую, в воздухе опять пахнет жареным, ты заводишь разговоры о Саратове, что, скажешь, это просто так? Сорвать ребенка посреди учебного года и уехать – это просто так, от скуки?

Он взял ее маленькие руки в свои и притянул к губам:

– Аленька, давай не будем обсуждать это среди ночи, хорошо?

– А когда мы будем это обсуждать? – уперлась жена. – Завтра ты придумаешь сотню предлогов, чтобы не говорить на скользкие темы, потом поставишь меня перед фактом: я уезжаю, билеты на столе, на работе отпуск без содержания, оформленный по твоей просьбе, да? Нет уж, на этот раз так не будет, дорогой.

И тут он потерял терпение.

– Мы не будем обсуждать это. Ни сейчас, ни завтра, никогда вообще. И если я решу, что ты уезжаешь, то ты молча возьмешь Соню и поедешь туда, куда я скажу, и на тот срок, который я посчитаю достаточным. Все. А теперь идем спать.

Он легко подхватил Алю на руки и, не обращая внимания на ее сопротивление, уложил в постель, крепко прижав к себе. Она какое-то время еще пыталась вырваться из державших ее рук, но, осознав бесполезность этих усилий, затихла и через пару минут уже снова спала. Акела чуть ослабил хватку, осторожно убрал с лица жены упавшую прядь и ощутил острую боль в области сердца. Во сне Аля казалась совершенно беззащитной, почти девочкой, маленький рост и хрупкая комплекция никак не выдавали того, что было у этой женщины внутри. Акела отлично знал, что его жена может постоять за себя, и это тяготило его сильнее всего остального – что в критический момент Аля легко обойдется без него. Всякий раз, когда происходило подобное, Акела чувствовал себя виноватым. Много лет он пытался обуздать крутой нрав жены и изменить ее привычки, но ровно в тот момент, когда ему казалось, что он достиг цели, происходило что-то такое, что снова возвращало его Алю от кимоно и домашних забот к кожаным брюкам, мотоциклу и снайперской винтовке. Все попытки изменить образ жизни наталкивались на подводные камни из прошлого, как сейчас. И с этим Акела, увы, справиться никак не мог.

До утра он так и не смог уснуть. Лежал на спине, закинув за голову руку, и прислушивался к тому, как мерно дышит во сне Аля.

За завтраком, когда вся теперь уже немногочисленная семья собралась, Акела спокойно и даже немного равнодушно объявил, что Аля и Соня, взяв Никиту, уезжают в Саратов трехчасовым поездом. Тесть одобрительно кивнул, у Али задрожала нижняя губа, которую она тут же прикусила, бросив на мужа острый неодобрительный взгляд, а Соня радостно подпрыгнула на стуле:

– К бабе Саре?

– Да. Вы поедете к Саре Иосифовне и поживете пока у нее, – погладив дочь по кудряшкам, стянутым в хвост на затылке, сказал Акела.

– А Никита с нами зачем поедет?

– Чтобы маме не было скучно, – чуть улыбнувшись уголками губ, ответил он. Заметил, как недовольно скорчилась Аля.

– А как же вы с дедом? Как вы тут одни останетесь, без нас?

– У нас есть Галя. А ты посмотришь другой город и мне потом расскажешь.

Аля встала из-за стола, не закончив завтракать.

– Ты куда это? – недовольно поинтересовался тесть, и она огрызнулась:

– Может девушка не объяснять?

– Нет, не может! – загремел Фима, шарахнув ладонью по столу. – Не может, мать твою, надоели фокусы!

– Не ори, – обрезала она, ничуть не испугавшись. – Ребенок слушает.

– Прекратите оба, – негромко сказал Акела, глядя на покрасневшее лицо тестя. – С чего вдруг паника?

– А с того! Совсем с катушек сошла твоя жена, вот что я скажу!

– Соня, иди к себе, – попросил Акела, улыбнувшись затихшей дочери, – начинай вещи собирать.

Девочка послушно выбралась из-за стола, обошла его, чмокнула в щеку мгновенно успокоившегося деда и скрылась в глубине дома.

– Теперь можете продолжать свои диалоги на повышенных тонах, – предложил Акела, проводив Соню взглядом.

Аля, уперев кулаки в бока, гневно посмотрела на него:

– Значит, ты поступил ровно так, как я тебе ночью сказала?

– Ты ведь слышала. – Он невозмутимо потянулся к чайнику, чем только распалил и без того кипевшую от гнева Алю.

– И ты думаешь, что я подчинюсь?!

– Я в этом абсолютно уверен.

Аля в буквальном смысле подпрыгнула от распиравшей ее злости, которую она старалась подавить:

– Вот почему ты такой, а?! Тебя вообще ничего не волнует, да?

– Волнует. Именно поэтому вы уезжаете. И хватит спорить, иди собирайся.

Из Али словно воздух выпустили. Она стала еще меньше ростом, ссутулилась и побрела из кухни под взглядами мужа и отца.

– Ловко ты, – с уважением произнес тесть, – мне вот никогда не удавалось.

– Ты просто не нашел подход, – улыбнулся Акела.

– Ладно, с этим все. Давай лучше вот что обсудим. Ты решил их с Сонькой упрятать в Саратов, потому что… Вот, кстати, почему?

– Потому что не хочу разрываться. Дел много, а забот прибавится, если они останутся здесь. Если Соню можно в доме запереть, то с Алей этот фокус не пройдет, ты не хуже моего понимаешь. А я не хочу, чтобы она ввязалась опять в наши разборки. Думаю, ты этого тоже не хочешь.

– Она у меня одна осталась, – угрюмо проговорил тесть, покручивая в пальцах вилку. – Если ее потеряю, вообще жить зачем?

– Тогда ты меня отлично понимаешь. У меня тоже никого нет, только Аля и Соня. И это мое уязвимое место. Я должен сделать все, чтобы с ними ничего не случилось. С этим разобрались. Давай о делах. Кто, по-твоему, может быть заинтересован в дискредитации банка?

Фима потер лысину, вздохнул и проговорил:

– А вот черт его знает. Я уж всяко мозговал – нет, не понимаю. Не вижу. Моня вчера тоже башку надсадил, и Бесо, втроем сидели. Не надумали ничего. Остаешься только ты.

– В каком смысле?

– Твои дела какие-то стародавние, потому что сейчас вряд ли ты кому чего перешел или должен.

– Но банк-то твой тут при чем?

– А при том, дорогой мой зять, что ты сейчас как начальник службы безопасности полезешь разбираться. Тут-то тебя тепленького и подцепят.

Акела помолчал. В словах тестя был смысл, и Акела чувствовал себя ответственным за все, что произойдет дальше. Да, идея отправить жену и дочь казалась ему все более удачной. Алька, конечно, несколько дней будет демонстрировать характер, но потом смирится и примет все как должное, она женщина умная. А безопасность дочери для нее совсем не пустой звук.

– Ты это, слышь, Акела, – звякая ложечкой в чашке, изрек тесть. – Сашку-то с девчонкой сам на вокзал не вози, понял? Пусть их кто-нибудь из охраны проводит. Никита же с ними поедет, и хватит провожатых. Нечего твоей вывеской приметной рядом с девками светить, мало ли.

Слова Фимы показались Акеле разумными. Действительно, его трудно не заметить в любой толпе, высокого, широкоплечего человека с обожженным лицом и черной повязкой на глазу. Да и прическа… Нет, Фима прав, ехать на вокзал нельзя, не стоит привлекать внимание к отъезду Али и дочери. Придется прощаться дома.

Он перевел взгляд на настенные часы и озабоченно нахмурился:

– Надо ехать. Я вернусь в час. Ты со мной?

– Нет, я сегодня дома побуду, – тесть отодвинул чашку и открыл коробочку с таблетками, стоявшую за сахарницей.

– Что, прихватило?

– Давит с ночи. Сашке только не говори, – буркнул Фима, забрасывая под язык таблетку.

Акела кивнул и пошел в прихожую. Там уже топтался водитель тестя, которого следовало, конечно, отпустить.

– Игорь, можешь сегодня отдыхать, Ефим Иосифович остается дома.

– А вы?

– А я вожу машину сам.

Акела набросил короткое пальто, взял с вешалки ключи от машины и вышел на крыльцо. Игорь уже загонял в гараж машину Фимы, Никита в теплой тельняшке и ватных брюках чистил дорожки, за ним бродил спущенный с цепи алабай Мотя, то и дело утыкаясь огромной головой в ногу телохранителя.

– Никита! – позвал Акела, направляясь к гаражу.

Тот бросил лопату, почесал Мотю за ухом и тоже пошел в гараж.

– Да, Александр Михайлович.

– Ты собрался? – щелкая кнопкой сигнализации, спросил Акела.

– Чего мне собирать-то? Я не девушка.

– Я на вокзал не поеду, предупреждаю тебя, чтобы не оказалось сюрпризом Алькино недовольство. Вернусь в два, попрощаюсь здесь, а к поезду вон с Игорем поедете.

– Правильно, чего на вокзале внимание привлекать. Да и Соня может расплакаться.

– Может, – задумчиво сказал Акела. – Ты там смотри…

Никита кивнул, думая, видимо, что Акела имеет в виду историю, случившуюся несколько лет назад в том же Саратове, когда Саша внезапно увлеклась стриптизером из местного клуба, а тот подсадил ее на какой-то наркотик, и Никите пришлось разруливать ситуацию. Но Акела думал о другом. Если кто-то заинтересуется местом нахождения Али и Сони и обнаружит их в Саратове, то он, Акела, ничего не успеет предпринять, а Никита – не слишком большая помощь.

– Не волнуйтесь, Александр Михайлович, я прослежу за всем. Глаз не спущу.

– Я в тебе не сомневаюсь. Только старайся приглядываться ко всем незнакомым людям, проявляющим интерес к Але или к Соне, хорошо? Если только почувствуешь неладное, сразу звони, не откладывай. Чтобы не стало поздно.

Никита внимательно посмотрел на него:

– Все серьезно?

– Да. Но не смей говорить Альке ни слова. Мне нужно, чтобы она отсюда уехала ровно на то время, что потребуется на решение проблем. Ее и Сонина безопасность волнуют меня намного сильнее, чем неприятности в банке и у меня лично.

– А они есть у вас лично? – спросил телохранитель, внимательно глядя в лицо Акелы. Тот отмахнулся:

– Это неважно. Важно, чтобы ты меня услышал и сделал все, как нужно.

– Не переживайте. За Александрой Ефимовной я присмотрю, – твердо сказал Никита.

Акела больше ничего не сказал, сел в прогревшуюся уже машину и выехал из гаража.

Глава 14

Александра

В беспокойные или грозные времена

одного слова порой бывает достаточно.

В мирное счастливое время – тоже.

Как и при встрече или разговоре.

Хагакурэ. «Сокрытое в листве»

Завтрак в семейном кругу разозлил меня так, что я не сразу смогла взять себя в руки. Надо же, какой Сашка, сделал ровно так, как я и предсказывала ночью! Сама, дура, виновата, незачем было подавать ему идею. Хотя он и сам бы додумался, конечно, раз уж решил нас из города убрать… И пока я досыпала, успел заказать билеты и явно позвонил моему заведующему кафедрой, а тот, конечно, рассудил, что неплохо бы пока удалить меня из академии под таким благовидным предлогом – семейные обстоятельства! И ведь не оспоришь, даже на следователя не сошлешься. Никаких подписок-то у меня не брали, я же не подозреваемая и даже не свидетель, похоже. Надо, кстати, позвонить этой Ряжской, пока я еще здесь. Вдруг она захочет со мной увидеться, так я быстро слетаю в город и вернусь, пока Сашки нет. А вещи могу и не собирать, белье в чемодан побросаю да пару джинсов с майками, куда мне ходить в том Саратове?

Вытряхнув содержимое сумки прямо на покрывало кровати, я принялась разыскивать карточку с координатами следователя. Найдя, схватилась за телефон и обнаружила вынутую батарею. Ну конечно! И когда он все успевает, а?! Я даже не услышала, как Сашка взял с тумбочки аппарат и вытряс из него батарею, лишив меня связи. С домашнего я точно никуда звонить не буду, он у нас вообще скорее для красоты существует – папа запретил вести любые разговоры по телефону, который ничего не стоит прослушать. Можно, конечно, взять мобильный Сони, но, скорее всего, это бесполезно, Акела тоже просчитал этот вариант и подстраховался. Черт, черт, черт!

И тут меня осенило. А Никита?! У меня же есть Никита!

Прямо как была, в кимоно и тапочках, я побежала в дом охраны, вломилась в комнату, где жил мой телохранитель, и со входа заорала:

– Никита, срочно дай мне свой мобильник!

Скидывавший в большую спортивную сумку какие-то вещи Никита от неожиданности вздрогнул:

– Случилось что-то?

– Нет! Телефон дай мне скорее!

– А с вашим-то что? – не отставал телохранитель.

– Умер, – отрезала я. – Дай трубку.

Никита вынул мобильный из кармана и снял блокировку:

– Держите.

Я бросила взгляд на измятую в кулаке карточку и быстро набрала номер.

– Евгения Анатольевна? Добрый день, это Гельман. Помните, с кафедры анатомии?

– Да, помню, здравствуйте, Александра Ефимовна, – чуть удивленно отозвалась следователь. – У вас что-то случилось?

– Нет. Я тут подумала… Мне кажется, я примерно догадываюсь, каким образом и откуда труп мог попасть в мою учебную комнату. И почему именно в мою. Мы не могли бы встретиться с вами как можно скорее?

– У меня вообще-то дела, – протянула Ряжская, – это ведь не настолько срочно?

– Это срочно. Я уезжаю сегодня в три часа по семейным обстоятельствам, – чуть запнувшись, сказала я, – мне нужно поговорить с вами как можно быстрее.

– Хорошо. Во сколько вы ко мне подъедете?

– Если можно, я предпочла бы встретиться где-то вне стен вашего учреждения, – твердо сказала я, давая понять, что в прокуратуру не поеду. Ряжская сдалась:

– Хорошо, через полтора часа в кафе «Жарок», знаете, напротив прокуратуры?

– Найду.

Я вернула Никите телефон и повернулась, чтобы уйти, но он ловко зацепил меня пальцем за пояс кимоно и удержал на месте:

– Так-так-так, а куда это мы с такой скоростью? Объясниться не хотите?

– С какой стати?

– С такой! Мы куда-то едем, а я не в курсе?

– Еду я, ты остаешься дома.

– Вообще не разговор, – отрезал телохранитель. – Если я не еду, то и вы сидите дома, – с этими словами он выпустил пояс кимоно, обошел меня и прислонился спиной к двери – оттуда, разумеется, я его не сдвину никакими усилиями.

– Понятно, Акела приказал глаз не спускать, да?

Никита кивнул:

– Само собой разумеется. Но я и без Акелы отлично понимаю – началась движуха. И в этой ситуации для всех будет проще, если я за вами присмотрю.

Мне захотелось чем-нибудь треснуть по его рыжей макушке, но, понятное дело, я даже в прыжке вряд ли смогу это осуществить – рост у Никиты немного не доходил до двух метров, не попросишь ведь наклониться. Я бессильно затопала ногами, как ребенок, устраивающий в магазине истерику из-за какой-то игрушки, на что Никита взирал снисходительно и с легкой улыбкой:

– Полегчало? Тогда идите одеваться, а я пока машину выгоню из гаража.

Спорить не имело никакого смысла, и я решила, что лучше уж поеду с Никитой, чем не поеду вообще.

– Не копайся, я быстро.

Набросить джинсы, свитер и куртку, сунуть ноги в ботинки, повесить на плечо сумку – все это не отняло у меня много времени. На ходу я успела дать Гале распоряжение не говорить папе, что я уехала, и выскочила на крыльцо, где уже ждал меня Никита:

– Вот если бы все женщины собирались с такой скоростью, у мужчин было бы к ним меньше претензий.

– А если бы некоторые мужчины сперва думали, а потом говорили, всем было бы только счастье.

Никита пожал плечами. Подобные выпады никогда его не задевали, он умел пропускать мои колкости мимо ушей, что обеспечивало нам обоим комфортные и легкие отношения.

– Куда поедем-то? – спросил он, когда мы выехали за ворота.

– К прокуратуре. Там должно быть кафе с каким-то цветочным названием. Черт, забыла, но ладно. Вряд ли там букет из этих кафе, правда? Найдем.

Я закурила, приоткрыв окно, и задумалась. Сашка отсылает меня из города. И это никак не связано с трупом на кафедре, потому что мои доводы явно показались ему убедительными. Тогда что? Он так и не рассказал мне о том, что случилось в банке, ушел от ответа, как угорь из ладоней. Умеет.

Хорошо, допустим, что неприятности у папы. Кто может быть причиной? Если бы кто-то из папиных старых врагов, то с утра у нас бы уже заседали Моня и Бесо. Но их нет. Выходит, снова Сашка? Снова у него что-то? Но почему банк? Как это может быть связано? Погром в клубе, какой-то убитый коллекционер и банк – эта цепочка выглядит вообще случайной, ничего общего. Ничего. Кроме одного звена – Акелы. Клуб его, он коллекционирует мечи, и он же является начальником службы безопасности папиного банка. Понятное дело, что все замыкается на нем. Но каким образом, через кого?

У Никиты зазвонил мобильный. Обычно он никогда не брал трубку, когда сидел за рулем, и сейчас, бросив взгляд на дисплей, только головой покачал, но на звонок не ответил. Мобильник, примагниченный на панели машины с помощью специального коврика, поверещал еще несколько секунд и умолк, но тут же снова залился мелодией из какого-то фильма.

– Чтоб тебя, ведь знает, что я на работе сегодня, – пробормотал Никита, и я не выдержала:

– Да ответь ты, невыносимо же слушать!

Он снял трубку с панели:

– Да, Савка, чего тебе? Я за рулем. В город, дело есть. А что? Нет, не могу. Не могу, сказал же. Нет, и вечером тоже не могу. Я уезжаю. Нет. Нет. Погоди, – он повернулся ко мне и спросил: – А вы долго собираетесь в кафе сидеть? Савка просит встретиться с ним, говорит, важное что-то. Может, я смотаюсь? Или лучше скажу, чтобы он подъехал.

– Как хочешь. – Я понимала, что никуда уехать он не сможет, побоится нарушить приказ Акелы не оставлять меня одну, а потому Савве придется ехать к прокуратуре самому.

– Короче, Савка, мы едем в какое-то кафе у прокуратуры, название какое-то цветочное… Возможно, «Жарок», не знаю. А что, там еще есть что-то? Тогда точно туда. Подъезжай, там поговорим. Я не могу отлучаться. Да. Мы минут через десять уже будем, если пробки вменяемые. А, ну совсем хорошо. Все, тогда в «Жарке».

Никита вернул телефон на место и глянул в зеркало заднего вида:

– Прямо пожар у всех сегодня.

– Бывает, – рассеянно отозвалась я. – Кстати, Никита, а ты не в курсе…

– Не в курсе, – мгновенно догадавшись, о чем я хочу спросить, ответил телохранитель. – Сам пытался утром Акелу разговорить, но он – молчок, ни в какую.

– М-да, плохо. Не люблю тыкаться по углам, как слепой котенок. Понять бы, зачем он меня в Саратов высылает.

– Это как раз проще простого. Чтобы Соню не подставлять и чтобы вы под ногами не путались, как любите.

– Ой какой ты деликатный у меня!

– Уж какой есть. Акела же понимает, что вы моментально ввяжетесь куда не следует, вот и убирает вас из города.

– Мало того, он из моего телефона батарейку забрал, я даже позвонить теперь никому не могу.

– То-то я думаю, чего ко мне прибежали, – рассмеялся Никита, паркуясь у серого пятиэтажного дома, в цокольном этаже которого располагалось кафе «Жарок», о чем свидетельствовала яркая вывеска с огромным цветком из неоновых шнуров. – Приехали.

– Пойдем тогда, – со вздохом сказала я, оценив окружающую обстановку.

В кафе было пусто, в принципе не особенно удивительно, если учесть довольно ранний час. Скоро начнется обеденный перерыв, вот тогда здесь появятся и работники прокуратуры, и сотрудники офисов из расположенного неподалеку центра. Но пока безлюдно, играет негромкая джазовая музыка, пахнет свежим кофе и какой-то выпечкой. Я посмотрела на Никиту – он тоже поймал этот запах и сейчас наверняка закажет гору всяких плюшек и пирожных, на это они с братом большие мастера. В жизни не видела, чтобы мужчина ел столько сладкого.

Я выбрала столик в самом углу, а Никита, одобрительно кивнув, расположился у большого окна, но так, чтобы в любую секунду одним прыжком добраться до меня. Ждать лично мне пришлось недолго. Буквально в тот момент, когда я открыла карту меню, в зал вошла Ряжская. Проходя мимо Никиты, она бросила на него короткий оценивающий взгляд, но мой телохранитель сделал вид, что изучает меню, хотя я-то знала, что он успел уже прикинуть даже, сколько весит моя будущая собеседница и чего от нее можно ожидать.

– Здравствуйте еще раз, Александра Ефимовна, – усаживаясь за стол и небрежно вешая сумку на спинку свободного стула, сказала она. – Вы пунктуальны.

– У меня нет времени. Давайте быстро закажем кофе и поговорим, мне нужно как можно скорее попасть домой.

Ряжская пожала плечами:

– Хорошо. Так о чем вы хотели поговорить?

Я быстро рассказала ей все, о чем говорила ночью с мужем, и даже набросала на салфетке план кафедры, обозначив на нем все интересовавшие Ряжскую места.

– Понимаете теперь? Никто не мог знать, что я выйду на работу утром, потому труп и остался в ванне, чтобы спокойно вынести его после начала первой пары. Но меня попросили о замене, а я не работаю с препаратами, которые делала не сама, потому и получилось, что ванну открыли раньше времени.

Ряжская постукивала ложечкой о блюдце и молчала, уставившись на расчерченную салфетку.

– Выходит, искать надо в морге. А почему бы умельцам не потрошить трупы прямо там? Зачем поднимать в анатомию? – изрекла она наконец.

– Этого я не знаю. Но думаю, что спокойнее делать это там, куда гарантированно ночью никто не придет. В морге ведь круглосуточное дежурство и трупы привозят в любое время, а на кафедре никого.

– Н-да, одно радует – не придется подозревать лично вас. Мне это было бы неприятно, – сказала Евгения Анатольевна, убирая салфетку в сумку.

– Спасибо, – усмехнулась я. – Вы первый человек, который не спешит навесить на меня ярлык дочери Фимы Клеща.

– Вижу, вы своего отца не стыдитесь.

– Нет, – подтвердила я с улыбкой. – А если учесть, что он мне не родной отец, так и вовсе стыдиться нечего.

– Не родной? – удивилась следователь. – Надо же, я не знала.

– И будет хорошо, если никто больше не узнает. Это не секрет, но все же.

– Да-да, я понимаю. Просто удивительно, как это вор в законе вдруг решился. У него же свои дети были, кажется?

– Да, двое сыновей. Осталась только я.

– Ужасно, – передернула плечами следователь.

– Жизнь такая. Если вам что-то будет нужно, я оставлю номер моего телохранителя, звоните ему, хорошо? – я написала номер Никиты, потому что не была уверена, что мой собственный телефон будет при мне.

– И вы, если что-то еще вспомните или сможете предположить, тоже звоните. Спасибо за помощь, Александра Ефимовна, честное слово, не ожидала даже.

– А говорили, что не хотите подозревать, – улыбнулась я.

Ряжская на секунду смутилась, но быстро взяла себя в руки и встала:

– Мне пора. Еще раз спасибо, всего хорошего.

– Удачи, Евгения Анатольевна.

Следователь ушла так же быстро, как и появилась, и я вдруг поняла, что даже не заметила, когда она успела положить на столик две купюры – плату за чашку кофе, к которому едва прикоснулась. «Принципиальная», – усмехнувшись, подумала я с уважением и перевела взгляд на столик, за которым, оказывается, уже разговаривали Никита и Савва. Я и не заметила, когда Савка появился в кафе.

Похоже, Акела прав, мне так могут голову отвернуть запросто, я же ничего вокруг не вижу, если сосредоточилась на чем-то. А разговор-то у них оживленный и явно серьезный – вон как над столом склонились, говорят так, чтобы ни слова до меня не долетело. Интересно, о чем? Никита, конечно, расскажет, но я же от любопытства лопну за это время. И лицо у Саввы какое-то озабоченное, никогда его таким не видела. Хоть бы ничего серьезного, нам только лишних проблем не хватало. Может, с Ольгой что-то? Но тогда они бы меня позвали, видят же, что я уже одна сижу. Нет, там другое что-то. Савка просто сам не свой, бледный, под глазами синяки – как будто ночью не спал, а курил и пил кофе. Даже, смотрю, к пирожным не притрагивается, так и стоит тарелка возле него. Никита свои уже смел, конечно.

Очень хотелось курить, но сделать это в кафе возможности не было. Нужно брать куртку и идти на улицу, а это отвлечет Никиту от разговора с братом – он не может выпустить меня одну. Вот что за жизнь у меня, а? Даже курить под надзором приходится.

Пришлось терпеть до тех пор, пока Савва не встал и не потянулся за курткой, висевшей на крючке в простенке. Я тут же вскочила и метнулась к их столику. Против обыкновения Савва только кивнул и тут же попрощался. Я не успела даже рот открыть, а он уже выходил из кафе.

– Что это с ним? – удивленно спросила я у Никиты, и тот мгновенно сменил хмурое выражение лица на обычное слегка дурашливое:

– Да нормально все.

– Нормально? А чего ж у него вид, как будто его всю ночь пытали?

– Ой, да ладно вам! – отмахнулся Никита, подавая мне куртку. – На работе у него неприятности, вот и переживает.

«Это какие же такие неприятности на работе, что он с тобой их бросился обсуждать?» – подумала я, зная, как сильно различаются характеры этих совершенно разных близнецов. Савва был человеком спокойным, скрытным, взвешенным и вряд ли пошел бы за советом к дурашливому, хоть и умному братцу, зная его легкое отношение к жизни. Нет, обсуждать служебные проблемы Савва скорее стал бы с Ольгой. Значит, дело в чем-то другом, и Никита старается скрыть это от меня. Опять тайны. Не дом, а сборище иллюзионистов – одни фокусы кругом.

Домой мы вернулись незамеченными. Это было к лучшему, не придется объясняться ни с отцом, ни с мужем. Я потихоньку проскользнула в кухню и выяснила у Гали, что папа не выходил из своего кабинета, а Акела еще не приехал из города. Уф! Пронесло.

Я кинулась в детскую, где Соня сосредоточенно складывала в рюкзак учебники и тетрадки.

– Ого, собралась уже? – чмокнув ее в макушку, спросила я.

– Только книжки. Баба Галя сказала, вещи не трогать, она сама.

– Еще чего? Станем мы пожилую женщину так утруждать, что мы, сами без рук? – возмутилась я, открывая дверь в Сонину гардеробную. – Сейчас все соберем, нам много-то и не надо.

Наскоро отобрав то, что возьму с собой, я разложила вещи на кровати и пошла в кладовку за чемоданом. Из головы никак не выходил Савва и его странное поведение. Придется потрясти Никиту во время поездки – в закрытом купе ему некуда будет деваться.

Все наши с дочерью вещи вполне уместились в одном чемодане. Я не собиралась слишком засиживаться в Саратове, а потому старалась взять минимум необходимого. К чемодану добавился Сонин рюкзак с учебниками и моя сумка с мелочовкой. И разумеется, Галя собрала целую торбу еды – с таким сидором можно выдержать трехдневную осаду.

– Куда столько? – поинтересовалась я, оглядывая уже упакованные контейнеры и два термоса, с чаем и с бульоном.

– Дорога не близкая, – тоном, не допускавшим возражений, заявила домработница. – И ребенок с тобой. Да и Никитка поесть любит.

– Да нам до Саратова это не съесть!

– Вот в Саратове и доедите. – Галя решительно развернула меня лицом к двери и довольно бесцеремонно выставила из кухни.

Я посмотрела на часы. Скоро выезжать, а Сашки все нет. Неужели не приедет?

Но он, разумеется, приехал. С порога утащил меня в спальню, запер дверь и внушительно сказал:

– Аля, ты можешь продолжать злиться, но пойми главное – у меня нет никого, кроме тебя и Сони, и я сделаю все, чтобы с вами ничего не случилось. Даже если у тебя на этот счет имеется другое мнение. Пообещай мне, что будешь осторожна.

– Верни батарейку.

– Верну. Но пообещай.

Я вдруг устала злиться и поняла, что через пару часов уже буду далеко от него, и с каждой секундой это расстояние будет только увеличиваться, и неизвестно, когда мы снова встретимся и обнимемся, прикоснемся друг к другу. Неизвестно, сколько времени мне придется провести без него.

– Саша…

– Да, родная?

– Поцелуй меня, пожалуйста.

На вокзал он не поехал. Наверное, так лучше – Соня заплакала уже во дворе, когда садилась в машину, да и у меня на глаза навернулись слезы. Мы давно не расставались надолго, и это оказалось совершенно невыносимо. А все эти сцены на вокзале… Нет, так будет лучше – вон он машет нам рукой, стоя в воротах, и сейчас совсем скроется из вида. Дочь всхлипывала на сиденье, натянув капюшон пуховика на лицо, сидевший за рулем Игорь сочувственно поглядывал в зеркало заднего вида:

– Ничего, Сонечка, погостите у бабушки Сары и вернетесь. Папа никуда не денется.

Соня не ответила, по-прежнему хлюпая носом, и мне тоже захотелось последовать ее примеру – натянуть на лицо капюшон и поплакать. Нельзя, к сожалению.

Разместившись в купе, дочь слегка повеселела:

– Никита, а ты меня потом на вторую полку посадишь?

– Посажу, если мама разрешит.

Соня скорчила умоляющую гримасу:

– Ма-ам!

– Посиди спокойно, сейчас поезд тронется, там разберемся.

Соня надула губы и забилась в уголок, уткнувшись в книжку, прихваченную вместе с учебниками. Это была ее любимая японская сказка, изданная сразу на двух языках. В скобках каждая фраза была продублирована на японском, и Соня прекрасно читала текст не только по-русски. Никита, засунув чемодан и свою сумку в багажный отсек, вышел из купе и стоял у окна, облокотившись на перила. Я же почему-то сверлила взглядом темный экран мобильного, как будто ждала звонка. Вместо него пришло сообщение от Сашки: «Люблю тебя», и я почувствовала, как все внутри затопило теплом и нежностью. Ничего, я как-нибудь продержусь это время в Саратове.

Когда накормленная до отвала Соня забралась на вторую полку и Никита поднял перильца, чтобы она не свалилась вниз, я вынула сигареты и вопросительно посмотрела на него.

– Да, пойдем, сейчас как раз станция будет. Соня, мы тебя запрем, а ты никому не открывай. Курить мы прямо под окном будем. Не испугаешься?

– Вы только на поезд не опоздайте, – буркнула она, не отрываясь от книжки.

Поезд уже замедлял ход, Никита взял куртки и выпустил меня из купе. Когда вагон, дернувшись, затормозил и проводник откинул подножку, мы спустились на перрон, дошли до окна нашего купе, где виднелась свесившаяся вниз голова Сони, и закурили.

– Ничего сказать мне не хочешь? – выпустив дым колечками, поинтересовалась я.

Никита состроил невинную гримасу:

– Что именно?

– Не идиотничай. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. И не говори, что Савва с тобой по работе консультировался, ни за что не поверю.

– Ох и характер у вас, Александра Ефимовна! – со вздохом пожаловался телохранитель.

– Никита, не тяни, сейчас отправление уже, не успеем поговорить, придется ждать до следующей станции.

– Ладно. Все равно узнаете, скорее всего, лучше уж я. В общем, Савву наняли собрать досье на Акелу. Какой-то серьезный человек. Денег пообещал вагон. Савка согласился с единственной целью – чтобы никто другой за это не взялся. Я ему посоветовал сегодня же связаться с Моисеем и все ему рассказать, а уж тот до Акелы это доведет. Встречаться им, понятное дело, нельзя. Но так хотя бы Акела будет в курсе и сможет прикинуть, кто и что. А Савка теперь за Ольгу боится.

– Так ты чего не сказал мне это сразу?! – заорала я так, что шедший мимо нас парень уронил беляш, который тут же подхватила невесть откуда взявшаяся дворняга.

– А что бы это изменило?

– Так мы Ольгу могли с собой взять!

– Могли. Но лучше сделать это по-другому. Завтра утром с вокзала мы ей телеграмму дадим, и пусть приезжает. Не надо, чтобы кто-то связывал ваш отъезд и ее в одну цепочку, понимаете? Мы обмозговали этот момент с Саввой, я хотел скрытно ее в Саратов вызвать, но теперь даже проще. Я ее встречу и проверю, не привезет ли «хвост». И если привезет, я его тихо нейтрализую и потрясу.

– Шпионская операция, – фыркнула я, выбрасывая окурок. – Надо тетку предупредить, что мы толпой, а то от счастья головой поедет.

– Ничего, разберемся. Мне проще, чтобы вы все в одном месте находились. Савва хотел гостиницу Ольге бронировать, но я отказался, сам на месте выберу, чтоб рядом.

– Правильно. И нам веселее, и тебе не разрываться.

– Вот и славно. А за Акелу вы не волнуйтесь, Савка же ничего ему во вред делать не станет, он же понимает.

– Савва молодец, что сразу предупредил. Так действительно будет проще. Моня придумает что-нибудь.

– А теперь нам бы ускориться, а то Соня одна поедет, – хватая меня за руку, проговорил Никита и опрометью бросился к двери вагона, откуда нам уже махал рукой проводник.

Забросив меня в тамбур, Никита запрыгнул сам и подмигнул заворчавшему проводнику:

– Простите, папаша, заболтались.

– Заболтались они! А потом стоп-краны рвут, умники, – закрывая подножку, проворчал проводник.

В купе, однако, никакой паники не наблюдалось. Соня разговаривала по телефону, и, судя по ее лицу, это звонил Акела. Лицо дочери озаряла счастливая улыбка, а отвечала она по-японски.

– Ты у нас прямо полиглот, – заметил Никита, усаживаясь на нижней полке напротив меня, но Соня недовольно сморщила нос и приложила к губам палец.

– Не мешай ты им, пусть поговорят, связь-то пропадет, как только отъедем, – сказала я, сбрасывая ботинки и забираясь на свою полку с ногами.

– Может, в картишки? – со смехом предложил Никита, и я вдруг согласилась:

– А давай. Только учти – у меня папа…

– Вот вообще не сомневался, – фыркнул он, доставая из своей наплечной сумки колоду. – Помнится, Семен Ефимович тоже в покер неплохо катал.

– Я в покер не умею, в «дурака» лучше. Или в «очко», – опасливо глянув в сторону все еще болтавшей дочери, предложила я.

– В «дурака» так в «дурака», – согласился телохранитель, вскрывая упаковку.

Мы азартно играли до темноты, Соня спустилась к нам и сидела возле меня, с интересом наблюдая за игрой.

– А научите меня тоже, – попросила она во время короткого перерыва, на что мы оба решительно заявили:

– Нет!

– Почему-у-у? – обиженно протянула Соня, и Никита объяснил:

– Потому что девочки в такую игру не играют. Я тебя научу в другую, хорошо? А об этой лучше даже папе не говорить, чтобы он маму не ругал.

Турнир продолжился, и оторвались мы только после того, как поезд остановился на очередной станции.

– Может, покурим? – спросила я, и Никита кивнул:

– Обязательно. Стоим подольше, можно не торопиться.

Мы снова вышли на перрон, однако на этот раз не стали уходить далеко от двери в вагон – проводник предупредил, что стоянка всего восемь минут.

– Как думаешь, тот, кто заказал Савве Акелу, он кто? – спросила я, затягиваясь сигаретным дымом. И телохранитель пожал плечами:

– Я могу только догадки строить. Савка сказал, что человек небедный, дом у него огромный в поселке, охраны полк. Да, еще момент – он инвалид какой-то, что ли. В коляске его возят, и лицо у него парализовано наполовину. Говорит плохо, невнятно, его дублируют. Савке показалось, что левая сторона тела у него вся не двигается, только правая рука действует.

Как ни силилась, я так и не смогла вспомнить, был ли среди знакомых Акелы кто-то похожий и рассказывал ли он мне когда-нибудь о наполовину парализованном человеке из числа своих друзей или недругов. И еще вопрос, каким образом мой муж ухитрился перейти дорогу человеку в инвалидном кресле? Если только он не коллекционер какой-нибудь… А что, кстати, вполне годная версия. Может, Сашка когда-то перекупил какой-нибудь меч, без которого этот человек считал свою коллекцию несовершенной. Среди людей, увлеченных японским оружием, порой попадаются настоящие психи, готовые за редкий экземпляр им же и голову конкуренту снести.

Задумавшись, я, разумеется, потеряла всякую связь с реальностью и очнулась только после того, как обожгла палец тлеющим окурком. Выбросила его, сунула палец в рот и запрыгала на здоровой ноге, чем вызвала у Никиты улыбку:

– Вы как маленькая. Опять задумались?

– Да, – призналась я, – надо аккуратнее с этим.

– И что надумали? – помогая мне взобраться на высокую подножку вагона, поинтересовался он.

– Пока ничего. Надеялась, что вспомню, кто это, но нет. Сашка никогда не упоминал о человеке с такими приметами.

– То, что Акела о ком-то не упоминал, еще не значит, что они не знакомы на самом деле. Мог просто не придать значения, если знакомство, скажем, мимолетное…

– … или скрыть, если оно какое-то криминальное, – в тон телохранителю отозвалась я. – И вот это второе – скорее всего.

– Думаете?

– А что тут думать? Зачем обычному человеку досье на кого-то? Да еще за дурные деньги?

– Логично, – взлохматил рыжие волосы Никита, открывая передо мной дверь купе. Быстро обернувшись, я приложила к губам палец – обсуждать все это при Соне не хотелось, и Никита кивнул.

Но Соня, оказывается, уже спала, отвернувшись к стенке и положив руки под щеку. Мы потихоньку улеглись на нижние полки и, повернувшись друг к другу, едва не касаясь головами столика, продолжили беседу шепотом:

– Я вот все время думаю, – Никита подтянул к животу длинные ноги, не вмещавшиеся на полке. – Если у кого-то такой зуб на Акелу, что даже денег на слежку не жаль, то что же произошло в прошлом? Что-то должно быть совершенно убойное, чтобы человек вынашивал план мести так долго и с такими затратами.

– Да уж. Я уже голову сломала, а понять не могу. Мне казалось, что об Акеле я знаю все… или почти все. Оказывается, я заблуждалась. Человек, с которым я живу столько лет, по-прежнему далек от меня.

– Не преувеличивайте, дело не в этом. Мне кажется, он вас от чего-то оберегает, потому и недоговаривает. Хотя, если честно, я сегодня по его лицу понял, что он и сам не знает, откуда ноги растут.

Я тихо фыркнула:

– Интересно, как ты это понял? Даже я не могу прочитать по его лицу ничего, куда тебе-то?

– А вот туда. Он сказал о неприятностях, и я почувствовал, что он не понимает откуда. Вот не понимает, и все, это по голосу слышно, да и взгляд у него какой-то был… Вы-то знаете, как смотрит Акела, если уверен во всем. А сегодня иначе было, – упирался Никита, и я отмахнулась, устав спорить:

– Пусть так, тогда еще хуже. Если он не представляет, откуда прилетело, то как тогда действовать? Одна надежда, что Моня после разговора с Саввой натолкнет его на какую-то мысль. Все-таки приметы очень уж яркие, невозможно не помнить подобного человека в своем прошлом.

– Да, я тоже на это надеюсь. У меня, как вы понимаете, собственный интерес – Савка мой брат, я не могу допустить, чтобы он пострадал.

Я перевернулась на спину и забросила руки за голову, глядя в потолок вагона.

– Как все скрутилось, правда? Твой брат, мой муж, моя подруга, в конце концов. А я еду в ссылку.

– Это к лучшему, – безапелляционно заявил Никита. – Останьтесь вы дома, и все только усложнится. Вы не хуже меня это понимаете, просто признавать не хотите – характер мешает. Но вы подумайте об одном – Соня. Это самое важное ваше дело в жизни, а с остальным разберется Акела.

– А он разберется?

– А как же! – твердо ответил телохранитель. – И вообще, давайте поспим, а? Поезд приходит в шесть, у нас еще уйма попыток.

Глава 15

Оперативники

Будь верен текущей мысли и не отвлекайся. Вместо того чтобы изнурять себя многими мыслями, следуй одной, но позволяй ей меняться от мгновения к мгновению.

Хагакурэ. «Сокрытое в листве»

– Как думаешь, это может быть как-нибудь связано? – Карепанов подтолкнул в сторону Ильи лежавшую на краю стола тонкую папку.

– Что с чем? – Илья открыл ее и сразу наткнулся на фамилию «Гельман-Сайгачева». – О-па, а чего это?

– Труп нашли в ванне на кафедре анатомии. А комната учебная, в которой эта ванна установлена, является рабочим местом Александры Ефимовны Гельман-Сайгачевой, – объяснил Карепанов. – И вот мучает меня вопрос, не может ли это быть как-то связано с убитым коллекционером?

Илья быстро пробежал глазами все, что находилось в папке, и пожал плечами:

– Пока не вижу никакой связи, кроме фамилии. Труп-то на первый взгляд не криминальный, да?

– Эксперты причину смерти должны сегодня назвать. Но там такая штука – глазных яблок не было у девушки. Сечешь?

Илья почувствовал холодок, пробежавший по спине. Не самая приятная находка, он даже порадовался, что не выезжал на место сам, хотя уже видел всякое.

– Думаете, криминал в этом?

– Легко. Мог быть свежий не криминальный труп, у которого наскоро изъяты с какой-то целью глазные яблоки. Надо бы проверить, возможна ли пересадка или что-то в этом роде. Непонятно, почему труп оказался на кафедре, а не в морге. И надо бы личность установить. Хотя я почти уверен, что здесь, скорее всего, не будет родственников, не объяснишь же потом убитым горем родным, почему у покойницы вместо глаз ямы. – Карепанов закурил, покручивая в пальцах зажигалку. – Но почему опять всплывает фамилия? Как-то многовато совпадений, тебе не кажется?

Илье не хотелось рассказывать о том, как он сам познакомился с этой Александрой и какие впечатления у него остались от знакомства, но делать нечего – лучше самому выложить, чем потом откроется. Мало ли.

– Я же с ней знаком, – со вздохом сказал он, усаживаясь за свой стол. – Помните, вы меня к Сайгачеву посылали с фотографиями? А жена потом в клуб приехала и была сама не своя. Сайгачев еще удивился, что она рано. Похоже, это было в тот день, когда труп выловили, иначе с чего бы ей срываться с работы?

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался Карепанов и даже отложил ручку, которую вертел в пальцах, – и чего Александра Ефимовна? Нервничала?

Илья замялся. Он не особенно приглядывался сначала к поведению женщины, да и голова у него в тот момент здорово болела.

– Кажется, нервничала, – не очень уверенно произнес Илья, и Карепанов вдруг расхохотался:

– Врать-то не надо, а? Так и скажи, не заметил, мол, внимания не обратил. Это нормально, ты ж не знал.

– Я не вру, – уперся Илья. – Чего мне врать-то? Нервничала она. А вы бы не нервничали, если бы такое увидели? А она женщина вообще…

– А вот я потому и говорю тебе – не ври, что знаю эту женщину, – перебил Карепанов, перестав хохотать. – Она мастер спорта по стрельбе, с обеих рук это делает, после ранения натренировала левую почти так же, как правую. И она, не забывай, анатомию преподает, трупы сама препарирует. А это тебе, между прочим, даже не криминальная расчлененка, а кое-что более сложное и специфическое. Ты хоть раз на кафедре нормальной анатомии был? Видел, как там отдельные части тела плавают в ваннах? Или как выглядит труп, на котором сосуды, к примеру, изучают? Если нет – сходи. И после этого ты уже не будешь равнять Александру Гельман и среднестатистическую гражданку. Это я тебе точно говорю.

Илья пристыженно умолк, уперев взгляд в столешницу. Ему и в голову не пришло, что миниатюрная Александра умеет такое. «Да, некрасиво вышло», – подумал он, а вслух сказал:

– Возможно, я что-то не так понял…

– Тогда не лепи чушь с таким уверенным лицом. Я довольно неплохо знаю эту семью, чтобы поверить в то, что такая ерунда, как труп в ванне, могла напугать Сашу Гельман. Ты мне другое скажи: она Сайгачеву что-то об этом говорила?

Карепанов встал, открыл настежь форточку, хотя на улице задувало так, что установленный неподалеку от здания баннер почти полностью оторвался от стенда и хлопал по фанерному щиту, как крыло огромной птицы, и закурил, присев на подоконник.

– Нет, – твердо сказал Илья, – она сказала: дома поговорим. И он как-то сразу насторожился, что ли, хотя внешне и не показал. Но во взгляде что-то такое появилось. Знаете, как будто человек неприятности чувствует, а сделать с ними ничего не может – ни предотвратить, ни справиться.

Карепанов кивнул, продолжая курить и рассеянно смотреть в окно. Илья слегка поежился – в кабинете стало прохладно, а у него с утра поднялась температура. Брать больничный он, конечно же, не стал, хотя чувствовал себя разбитым, да и голова все еще болела.

– Значит, Сайгачеву она не сказала, – протянул Карепанов.

– При мне – нет, не сказала. Но что мешало ей сделать это дома?

– Ничего. И скорее всего, она так и сделала. А беспокоилась и нервничала потому, что думала, это связано не с ней, а с мужем. Я бы на ее месте точно так же думал, – продолжал Карепанов, постукивая зажигалкой по подоконнику. – А кому мог перейти дорогу Сайгачев? Да еще так, чтобы старались зацепить его жену, зная, чья она дочь?

Илья зажмурился – этот клубок родственных связей представлялся ему запутанным и странным, к тому же в него попала и Ольга Паршинцева. Город определенно маловат.

– А ты о родственниках Белякова этого выяснил что-то? – вдруг спросил Карепанов, закрывая форточку, и Илья виновато пробормотал:

– Не успел еще.

– Так чего сидишь-то? Давай, двигайся, – велел начальник и, вернувшись за свой стол, погрузился в чтение какой-то справки.

Илье ничего не оставалось, как плотнее замотать шею шарфом и, натянув на трикотажную шапочку капюшон куртки, покинуть помещение и оказаться на улице в потоке пронизывающего насквозь ветра.

Первым делом Гаврюшкин решил зайти к соседям. Кто, как не любопытные старушки, способен дать нужную информацию. И погода подходящая – по домам сидят, а это располагает к разговорам. Первой собеседницей он выбрал пожилую женщину из квартиры, расположенной как раз напротив той, где жил Беляков. Илья довольно хорошо помнил ее по первой встрече в день, когда был обнаружен труп. Женщина показалась ему разговорчивой, да и близкое соседство с убитым могло стать полезным.

Показав в дверной глазок удостоверение и представившись, Илья оказался в маленькой квартирке, где пахло пирогом и кошками. Какой запах сильнее, Илья даже определить не смог – с кухни тянуло свежей выпечкой, а из комнаты – резким кошачьим духом. Сама кошка вальяжно лежала на пороге, довольно агрессивно глядя на Гаврюшкина. Хозяйка же, высокая худощавая женщина лет семидесяти, приветливо и без всякой настороженности предложила оперативнику пройти в кухню:

– У меня как раз пирог, чаю попьем.

Илья чуть смутился:

– Да я завтракал.

– Ничего, с улицы чайку горячего попить всегда полезно. Да и вид у вас… – она покачала головой. – Ничего, вы проходите, там и поговорим.

Илья прошел в кухню, обставленную добротной белой мебелью. Хозяйка усадила его за стол у окна и поставила две большие чашки в красный горох.

– Вот и мне не так одиноко будет. Сейчас пирожка положу.

Пирог оказался с черемухой и сметаной, пышный, высокий и благоухающий ванилью. Кроме того, хозяйка поставила перед Ильей вазочку с малиновым вареньем:

– От простуды хорошо помогает. Вы сперва попейте чай, а потом уж и поговорим.

Илья перестал стесняться и с удовольствием расправился и с пирогом, и с вареньем, и с чаем. Старушка смотрела на него чуть ли не с умилением, как обычно смотрят на приехавших погостить внучат.

– Вот и славно. А теперь можно и вопросы задавать.

– Таисия Петровна, у меня к вам такое дело. Вы соседа своего хорошо знали?

– Леонида Владимировича? – лицо ее стало печальным, а пальцы, обнимавшие кружку, чуть дрогнули. – Знала. Он неплохой человек был, тихий, услужливый, иногда картошку с дачи помогал привезти, пока машина была. Потом он ее продал, так приходится на электричке. Я и за квартирой присматривала, когда он уезжал.

– А куда уезжал? – насторожился Илья.

– Навещал кого-то. Раз в полгода примерно пропадал на неделю-две, так всегда ключи мне оставлял, чтобы я почту забирала и цветок поливала. Очень уж он цветком-то этим дорожил.

Илья напрягся, пытаясь вспомнить, какой именно цветок был в квартире Белякова. Таисия Петровна, очевидно, поняла это и подсказала:

– Орхидея у него в спальне, какая-то очень редкая. Леонид Владимирович к ней как к ребенку относился. Хотела вот спросить, можно мне ее забрать? Погибнет ведь, жалко.

– Я спрошу у начальства, – немного смутившись, пообещал Илья, понимая, что решить даже такой мелкий вопрос самостоятельно пока не имеет права. – А кого именно навещал, Леонид Владимирович не говорил?

– Да я и не спрашивала, мне-то что? Вроде родственника какого-то, кажется, дядю. Знаю только, что тот болен очень.

– А к Леониду Владимировичу кто-то приходил? У него вообще какие-то еще родственники были?

– Нет. Жена ушла, и все. Детей не было, а родители его давно погибли. И друзей у него не было, один все время, как перст. – Таисия Петровна задумалась, подперев щеку кулаком. – Такой спокойный, хороший мужчина был. Кому помешал?

Ответ на этот вопрос интересовал и Илью, но пока никаких идей не было.

– И что же, вообще никто не приходил к нему?

– Нет. Только однажды, когда он уехал, пришел электрик проводку смотреть, так я его и впустила. Он что-то в большой комнате прозванивал, потом чинил – минут сорок возился.

Илья почему-то напрягся. Без хозяина в квартиру входит электрик, используя соседку, у которой есть ключи. Почему нельзя было дождаться, когда вернется Беляков? Надо проверить на техучастке, был ли такой визит. И прямо отсюда и пойти.

– А когда примерно это было, не помните?

Таисия Петровна задумалась.

– Кажется, в мае. Да, точно, в мае. Сразу после праздников.

– Спасибо вам, Таисия Петровна, и за пирог, и за разговор, – поднявшись из-за стола, сказал Илья. – Вы мне очень помогли.

– Вы найдите того, кто Леонида Владимировича убил, вот и лучшая благодарность мне будет, – вытирая заслезившиеся глаза, проговорила хозяйка. – Очень жалко человека, хороший был.

– Я постараюсь, – заверил Илья.

На техучастке на него посмотрели с подозрением, и Гаврюшкин понял причину – вид у него был аховый. Температура поднималась, хоть он и попил горячего чая с малиновым вареньем, а это значило, что глаза у него покраснели, лицо горит, а взгляд мутный. Но удостоверение убедило начальницу участка, что перед ней оперативный сотрудник, а не самозванец, и она вынула из стола журнал учета.

– Вы майские записи посмотрите, пожалуйста, – подсказал Илья.

Женщина долго листала журнал, водила пальцем по графам, но в конце концов сказала:

– Не было такого. На этот адрес никто из моих сотрудников не выезжал.

– Это точно?

– Абсолютно. У нас каждое мероприятие заносится в журнал под роспись, видите? А на ваш адрес никто не выезжал.

Ответ звучал категорично, и Илья понял, что дальнейшие расспросы бессмысленны. Оставалось попрощаться и выйти из здания техучастка.

Что же получается? Некто проник в квартиру Белякова под видом электрика. Зачем? Что-то устанавливал? Что? Камеру? Что интересного можно снять в квартире одинокого коллекционера, к тому же не обладающего чем-то ценным? Нужно делать повторный осмотр квартиры. Карепанов не обрадуется, конечно. Но это уже зацепка, уже какая-то информация, пусть и не совсем та, которую Илья пытался найти изначально. С родственниками, кстати, яснее не стало. Да, есть какой-то дядя, но кто, где? Как проверить, куда именно ездил Беляков?

Глава 16

Александра

Немного мне нужно:

один понимающий друг

для умной беседы

да один пейзаж по соседству,

чтоб только им любоваться.

Татибана Акэми

В Саратове оказалось чуть теплее, но валил мокрый снег, практически сразу превращавшийся в кашу под ногами. Никита устроил меня с дремлющей на ходу Соней в зале ожидания вокзала, а сам пошел давать телеграмму Ольге. Дочь прислонилась ко мне и мгновенно уснула – такие ранние подъемы были для нее редкостью. Я обняла ее, сняла шапку, чтобы не было жарко, и задумалась. Кем же может быть этот человек в инвалидном кресле, что нанял Савву следить за Сашкой? То, что он каким-то образом был связан с моим мужем в прошлом, не вызывало сомнений, но вот как именно? И чем таким Сашка ему насолил? В голову ничего приличного не приходило, никаких версий – одни загадки. Спросить мужа напрямую я не рискну, придется самой как-то разбираться. И прежде всего мне нужна здесь Ольга. Савва наверняка поделился с ней новостью, возможно, она знает чуть больше, чем Никита. Согласилась бы приехать… Ведь она тоже упрямая, может заартачиться и решить остаться с мужем. Правда, если Савва почувствует опасность, он ее собственноручно запихнет в поезд и отправит сюда. На это была вся моя надежда.

Никита вернулся злой и взъерошенный, как будто с кем-то подрался.

– Вот люди, – шепотом сообщил он, заметив, что Соня спит. – Я ей говорю: мне срочно надо, а она – ждите до семи, пересменок у меня!

Я бросила взгляд на большие настенные часы, показывавшие двадцать пять минут седьмого.

– Это нам до семи тут торчать?!

Никита уселся рядом со мной и вытянул длинные ноги в проход между диванчиков:

– Да, сейчас! Знаете же, у меня дар убеждения. Все отправил в лучшем виде. Будите Соню, нас уже такси ждет.

Я нисколько не удивилась такой расторопности и оборотистости моего телохранителя. Никита всегда ухитрялся организовать все в короткий срок и позаботиться о том, чтобы мне не приходилось решать такие мелкие вопросы, как такси, самой. Соня не желала просыпаться, и Никита взял ее на руки, предоставив мне чемодан. Правда, не утерпел и хмыкнул:

– Если я подальше отойду, кто-нибудь может решить, что вы труп прятать тащите – чемоданчик-то аккурат вашего роста.

– Иди уже, – огрызнулась я, выдвигая ручку и разворачивая багаж так, чтобы было удобно везти его перед собой, а не тянуть сзади, как бурлак баржу.

Такси ждало на стоянке, водитель помог мне погрузить все сумки в багажник, пока Никита с Соней усаживался на заднее сиденье, чтобы не потревожить ее сон перемещением с рук на руки. Мне осталось только забраться на сиденье рядом с водителем и пристегнуть ремень. Назвав адрес, я снова погрузилась в свои невеселые мысли. Теперь бы еще тетку не напугать неожиданным визитом, а то она уже немолода, вдруг разволнуется. Правда, Сашка должен был ее предупредить, мы так договаривались.

К счастью, тетка нас ждала – в окнах ее квартиры горел свет. Это, правда, означало только одно: сейчас нам с Никитой придется выдержать завтрак, способный соперничать по числу блюд с полноценным царским обедом. Не знаю, как Никита, а я почувствовала надвигающийся приступ изжоги.

Тетя Сара, казалось, совершенно не постарела – все такая же подвижная, в черном платке, завязанном узлом на затылке, в длинной черной юбке и цветастой домашней кофточке. Она обняла меня, поцеловала в лоб все еще спавшую на руках Никиты Соню и шепотом велела ему идти в спальню. Никита унес девочку, я сбросила ботинки и, пристроив чемодан в углу, прошла в ванную помыть руки. Тетка следовала за мной, и я буквально затылком чувствовала, как она разглядывает меня.

– Ты похудела, Саня, – изрекла она, и эта фраза прозвучала как приговор, потому что все время, что я пробуду здесь, тетя Сара будет исправлять ситуацию. Проще говоря, впихивать в меня горы еды.

– Тебе показалось. У меня конституция такая, – вытирая руки протянутым мне вафельным полотенцем, отозвалась я.

– Ну-ну. Как Фима?

Я вышла из ванной, уступая место Никите, и прошла вслед за теткой в кухню.

– А что Фима? Работает.

Тетка покачала головой:

– Знаю я его работу. Не угомонится никак. Пора уже о вечном подумать.

– Что-то рановато ты его к загробной жизни готовишь, – улыбнулась я, – он ведь намного тебя моложе.

– Мужчины живут меньше, потому что голова их полна забот.

– Можно подумать, женская голова от них свободна, – фыркнула я, внимательно наблюдая за тем, как тетка, повязав клетчатый передник, разливает по тарелкам бульон с клецками.

– Ты не сравнивай.

Спорить мне расхотелось. Стоит поругаться с теткой в первый день, и потом все время она будет цепляться к любой мелочи, а это невыносимо. Да и Соню нервировать не хочется, та очень болезненно воспринимала наши с тетей Сарой стычки.

Никита расположился за столом рядом со мной и с завидным аппетитом принялся за еду. Я поглядывала на него с завистью – мне кусок в горло не шел, и вовсе не потому, что было невкусно. Еще не успев толком уехать, я уже скучала по мужу, мне не хватало его присутствия, его спокойствия и немногословности. В моей жизни не было более близкого и надежного человека, к которому я прониклась бы таким уважением, доверием и любовью. И его отсутствие всегда казалось мне чем-то вроде катастрофы. Какая уж тут еда.

– Я тебе удивляюсь, моя дорогая племянница, – вплыл в мои раздумья голос тетки, – ты так и будешь сидеть над полной тарелкой, как будто Сара разучилась варить клецки?

«О, черт», – подумала я, берясь за ложку.

– Спасибо, Сара Иосифовна, все было потрясающе вкусно, – сообщил Никита, успевший к этому времени расправиться с половиной того, что было на столе.

– Приятно смотреть, когда мужчина красиво ест, – погладив Никиту по плечу, расплылась в довольной улыбке тетя Сара. – К обеду приготовлю гуляш из печенки.

Мне стало совсем плохо. К счастью, на смену Никите за столом появилась заспанная Соня, которая первым делом повисла на шее у тетки, чем совершенно отвлекла внимание от меня. Воспользовавшись ситуацией, я незаметно сбросила три вареные картофелины обратно на блюдо. Никита, задержавшийся в дверях, заметил мои манипуляции и негромко фыркнул от смеха. Я же за спиной тетки показала ему кулак.

– Пойду поваляюсь, пока вы тут завтракаете, – сообщил телохранитель, и тетка оторвалась от Сони:

– Я постелила тебе в маленькой комнате.

– Спасибо, Сара Иосифовна.

Никита удалился, а тетка снова переключила свое внимание на Соню:

– Наконец ты ко мне приехала, моя золотая. Я соскучилась.

– Я тоже, – сообщила Соня, беря ложку. – Ты зря от нас уехала. Жили бы вместе. Знаешь, какие у меня цветы на подоконнике? Ого!

– Ты моя умница, – с умилением отозвалась тетка. – Ешь, моя золотая, а потом я тебе что-то покажу.

Я почувствовала себя лишней и выбралась из-за стола:

– Покурю пойду. Даже не начинай, – предостерегла я, заметив, что тетка собирается высказать свои соображения по поводу моей пагубной привычки.

– Делай что хочешь. Всегда ты была неуправляемой, – только и махнула рукой тетя Сара.

Курить я пошла на лестничную площадку между этажами, туда, где было большое окно с широким удобным подоконником. С собой я прихватила телефон, батарею от которого, к счастью, муж вернул мне перед отъездом. Устроившись на подоконнике, я набрала номер и долго ждала ответа. Наконец в трубке раздался родной голос:

– Я тебя слушаю, моя малышка. Как добрались?

– Все хорошо. Только я уже соскучилась.

– Ничего, потерпи, это ненадолго.

– Я надеюсь. Саша…

– Что, Аленька? – голос мужа отчего-то потеплел, а у меня защипало в носу.

– Я не хочу быть так далеко от тебя.

– Прекрати. Я же сказал, это на пару недель. Не добавляй мне забот, очень тебя прошу.

Я умолкла. В душе, разумеется, я полностью признавала его правоту. Если бы мы с Соней остались дома, это, вне всякого сомнения, заставило бы Акелу волноваться о нашей безопасности. А ему нужно сосредоточиться на том, что происходит. Но какая-то часть меня протестовала против решения мужа. Мне было бы легче, находись я рядом с ним. Мне – но не ему. Придется смириться с отъездом.

– Я очень люблю тебя, – прошептала я, чтобы дрожащий голос не выдал Акеле моих слез.

– Я тоже очень люблю тебя, моя малышка. Только не плачь, – попросил он, и я в который раз удивилась тому, насколько хорошо он меня чувствует.

– Не плачу, – пробормотала я, кусая губу.

– Вот и умница. Как там погода?

Разговор свернул на нейтральные темы вроде снега или здоровья тетушки. Я добросовестно отчиталась по всем вопросам, сказала, что дочь в восторге, а сама все ждала, не обмолвится ли Сашка о визите дяди Мони. Но чуда не случилось. Акела выяснил все, что считал нужным, но не сказал ни единого лишнего слова о себе и домашних делах, разве что вскользь упомянул, что папе нездоровится и пришлось вызвать врача. Поскольку голос мужа при этом остался ровным и спокойным, я сделала вывод, что с папой все в порядке и волноваться особенно не стоит. Мы попрощались, я собралась было идти в квартиру, как телефон снова зазвонил. Это оказалась Ольга.

– Саша, привет, – затараторила она, что было на нее не очень похоже. – Скажи, пожалуйста, какая у вас погода, – нажимая на «у вас», она дала понять, что не надо называть город, а просто рассказать о погоде. Сегодня у меня просто съезд метеорологов – всем погоду подавай.

Я добросовестно описала серое небо, мелкий снег и отсутствие ветра, и Ольга хмыкнула:

– Курорт! Я все поняла, спасибо. Как ты себя чувствуешь?

– Нога ноет. И в голове каша.

– Сочувствую. Потерпи до завтра, погода изменится, все будет хорошо, – я поняла, что Ольга купила билет и приедет в Саратов завтра.

– Да, я тоже так думаю. Твой родственник соскучился.

– Буду рада его увидеть. Ой, Сашуль, мне бежать надо, извини, – вдруг изменившимся голосом пробормотала Ольга, и трубка умолкла.

Я недоуменно посмотрела на молчащий телефон и сунула его в карман кофты. Интересно, что могло отвлечь Ольгу?

На верхней площадке открылась дверь, из нее раздался голос Никиты:

– У вас все нормально?

– Да, я уже иду.

Глава 17

Ольга

Когда дует ветер перемен, ставь не стены, а паруса.

Восточная мудрость

Телеграмму принесли утром, Савва еще спал – накануне вернулся далеко за полночь. Ольга еле дождалась, но Савва отказался разговаривать и сразу повалился спать, отвернувшись к стене. Это было немного обидно, но Паршинцева рассудила, что у мужа могут быть какие-то свои резоны, да и вид у Саввы был уставший, так что разговор потерпит и до утра.

В четверть девятого в дверь позвонили, и теперь Ольга держала в руке бланк телеграммы и никак не могла сосредоточиться на черных строчках. Сунув бланк в карман, она побрела в ванную, сполоснула лицо прохладной водой и почувствовала себя немного бодрее. «Сейчас кофейку сварю и почитаю», – решила она, проходя в кухню и включая плиту.

Когда над джезвой поднялась шапка ароматной пены, Паршинцева уже окончательно проснулась и обрела способность соображать нормально. Долив в кофе молока, она забралась с ногами на табуретку и вынула телеграмму. Она оказалась из Саратова, от Никиты. Там была короткая фраза «ты должна немедленно приехать» и сообщался адрес. Больше ничего.

Отхлебнув кофе, Ольга задумалась. Выходило, что Савва еще вчера это решил. Сайгачев отправил семью с телохранителем в Саратов, где у Саши жила старая тетка, и теперь, значит, Савва хочет воспользоваться этим и услать ее, Ольгу, туда же. С одной стороны, это неплохо, рядом с Сашкой и Никитой ей не будет одиноко, но с другой – очень страшно оставлять Савку одного здесь. Она знала, что муж вчера позвонил Моисею Израилевичу, адвокату Ефима Гельмана, и тот назначил встречу. Но еще до этого Савва решил, что Ольге нужно уехать, и изменить это решение она не в силах. Надо собирать чемодан и ехать. В том, что у Саввы где-нибудь в кармане уже лежит и ждет своего часа билет на поезд, она тоже не сомневалась.

В кухню ввалился заспанный и помятый муж, молча вылил остатки кофе из джезвы в кружку, сунул в рот сигарету и пробормотал:

– Кто-то приходил?

Ольга молча протянула ему телеграммный бланк. Савва пробежал его глазами и изрек:

– Все правильно. Завтра будешь уже в Саратове, Никита встретит и поселит в гостинице. Александра Ефимовна настаивала, чтобы к ним, но мы подумали и решили, что лучше гостиница неподалеку.

– Мне все равно, – бесцветным голосом сообщила Ольга, глядя на остатки кофейной гущи в кружке.

– Что за настроение, Оля? – Савва ногой подтянул к себе табуретку и сел, облокотившись на стол.

– Ты не посоветовался.

– Мы с тобой обсудили такую необходимость вчера.

– Необходимость, а не факт.

– На это у меня нет времени. Билет я купил, собирай вещи, поезд отходит в три.

– Я так и знала! – Ольга вскочила и принялась мыть джезву и кружку, чтобы хоть как-то отвлечь себя от неприятных мыслей и не нагрубить мужу.

– А если знала, зачем сейчас этот концерт?

Паршинцева вскипела:

– Я?! Концерт?! Ты что, хочешь сказать, что я истеричка?!

Муж спокойно поднялся и, поставив в раковину свою кружку, обнял Ольгу за талию:

– Нет, Оленька, я пытаюсь сказать, что не стоит обсуждать то, что уже невозможно изменить. Что касается истерик – разве я когда-нибудь говорил тебе подобное? По-моему, ты самая спокойная и разумная женщина из всех, что мне попадались. – Он чмокнул жену в шею, и Ольга невольно улыбнулась:

– Ты невыносимый лжец, Савка.

– М-м, – промычал он, зарываясь лицом в ее волосы на затылке.

– А о вчерашнем визите к Моисею не расскажешь, конечно? – ловко ввернула Ольга, но Савва не расслабился:

– Нет, милая, не расскажу. Иди-ка ты вещи собирай, вот что, – он отодвинул Ольгу от раковины, сунул в руки полотенце и занял ее место, домывая кружку.

Паршинцева, осознав бесполезность дальнейших расспросов, шлепнула мужа полотенцем вдоль спины и ушла в комнату.

Сборы много времени не отняли, оставалось только определиться с обувью – брать ли удобные угги или кожаные ботинки. Это зависело от погоды в Саратове. Ольга позвонила Саше, надеясь, что та не легла спать с дороги. Короткие гудки дали понять, что она разговаривает с кем-то. «Ладно, подожду», – застыла в раздумьях над двумя коробками с обувью Ольга. Через несколько минут она услышала чуть удивленный голос подруги. Задав все интересующие вопросы, Ольга вдруг краем уха услышала, как в кухне Савва разговаривает с кем-то по телефону и произносит имя Сайгачева. Пропустить такую информацию она не могла, а потому быстро и скомканно попрощалась с Сашей и на цыпочках вышла в коридор, боясь даже дышать. Савва продолжал разговор:

– … нет, этого я не обещал. А как мы это сделаем? Мне не хотелось бы привлекать лишнего внимания, понимаете? Но я не могу скрывать подобную информацию от Сайгачева, моя жена близко дружит с его женой, да и брат мой работает в их доме. Понимаете, в каком я положении? Да, было бы неплохо. Хорошо. Я понял. Да, она уедет в три часа, я все организовал, как мы и договорились. Понял. Да, понял. Буду.

Ольга успела юркнуть в ванную до того, как муж повернулся и заметил ее, включила воду и, сунув в рот зубную щетку, задумалась. Савка договорился встретиться с Сайгачевым, это абсолютно ясно. На его месте Ольга поступила бы так же. Моисей Моисеем, а поговорить с самим Александром Михайловичем гораздо лучше. Возможно, он поймет, кто его «заказал», и поможет Савве как-то выпутаться. Это немного успокоило Ольгу, и оставшееся до отъезда время она потратила на то, чтобы убрать квартиру и приготовить мужу еды на пару дней.

Глава 18

Акела

Там, где заканчивается терпение, начинается выносливость.

Конфуций

После разговора с Алей вдруг позвонил Моня и завел пространный разговор о погоде и самочувствии Фимы. Акела удивился:

– А чего ж ты ему-то самому не позвонил, если о здоровье хочешь поговорить?

– Я тебя умоляю, Акела, ты что, первый день знаешь Фиму? Разве у него узнаешь правду? – со вздохом отозвался Моня. Но Акела почувствовал, что смысл звонка вовсе не в этой информации. Моне явно нужно что-то другое.

– Слушай, Акела, у тебя есть сегодня час-другой времени для поговорить?

Так и есть, что-то случилось. Вернее, что-то еще случилось кроме того, что уже имеется.

– Приезжай к нам, если надо поговорить.

– Нет, я бы хотел где-то в другом месте, подальше от вашего дома, – отказался Моня.

– Хорошо, – без тени удивления ответил Акела, прикидывая, что такого хочет сообщить Моня, раз отказывается ехать в поселок. – Давай встретимся в городе.

– Тогда в «Ходжу» приезжай часа в четыре.

Ресторан «Ходжа» находился недалеко от банка и одно время числился любимым рестораном тестя. Однако после покушения Фима перестал туда ездить. Возможно, выбор этого места был продиктован именно тем, что все, кому был интересен Фима Клещ и его окружение, теперь хорошо знали об этом.

– Договорились.

Акела убрал телефон, бросил взгляд на часы и, переодевшись в тренировочное кимоно, ушел на площадку за домом, чтобы немного поработать с шестом-бо. В последнее время он почти забросил этот вид боевых искусств, как, собственно, и тэссен, переключившись на кэндзюцу, однако иногда руки просили именно этого. Потратив на тренировку больше часа, он почувствовал приятную боль во всем теле и некое подобие спокойствия на душе. Все-таки физические упражнения давали возможность хоть ненадолго отключиться от проблем.

Стоя под прохладными струями душа, Акела вновь вернулся мыслями к происходившему вокруг. Хорошо, что Алька с дочерью теперь далеко отсюда. В Саратове под присмотром Никиты им будет безопаснее. Но зачем звонил Моня и почему у него был такой странный голос? Неужели и тут еще что-то? С происшествием в банке он разобрался – ошибка в номере счета, деньги нашлись, все в порядке. Что же тогда?

Вопрос прояснился в четыре часа дня, когда Акела вошел в зал ресторана «Ходжа» и увидел за столиком рядом с Моней брата-близнеца Никиты Савву.

Поздоровавшись, он сел напротив и сразу спросил:

– У вас что-то случилось, Савва?

Тот посмотрел ему в лицо и вздохнул:

– И у вас тоже, Александр Михайлович.

– В каком смысле?

Тут вмешался спокойно пивший до этого кофе Моня:

– Акела, ты бы выслушал молодого человека и не задавал ему сразу вопросы. Ему, как видишь, и так неудобно, будто карасю на сковородке.

Акела поморщился – Моисей иной раз вворачивал странные метафоры. Моня, словно подслушав его мысли, снова умолк и отхлебнул кофе.

– Говорите, – обратился Акела к Савве.

Рыжеволосый детектив набрал в грудь воздух и выдохнул:

– Мне заказали сбор досье на вас.

Акела даже не удивился:

– Это бывает. Кто?

– Я не знаю имени этого человека, он не представился, да и говорит с трудом. Мы общались через его помощника. Я ездил к нему в область, а информацию мне велено сбрасывать на вот этот электронный ящик, – Савва вынул из кармана листок с написанным е-мейлом. – Я, конечно, проверил уже по своим каналам, но, как и предполагал, ничего разузнать не смог. Скорее всего, ящик заведен специально и не имеет других адресатов.

– Понятно. – Акела бегло взглянул на листок с семью цифрами, расположенными абсолютно без всякой логики. – Думаю, что так и есть. Какого рода информацию вас просили собирать особо? Контакты? Передвижения? Семья?

– Все, – вздохнул Савва, – абсолютно все. Более того, мне кажется, что меня тоже проверяют. Или будут проверять, потому я немного подстраховался по совету Моисея Израилевича и отправил час назад жену из города.

– Это правильно. Наверняка проверки будут, лучше, чтобы Ольга не попадалась никому на глаза. Теперь давайте обсудим, как поступить, чтобы и вам ничего не угрожало.

– Мне? – удивился Савва. – Насколько я понимаю, у вас проблем больше.

– Сейчас речь не обо мне, – жестко сказал Акела, – со своими делами я разберусь сам. Мне важно, чтобы вокруг никто не пострадал, хватит с меня. Поступим следующим образом. Вы собираете информацию, которую вам заказали, честно, то есть перечисляете, куда и с кем я езжу, где бываю, во сколько ухожу и прихожу, сколько времени провожу в клубе. И все это передаете заказчику. А я подумаю, как мне самому выйти на вашего заказчика.

– Вы хотите найти заказчика? Я не смогу вам показать, где он живет. Меня привезли и увезли с завязанными глазами, ехали около двух часов, но я понятия не имею, в каком направлении.

Акела долго вглядывался в лицо Саввы, даже не понимая, верит он ему или нет. Звучало все довольно странно, просто шпионский детектив: завязанные глаза, поездка вслепую неизвестно куда. Но, насколько Акела знал, Савва был человеком порядочным и вряд ли стал бы водить его за нос.

– А почему вы решили, что вас увозили за город? – спросил он. – Вполне могли два часа катать по городу и высадить в частном секторе на окраине.

– Нет. Вокруг был большой лесной массив, дома стоят довольно обособленно, вокруг каждого высокий забор. И на территории сосны растут, значит, их запрещено вырубать, – сказал Савва. – Я могу план участка нарисовать, но что это даст?

– А и нарисуй, – снова подал голос Моня, успевший заказать себе новую чашку кофе, – ты нарисуй, а мы разберемся, что и как.

Савва молча кивнул, а Акела, бросив неодобрительный взгляд в сторону Мони, продолжил:

– Ваше дело – точно выполнить все инструкции, которые будут вам выданы. Никакой самодеятельности, запомните это, Савва. Только в этом случае вы сможете остаться в живых. Хотя ручаться за это я не могу.

– Ты хочешь сказать, что молодого человека по-любому уберут? – вздохнул Моня и облизнул молочную пенку с ложки.

– Моня, ты не мог бы помолчать хоть секунду? – негромко попросил Акела, но в его голосе прозвучали такие нотки, что Савва понял: Моисей больше ни слова не произнесет. – Спасибо тебе. Так вот, Савва, как бы жестоко это ни прозвучало, но Моня прав, оставлять вас в живых вряд ли планируют. И в наших с вами интересах помогать друг другу. Я помогу вам выжить, а вы мне – устранить угрозу, нависшую над моей семьей.

– Я это понимаю, иначе не пришел бы.

– Тогда давайте обсудим кое-что. Например, вы можете описать человека, с которым разговаривали?

– Да, – твердо сказал Савва, – такое не забудешь. Он передвигается в инвалидном кресле, не двигает, насколько я смог заметить, левой рукой, там и лицо асимметричное, с левой стороны как будто неподвижная маска. Говорит с трудом, требуется перевод. С ним постоянно находится помощник, как я понял. Мне показалось, что он очень властный, хоть и почти беспомощный.

Акела задумался. Что-то зашевелилось у него в памяти, но он отогнал от себя мысль. Нет, этого просто не может быть, потому что исключено. Он был уверен, что ошибается.

Глава 19

Оперативники

Голос невозможно настигнуть, его нельзя схватить. Он как бесконечное течение времени, как река жизни.

Ясунари Кавабата. «Озеро»

Карепанов получил разрешение на повторный осмотр места преступления, и они с Ильей выехали туда рано утром на довольно побитой иномарке Бориса Евгеньевича. Илья старался зевать пореже, но никак не мог с собой совладать. Всю ночь его мучила бессонница, а в памяти почему-то всплывала страница из учебника по физике и выделенное жирным шрифтом слово «ретранслятор». Откуда это вспомнилось и почему именно сегодня, Гаврюшкин не понимал и от этого злился и зевал еще чаще.

– Ты спать не пробовал? – не выдержал Карепанов.

– Пробовал, не получается, – признался Илья. – Всю ночь какая-то чушь в голову лезла. И еще этот странный электрик, о котором соседка говорила…

– Возможно, мы с тобой и разгадаем эту загадку, – задумчиво сказал Борис Евгеньевич.

Вскрыв дверь в квартиру, они вошли в темную прихожую, где на вешалке по-прежнему висел длинный темный плащ Белякова, лежала его шляпа, а в галошнице виднелась пара ботинок.

– Вот так, жил человек – и нет человека. И умер не дай бог никому, – пробормотал Карепанов. – Ладно, давай работать, Илюша.

Илья чувствовал себя в квартире, где так недавно лежал обезглавленный труп, неуютно, зато зевота моментально прошла. Ощущение беспокойства не покидало его, заставляло то и дело оглядываться по сторонам и словно бы ожидать чего-то. Карепанов, бросив беглый взгляд на подчиненного, заметил его состояние:

– Что, не по себе? Ничего, со временем притупится, станешь безразличным и даже циничным, возможно. Поверь, я это знаю.

Илья смутился:

– Да я ничего. Просто странное чувство какое-то.

– Пройдет, – повторил Карепанов, оглядывая комнату. – Давай-ка лучше определимся, что искать станем. Вот я чувствую, что должен быть подвох в этом деле, но никак не пойму, какой именно.

Этого Илья тоже не знал. Но, судя по Карепанову, и он не особенно был уверен в успехе повторного осмотра. В прошлый раз они добросовестно обшарили здесь каждый угол, каждую полку, каждый шкаф.

Гаврюшкин присел около низкой тумбы, на которой был установлен большой телевизор и проигрыватель дисков. Рядом в высокой стойке находились коробки с DVD-дисками – сплошь японские фильмы о самураях. Илья провел по ним пальцем, задержавшись на подборке Такеши Китано.

– А покойный-то любил пожестче фильмы.

– В каком смысле? – отвлекся от просмотра книг в шкафу Карепанов.

– Вот тут Китано у него, вся фильмография. Не самое доброе кино, скажу я вам. Там пальцы, к примеру, режут, как огурцы в салат.

– Это ж вроде как классика, – пробормотал Борис Евгеньевич, выуживая с полки довольно тяжелое и явно дорогостоящее издание о самурайском оружии. – Вот, смотри, – он провел пальцем по оглавлению, нашел нужную страницу и прочел: – В древности считалось, что владелец меча работы мастера Мурамасы рано или поздно становился его рабом. Такие мечи не могли храниться в покое, они непременно должны были работать, омываться кровью врагов, иначе их зловещая сила направлялась в сторону их хозяина.

– Сайгачев что-то в этом роде и говорил. Получается, что меч сам убил Белякова? Но это же бред и мистика, Борис Евгеньевич, – откликнулся Илья. – Такого просто не может быть.

– Не может, не может, – повторил Карепанов задумчиво. – Знаешь, когда мы дело о бундори расследовали, я тоже твердил: такого быть не может. А ведь нашелся ненормальный, который даже из головы собственной любовницы эту самую статуэтку-бундори изготовил. Паршинцеву, кстати, ждала та же участь, не вмешайся в это дело мадам Гельман. Так что я теперь склонен думать, что бывает все, даже самое невероятное.

Илья только плечами пожал. Он не верил в мистику, не читал гороскопы и считал, что приметы – это удел старушек на лавке у подъезда. А уж представить, чтобы полоса стали с рукоятью могла каким-то образом без вмешательства извне отсечь голову человеку, для него было абсолютно невозможно.

И вдруг в квартире произошло нечто такое, что заставило застыть в ужасе не только Илью, но и малочувствительного и повидавшего виды Карепанова. В комнате негромко, но отчетливо зазвучал мужской голос, монотонный, низкий, лишенный каких бы то ни было эмоций, но проникавший, казалось, куда-то глубоко в подсознание:

– Ты мой слуга. Ты мой раб. Я твой господин. Я распоряжаюсь твоей жизнью. Ты полностью в моей власти. Ты подчиняешься моей воле и моему желанию. Я голоден. Мне нужна кровь. Мне нужна кровь. Твоя кровь. Твоя кровь. Твоя кровь.

Голос становился все тише и тише, пока, наконец, не умолк окончательно.

Илья задрожавшей рукой вытер со лба капли холодного пота, то же проделал и Карепанов.

– Что… что это было? – еле выговорил Гаврюшкин, глядя расширившимися от ужаса глазами на Бориса Евгеньевича.

– А вот черт его знает, – отозвался тот. – С ума вроде как дуэтом не спрыгивают…

– Что же это было тогда? – повторял Илья, стараясь унять противную дрожь во всем теле.

Карепанов вдруг резко хлопнул ладонью по дверке шкафа, и Илья подпрыгнул. Борис Евгеньевич был жесток:

– Так, Гаврюшкин, отставить истерику! Сейчас разберемся. В потусторонний мир я не верю. В слуховые галлюцинации – тоже не особенно, если учесть, что мы вдвоем это слышали. Остается… А что, собственно, остается?

– Ретранслятор, – вдруг выкрикнул Илья, – ретранслятор же, Борис Евгеньевич! Кто-то установил здесь такую штуку и запрограммировал ее на определенное время. И именно в это время она включается и транслирует вот это. Я даже вспомнил, как такая штука называется, та, что несколько раз повторяет сигнал, – «попугай»! Не зря мне сегодня всю ночь учебник физики снился, – возбужденный открытием Илья заметался по комнате под удивленным взглядом Карепанова. – Борис Евгеньевич, это же так просто!

– Просто-то просто, но зачем и кому это надо? Должна же быть какая-то цель. Но ты прав, надо техников вызвать, пусть пороются здесь, – пробормотал Карепанов, вынимая из кармана мобильный. – Николаич? Здорово, это Карепанов беспокоит. Ты не мог бы скоренько на адрес подскочить? Есть дело по твоей части. Мне бы срочно. Ага, понял, пиши адрес, – он продиктовал название улицы, номер дома и квартиры и убрал телефон. – Все, сейчас спец подъедет, чтоб мы не тыкались тут как котята.

– Как вы думаете, – начал Илья, снова с опаской оглядываясь, – а эта штука с какой частотой может включаться?

– Это уж я не знаю, мне учебники физики по ночам не снятся, – развел руками Борис Евгеньевич.

В ожидании эксперта они провели около получаса, и за это время Илья немного успокоился. Карепанов курил, открыв форточку в кухне. Гаврюшкин вдруг вспомнил разговор с соседкой Белякова о фантастической красоты цветке, имевшемся якобы у хозяина, и прошел в спальню. Там на подоконнике действительно обнаружилась орхидея черного цвета, большая, очень красивая и выглядящая почему-то необычайно одинокой. Илья пальцем попробовал землю в горшке – она была сухой. Полить цветок Гаврюшкин не решился, смутно вспомнив, что читал где-то о довольно сложном характере этих цветов и тонкостях ухода за ними.

– Борис Евгеньевич, а можно вот этот цветок соседке отдать? – спросил он, выйдя из спальни. – Жалко – красивый, пропадет ведь.

– Сейчас эксперт осмотрит, и отдавай, – разрешил Борис Евгеньевич.

– Думаете, в горшке что-то?

– Скорее нет, но проверить надо.

Небольшое устройство эксперт обнаружил в той самой тумбочке, возле которой Илья рассуждал о Такеши Китано. Оно было вмонтировано в крепление дверки и, разумеется, ни при каких условиях внешне не обнаруживало себя.

– Хитрая штучка! – Сдвинув на нос очки, эксперт Сергей Николаевич двумя пальцами держал устройство и крутил его так и эдак. – Надо бы пальцы откатать.

– Откатай. Только вряд ли нам это что даст, – вздохнул Карепанов. – Мне другое интересно – кому и зачем это понадобилось?

– Судя по тексту, тот, кто придумал эту адскую схему, хорошо осведомлен о наличии у Белякова меча работы Мурамасы, – сказал Илья. – Вы же слышали, Борис Евгеньевич, что там было? Аккурат укладывается во все легенды об этих мечах. И при таком раскладе…

– … и при таком раскладе надо проверить, не состоял ли наш убитый на учете в психоневрологическом диспансере, – перебил Карепанов и вопросительно посмотрел на Илью: – А я не понял, ты почему еще здесь? Давай-ка, одна нога здесь, другая там, беги скоренько в указанном направлении. А я в управу поеду с Николаичем.

Глава 20

Ольга

Так или этак –

как ни поступишь, всегда

попадешь впросак.

Что же делать? Одно обретаешь,

а с другим расстаешься, увы.

Неизвестный автор. «Кокинвакасю»

Поезд пришел рано утром, Ольга вышла на перрон и поежилась. Дул ветер, пронизывавший, казалось, до костей. «Хорошо, что Савка заставил меня свитер надеть. Хороша бы я сейчас была», – подумала она с благодарностью, вспомнив, как муж буквально силком натянул на нее толстый свитер с высоким горлом.

– Эй, красавица, не меня ждешь? – раздалось за спиной, и Ольга, ойкнув от неожиданности, повернулась и увидела Никиту.

Сейчас, прожив с Саввой больше года, она уже могла различать близнецов не только по росту, но и по лицам. Никита, более высокий, имел вид скорее дурашливый, на его губах вечно мелькала ухмылочка, так ощутимо отличавшая его от серьезного и иногда даже излишне собранного Саввы. «У Никитки весь мозг в рост ушел», – пошучивал иногда Савва, на что брат совершенно не обижался. «Зато ты у нас в очереди за занудством всех растолкал», – эта фраза неизменно звучала в ответ на подобные колкости, и братья считали себя как бы в расчете.

– Ты чего опять без шапки? – натягивая капюшон на голову Ольги, пробурчал Никита. – Застудишь мозги-то. Куда только Савка смотрит?

– Диночку свою учи, – беззлобно огрызнулась Паршинцева и вдруг заметила, как изменилось лицо деверя, став в одну секунду хмурым и мрачным.

– Забудь. Нет больше никакой Диночки, ушла она от меня, – буркнул он и, подхватив большую спортивную сумку, брошенную Ольгой на перрон, зашагал в сторону вокзала.

– И ты не сказал? – с упреком сказала Ольга, догнав его и взяв под руку. – Почему ты нам-то не сказал?

– Зачем вам знать? Своих дел нет, что ли? Ладно, забыли. Не хочу об этом.

Ольга умолкла, но в душе остался неприятный осадок. Как же они с Саввой не заметили, что у Никиты творится такое? Привыкли, что Никитка – вечно дурашливый балагур, а то, что у него неприятности, не увидели.

– Значит, так, дорогуша, – сказал Никита, забрасывая сумку в багажник старенькой «Хонды». – Жить ты пока будешь в небольшой гостинице на той же улице, где и мы, через пять домов. Мне так будет удобнее приглядывать и за тобой, и за Александрой Ефимовной и Соней. Думаю, что здесь нам ничего не угрожает, хотя осторожность будет не лишней.

– А видеться с вами я могу?

– Можешь. Будем делать вид, что ты моя подружка. Так что кольцо обручальное прибери. Надеюсь, братец не заревнует, – хмыкнул Никита, открывая Ольге дверку: – Садись, чего встала-то, не лето на улице.

Она юркнула в машину и сунула руки в рукава куртки.

– Слушай, Никитка, а ты не боишься, что тебя с Савкой перепутают? Вдруг я все-таки притащила кого-то на «хвосте»?

– Вот ты умная такая, а я дурак и работаю слесарем, а не телохранителем. Никого ты не притащила, я уж сто раз проверился. И еще. Там Александра Ефимовна на честном слове держится, боюсь, как бы не улизнула обратно по-тихому. Ты уж смотри, лишнего-то ей не говори ничего, а то совсем она с катушек сойдет. Мне никак нельзя ее упустить, Акела голову свернет, – предупредил Никита, заводя машину. Ольга кивнула:

– Ты не волнуйся, я ж понимаю.

– Значит, так. Сейчас я тебя отвезу, заселю и поеду домой, а ты отдохнешь с дороги, душ, то-се. Вот, кстати, тебе новая сим-карта, старую пока убери. И Савке звонить не вздумай! – продолжал внушения деверь. – У нас с ним другой канал связи налажен, так что ты не вздумай даже.

– Никит, я что, совсем дура? – обиделась Паршинцева.

– Я разве так сказал? Я инструктирую, чтобы ты лишнего не наделала, проблемы никому не нужны. Так что не обижайся.

– Не буду.

– Ну и умница, – подытожил Никита, паркуясь у крыльца гостиницы. – Приехали, мадам, готовьте паспорт.

Оставшись в номере одна, Ольга в задумчивости прошлась по просторной комнате и остановилась у большого окна, задернутого темными шторами. Раздвинув их, она выглянула на улицу. Город уже ожил, люди спешили по делам, поток машин с каждой минутой увеличивался. На душе стало неспокойно. Может, она поступила неверно, поддавшись на уговоры Саввы и оставив его одного разбираться с проблемами? Конечно, в том, что Сайгачев поможет, она не сомневалась, но каково будет Савве возвращаться в пустую квартиру? Даже поговорить не с кем. Пусть она не могла дать нужный совет, но хотя бы выслушать, поддержать – разве не в этом состоит одна из обязанностей жены? Разве не для того они собирались жить вместе всю жизнь, чтобы поддерживать друг друга во всем, а особенно в таких вот трудных ситуациях? И теперь она, получается, сбежала.

– Нет, я не сбежала, – вслух проговорила Ольга, садясь на подоконник. – Я поступила так, как посчитал правильным мой муж. Наверное, он умнее и понимает, как будет лучше. Тогда почему я так отвратительно себя чувствую сейчас? Может, Сашка испытывает то же самое? И спросить у нее об этом я не смогу, Никита запретил. Да, это тоже правильно. Сашка ведь такая, она кинется домой, будет ввязываться во все. Александр Михайлович будет недоволен. Наверное, все должно быть так, как сейчас. Да, возможно…

Уговорив себя таким образом, Ольга быстро разделась и пошла в душ, после которого почувствовала даже некоторое облегчение.

– Сейчас бы завтрак какой, – бормотала она, подсушивая феном волосы. – Или уже подождать, пока Никита позвонит? Надо еще симку в телефоне сменить.

Никита позвонил около двенадцати, когда Ольга уже испытывала самые настоящие муки голода.

– Что, подруга, ты готова к выходу?

– Я тебя убью, – пообещала Паршинцева. – Мой урчащий желудок слышат, наверное, все соседи!

– О, тогда у меня есть для тебя сюрприз! – захохотал Никита. – Сейчас мы пойдем в гости к потрясающей женщине, которая больше всего на свете любит людей с хорошим аппетитом. Заодно спасешь нас с Александрой Ефимовной. Я, кажется, за сутки килограмма полтора уже наел. Давай, скоренько курточку накидывай и айда вниз, я в холле сижу.

Ольга прекрасно поняла, кого имеет в виду Никита. С Сашкиной теткой Сарой Иосифовной ей довелось познакомиться, когда та приехала погостить в дом Сайгачевых в прошлом году. Кулинарка она была отменная, хоть и в преклонных уже годах, и всегда строго следила, чтобы из-за стола домочадцы выходили слегка осовевшими от обильной трапезы.

– Вот удача, что у меня гены хорошие, ем и не поправляюсь, – пробормотала Ольга, застегивая куртку.

Глава 21

Александра

Сейчас эпоха всеобщих расставаний. Кого разлучает жизнь, кого смерть.

Юкио Мисима. «Исповедь маски»

Жить под одной крышей с тетушкой оказалось невыносимо с первой же минуты. Не знаю, как Никита, а я утром второго дня взвыла волком:

– Все, не могу больше!

Тетка тут же подбоченилась и ехидно изрекла, глядя на меня поверх очков:

– Чем опять тебе не угодила старая Сара?

– Не хочу тебя обижать, ты ведь знаешь, но прошу – прекрати пичкать меня своими кулинарными шедеврами! – взмолилась я. – Я много лет ем только японскую еду.

– Да-а-а? – скептически протянула тетя Сара. – То есть ваша Галина разучилась лепить вареники?

– Да при чем здесь вареники?! Это же невозможно, столько жрать круглые сутки!

Тетка хлопнула по столу ладонью и рассердилась окончательно:

– Постыдилась бы хоть ребенка! Идем, Сонечка, нам еще с тобой семена разобрать нужно, – сменила она интонацию, – у меня глаза уже не те, а ты девочка ловкая, мы сейчас все по пакетикам разложим. Идем, моя хорошая, идем. – И, взяв Соню за руку, тетка вместе с ней ретировалась из кухни.

Потом Никита засобирался за Ольгой, и я осталась в кухне одна. Откуда-то из глубины квартиры доносился радостный голосок дочери и бормотание тетки, а я почувствовала себя одинокой и несчастной. Хорошо бы, чтобы Ольга проводила у нас больше времени, хоть будет с кем поговорить. Да и с теткиной едой она справится куда лучше меня.

Они вернулись примерно через полчаса, и вид подруги меня поразил. Она была бледной и какой-то несчастной, словно ее мучила неразрешимая проблема. Хотя чему я удивляюсь? Обняв Ольгу, я почувствовала, что она дрожит:

– Ты себя нормально чувствуешь?

– Нормально, перенервничала чего-то. Савка там один, мало ли.

– Оля, нам нельзя об этом думать, иначе сойдем с ума, – внушительно сказала я, держа ее за руки и глядя в глаза.

– О, Александра Ефимовна изрекла истину, – не удержался от колкости Никита, помогавший Ольге снять куртку.

Ответить я не успела – в прихожую выбежала Соня и с разбегу запрыгнула Ольге на шею:

– О-о-о, тетя Оля приехала! Баба Сара, иди скорее сюда, приехала тетя Оля!

Тетка выплыла из своих апартаментов с царственным видом, но тут же расплылась в довольной улыбке:

– Олечка! Как же хорошо! А что-то ты бледненькая? И голодная, наверное, с дороги-то?

– О, начинается! – я закатила глаза, чем тут же вызвала гнев родственницы:

– Молчи уже!

– Не смею вам мешать, – ехидно отозвалась я, наблюдая за тем, как тетя Сара увлекает Ольгу в кухню. – Паршинцева, у тебя какой размер одежды? Сорок шестой? Через недельку будет пятьдесят второй, удачи тебе!

– Никита, ради всего святого, выведи эту девчонку на улицу, пусть она проветрит свои мозги, – раздалось из кухни. – Девочка с дороги, ей поесть надо, а тут всякий аппетит отобьют.

Мысль показалась мне здравой, и я взялась за куртку:

– А и правда, Никитка, пойдем-ка прошвырнемся, пока в квартире витает печеночный дух. Соня, хочешь с нами?

Но дочь отказалась, чем несказанно меня удивила:

– Нет, мамочка, я с тетей Олей и бабой Сарой останусь, мы чаю попьем.

И мы ушли вдвоем.

На улице стало немного терпимее, и мы двинулись по тротуару в каком-то произвольном направлении. Никита сделался вдруг тихим и задумчивым, что совсем на него не похоже, и я, толкнув его в бок, спросила:

– Ты чего?

– Да так, я все о ваших словах думаю, помните, тогда у школы, – признался он, засовывая руки в карманы куртки. – Насчет Динки. Наверное, я во многом виноват. Да во всем, скорее всего. Я так долго ее мариновал, заставлял ждать чего-то. А ведь она хотела простых вещей, как почти каждая женщина: семью, детей, ждать мужа вечером с работы. Это так элементарно, да? А я не смог отказаться от того, чем занимаюсь, не смог уступить.

– То есть она просила тебя сменить работу, а ты отказался?

– Не прямо уж так просила. Но намекнула пару раз, что можно бы найти что-то и без «вахты», – буркнул он. – Но я не могу. Понимаете, я настолько привык к вам, настолько вжился в вашу семью, что не могу представить себе работу в другом месте.

Я оторопела и от неожиданности остановилась:

– Ты что же хочешь сказать? Что предпочел остаться около меня вместо того, чтобы строить нормальную жизнь рядом с любимой женщиной? Ты идиот, Никита?!

Он тоже остановился, возвышаясь надо мной как фонарный столб, и спросил:

– Почему же идиот? Разве это ненормально – любить свою работу?

– Работу, Никита, работу. Ту, что с восьми до пяти и с двумя выходными, понимаешь? Когда праздники по установленному в стране календарю, когда отпуск тридцать рабочих дней и поездки на курорт с семьей. А не вот это – трястись в поезде в чертов Саратов, чтобы охранять меня! – Я почему-то всерьез разозлилась, хотя в душе, не скрою, такая преданность была мне приятна. – Неужели же ты думал, что я не пойму? Или что Акела не поймет или папа? Да никто не стал бы препятствовать. Ты столько сделал для нашей семьи, что мы просто обязаны отпустить тебя по первому требованию. И никаких обид! Что же ты наделал, дурилка, почему сразу мне не сказал?!

Никита вдруг положил мне на плечи огромные ладони, враз придавившие меня к земле, и внушительно произнес:

– Значит, так, дорогая моя Александра Ефимовна. Никогда не советуйте другим делать то, чего не делаете сами, хорошо?

– Это ты о чем?

– Это я о том, что не надо заставлять меня прогибаться под женщину, раз вы сами не хотите или не можете прогнуться под мужчину. Понятно?

– Я – прогнуться? Это под кого же, прости, я должна прогнуться и не делаю этого?

– Ладно, не так сказал. Пусть не прогнуться, а прислушаться к мнению, так годится? Вы же сами никогда не считаетесь с мнением мужа, разве нет? Вы хоть раз сделали так, как он вас просит?

Я резко сбросила с плеч его руки и зло сказала:

– Если ты не заметил, вокруг нас – Саратов, оказаться в котором я не желала в страшном сне. И только потому, что Акела так решил, я здесь.

Никита усмехнулся, вынимая из кармана сигареты:

– Ага. Но при малейшей возможности вы усвищете отсюда с такой скоростью, что я могу не успеть за вами. И никакие доводы Акелы вам ко двору не сгодятся. Вы уехали только потому, что вам не хватило времени изобрести что-то, слишком быстро он вас в поезд усадил. А иначе… Да что я вам рассказываю, вы же и сами это понимаете, просто хотите казаться чуть лучше. А не надо.

Второй раз за пару дней я испытала острое желание врезать ему по макушке. Но самое обидное заключалось в том, что Никита был прав. Если бы у меня в запасе были хоть сутки, ни в какой Саратов я не поехала бы. Акела просто успел быстрее.

– Ладно, проехали. Но если в твоих отношениях с Диной краеугольным камнем стала работа – ее нужно менять.

Никита отрицательно покачал головой:

– Нет. Человека надо любить со всеми потрохами – с работой или без, с привычкой к курению или к езде на мотоцикле. А иначе это не любовь. Нельзя приспосабливать кого-то к себе, менять его так, как ты считаешь удобным для себя.

– Глупость какая-то.

– Да? Глупость? Тогда давайте заключим пари. Вот возвращаемся мы домой, и вы продаете байк и всю свою оптику. А я ухожу от вас, ползу на брюхе к Динке и в зубах несу самое большое бриллиантовое кольцо, какое только смогу купить. И вы – почетная гостья на нашей свадьбе, – усмехнулся он. – Идет? Нет? Чего с лицом-то случилось? Это же так просто: вы делаете то, чего хочет ваш муж, а я – то, чего хочет моя девушка.

– Ты больной, – констатировала я со вздохом, в душе понимая, что он прав, а разговор мне неприятен как раз поэтому.

– Так и вы нездоровая, – откликнулся телохранитель, закуривая.

– Вот кто тебя терпеть-то будет, какой работодатель? – попробовала отшутиться я, но Никита шутку не принял:

– Да не в этом дело. Хотя нет, как раз в этом. Какой работодатель будет относиться ко мне так, как в вашем доме? И вообще, пустой это разговор.

Предложение о пари запало мне в сердце. А что, если он прав? Я так уверенно декларирую какие-то вещи, считая их простыми и понятными для каждого, но сама не в состоянии поступать так, как советую другим. Акела не требует от меня многого, только прекратить подвергать свою жизнь опасности. Он тоже хочет жену, которая не будет смотреть на него в прицел винтовки. Что, разве это много? Нет, это капля по сравнению с тем, что он делает для меня. Так почему же я цепляюсь за то, от чего он хочет меня уберечь? Потому что привыкла решать сама и делать только то, чего сама хочу? Потому что папа с малых лет позволял мне все это? Он мне даже курить в шестнадцать разрешил, чтобы только по углам не пряталась. Вот, опять нашла виноватого…

– Я вам настроение испортил? Извините, Александра Ефимовна, не хотел. Но вы как-то очень больно на мозоль наступили, – сказал Никита, выбрасывая окурок. – Наверное, я действительно ее люблю, а слова всякие о том, что глаза не горят, говорю как оправдание себе. А чего оправдываться? Надо или компромисс искать, или действительно расходиться окончательно и не заедать чужую жизнь.

– Как-то глупо все, правда? Почему нельзя без таких сложностей?

– Это жизнь, – вздохнул Никита и взял меня за руку. – Идемте, чего стоять-то столбом.

Мы двинулись дальше по улице. Внезапно выглянуло солнце, осеннее, довольно хмурое, но все-таки солнце, и сразу стало как-то легче, светлее, как будто серый камень домов заиграл другими красками. И даже ссылка в Саратов перестала вдруг казаться мне таким уж ужасом и несправедливостью, и захотелось примириться с теткой и съесть каких-нибудь деликатесов, черт их дери. Как все-таки мало нужно…

– Ольга ничего не знает о походе Саввы к Моисею, – вдруг произнес Никита будничным тоном, словно минуту назад не упрекал меня во всех грехах. – Он ей ничего не рассказал.

– Что? – не сразу поняла я. – А, ты об этом. Знаешь, возможно, он прав. Меньше знаешь – крепче нервы.

– Вы ее видели? На ней же лица нет.

– Переживает, он ведь муж ей. Это я как раз понять могу.

– Хотите, я попробую ему позвонить? Вижу ведь, вы извелись вся, так не терпится узнать хоть что-то.

И тут я совершила немыслимый для меня поступок. Я отказалась.

Глава 22

Акела

Выключайте сознание, пока противник думает.

Кавабата Ясунари. «Мастер игры в го»

Все валилось из рук. Сперва он разбил чашку, в которую собирался налить чай. Потом неловко повернулся во время работы с шестом и попал ногой в небольшую яму, здорово подвернул ступню, которая мгновенно распухла. Апогеем стал сердечный приступ у тестя – пришлось вызывать «Скорую» и почти насильно везти Фиму в больницу. Прихрамывая, Акела кое-как добрался до здания банка и заперся в кабинете. Скинул неудобные ботинки, наложил на ступню тугую повязку и, вытянув ногу на стул, задумался. Странный инвалид не шел из головы, однако ничего нового вспомнить так и не удалось. Не было среди его знакомых, даже самых далеких, такого человека. Акела перебирал в памяти имена и фамилии, воскрешал образы, но нет – никого, кто передвигался бы в коляске, найти так и не смог. Хорошо еще, что ситуация с пропавшими деньгами разъяснилась: заместитель бухгалтера фирмы, со счетов которой деньги исчезли, не выдержала и призналась, что подделала подпись начальницы, а потом испугалась. Хоть здесь все было чисто, и винить себя повода у Акелы не было.

Хотелось позвонить жене и услышать ее голос, но он сдерживался. Не надо беспокоить и без того нервную Алю, не надо лишний раз напоминать ей, что их разделяют километры и неизвестно, сколько еще это продлится.

Позвонил Моня, справился о здоровье Клеща, спросил, можно ли навестить.

– Я не врач, – хмуро огрызнулся Акела. – Хочешь – поезжай, навести.

– А ты чего не в духе? – удивился Моисей.

– Ногу подвернул, болит, – бесстрастно сказал он, оглядывая повязку на ступне.

– Это плохо. Новостей нет?

– Иногда отсутствие новостей – самая лучшая новость.

– А менты чего? Затихли? Что там с этим трупом в Сашкиной учебке, ты не узнавал? – не отлипал Моня.

– Не узнавал. Похоже, что Аля там ни при чем, следователь тоже так считает.

– А говоришь – не узнавал.

– Это еще в день ее отъезда было известно. Других новостей нет.

– Нет, и ладно, – благодушно согласился Моня и попрощался.

Акела убрал трубку в ящик стола и снова задумался. Он сказал Моне правду. Со следователем Ряжской он переговорил в тот же день, когда Аля села в поезд. Выходило, что жена правильно все рассчитала: к ней этот труп никакого отношения не имел, можно расслабиться. Оставались еще убитый коллекционер и пропавший меч. Весьма дерзкое преступление, наглое и какое-то демонстративное – средь бела дня умыкнуть вещдок. Похоже, этот меч был кому-то настолько сильно нужен, что человек рискнул. Подумав об этом, Акела вдруг снова вынул мобильный и позвонил Карепанову. Борис Евгеньевич долго не брал трубку, но потом все же ответил:

– Слушаю вас.

– Это Сайгачев.

– Да, я вас узнал.

– Есть какие-то новости?

– Есть, – огорошил его Карепанов, – но вы не могли бы приехать в кафе неподалеку от нас?

– Да. Буду через полчаса, – бросив беглый взгляд на часы, сказал Акела.

Повязку с ноги пришлось снять, она мешала обуться. В тесном ботинке ступне стало дискомфортно, но выхода не было – нужно ехать.

Карепанов ждал на крыльце кафе, курил и напряженно вглядывался во все проезжающие машины. Когда Акела, прихрамывая, выбрался из джипа, Борис Евгеньевич с удивлением спросил:

– Случилось что-то?

– Неудачно наступил на тренировке.

– Надо же, я думал, вы никогда не ошибаетесь.

– Я что, Будда, чтобы не ошибаться? Всякое бывает.

Они вошли в кафе, сели за столик. Карепанов выглядел уставшим, глаза запали, морщины обозначились еще четче.

– Вы дежурили? – спросил Акела, помешивая ложечкой крепкую сливочную пенку на кофе.

– Да. Тут новые обстоятельства открылись, Александр Михайлович. Хочу с вами посоветоваться как со специалистом.

– Что-то об оружии?

– Нет, здесь другое. Помните, вы рассказывали легенду о мечах Мурамасы?

– Помню.

– Вчера мы с Гаврюшкиным повторный осмотр места происшествия производили. И нашли некое устройство, транслирующее речь. Недолгую, пару минут всего, но такую, что я едва сердечный приступ не заработал от неожиданности. – Карепанов полез в карман и протянул Акеле бумажку, на которой острым почерком был написан текст.

Акела быстро пробежал его глазами и спросил:

– Вот этот текст, слово в слово?

– Да. Мужской монотонный голос, сходящий постепенно на нет. Жуть такая, аж волосы дыбом.

– Похоже на доведение до самоубийства, не так ли? Если Беляков был человеком впечатлительным, ему этого вполне могло хватить.

– Тут еще хуже. Беляков состоял на учете в психоневрологическом диспансере, наблюдался по поводу шизофрении. Обострений особых не было, да и соседи его характеризовали как спокойного, тихого и беззлобного человека. – Карепанов отхлебнул черный кофе и поморщился: – Не могу без молока пить, а с молоком уже не берет. Так вот, врач сказал, что подобное воздействие на психику вполне могло довести бедолагу до самоубийства. Кстати, эксперты подтвердили вашу догадку – голову он отсек себе сам, что, собственно, немудрено сделать после прослушивания подобных текстов. А установили ему эту штучку еще в мае. То есть времени было предостаточно, чтобы эта мысль утвердилась в его больной голове.

– Остается выяснить, кому и зачем понадобилось таким изощренным способом вынуждать нездорового человека покончить с собой, – сказал Акела, глядя на бумажку с текстом.

– Вот именно, – подхватил Борис Евгеньевич. – Должна быть цель, иначе установка довольно дорогого оборудования в квартире выглядит странно и глупо.

– Взять у него было нечего, по крайней мере, из того, что видел я, – продолжал Акела, словно не слыша слов Карепанова. – Деньги? Вряд ли они были у Белякова после покупки этого меча. Остается сам меч. И тут возникает еще один нюанс. Кто-то ведь предложил мне купить такой меч два месяца назад? Получается, кто-то знал, чем закончится эта история?

– Снова неясно. Меч можно было просто украсть. Квартира не охранялась, а сам Беляков раз в полгода отсутствовал в городе по две недели, – заметил Карепанов. – К чему это дикое самоубийство?

– Хотел бы и я это знать. Хотел бы…

На самом деле Акела уже все понял. Но говорить об этом с оперативником считал излишним. Попрощался, прихрамывая, вышел из кафе, сел в машину и поехал домой. Туда, где его никто теперь не ждал, кроме домработницы и пары охранников.

Глава 23

Александра

Мир изменчив, то он омут, а то – стремнина.

Мурасаки Сикибу. «Повесть о Гэндзи»

С Ольгой творилось что-то неладное. Мы проводили вместе почти все время, исключая ночь, когда она в сопровождении Никиты отправлялась к себе в гостиницу, а утром возникала на пороге квартиры все такая же бледная и несчастная, как в день приезда. Я пыталась добиться от нее какого-то ответа, но Ольга постоянно отмалчивалась или неопределенно махала рукой, давая понять, что все это не стоит слов, и я умолкала. Но вид ее все больше беспокоил меня. Она по-прежнему не страдала отсутствием аппетита, чем несказанно радовала мою тетушку. Ольга играла с Соней в шашки, гуляла вместе с нами в парке неподалеку от дома, но это не добавляло ни румянца ее лицу, ни положительных эмоций. Мне казалось, что она заболела и не хочет беспокоить меня этим. Тогда я попыталась воздействовать через Никиту, однако даже он не смог выведать у нее ничего определенного.

И вот однажды, как раз накануне дня рождения тети Сары, мы отправились в торговый центр за подарком, и там я вдруг обнаружила, что немного отставшая от нас Ольга стоит перед витриной магазина для беременных и с какой-то тоской взирает на выставленный там широкий джинсовый комбинезон. Меня словно током ударило – да она же беременна! Как такая естественная мысль не пришла мне в голову сразу, я даже понять не успела. Подойдя к подруге сзади, я осторожно взяла ее за руку и тихо спросила:

– Оля… да?

Она повернулась ко мне и, чуть склонив по привычке голову на плечо, смущенно улыбнулась:

– Представляешь?

У меня как будто камень свалился с плеч – это же совсем другое дело!

– Господи, как ты меня напугала! – с облегчением выдохнула я. – Это же так здорово! Просто невообразимо здорово! А Савка знает?

– Я не была уверена и не стала понапрасну его тревожить. А теперь вот чувствую – зря. Надо было сказать.

– О, боже мой, как же это здорово! – Я едва не приплясывала вокруг нее, искренне обрадованная новостью. – Оля, это же, это же… Ой, мамочки!

– Ты так радуешься, как будто я Нобелевку получила, – с улыбкой заметила Ольга.

– Да какая Нобелевка сравнится с этим?! Ну ее к черту! У вас будет ребенок! Что может быть лучше этого?!

– Да. Только теперь у моего ребенка есть шанс остаться без отца, еще не родившись, – вдруг сникла Паршинцева, и я, не желая продолжать эту тему, затормошила ее:

– Гони эти мысли, я тебе сказала! Ничего не случится с твоим Саввой, все закончится, и вы будете очень счастливы. Родится твой ребенок, ваш ребенок, что может быть лучше этого?

– Ты пока не говори никому, даже Никите, ладно? – попросила она. – Я хочу, чтобы Савва узнал об этом первым.

– Как скажешь, конечно, – пообещала я, хотя меня, конечно, распирало от радости. Но Ольга права, пусть Савва узнает раньше, чем его братец. – Тогда отойди от этой витрины, а то Никитка привяжется с вопросами.

Мы бросились догонять ушедших вперед Никиту и Соню, и я поймала себя на том, что разглядываю фигуру подруги, словно жду видимых изменений. Она перехватила мой взгляд и улыбнулась:

– Еще ничего не видно, всего третий месяц.

– Третий? С ума сойти! Так скоро тебе уже пригодится этот комбинезон. Слушай, а ведь могут быть близнецы, – вдруг осенило меня. – Знаешь, что мы сделаем? Я сегодня же найду здесь клинику, и мы пойдем туда на УЗИ. Хочешь?

– Хочу. А там же и снимок дадут? – совсем по-детски спросила Ольга.

– Конечно! Первая фотография. Господи, Оля, как я за вас рада!

– Спасибо, Саша. Ты такой искренний человек. Мне очень повезло, что ты моя подруга.

Я же чувствовала себя ребенком, которому подарили вожделенную игрушку – столько радости мне доставило известие об Ольгиной беременности. Мне не удалось родить собственного ребенка и уже никогда не удастся, и очень хотелось, чтобы у подруги все было хорошо – за нас обеих.

С этого дня Ольга стала меняться. То, что она призналась мне, словно успокоило ее, сделало уверенной в завтрашнем дне, и она погрузилась в то блаженное состояние, в каком пребывают женщины, ожидающие первенца. Иногда при взгляде на нее у меня шевелилась зависть, но она была светлой и какой-то доброй. Я потеряла своего ребенка на довольно большом сроке, еще немного – и он родился бы и жил. Но судьба распорядилась его жизнью, не дав мне возможности почувствовать, что это такое – взять на руки собственного сына, приложить его к груди, купать его, гулять с ним. Сын Акелы так и не увидел ни отца, ни матери, и не я была тому виной, хотя сразу после случившегося именно себя и обвиняла в этом. Но у меня не было выбора, я не смогла предать мужа, не смогла позвонить ему и попросить приехать в тот дом, где его ждали, чтобы убить. Как бы я жила после этого? И как смотрела бы в глаза сыну? Я не смогла сделать выбор. До сих пор, когда я думала об этом, мне не приходило в голову, что я могла бы поступить иначе. Нет. Но тогда я обвиняла себя, обвиняла настолько, что посчитала невозможным остаться в живых. Даже сейчас при взгляде на два уродливых шрама на запястьях мне стыдно за то, что я сделала. Но я была совсем ребенком, а случайно подслушанный разговор врачей убедил меня: я больше не женщина, у меня никогда не будет детей, никогда. И это стало последней каплей.

Я и по сей день помню тот звук, с которым я разрывала украденными с поста медсестры ножницами вены на руках, помню запах крови, заливающий мою ночную рубашку. И помню лицо Акелы у меня в палате психиатрического отделения через день после случившегося. У него были глаза раненого волка. Я видела такое в какой-то передаче – угасающий взгляд животного, потерявшего смысл и силы жить. Он тоже не мог простить себе того, что случилось со мной. Но, прижавшись друг к другу, мы смогли удержаться на самом краю, смогли начать заново жить, поддерживая друг друга. А потом появилась Соня. И с того момента, когда наш дом наполнился звуками ее переливчатого смеха, все пошло так, как надо. И никогда, ни разу в жизни никто из нас не напомнил другому о том, что случилось. А сейчас, глядя на расцветающую в новом качестве подругу, я снова переживала те эмоции… Когда сдерживаться не хватало сил, я просто уходила из дома и подолгу болталась в парке, куря сигарету за сигаретой. Ничего, я это переживу, у меня есть Соня и муж. Муж, ради которого я готова на все.

Так прошел месяц. Акела звонил мне раз в два дня, мы говорили на какие-то отвлеченные темы, стараясь не касаться проблем, но я слышала в его голосе озабоченность и тщательно скрываемую тревогу. Без меня папа угодил в больницу, но с ним, к счастью, все было уже в порядке. Иногда Сашка звонил поздно ночью, когда все уже спали, и подолгу читал мне японские любовные стихи, хотя его трудно было заподозрить в излишнем романтизме. И я понимала – он скучает, я нужна ему, он меня любит. И от этого становилось чуть легче переносить вынужденную разлуку.

Глава 24

Ольга

Существует мнение, что женщины направляют стрелку своего компаса на любовь. Достоверность этого сомнительна, но, кажется, женщина действительно может быть счастлива одной любовью.

Кобо Абэ

Сказав Саше о беременности, Ольга потом не раз об этом пожалела. Нет, не потому, что хотела скрыть от подруги эту новость. Наоборот, с кем же еще поделиться, пока рядом нет Саввы. Но в глазах Саши она стала иной раз замечать такую тоску и непролитые слезы, что от этого становилось почти физически больно. Историю о потере ребенка она знала. Как-то давно в минуту откровенности, так ей несвойственной, Сашка сама рассказала Ольге о трагедии, которая случилась много лет назад. Теперь Ольга видела, что даже горячо любимая Соня не может полностью вытеснить из памяти подруги нерожденного ребенка. Но сильная характером Сашка умело держала себя в руках и абсолютно искренне радовалась за Ольгу. Она действительно нашла клинику в центре Саратова и отправилась туда вместе с подругой. А когда ошеломленная и растерянная Ольга вышла из кабинета, держа в руках черно-белый снимок, на котором врач черточками указал два сердечка, Сашка, забыв о том, что она серьезная женщина и доцент кафедры, скакала в коридоре, как малолетняя девчонка.

– Это же просто с ума сойти, какая новость! Ты хоть понимаешь, балда ты, как тебе повезло?! – спрашивала она, рассматривая снимок.

– Фигассе повезло, – бормотала растерянная Паршинцева, – двое сразу…

– И чего? Справитесь! – уверенно заявила Сашка, бережно убирая снимок в Ольгину сумку. – Хорошо бы, чтоб разнополые, да?

– Хорошо бы, чтоб здоровые.

– Ты у нас девица без вредных привычек, Савка вообще бугай, так что с генами все в порядке. Будут рыжие, – хохотала Сашка, искренне наслаждаясь Ольгиной растерянностью.

– Да хоть зеленые, – улыбнулась, наконец, и Ольга, машинально положив руку на живот. – Домой бы только скорее.

Сашка моментально стала серьезной:

– Да. Хорошо бы домой. Сонька без школы совсем приуныла, какие из нас педагоги? Может, попробовать какую-то учительницу найти здесь? Черт знает, сколько еще торчать.

– Не надо. Мы с ней хорошо ладим, она умная у вас, все на лету ловит. Да и мне веселее. Дома, если что, нагонит, сейчас же еще не алгебра всякая.

Сашка кивнула, думая уже о чем-то совершенно другом. Они старались реже говорить на эту тему, но не всегда получалось. Ольга скучала по мужу, с которым не могла даже поговорить – Никита каким-то образом связывался с ним сам и передавал приветы и сообщения, что Савва здоров и работает. Сайгачев звонил Сашке, и та после этих звонков ходила как в воду опущенная. Кажется, только Соня и Никита были всем довольны. Хоть кому-то хорошо.

Пару раз Ольга с телефона Никиты звонила маме, которой они с Саввой договорились сказать, что она отдыхает в санатории. Наталья Ивановна, конечно, удивилась, но, кажется, поверила, потому что задавала много вопросов, как дочь питается и принимает ли какие-то процедуры. Ольга что-то сочиняла на ходу, стараясь не углубляться во вранье, чтобы не запутаться. Маме о беременности она тоже не сказала, приберегая новость до лучших времен.

Тайком от Никиты они с Сашей сходили в тот самый магазин для беременных и купили несколько довольно нейтральных вещей, таких, чтобы не привлекали внимания, но и позволяли комфортно чувствовать себя, поскольку Ольга неожиданно начала прибавлять в весе. Это, к счастью, удавалось списывать на кулинарный талант Сары Иосифовны, и та, кажется, страшно собой гордилась – хоть кто-то был ей благодарен за прибавку в весе. Однако в последнее время она вдруг начала как-то очень уж пристально присматриваться к Ольге, словно предчувствуя подвох. Тогда Сашка, улучив момент, объяснила тетке ситуацию и строго-настрого велела держать язык за зубами. Сара Иосифовна мужественно подчинилась, но порции в Ольгиной тарелке стали, кажется, в два раза больше и сделались более диетическими. Словом, все бы ничего, если бы не эта давящая тоска по мужу, желание быть рядом с ним и поделиться, наконец, такой радостной новостью. Но Ольга хорошо понимала, что теперь она в случае чего подвергает опасности не одну, а сразу три жизни, и это заставляло ее держаться и еще подбадривать совсем сникшую Сашку.

Глава 25

Александра

Разумеется, любой из нас может умереть хоть завтра. Но если думать об этом, жизнь потеряет всякий смысл.

Акутагава Рюноскэ. «Юноши и смерть»

Все неприятности происходят в тот момент, когда ты расслабляешься и считаешь, что очутился в безопасности. Теряются контроль и чувство осторожности, ты перестаешь оглядываться по сторонам, и вот тут-то тебя и застигают врасплох.

Мы втроем возвращались из кино. Идиотская затея, да и фильм был дурным, и погода мерзкая. Но Ольга захотела развлечься, и мы с Никитой не смогли ей в этом отказать. Фильм закончился за полночь, такси, вызванное Никитой, куда-то запропастилось, а автобусы уже не ходили, словом, мы пошли пешком. Я так увлеклась своей тирадой о плохой актерской работе, что не сразу поняла, что происходит. Из резко затормозившего джипа выскочили двое парней, один тут же выхватил пистолет и выстрелил в мгновенно отреагировавшего и бросившегося наперерез ему Никиту. Телохранитель упал, а я увидела, как второй заталкивает в салон джипа Ольгу. Я закричала, не слыша собственного голоса, и тут же получила сильный удар в голову сзади – как кувалдой. Это оказалось настолько неожиданно, сильно и больно, что я мешком рухнула на асфальт. В себя пришла уже в машине, очнувшись от прикосновения Ольгиных волос к лицу. С трудом разлепила глаза, огляделась и поняла, что мы в машине, мои руки скручены за спиной, а в голове что-то гудит и взрывается от боли.

– Где… где мы? – тяжело выдавила я, глядя на склонившуюся надо мной Ольгу.

– В машине, – прошептала она. – Ради бога, прошу тебя, молчи, не усугубляй.

Я сделала над собой усилие и села, ощутив прилив тошноты – сотрясение мозга мне организовали неслабое. Бросив взгляд на подругу, я увидела, что ее руки тоже скручены какой-то веревкой, но впереди, и это лучше – она прикрывает ими живот. Мысль о ее близнецах немного меня отрезвила, к горлу подкатил противный ком страха. Что же будет, как быть, как мне уберечь ее?

– Оля, держи себя в руках, – прошептала я со всей силой, на которую только была сейчас способна. – Я тебя очень прошу, что бы ни было, никуда не лезь, помни…

Она послушно кивнула, но я видела, как ей страшно, и осуждать ее за этот страх не могла, отлично понимала, что` для нее поставлено на кон.

Подавив тошноту, я как можно небрежнее обратилась к сидевшим впереди парням:

– Граждане разбойники, а что, собственно, происходит?

– Очухалась? – вполне доброжелательно спросили меня, и сидевший на пассажирском сиденье высунулся между спинок. – Крепкая ты, хоть и мелкая.

– Ага, живучая, – в тон ему сказала я, – так все-таки? Мы едем кататься?

– Угадала, – буркнул он, – и ехать нам долго, так что настраивайтесь, девоньки, на вояж.

– Не-не-не, меня долго не устраивает, – сообщила я, лихорадочно соображая, что случилось и кем могут оказаться эти люди. – Меня в машине укачивает. Я вообще транспорт плохо переношу.

– Прости, байка не было. А сейчас помолчи, ладно? – И он снова вернулся в прежнее положение.

Итак, я получила хоть и скудную, но все же информацию. Люди, затолкавшие нас в машину, явно знают, кто я, не зря же о байке сказал. Значит, едем мы, скорее всего, в сторону дома, и это все-таки лучше, чем оказаться в руках у каких-нибудь местных любителей легких развлечений. Теперь меня беспокоила только Ольга. Что, если она испугалась или ее вдруг сильно толкнули? Бывают в жизни моменты, когда страх за жизнь другого человека пересиливает собственный, и тогда мозг начинает работать с удвоенной энергией. Я принялась прикидывать варианты, но пока ничего стоящего в голову не приходило. Надо постараться разговорить этих двоих, вдруг всплывет еще что-то. Я пошевелила затекшими руками и негромко спросила:

– А скажите, уважаемые, руки так уж обязательно вывернутыми назад держать? Больно же.

– Потерпишь, – раздалось с переднего сиденья.

– Слушайте, мужики, это ведь даже несерьезно. Вы два здоровых лба, а связали руки двум женщинам. Самим-то не смешно?

– Не смешно. Что, так больно?

– Очень. Хоть вперед перевяжите, невозможно же терпеть, – почти натурально взмолилась я.

– Ладно, не вой, скоро остановимся в кусты сходить, перевяжу, – не выдержал мой собеседник, и я временно умолкла.

Понятное дело, что я не справлюсь с ними, даже если мне совсем развяжут руки. Слишком неравны силы, это очевидно. Но руки, связанные впереди, могут дать простор фантазии. Можно, например, этим кольцом обхватить шею впереди сидящего и прижать к спинке сиденья изо всех сил, придушить его. Хотя есть еще второй, а у него, как я помню, имеется пистолет, что совсем плохо. И тут меня обожгло – Никита! Он же выстрелил в Никиту, и тот остался лежать на асфальте там, в Саратове. Господи, а дома тетка и Соня. Какая же там поднимется паника, боже ты мой! Хотя паника нам даже на пользу, тетя Сара сразу позвонит отцу и Акеле, и те, возможно, поймут, что им делать. Да, хорошо бы, но Никита… Я ведь даже не знаю, жив он или нет.

Захотелось плакать, но рядом была Ольга, и я не могла поддаться панике. Я должна уберечь подругу и ее детей.

До обещанной стоянки ехали, кажется, вечность, я уже не чувствовала совершенно затекших кистей, хоть и старалась шевелить пальцами. Ольга клевала носом, стараясь не уснуть, а я думала, что лучше бы ей все же поспать и не мешать мне – вдруг что-то придумаю. Наконец джип плавно съехал с трассы на обочину и остановился.

– Чего, девки, в кустики пойдете? – добродушно поинтересовался парень с пассажирского сиденья.

– Руки развяжи, обещал ведь, – напомнила я, и он кивнул:

– Развяжу, не держать же тебя, как маленькую. Но уж не обессудьте – отворачиваться не буду.

– Ой, да смотри на здоровье, – фыркнула я, – каких только извращенцев на свет не производят.

– Лось, да куда они денутся? – сказал вдруг водитель низким голосом. – Мороз на трассе, темнота, враз загнутся. Давай по одной выведем, пусть тоже ноги разомнут, че нам, жалко?

– Вот ту высокую ты сам своди, а я за этой-то пригляжу. Сам знаешь – предупреждали настороже быть. Она баба шустрая.

– Ой, да куда? – отмахнулся водитель и, выйдя из машины, открыл дверку с Ольгиной стороны: – Давай, краля, выгребай.

Ольга беспомощно посмотрела на меня, и я кивнула:

– Иди спокойно.

Она вылезла из машины и протянула водителю руки, тот развязал веревку и под конвоем повел ее в кусты. Мы остались в машине вдвоем.

– А тебя что, Лосем зовут? – полюбопытствовала я.

– Ага, прям так в паспорте и пропечатано – Лось Сохатый, – заржал он. – Леха я.

– А чего Лось-то? Вроде габариты у тебя обычные.

– Да прилипло: Лось да Лось. Так и повелось, – снова захохотал Леха.

– Будем знакомы. Я Саша.

– Удивила. То, что ты Саша, я прекрасно знаю.

– Тогда ты прекрасно знаешь и мою фамилию, – сладким голосом произнесла я, надеясь, что это произведет на него впечатление.

– Ты еще добавь, что я не представляю, с кем связался, и можем продавать сценарий сериальщикам, – фыркнул он. – Вроде ты неглупая баба, а чушь порешь.

«Так-с, понятно. Ни папаша мой героический, ни муж на него впечатления не производят. Даже не знаю, это хорошо или плохо. Получается, знали, кого подгребают. Но как вычислили? Как – в Саратове? Вот тебе и безопасное место», – подумала я, раздосадованная неудачей.

Вернулась Ольга, и я заметила, что руки ее больше не связаны веревкой, что меня обрадовало. В качестве подмоги Паршинцева не годилась, но пусть хотя бы чувствует себя свободно. Меня-то точно снова завяжут.

– Айда в кусты, мадам, – галантно пригласил меня Леха, открывая дверку.

– Руки сначала, а то не выберусь.

Снова заржав, он за воротник куртки вытянул меня из джипа и поставил на ноги:

– Поворачивайся. И предупреждаю: без глупостей, а то папа плакать станет, а у него сердце больное.

Я кивнула и потрясла руками, разгоняя кровь. К счастью, на трассе была такая темень, что меня совершенно не беспокоил тот факт, что Леха стоит почти у меня за спиной и даже не отворачивается. Идиот.

– Насмотрелся? – поинтересовалась я, возвращаясь на обочину.

– Да было б там на что смотреть-то. Курить, поди, хочешь?

– Хочу.

– Закуривай тогда, теперь долго останавливаться не будем. И еще. Раз уж мы с тобой почти подружились, я тебя прошу: мимо поста поедем – хай не подымай, так всем проще будет. Мне все равно, я и гайцов положу, если надо будет.

Я закурила и кивнула, почему-то сразу поверив в эти слова, произнесенные будничным тоном. Дразнить судьбу расхотелось. Лось тоже закурил, задумчиво глядя поверх моей головы, и лицо у него при этом было такое умиротворенное, словно мы ехали на веселый пикник.

– Слушай, ты ведь все равно куда-то нас привезешь рано или поздно, – сказала я, выпуская дым. – И я все равно пойму, откуда надуло. Так поделись информацией.

Он посмотрел на меня удивленно:

– Ты бессмертная, что ли? Не боишься, что я устану от твоих вопросов и уложу тебя в багажник в полной отключке?

– Что-то мне подсказывает, что ты мог сделать это сразу. Но не сделал же? Значит, тебе велено меня не прессовать особо, да?

– Допустим, – прищурился он. – И что из этого следует?

– Ничего особенного, – я пожала плечами и закурила новую сигарету. – Как, собственно, ничего не изменится, если ты мне скажешь.

– Вот же прилипчивая. Ладно, ты, смотрю, нарываться не собираешься, так что скажу. Сергей Андреевич Терехин.

– Кто это? – не поняла я.

– Это тот, к кому я тебя везу. Вас обеих.

– А кто это?

– Ты спросила – я ответил. Больше информации не будет, можешь в голове картинки рисовать, как Штирлиц в кино, – оборвал разговор Леха. – Давай руки сюда.

Я выбросила сигарету и протянула руки, но почувствовала, что вяжет он их на этот раз куда слабее.

– Не давит?

– Жить можно.

– Тогда вали в машину, надо ехать.

Я послушно забралась на заднее сиденье к Ольге, и она, придвинувшись ближе, обняла меня за плечи и зашептала на ухо:

– Куда мы вляпались, Сашка?

– Я попыталась узнать, но яснее не стало. Терехин какой-то – впервые слышу.

Ольга тоже не знала, кто это, так что ломать голову особо не стоило.

– Давай поспим немного, дорога длинная, а силы нужны. Ты как, в порядке? Ничего не болит?

– Нет. Мне как-то даже спокойнее стало, – пробормотала она, чуть сползая по сиденью вниз и накидывая капюшон куртки на голову.

Я тоже устроилась удобнее, успокоенная тем, что Ольга чувствует себя хорошо. Сморило меня довольно быстро, но спустя какое-то время я вдруг открыла глаза и резко выпрямилась от увиденной во сне картины: надо мной склонялся мужчина с седыми волосами, хищным лицом и тонким носом, похожим на клюв птицы. В голове зазвучал его голос: «Ну что, дурочка? Цепляешься за своего нерожденного волчонка? Так звони, не будь дурой, я никого не пожалею». Этот голос долго преследовал меня, но потом все как-то забылось, выветрилось из памяти. Сейчас вдруг я вспомнила его с такой ясностью, будто это было вчера. Рядом завозилась разбуженная Ольга, с испугом посмотрела на меня:

– Что случилось?

– Ничего, спи, – пробормотала я, пытаясь вытереть выступивший на лбу пот связанными руками. – Сон приснился.

– Вы чего там возитесь? – пробурчал с переднего сиденья Леха. – Подремать дайте, мне скоро за руль.

– Спи-спи, это я так, приснилось что-то, – успокоила я, чувствуя, как колотится мое сердце.

В машине снова воцарилась тишина, и я подумала, что у водителя очень крепкие нервы – ехать ночью по темной дороге в полной тишине, не включая даже радио, чтобы бодрило. Я бы так не смогла.

Уснуть мне больше не удалось, но, к счастью, это никак не мешало Ольге, положившей голову мне на колени. Я старалась не шевелиться, чтобы не беспокоить ее. Ближе к утру машина снова остановилась, и Лось перед тем, как сесть за руль, предложил мне покурить. Осторожно переместив голову Ольги на сиденье, я вышла из машины и взяла любезно протянутую прикуренную сигарету.

– А ты ничего, не психованная, – вроде как с одобрением сказал Лось, разминая затекшее тело.

– Смысл психовать, когда ничего не можешь изменить?

– Тоже верно. Да ты не бойся, если все пойдет так, как нам надо, с вами ничего не случится. Мы с бабами-то не воюем, – сообщил он.

– Мне полегчало, – откликнулась я, стряхивая на землю столбик пепла.

На улице было совсем по-зимнему холодно, лежал снег. Я старалась не дышать глубоко, чтобы не простудиться.

– У вас в машине воды нет? – спросила я, почувствовав, что во рту все пересохло.

– Есть, – кивнул Лось, – сейчас налью. А то, может, кофейку? У нас в термосе есть.

– Налей, коли не жалко.

– Да чего жалеть? Проблем вроде нет от тебя.

Он вынул из-под сиденья термос и упаковку одноразовых стаканов, налил в один кофе и протянул мне:

– Держи. Может, подругу твою разбудим, пусть тоже взбодрится?

– Пусть поспит. Ты бы все-таки воды мне дал, во рту сохнет.

– Дам-дам, не бойся.

Он пошел к багажнику и вынул оттуда две маленькие бутылочки минералки.

– Вот. Если жрать захотите – скажи, скоро будем поселок проезжать, я в кафешку сбегаю.

Определенно я перестала испытывать к нему неприязнь. В принципе, можно договориться, да и относится по-человечески. Надо постараться, чтобы и он проникся ко мне симпатией. Такие трюки иногда срабатывают, мало ли как дальше дела пойдут.

– Напилась? Поехали, что ли?

Я забралась в машину, стараясь не тревожить Ольгу, Лось сел за руль. Водитель уже мирно похрапывал на пассажирском сиденье, укутав голову курткой, и мы поехали дальше.

Чем ближе к обеду, тем чаще по пути стали попадаться машины и рейсовые автобусы. Лось чуть сбросил скорость. Миновали пост ГИБДД, въехали в большой поселок, название которого я не успела прочесть.

– Проголодалась? – глядя в зеркало заднего вида, спросил Лось, и я кивнула. – Сейчас к кафешке подвернем. Только имей в виду, машину я заблокирую, ключи заберу.

– Я же сказала – проблем не будет.

– Да я понял. Это так, для порядка.

Леха вернулся с четырьмя большими одноразовыми контейнерами, из которых пахло пловом:

– Другого на вынос не было, уж извини.

– Это тоже подойдет.

Мы выехали из поселка, снова съехали на обочину и остановились. Разбудили водителя и Ольгу. Лось развязал мне руки, и мы все вчетвером накинулись на ароматный горячий плов. Я наблюдала за Паршинцевой и радовалась, что та выглядит абсолютно спокойной, уплетает плов и делает вид, что так и должно быть. Это меня тоже успокоило, и я сосредоточилась на своей порции. Доев, мы попили кофе, покурили и тронулись дальше. Лось даже не стал вязать мне руки, совершенно, видимо, убедился, что я фокусничать не стану. Я же, поняв, что это бесполезно, и не собиралась ничего предпринимать. Лучше спокойно доедем до места, а уже там поглядим, как быть.

В дороге мы провели еще половину дня. К этому времени я начала узнавать окрестности – мы въехали в область. Здесь я уже неплохо ориентировалась, и это вселяло некую уверенность. Если удастся сбежать – не заблужусь.

Когда совсем стемнело, джип остановился у высокого кирпичного забора и засигналил. Ворота поехали в сторону, открылся огромный двор с соснами и трехэтажным кирпичным особняком под зеленой крышей. Ничего мне это место не напоминало, к сожалению, я даже не поняла, как называется поселок. Ворота за джипом закрылись, и стало ясно, что выбраться отсюда самостоятельно мы с Ольгой не сможем.

Глава 26

Акела

Пусть даже у твоего врага тысяча человек, успех будет сопутствовать тебе, если выступишь против них, исполнившись решимости сокрушить их всех до одного.

Ямамото Цунэтомо. «Хагакурэ. Сокрытое в листве»

С самого утра болело сердце. Это было новое ощущение, никогда прежде Акела не чувствовал подобного. Его закаленный организм словно бы отвергал любые болезни, включая простуду и прочее. Но сегодня он проснулся от давящей боли в груди, такой, что стало невозможно дышать. Акела долго лежал в постели, надеясь, что все пройдет, но не проходило. Сделав над собой усилие, он все-таки встал, кое-как натянул тренировочное кимоно и вышел во двор. Навстречу радостно кинулся Мотя, с разбегу ткнулся мордой в колено и завилял хвостом. Акела потрепал пса по загривку:

– Что, Мотька, тоже проснулся? Кормили тебя?

Мотя поднял на него умные глаза и еще сильнее замотал хвостом.

– Ладно, пошли работать.

Акела двинулся на задний двор, и пес последовал за ним, улегся на лавку и тяжело вздохнул. Выполняя привычные упражнения, Акела чувствовал, что боль немного отпускает, становится ровной и спокойной, а мысли больше не путаются. Сейчас он примет душ, переоденется, позавтракает и поедет в банк. Решит там неотложные вопросы, а дальше в клуб – ребята готовятся к большому турниру, надо все проконтролировать. Вечером позвонит Але, поговорит с ней, услышит родной голос, и все встанет на свои места.

Никаких подвижек со странным заказчиком не было. Никто Савве не звонил, отчеты, написанные под диктовку Моисея, исправно уходили на указанный адрес, и все. Никакой реакции. В деле об убийстве Белякова тоже ничего нового, Карепанов держал в курсе. Меч, кстати, так и не нашли. Словом, кругом глухо. И это настораживало. После такого подозрительного затишья обычно случалось что-то из ряда вон, и это было плохо. Акела не любил неопределенности, бездействия и ситуаций, ходом которых не мог управлять. Но сейчас все действительно было не в его власти.

Он заканчивал тренировку у последней группы, когда ему позвонили. Вынужден был попросить прощения и ушел в тренерскую, поставив кого-то из старших ребят заменить себя. Незнакомый номер на дисплее. Сердце снова глухо бухнуло и сделало лишний удар, но Акела отогнал от себя дурные мысли и ответил на звонок.

– Александр Михайлович?

– Да, я слушаю.

Незнакомый мужской голос в трубке, скорее молодой.

– Слушайте меня внимательно и не перебивайте. Ваша жена и ее подруга находятся у нас. Если вы выполните все условия, с ними ничего не случится. Если нет – на вашей совести будет их смерть. Завтра в обед я позвоню и скажу, где мы встретимся. Спокойной ночи, Акела, – раздался короткий смешок, и трубку повесили.

Акела долго смотрел на молчащий телефон, словно мог взглядом заставить его снова издавать какие-то звуки. Но ничего больше не происходило. Он понимал: перезванивать бесполезно, и завтра звонок раздастся с другого номера. И совершенно непонятно, что теперь делать. Алька, все-таки ее нашли. Но кто? И почему только Аля и Ольга, где Соня, где Никита? Трубка вдруг снова заверещала, и Акела увидел номер тестя:

– Да, Фима.

– Ты, мать твою, совсем идиот?! – заорал тот с ходу. – Ты какого черта весь день на телефон не смотришь?!

Акела вспомнил, что убрал звук во время совещания в банке, а потом, не глянув на дисплей, просто включил его и оставил в тренерской. Пропущенные звонки от Клеща он просто не заметил.

– Был занят, – стараясь говорить ровно и спокойно, ответил он.

– Занят?! Занят ты был, мать твою?! А то, что Сашку кто-то умыкнул, а Никита с простреленным легким в саратовской больничке с ночи загорает, ты знать не хочешь?! Там Сара в истерике, Сонька-то на ней осталась. Я тебе весь день набрякиваю – ни ответа, ни привета!

– Не ори, Фима, я все уже знаю, – так же бесстрастно произнес Акела, чем окончательно взбесил и без того заведенного Клеща:

– Мерзавец, я тебе покажу, знает он все! Машешь дрыном своим в клубе, да?! А дочь моя хрен пойми у кого?! И внучка хрен пойми где?!

– Я тебе сказал: не ори. От этого ничего не изменится. Соня у Сары, отправляй туда пару человек, через час идет скорый до Саратова, как раз успеют. А с Алей я сам разберусь, звонили мне. Я сейчас домой приеду, обсудим. Звони пока Бесо и Моне, будем думать.

Дав указания, он тут же выключил телефон, чтобы тесть криками не сбивал с мысли. Надо немедленно отпустить ребят и ехать домой. Взять себя в руки и спокойно все обдумать. Не может быть, чтобы никакой зацепки. Должно быть что-то такое, из чего можно делать выводы, и он найдет эту зацепку. Должен найти.

Сделав глубокий вдох и резко выдохнув, Акела вышел в зал. Занятия продолжались, ученики отрабатывали приемы под присмотром двух старших. Акела вышел в центр зала и жестом велел остановить тренировку. Подростки замерли, приняв ожидающую стойку.

– На сегодня занятия окончены. Прошу извинить, у меня возникли срочные дела, отложить которые я не имею возможности. Все свободны. Слава и Дима уберут инвентарь.

Сделав прощальный поклон, он повернулся и пошел в тренерскую переодеваться.

Заперев зал и сдав его на пульт охраны, Акела сел в машину и закрыл глаза. Нужно было ехать домой, а сил не было. Как сейчас смотреть в глаза Клещу? Он не сдержал обещания, и опять по его вине страдает Алька. Нет ничего хуже, чем осознание своей беспомощности и того, что не смог выполнить долг. Долг перед отцом, на чьей дочери женился и поклялся оберегать. Но он сделает все, чтобы с Алей ничего не случилось – это единственное, в чем он твердо уверен. И надо убедить в этом тестя и его товарищей. Иначе грош цена всей его жизни, всему, что он декларировал, и всему, чего придерживался. Сейчас он самурай, предавший хозяина, а это позор. Несмываемый позор. Жить с этим невозможно. Нужно исправлять допущенную ошибку. Кроме него никто этого не сделает.

Во дворе дома красовались машины Бесо и Мони, в окнах горел свет. Его ждали. Акела вошел в прихожую, сбросил пальто и прошел в гостиную. Там, в креслах, у зажженного камина, сидели все трое. На низком столике он увидел большой жестяной чайник и граненые стаканы – чифирили, значит, пока ждали. Три пары глаз уставились на него.

– Явился? – нарушил молчание Клещ, лицо и шея которого были покрыты красными пятнами.

– Фима, не бузуй с порога, дай человеку отдышаться, – спокойно сказал Моня, протирая пенсне. – Паника никому не помогала еще.

– Паника?! – взревел Клещ, ударив кулаком по столу так, что чайник и стаканы подпрыгнули. – Паника, мать твою за ногу, Моня?! Это моя дочь сейчас черт знает где! Ваши спят дома, а моя черт знает где! И ты мне говоришь паника?!

– Фима, тише, – поморщился Бесо, раскуривая трубку, – глоткой делу не поможешь, давайте думать.

– Думать?!

– Так, все! У тебя сейчас морда треснет, – повысил голос Бесо, – а инфаркты твои тут вообще не к месту. Расслабь булки, Фима. Акела, садись, – он кивнул на четвертое кресло, как будто был здесь хозяином.

Акела опустился в мягкое кресло и взял «беломорину» из лежавшей перед ним пачки.

– Рассказывай, – велел Бесо, поняв, что из Клеща сейчас дипломат никудышный.

– Знаю не больше вашего. Час назад позвонил какой-то тип, сказал, что Аля и жена детектива у них. Велел не дергаться, завтра перезвонит и скажет, куда подъехать.

– И что?! Мы всю ночь будем сидеть и тереть тут непонятно за что?! – снова взревел Клещ, и Бесо поморщился:

– Ты можешь не орать? Лучше дельное что предложи.

– Бесо прав, – вклинился Моня, уже водрузивший пенсне на толстый горбатый нос. – Мы ничего сейчас не сделаем. Надо ждать.

– Я повторяю для тех, кто в толчок отлучался: это моя дочь непонятно где. Я не могу спокойно сидеть и ждать!

– Фима, я тебя слышу. Но подумай здраво, что можно сделать сейчас? Поднять ребят и прочесывать город? А если она не в городе?

– А она не в городе, – сказал Акела, и все трое повернулись к нему. – Она там, куда возили Савву. Я почти уверен в этом.

– Так где, мать твою, этот твой Савва?! – подавшись вперед, спросил Клещ, разрывая на груди домашнюю рубашку. – Где, я спрашиваю тебя?!

– Сейчас его привезут, я из города позвонил Игорю и попросил съездить.

– Хоть тут ума хватило…

– Фима, легче, легче. – Моня отхлебнул из стакана и повернулся к Бесо. – Но на всякий случай надо сюда подтянуть человек десять-пятнадцать. Насколько я помню, ничего путного этот Савва в прошлый раз нам не рассказал, хотя план участка набросал. Но поди-ка, найди его по таким приметам – елки-сосны и большой дом с зеленой крышей. Вон у Фимы она тоже не бордовая.

– Да, на этом не оттянешься, – процедил Бесо, вынимая телефон.

Забормотав по-грузински, он встал и отошел к окну, а Акела погасил окурок в пепельнице и посмотрел на тестя:

– Фима, я ее найду.

– Лучше бы ты ее не терял! Лучше бы ты вообще к ней не приближался, одноглазый паленый черт!

Моня махнул рукой:

– Ты зачем это говоришь? Они столько лет женаты.

– А это вы тогда меня ушатали! – нашел новый источник неприятностей Клещ. – Вы оба, старые дураки, втирали мне, что я не должен мешать Сашке.

– Да твоя Сашка тогда весь город на уши поставила, когда свалила от тебя по-тихому! Вырастил из девки оторву, а виноваты Моня и Бесо.

– Да если бы вы за этих двоих не впрягались…

– Так, все, ша! – вмешался закончивший телефонный разговор Бесо. – Сюда едет Тимур со своими, сейчас я их по поселкам отправлю, пусть ищут эти поганые дома с соснами и зелеными крышами.

– Угу, блестящая идея, – фыркнул Моня. – А когда найдут, пусть вламываются и ищут внутри, да? То-то назавтра во всех ментовских сводках твои горбоносые джигиты прогремят, ага!

– А что ты предлагаешь? – вскипел Бесо.

– Теперь меня послушайте, – сказал Акела. – Мы дождемся Савву, еще раз попытаемся что-то из него вытрясти и уже тогда отправим Тимура. Надо постараться сузить круг поисков. Должно же было быть что-то такое, что Савва мог слышать. Не знаю, звуки какие-то.

– Ага, как птички пели, – ехидно сказал Моня. – Но мысль здравая.

– И потом, даже если Тимур с ребятами найдут дом, соваться туда нельзя. И даже нельзя дать понять, что мы нашли, – продолжал Акела, не обращая внимания на реплику Мони. – Там Аля и жена Саввы, мы не можем подвергать их даже малейшей опасности.

– Вестимо, сейчас-то они на курорте! – гаркнул Клещ.

– И сейчас не на курорте, я не хуже твоего это знаю. Но если только те, кто их увез, поймут, что мы нашли дом, с ними церемониться не станут. Если ты понимаешь, о чем я, – отрезал Акела.

– Молодой человек прав, – заметил Моня, которого никогда не смущало то обстоятельство, что «молодой человек» не особенно уступал им в возрасте. – Если заметят у дома чужих, неизвестно, как все пойдет.

– Ай, слушайте, что вам Тимур – пацанчик? – возмутился Бесо. – Он Чечню разведчиком прошел, поди, не глупее вас, да?

В это время в гостиную вошел Игорь в сопровождении Саввы. Кивком головы отпустив водителя, Клещ уставился немигающим взглядом в растерянное лицо детектива:

– Ну, мил друг, давай играть в шарады, – произнес он негромко. – Ты присаживайся, в ногах правды нет, а ночь длинная будет.

Савва примостился на краю дивана, настороженно глядя на присутствующих. Акела велел Игорю ничего не говорить ему о причинах столь позднего приглашения в свой дом, и потому пока детектив был относительно спокоен. Впрочем, вид трех людей с синими от наколок руками не обещал, что беседа будет светской.

– Погоди, Фима, не надо так, – взял дело в свои руки рассудительный Моня. – Зачем человека пугать раньше положенного? Успеет еще испугаться, и повод у него есть. Давай, Савушка, по пунктикам будем вспоминать, как и куда ты путешествовал с завязанными глазами.

Савва пожал плечами:

– Я в прошлый раз все рассказал, нечего добавить.

– А ты напрягись! – посоветовал Клещ, сминая пальцами мундштук папиросы. – В твоих же интересах.

Савва помолчал, потом перевел взгляд на Акелу:

– Правда, не помню я ничего больше. Рад бы – а не помню.

Клещ внезапно встал и, приблизившись к Савве, прошипел ему в лицо:

– Тогда, значит, бабу свою можешь больше не увидеть.

– Что?!

– А вот то! То самое, дурак ты беспамятный! Забрали из Саратова и Сашку мою, и твою жену. Вот и думай, непомнящий!

Савва побледнел так, что казалось, он вот-вот упадет в обморок. Акела плеснул в стакан немного уже остывшего чифиря и, подойдя вплотную, сунул его к губам детектива:

– Хлебни. Давай-давай, так нужно.

Сделав глоток едкого пойла, Савва закашлялся, но зато пришел в себя.

– Ты все услышал? Ольга там, вместе с Алей. Не вспомнишь ничего – можем не найти. Напрягись, Савва, это очень важно.

Детектив закрыл глаза и откинулся на спинку дивана. Акела дал всем знак помолчать немного и не мешать. Бесо в задумчивости прикладывался к трубке, выпуская дым колечками, Моня в очередной раз протирал пенсне, а Клещ, сломав третью по счету папиросу, отбросил зажигалку и отошел к окну. Напряжение в комнате достигло какого-то почти ощутимого предела, когда любое слово может привести к взрыву. Акела понимал, что, только сохраняя трезвую голову, можно как-то управлять этой ситуацией, иначе последствия будут необратимыми.

Вдруг Савва резко открыл глаза и подался вперед:

– Церковь!

– Что? – одновременно повернулись к нему все четверо.

– Там была церковь. Точно была! Мы въехали во двор как раз в тот момент, когда бил колокол. И это было очень близко от дома – такой резкий звук…

– Уже легче, – выдохнул Бесо. – Не в каждом поселке есть своя церковь. Где этот поганец Тимур? Неужели так трудно приехать по пустой дороге, а?

– Погодите радоваться, – немного остудил всех Моня, – церковь-то не в каждом поселке, но в каждом третьем точно. А их до черта.

– Мы ехали около двух часов. Может, прикинуть по средней скорости? – нерешительно предложил Савва.

– Ага, тут же кружок юных математиков, – заметил Моня. – Сейчас как сядем да как начнем по формуле высчитывать. Вы в своем уме, молодой человек?

– А не надо, – вдруг сказал Бесо, выбивая остатки табака из трубки в камин. – В колокол среди недели бьют на похоронах.

– И чего?

– Да подкатиться просто к попу и спросить, не помирал ли кто такого-то числа, чтоб хоронили с отпеванием и звоном. Думаете, народ мрет как при чуме? Нет же. Вот вам и разгадка.

– Бесо, ты давно такой православный-то стал? – покачал головой Моня.

– Без бога нельзя, – коротко ответил Бесо и не стал больше развивать тему вероисповедания.

В это время снова пришел Игорь и сообщил, что приехал Тимур и с ним еще четыре машины.

– Пусть Тимур сюда зайдет, – распорядился Клещ. – А ты потом вернись, закипяти нам чайник.

– Хорошо, Ефим Иосифович.

Тимур появился через пару минут – высокий, худощавый грузин в добротной кожанке. Поздоровавшись, он выжидательно уставился на Клеща, знал, чье слово здесь главное.

– Тимур, дело к тебе, – начал тот. – Есть в области поселок, примерно в двух часах езды от города. Ехать не то чтобы быстро, но и не шестьдесят километров. В поселке сосны на каждом участке. А главное, дом кирпичный с зеленой крышей. Три этажа. И церковь. А самое главное – девятнадцатого числа прошлого месяца там кто-то умер и был пышно похоронен под колокольный звон, понимаешь?

– Не совсем, но разберусь, – с заметным акцентом отозвался Тимур. – Искать дом?

– Да. Но так, чтобы никто чужой этого не заметил.

– Сделаю. Времени сколько у меня?

– До обеда, – сказал Акела, почувствовав неприязненный взгляд тестя.

– Я понял. Могу ехать?

– Можешь, – отозвался Бесо, – и аккуратно, Тимур, я тебя умоляю.

– Я понял, – повторил Тимур и повернулся, чтобы уйти, но задержался еще на секунду: – Когда найду, кому звонить?

– Акеле, – злобно вывернул Клещ, и Тимур, кивнув, вышел. – Расходимся, – велел Клещ. – Завтра с утра по результатам решать будем. Ты остаешься здесь, комнату тебе покажут. – Это относилось уже к Савве.

Высказавшись, Клещ поднялся и, попрощавшись, ушел на свою половину. Бесо и Моня тоже ушли, через пару минут за их машинами захлопнулись ворота. Акела и Савва остались в гостиной одни.

– Это правда? – негромко спросил Савва, словно надеясь, что сейчас услышит какой-то другой ответ.

– Правда, – ровным тоном отозвался Акела.

– Как… как это вышло? Ведь с ними был Никита.

– Никита ранен в легкое навылет, лежит в саратовской больнице. Не волнуйся, его не бросим, все, что надо, уже сделали. Когда врачи разрешат транспортировку, привезем сюда. С братом все будет нормально.

– А с женой? – вдруг повысил голос Савва. – С моей женой?

– А с моей? – жестко спросил Акела.

– Я вляпался в это дело из-за вас! Надо было отказаться.

– Что ж не отказался? – по-прежнему спокойно отозвался Акела, глядя ему в глаза.

– Не знаю.

– Иди спать, Савва, сейчас нет никакого смысла продолжать этот разговор, в горячке можно наговорить такого, за что утром будет стыдно. Гостевая спальня на втором этаже, последняя дверь по коридору, там есть все, что нужно.

Дождавшись, когда детектив, ссутулившись, уйдет наверх, Акела, наконец, расслабился немного. Скинул пиджак и галстук, расстегнул рубаху, опустился в кресло. Надо бы тоже поспать, но совершенно нет сил подняться в спальню. Там висит Алькина фотография, лежат ее вещи, книги. И так страшно представить, что всего этого вдруг может не быть больше.

Глава 27

Александра

Оставшиеся в живых порой осуждают мертвых, порой страдают и каются. И в том и в другом случае есть что-то наигранное, что-то лицемерное. А мертвым уже нет дела до нас, до нашей морали…

Кавабата Ясунари. «Тысячекрылый журавль»

Нас оставили в машине, предварительно заблокировав двери. Я растерянно озиралась по сторонам и понимала, что даже угадать не могу, где мы находимся и у кого. Этот двор, дом, вообще поселок я видела впервые в жизни. Переведя взгляд на Ольгу, заметила, что и она в недоумении.

– Саша, где мы, а?

– Это хороший вопрос. Из разряда тех, что ответа не требуют. Давай-ка вот что, – я развернула ее за плечи так, чтобы видеть глаза, и требовательно сказала: – Договоримся сразу, пока есть возможность. Ты думаешь только о детях, поняла? Только о себе и своих детях, никого вокруг не замечаешь. Что бы ни происходило – есть только ты и дети, нет ни меня, никого вокруг. Оля, услышь меня, это важно. Я все сделаю, чтобы вас защитить, но ты мне не мешай – это все, о чем я тебя прошу, ты понимаешь? И отключи голову. Старайся вообще ни о чем не думать, кроме детей.

Ольга смотрела на меня расширившимися глазами:

– Сашка, ты что говоришь-то?

– То, что знаю! – отрезала я. – Ни во что не вмешивайся, поняла? Ты не поможешь, только хуже сделаешь. Я говорю серьезно, Оля, а не для того, чтобы тут из себя героиню корчить. Мне тоже страшно, еще как, но это нам не поможет. Потому я возьму себя в руки и постараюсь хотя бы слегка смягчить неприятности. А твое дело не мешать мне.

Паршинцева послушно кивнула, но я увидела, как в глазах ее поселился ужас, и это было непонятно. Но ничего, мне сейчас самое главное уяснить, кто является причиной нашего вынужденного вояжа, а уж тогда пойму и как быть.

– И еще, – вдруг решилась я и сжала Ольгину руку. – Пока будет возможность, молчи о беременности. Послушай меня – молчи. Бить нас вряд ли будут, так что незачем им знать, слышишь?

Она снова кивнула, машинально поглаживая свободной рукой живот. Этот жест появляется у беременных довольно рано, видимо, инстинктивно будущая мать старается таким образом дать понять ребенку, что все в порядке.

– Оля, и не бойся. Нас непременно отсюда вытащат.

– Знать бы еще, откуда отсюда, – чуть улыбнулась она. – Даже не знала, что есть такие поселки, когда лес прямо во дворе. Ты посмотри только, какие сосны, им же лет двести.

– У меня такое впечатление, что это территория заповедника, тот кусок, что лет десять назад под застройку отдали, – снова оглядывая двор и деревья, произнесла я. – Больших денег участки стоили. Я, конечно, не ручаюсь, но больше ничего на ум не приходит. Если это так, то мы километрах в двухстах от города. М-да, не рядом, пешком не дойдешь чуть чего.

Мы затихли, думая каждая о своем. Я все прикидывала, кто может быть владельцем этого особняка. Фамилия Терехин могла принадлежать и просто какому-то подставному лицу, на которое оформлен участок, так часто бывает. Терехин Сергей Андреевич. Нет, мне это имя совершенно точно ни о чем не говорило.

Вернулся Лось, открыл машину и велел нам выходить.

– Ты, – сказал он, обращаясь к Ольге, – сейчас пойдешь наверх и будешь тихо сидеть в комнате, которую тебе покажут. Можешь поспать пока, если хочешь. А ты со мной, – это относилось уже ко мне. – Хозяин разговаривать хочет.

Я нарочито равнодушно пожала плечами:

– Ладно, пойдем, поговорим. Нормальные люди вообще-то с дороги предлагают гостям отдохнуть, а не лясы точить, но чего уж. Сигаретку дай.

Лось жестом подозвал невысокого парня в спортивном костюме, коловшего дрова в большом сарае, и велел ему отвести Ольгу в дом. Мы остались во дворе. Плохо, конечно, что я не буду знать, где она.

Закурили. Лось смотрел на меня сверху вниз, что было не особенно сложно при моем маленьком росте, и как-то печально улыбался.

– Что с лицом? – поинтересовалась я, стряхивая пепел.

– Жалко мне тебя.

– Чего меня жалеть?

– Попала ты, девка. Подругу-то твою не тронут, она нам как приманка нужна, а вот ты…

– Договаривай, – стараясь казаться спокойной, сказала я, хотя от его слов у меня противно задрожала нога.

Лось оглянулся по сторонам и проговорил, еле заметно шевеля губами:

– Муж твой хозяину моему крепко в жизни насолил, поняла?

– Не новость.

– Может, и так. Но в этот раз финал будет другим. Все, идем, затрепался я с тобой, хозяин голову открутит.

Он подтолкнул меня в спину, разворачивая лицом к дому. Я посмотрела на зеленую крышу, на огромные окна. Снаружи приличный вроде дом, а вот внутри… Но что делать, раз так сложилось.

Мы поднялись по широкой лестнице, оборудованной пандусом и широкими перилами, на второй этаж. Судя по всему, сейчас меня ждет встреча с тем самым инвалидом, который и заказал Савве слежку за Акелой. У окна в просторной гостиной спиной ко входу было установлено инвалидное кресло, рядом с которым стоял средних лет мужчина с папкой в руках. Он что-то негромко читал, изредка наклоняясь к сидевшему в кресле человеку, которого было не видно из-за высокой спинки.

– Сергей Андреич, – нерешительно сказал Лось. – Я того… пойду, да?

Ответил державший папку мужчина:

– Да, иди. Я позову потом.

Лось кинул на меня короткий, почти сочувственный взгляд и ушел. Я осталась на пороге, не зная, как себя вести, не представляя, кто сейчас развернется ко мне. Может, когда-то давно по вине Акелы этот человек угодил в инвалидное кресло? Может, это заставило его идти на такие меры? Но кто он, почему не поворачивается? И тут я услышала голос. Тот голос, от звуков которого долгие месяцы просыпалась с криком и в ледяном поту.

– Здравствуй, Саша. Вот и свиделись.

Мужчина убрал папку и развернул кресло ко мне. Оттуда в упор смотрел Серж – тот самый Серж, которого мы с Акелой много лет считали убитым. Человек, лишивший нас возможности когда-нибудь иметь собственных детей. Человек, чей голос я старалась забыть долгие годы.

– Ты?!

Он чуть скривил правый уголок рта. Левая половина лица напоминала неподвижную маску:

– Неожиданно? Ну-ка, ближе подойди, мне трудно громко говорить, – голос его сделался сиплым, он прижал правую руку к горлу и закашлялся. Помощник тут же протянул ему платок, Серж прикрыл им рот и долго, надсадно кашлял с присвистом, как будто в груди у него сипела разорванная гармошка. Я не сделала ни шагу навстречу – меня будто парализовало от ужаса, от вернувшегося в мою жизнь кошмара, который я давно уже считала пережитым. Заметив, что я не двигаюсь, помощник Сержа подошел ко мне и, взяв двумя пальцами за шею сзади, сильно сдавил. От боли стало темно в глазах, я машинально сделала пару шагов и остановилась.

– Ты, Юра, полегче, сразу покалечишь, потом что делать с ней? – просипел Серж, все еще закрывая рот платком. – Дай стул ей, пусть сядет.

Молчаливый Юра выпустил мою шею и придвинул стул с высокой спинкой. Я села, стараясь не смотреть в сторону Сержа, но тот нарочно подъехал на своем кресле так близко, что его колени касались моих, а глаза буравили лицо:

– Что кривишься? Страшно? – сипел он, требовательно и жестко глядя мне в глаза. – Думали со своим волчарой, что нет меня больше? А я выжил. Акела твой – редкой породы дурак, все в благородство играет. Он дважды пытался меня убить – и ни разу не проверил, довел ли дело до конца. Вот это его и погубит – благородство и самоуверенность. Надо было в голову стрелять, тогда уж наверняка. А так – позвоночник перебил, парализовало меня, да легкие в лоскуты прострелены и гортань, но я живой. И пока живой, сделаю так, чтобы Акела твой в могилу лег, поняла? И ты вместе с ним.

Я никогда особенно не боялась таких вот словесных тирад, мой папа, к примеру, мог завернуть речь и покруче. Но здесь было другое. Акела. Мне опять придется пройти через то, что я проходила уже однажды. Меня будут вынуждать звонить мужу, просить приехать. А потом убьют на моих глазах. Дополнение о том, что и меня ожидает та же участь, я пропустила мимо ушей. Если погибнет Акела, мне ничего не будет нужно. Я чувствовала себя обязанной повести себя как самка волка – в любом конфликте она становится перед самцом и своим телом закрывает его горло, чтобы противник не мог вцепиться в него. Я тоже должна, я просто не могу по-другому.

– Вижу, разговаривать ты не хочешь, настолько рада встрече, – просипел Серж. – Что ж, я сказал все, что хотел. Юра, звони.

Тот послушно вынул мобильный и набрал номер. Я не сомневалась, чей это номер – значит, мне не придется делать этого, Серж явно изобрел что-то более изощренное. Разговор я не услышала, зато уловила последнюю фразу, окончившуюся коротким смешком: «Спокойной ночи, Акела». Могу представить, какая она у него будет, эта ночь.

– И тебе спокойной ночи, Саша, – просипел Серж, разворачивая одной рукой кресло снова к окну. – Юра, проводи.

Меня отвели наверх, на третий этаж, в небольшую комнатку с зарешеченным окном. В замке повернулся ключ, но я услышала, как к двери подвинули что-то, а потом раздался незнакомый голос:

– Я сижу до двенадцати, потом Антоха сменит.

– Не вздумайте спать, – это говорил Юра, – хозяин предупредил, что, возможно, их сразу станут искать. Вторая где?

– В том крыле, там Славка сидит.

– Хорошо. Но смотри, не усни.

– Да ну, чего я?

Голоса и шаги стихли. Я огляделась по сторонам, увидела кровать и легла прямо на покрывало. Спать нельзя. В этом доме даже дышать надо с осторожностью. Как же быть? Что мне делать, как выбраться? Акела с папой, конечно, не будут сидеть без дела и попытаются найти меня, но как? Едва кто-то из наших перешагнет порог этого дома, как мне тут же пустят пулю в голову. Серж высказался совершенно ясно, в живых меня не оставят при любом раскладе.

Мысли путались, окутавшая дом и двор темнота казалась зловещей, а в каждом углу мерещились какие-то черти. Так и с ума сойти недолго. Я гнала от себя мысли о Соне, успокаиваясь тем, что она с теткой, та не бросит, да и папа, узнав о случившемся, что-то предпримет. Думать о Никите тоже было больно, неизвестно, что с ним и как. И это тоже моя вина. Как вышло, что за мою любовь к мужу расплачиваются другие люди? Разве за любовь надо платить, да еще подобным образом?

Хотелось курить, но пачка в кармане оказалась пустой. Я машинально щелкала зажигалкой и смотрела на свисающий с потолочной балки полог над кроватью. Вот чиркнуть сейчас и поджечь, и зажигалку, кстати, под кровать сунуть – докажите потом, что моя. Ничего, конечно, не изменю, но пусть хоть побегают среди ночи. Выждав еще какое-то время, я выполнила свой план, подождала, пока полог разгорится, подошла к двери и заколотила в нее ногой:

– Пожар! Пожар!

Дверь открылась, и я едва не вывалилась на караулившего меня парня. Тот удивленно уставился на полыхающий вовсю полог. Огонь уже добрался до обоев, быстро распространяясь по стенам в сторону окна.

– Ты чего стоишь, идиот? – толкнула я обалдевшего охранника. – Горим же!

Снизу уже бежали еще какие-то люди, в их числе я заметила и Юрия в тренировочном костюме.

– Что случилось? Откуда огонь? – спросил он, глядя на охранника.

– Да я-то почем знаю? Вон она орать начала: пожар, пожар! Я открыл, а там вон чего.

– Вы чего все столпились? Несите огнетушители! – заорал Юрий и крепко взял меня за руку повыше локтя: – А не вы ли, мадам, тут устроили, а?

– Ты больной? Подожгла и ору «спасите, горим»? Да я бы дождалась, пока посильнее заполыхает, жахнула бы в окно стулом, и только вы меня и видели бы, – трясущимся от напряжения голосом заявила я.

– Ты камикадзе, что ли? У нас потолки три двадцать плюс фундамент, – фыркнул Юрий. – Ладно, потом разберемся, пойдем пока, запру тебя в другом месте.

Подталкивая в спину, Юрий повел меня в другое крыло здания. В узком коридоре я увидела несколько дверей, у одной из которых на стуле сидел мужик в камуфляжной майке и черных штанах, заправленных в берцы. Что-то в его лице показалось мне смутно знакомым, но я никак не могла понять, что именно. Судя по всему, он меня тоже узнал: левый глаз дернулся, а брови поползли вверх, но он удержал эмоции и не выдал себя. Кто же это?

Юрий втолкнул меня в комнату, запер дверь и, уходя, сказал охраннику:

– Смотри в оба. С этой надо осторожнее, вон ни с того ни с сего комната заполыхала.

– Проводка, может?

– Может, и проводка. Пойду проверю хозяина, как бы дым до него не дотянулся.

Юрий ушел, а я приникла к двери и стала прислушиваться. Судя по громким голосам, пожар все еще не потушили. Нет, ну я же старалась, полыхнуло там по-честному, выгорит все, скорее всего, дотла. Отлично.

Внезапно за дверью раздался шепот:

– Сашка? Сашка Гельман, это ты?

– Я. А ты кто?

– Не узнала? Я Слесарь. Мишка Слесаренко, не помнишь? Мы с тобой с полгода бок о бок гоняли.

О, вот оно, бабское счастье! Ну конечно! Слесарь же! Действительно, примерно с полгода до того, как я встретила Акелу и засобиралась замуж, мы с ним гоняли на байках в одной довольно большой компании. Слесарь даже как-то чинил мой «харлей», какую-то мелкую поломку.

– А ты как тут? – спросила я шепотом.

– Работаю. Охранник я.

– Это я поняла. Как ты именно в этом доме-то оказался?

– Да какая фиг разница, в каком доме? Платят нормально, работа не пыльная.

– Еще бы! Двух баб в запертых комнатах пасти, какая уж тут пыль, – язвительно заметила я.

Слесарь умолк и засопел обиженно. Надо было исправлять ситуацию. Такая удача выпадает раз в сто лет, чтобы встретить старого знакомого в такой момент. Не может же Слесарь подставить своего, того, с кем гонял по трассе, это как-то не принято в той тусовке.

– Миш, а Миш, – снова заскреблась я в дверь. – Ты давно в этом доме работаешь?

– Года два, а что?

– Тогда ты тут все знаешь?

– Сашка, не проси, я не могу тебе помочь, – сразу раскусил он мои планы. – Не могу, хоть режь.

– Зарезать тебя и без меня найдется желающий.

Охота продолжать беседу у меня пропала – не на ту лошадь сделала ставку. Придется думать дальше.

Глава 28

Оперативники

Легко служить идеям и богам, они намного проще, чем живые люди.

Хань Сян-цзы, философ

– Так и нет ничего по делу о самоубийстве коллекционера? – не отрываясь от бумаг, спросил Карепанов.

Илья не сразу услышал вопрос – был поглощен чтением каких-то скрепленных между собой листков.

– Что там у тебя? – повторил Карепанов, и Илья очнулся:

– А? Да накопал я тут кое-чего.

– По Белякову?

– Да. Смотрите, Борис Евгеньевич, – Илья выбрался из-за стола и заходил по кабинету – эту привычку он подхватил у начальника незаметно для себя. – Беляков изначально никакой коллекции не собирал. Да и если судить по отзывам Сайгачева, ничего ценного у него не было – имитации. И появилось у него это все сразу мгновенно, дядя завещал якобы. Я решил проверить, кто у нас дядя и зачем племяннику столько хлама всучил. Знаете, что получилось?

– А без вопросов можно? – поинтересовался Карепанов, отодвигая свои бумаги и с интересом глядя на молодого оперативника. – Учись излагать суть без наводок.

– А я и излагаю. Никакой, как мы помним, родни у Белякова не осталось. Но. В поселке Сосны, что в правой стороне заповедника, там, где мэрия отдала несколько гектаров под застройку, живет у него родной дядя, брат погибшей матери. Никакого завещания не было, был просто подарок на день рождения. Насчет завещания, думаю, Беляков сам присочинил, шизофреники часто выдумывают разные красивые истории. Так вот, дядя этот, в прошлом весьма известный в криминальных кругах человек, Сергей Андреевич Терехин, по кличке Серж. Но даже не это главное, – тут Илья не удержался и позволил себе сделать многозначительную паузу для пущего эффекта. – А главное, что у этого Сержа в свое время работал телохранителем молодой Александр Сайгачев по кличке Акела.

– После этого Акела работал телохранителем у еще более крупного авторитета, имя которого тебе даже знать не надо, – со вздохом подхватил Карепанов, – и в ходе разборок вроде как убил этого Сержа. Но тот выжил, нашел Акелу и рассчитался – едва не отправил на тот свет беременную молодую жену. Ее Акела каким-то чудом вырвал, но ребенка они потеряли. В сторожке, где все происходило, был пожар, однако среди обнаруженных трупов Сержа не было. Не исключено, что ему опять удалось вывернуться. Но при чем тут Беляков?

Илья оторопело молчал. Вторую часть истории он не слышал и сейчас вдруг отчетливо понял, через что пришлось пройти Сайгачеву и его жене, похожей на хрупкую куколку.

– Я подумал, что Серж мог решить отомстить Акеле таким образом.

– Каким? Убив собственного племянника? Очень оригинально, ты не находишь? Моя классная руководительница, помню, любила щегольнуть поговоркой, но не могла нормально запомнить ни одной, так она в таких случаях говорила: «Назло кондуктору куплю билет и не поеду». Не кажется тебе, что ситуация, которую ты описал, выглядит именно так? Назло Акеле Серж убивает племянника? Акеле-то что с того?

– А не могло быть так? Допустим, Серж хотел через Белякова и его коллекцию выйти на Акелу и как-нибудь его запутать. Тот же меч Мурамасы всучить, а он какой-нибудь краденый.

Карепанов внимательно посмотрел на Гаврюшкина и задумался, постукивая пальцами по столешнице.

– Слушай, Илюша, а ведь истина где-то рядом. Акеле предлагали купить меч, но в то время он еще был у Белякова. Значит, продавцы заранее знали, что скоро меч окажется у них? Ведь может быть такое: они продумали все задолго до этой катавасии, организовали психологическое давление на Белякова при помощи этого ретранслятора, подготовили его, нестабильного психически, к самоубийству – не зря ведь он столько фильмов смотрел на эту тему. Беляков снес себе голову. Но они не рассчитали, что Акела откажется покупать меч, о котором ходит дурная слава. Кроме того, сам меч был уже у нас, а им он был нужен. Думаю, они подкинули бы его Сайгачеву любым способом, да хоть в тот же клуб, даром там, что ли, все вверх дном перевернули. И вот оно – звони в полицию и сообщай, что в спортивном клубе «Каскад» хранится орудие жестокого убийства. И поехал Акела на восток, но на о-о-очень дальний.

Илья вроде как был согласен с Карепановым, но все равно осталось ощущение какой-то недосказанности, чего-то не хватало в этом рассказе, какой-то детали.

– Я все равно не понимаю, зачем Белякова-то убивать?

– Он мог слышать что-то или видеть. Да просто дядюшке он надоел, а расходный материал нужен. Понимаешь, ему нужно было убить кого-то так, чтобы подозрение пало на Акелу. Вот он и пичкал племянника дисками с техникой боя на мечах, фильмами того же Китано – сам ведь говорил, там крови реки. Вот у бедолаги крыша и уехала, – печально заключил Карепанов. – Но самое противное, что мы мало что докажем.

– Почему? А ретранслятор? А этот «электрик», который его устанавливал? Соседка-то его видела! – упирался Илья, которому не хотелось верить в то, что такое изощренное преступление останется нераскрытым.

– Допустим. Но доказать прямую связь между самоубийством психически больного Белякова и текстом, который воспроизводил этот ретранслятор, будет ой как непросто… Когда дело касается нестабильной психики, да еще если документик медицинский имеется, все сразу становится очень сложно.

Илья опустил голову. Он с таким энтузиазмом копался в родственных связях Белякова, читал уголовные дела Сержа и выискивал точки соприкосновения того с Акелой, и все это оказалось бесполезно.

– Меня волнует теперь другое, – сказал Карепанов, выбираясь из-за стола и открывая форточку, чтобы покурить. – Если Серж снова возник здесь, значит, он не остановится, пока не поквитается с Акелой. Раз не удалось его посадить, он пойдет на крайние меры. И давить будет, скорее всего, снова через жену.

– Почему?

– А потому, мальчик, что у Акелы нет в жизни ничего, за что он, не раздумывая, пойдет на любые условия, даже на смерть. Только Александра. Надо звонить, может, еще все в порядке, так хоть предупрежу.

Звонок Карепанова Сайгачеву оказался не вовремя. Акела говорил сухо и отрывисто, лишь однажды его интонация изменилась и стала похожа на удивление, когда Карепанов произнес фамилию Сержа. Опер понял, что Акела не был готов к такой новости, видимо, считал Сержа мертвым, как, впрочем, и большинство.

– Спасибо, я вас услышал, – сказал Сайгачев в ответ на предложение помощи и попрощался.

– Никакой помощи от нас он не хочет, – заключил Карепанов, убирая телефон. – А у них явно что-то случилось.

– С чего вы взяли?

– Интуиция.

Глава 29

Акела

Когда сталкиваешься с трудностями, нужно смело и радостно бросаться вперед. Преодолевая препятствия одно за другим, ты будешь действовать в соответствии с пословицей: чем больше воды, тем выше корабль.

Ямамото Цунэтомо. «Хагакурэ. Книга самурая»

Только полиции и не хватало ему сейчас в этом хаосе. Ночью он почти не спал, лежал на кровати, закинув руки за голову, и напряженно думал. Кто, зачем мог увезти Алю? Что потребует сегодня, когда похититель позвонит? Найдет ли Тимур хотя бы приблизительно то место, где может находиться Аля? И если найдет, что делать? Не брать же штурмом, сейчас уже не те времена.

Карепанов со своими догадками оказался полезен, но это всего лишь догадки. Как мог выжить Серж, если Акела своей рукой стрелял в него и сам же поджигал сторожку? У Сержа не было шансов. Хотя один, малюсенький, призрачный, почти невидимый шанс остается в любом случае. Главное, разглядеть его и суметь воспользоваться.

Акела отошел от окна и вдруг подумал: а что, если проверить? Ведь надо использовать этот самый шанс. Он взял мобильный и позвонил Карепанову.

– Борис Евгеньевич, вы предлагали помощь?

– Да.

– Тогда скажите мне хотя бы примерно, где искать Терехина.

Карепанов долго молчал, и Акела начал испытывать беспокойство – вдруг не скажет? Тогда надежда только на Тимура.

– Я не уверен, но попробуйте посмотреть правый край заповедника, там, где лет десять назад разрешили застройку. Мой опер утверждает, что Терехин живет там. Александр Михайлович, у вас точно все в порядке?

– Да, – бесстрастным тоном отозвался Акела, – спасибо, Борис Евгеньевич.

И положил трубку.

Дело сдвинулось, надо звонить Тимуру. Бросив взгляд на часы, Акела вздохнул. До обеда оставалось слишком много времени, да и что такое это неопределенное «в обед»? Тимур ответил на втором гудке:

– Слушаю тебя, Акела.

– Тимур, есть новости. Поезжайте в заповедник.

И тут Тимур удивил его:

– А мы уже здесь. Все так, как говорил Клещ: церковь, дом с зеленой крышей, недалеко кладбище. А в доме ночью пожар был, горела комната на третьем этаже. Сильно горела, тушили долго, но пожарных не вызывали. Странно, да?

– Нет. Не вызывали потому, что в доме посторонние, вот и старались сами справиться. Тимур, вы там аккуратно. Скорее всего, я скоро туда приеду. Не могут они в другом месте назначить встречу. Я теперь знаю, кто это. Вы должны меня подстраховать. Меня и девочек.

– Ты не волнуйся, брат, мы не подведем тебя. Со мной восемь человек, неподготовленных нет, мы тихо все сделаем.

– Спасибо, Тимур.

Положив телефон на стол, Акела сбросил домашнее кимоно на пол и взял из гардеробной кожаные потертые брюки и черную футболку. Длинную косу на макушке закрутил в пучок, укрепив специальной небольшой шпилькой, поправил повязку на глазу и спустился вниз. Сегодня он пренебрег даже упражнениями, было не до того. Однако чувствовал он себя спокойно и собранно.

В гостиной мизансцена, казалось, не поменялась со вчерашнего вечера: Моня, Бесо и Фима, помятое лицо и красные глаза которого ярко свидетельствовали о бессонной ночи.

– Явился, – буркнул тесть. – Спал?

– Нет.

– То-то и вижу, рожа черная вся. Чай сам наливай, я Галку в город отправил. Новости есть?

– Есть. Я теперь точно знаю, у кого Аля и где она, – сказал Акела, двигая к себе чайник и чашку.

– Ну?! – взвыли все трое хором, подавшись к нему.

– Это Серж.

– Как Серж?! – заморгал глазами Фима, глядя на зятя с непониманием. – Он же давно там, – он ткнул указательным пальцем в потолок.

– Нет. Он жив, хоть и наполовину теперь. Купил участок в районе заповедника, там и отсиживался. И Аля точно у него – только она могла устроить пожар среди ночи. Тимур позвонил, они нашли дом раньше, чем я об этом узнал, видели, как ночью горела комната на третьем этаже, а тушили сами, хоть и горело сильно. Значит, не хотели, чтобы кто-то случайно увидел в доме посторонних.

– Да, Сашка – девка-уксус, она запросто могла, – протянул Моня, по привычке стягивая с носа пенсне и берясь за мягкую салфетку.

– Так чего сидим? – грозно спросил Клещ, обведя собравшихся тяжелым взглядом. – Ждем, я спрашиваю, чего?

– Звонка, Фима. Мы ждем звонка от человека Сержа. Только после этого я поеду туда. Один.

– Чего это? – вздулся тесть. – Не наигрался еще?

– Сержу нужен я. И ни к чему подвергать опасности еще кого-то. Я все сделаю сам, – сказал Акела, держа на ладони чашку с горячим чаем. – Если что, Тимур с ребятами подстрахует, они там, в поселке.

– И долго ждать будем?

– Сколько потребуется.

Клещ выдал длинную матерную очередь, махнул рукой, признавая поражение, и, тяжело поднявшись, отошел к окну. Бесо отложил тлеющую трубку, похлопал Акелу по колену:

– А ты бы не геройствовал, Акела. Можешь ведь не справиться.

– Справлюсь. Я должен. Эта война тянется много лет, не я ее начал, но я обязан положить ей конец. Это мой личный враг.

Клещ повернулся от окна и уставился в лицо зятя почти с ненавистью:

– Я жалею, что когда-то привел тебя в свой дом. С того дня здесь все пошло кувырком, девка с катушек съехала, второй раз из-за тебя попадает.

– Это твое право, Фима, жалеть. Если скажешь, когда все закончится, я уйду отсюда. Но помни: Аля уйдет со мной. Она моя жена, я заберу ее и дочь, и мы уедем.

Тесть сложил пальцы в довольно недвусмысленном жесте, обозначавшем крайнюю степень несогласия, но Акела проигнорировал это. Сделал два глотка, поставил чашку на поднос и взял сигарету. Моня, покачав головой, обратился к Клещу:

– Ты зря начал этот базар, Фима. Сейчас уже неважно, кто кого привел. Важно, чтобы Сашка вернулась.

– Она вернется, – твердо сказал Акела и встал. – Я пойду наверх, как только будут новости – дам знать.

Он вышел из гостиной, затылком ощущая ненавидящий взгляд тестя. Он не осуждал его, наверное, на его месте вел бы себя так же и как мог защищал бы единственную оставшуюся в живых дочь.

Войдя в комнату, где хранилось оружие, Акела долго стоял перед катана-какэ, глядя на укрепленные в них мечи. Нет, это не годится. А вот веер-тэссен можно запросто спрятать в рукаве куртки так, что его не найдут при обыске. Хотя сейчас он мог убить Сержа просто голыми руками – ненавидеть сильнее, казалось, было просто невозможно. Вынув из сейфа старый веер, принадлежавший деду, он раскрыл его и долго смотрел на чуть потускневшую от времени сталь, на первый взгляд похожую на плотную рисовую бумагу. На самом же деле край веера был настолько острым, что даже прикосновение к нему пальцем оставляло кровавый след. В умелых руках Акелы эта с виду безобидная вещь могла превратиться в грозное оружие, способное не просто покалечить, а убить. Он обучался этому в Японии у хранителя древней техники боя на веерах, почти забытой уже и там, на родине. В России же равных Акеле не было и быть не могло, слишком уж смехотворным казалось нынешним бойцам такое оружие, как веер. Сложив его, Акела взял из гардеробной куртку и опустил веер в неширокий длинный кармашек, пришитый изнутри к правому рукаву. Если сделать резкое движение рукой, веер немедленно скользнет в ладонь, останется только раскрыть его и нанести удар. Акела взял со столика фотографию жены и едва коснулся пальцами лица на снимке. Аля тут была необыкновенно улыбчивой, совсем юной, и только выражение глаз выдавало внутреннюю силу этой маленькой женщины, способной на решительные и порой безрассудные поступки.

– Потерпи, малышка. Я скоро.

Вернув рамку на прежнее место, он прошелся по комнате. Бросил взгляд на часы – стрелки двигались к двум, а звонка все не было. Ожидание всегда самое выматывающее, оно утомляет сильнее любого поединка, любого боя, и противник сейчас хорошо это понимал. Морально измученный боец мало на что годится. Особенно когда ему есть что терять, кроме собственной жизни.

Телефон зазвонил в четверть третьего. Акела сделал два глубоких вдоха и выдоха, чтобы унять волнение, и ответил:

– Слушаю.

– Молодец, – раздался тот же голос, что и вчера, – теперь слушай внимательно. Сейчас ты сядешь в машину и поедешь в сторону заповедника. У большого плаката «Берегите лес» остановишься и выйдешь. Тебя встретят. Не вздумай явиться с поддержкой – так и останешься охранять ценную надпись, а жену свою получишь многочисленными посылками вместе с ее подругой, будете вместе с детективом разбирать, что кому принадлежало. Ты все понял?

– Да.

– У тебя есть два часа, время пошло. Торопись, Акела.

Разговор прервался, и Акела отбросил ненужный теперь телефон на кровать. Надев куртку, он еще раз проверил, как лежит веер, можно ли нащупать его при беглом осмотре, убедился, что все в порядке, и пошел вниз.

На ходу заглянув в гостиную, он ровным голосом сказал:

– Я поехал, – и вышел во двор.

За ним метнулся Клещ, схватил за рукав, и Акела с удовлетворением отметил, что, даже держась за веер, Фима его не чувствует – мешает мех подкладки:

– Так и уедешь, ничего не сказав?

– У меня нет времени сотрясать воздух словами.

– Сволочь! – рыкнул Клещ, но рукав выпустил. – Ствол-то хоть взял?

– Фима, ты что, маленький? Кто мне даст пронести туда ствол?

И тесть сник, закивал головой:

– Ты это, Акела… Аккуратнее там.

– Я помню, – коротко сказал Акела, садясь за руль своего старенького джипа.

До указанного места он доехал намного скорее, чем за два часа. Дорога оказалась свободной, машины были в основном встречные. У большого почти вылинявшего плаката остановил машину и вышел, чтобы размять ноги. Никто его, разумеется, не ждал. Акела покурил, попинал чуть спустившее колесо машины, забрался на водительское место и закрыл глаза. Все остальные чувства сразу обострились – стали резче запахи, громче звуки, даже кожаный подголовник кресла ощущался затылком совершенно иначе, чем обычно. Он долго тренировал в себе это умение отключать какое-то из чувств и усиливать остальные. Это помогало концентрироваться и даже с закрытыми глазами представлять, что происходит вокруг. Так прошло около получаса. Это он тоже мог сказать, не глядя на часы, внутри словно стучал метроном, отсчитывавший минуты. Наконец в стекло постучали. Акела открыл глаза и увидел у машины троих крепких парней:

– Выходи, – скомандовал один из них, – и подними руки.

Акела покинул нагретый салон, положил руки на крышу машины и позволил обыскать себя.

– Чисто, Лось, – сказал тот, что обшаривал его. – Наглый, даже ствола нет.

– Он не наглый. Если ему будет надо, ты не заметишь, как умрешь, – процедил тот, кого назвали Лосем. – Иди в машину, Акела, и без глупостей. Мне приказано прострелить тебе что угодно, кроме головы, если ты начнешь сопротивляться.

– Чем это так ценна моя голова? – спокойно спросил Акела, направляясь к припаркованной неподалеку машине.

– Хозяин хочет поговорить. А без башки ты какой собеседник, правда?

– Резонно, – согласился Акела, садясь в машину.

Его тут же зажали с двух сторон, на глаза натянули плотную маску, а руки прижали к коленям.

– Ты извини, будет неудобно, но мера вынужденная. Молоды мы еще, чтобы умирать, – хохотнул севший на переднее сиденье Лось. – Поехали.

Сквозь темную повязку не пробивалось даже пятнышко света, и Акела сосредоточился на запахах. Тот, что сидел слева, явно любил парфюмерию и благоухал дорогой туалетной водой. Тот, что справа, недавно чистил оружие – пахло оружейной смазкой и металлом. В салоне был установлен ароматизатор воздуха с запахом лаванды, это почему-то раздражало и сбивало с мысли. «А Алька говорила, что лавандовое масло расслабляет. Странно, меня, наоборот, рвет на части от злобы. Надо же, как по-разному действует».

Приехали довольно быстро, Акела, кажется, и оглянуться не успел, а с глаз уже сняли маску и руки тоже освободили от захвата.

– Выходи, мы приехали, – сообщил Лось. – Надеюсь, ты не собираешься через забор перемахнуть?

– Староват я для таких штучек.

В сопровождении всей троицы Акела вошел в просторный холл, огляделся. Серж в своем репертуаре – все масштабно, все в золоте. Царек местного разлива.

– Проходи сюда, сейчас хозяин придет, – Лось подтолкнул его в гостиную.

Акела быстро осмотрелся и здесь, примечая каждую мелочь – может пригодиться. Окно без решеток, и не стеклопакет, а витраж, можно разбить в случае надобности. Хорошо. Тяжелая мебель, но для него, физически сильного и хорошо тренированного, оторвать от пола даже вон то кресло, больше похожее на трон, труда не составит. Словом, простор для действий имелся, как имелось и большое число предметов, могущих стать оружием. Акела как-то внутренне успокоился, поняв, что остановить его сможет только пуля, чего, конечно, нельзя исключить. Но тут уж как повезет.

За спиной раздался какой-то странный звук, и Акела, сделав шаг в сторону от двери, оглянулся. Обе створки распахнулись, и в гостиную вкатилось инвалидное кресло с большими колесами и высокой обитой чем-то мягким спинкой. В кресле, странно завалившись на левый бок, сидел седой коротко стриженный человек с горбатым носом и колючими пронзительными глазами, один из которых был наполовину прикрыт веком. Следом вошел высокий крепкий мужчина в спортивном костюме, развернул кресло спинкой к окну и опустил тормоз на колесе.

– Ты свободен, Юра, за дверью подожди, – свистящим шепотом проговорил Серж.

– Но, Сергей Андреевич…

– Я сказал – за дверью! – немного громче повторил он. – Акела же не идиот, он понимает: если только коснется меня пальцем, как во-он из той двери ему под ноги вкатится голова жены. Кстати, дверь открой, пусть видит.

Акела перевел взгляд на дверь в дальнем правом углу комнаты, и через мгновение она открылась. Там на стуле с высокой спинкой сидела Аля, примотанная к этой самой спинке скотчем, как мумия. Рядом с ней стоял здоровый мужик и демонстративно покручивал в руке меч.

– Смотри, какая красивая игрушка у парня, да? – просипел Серж. – И я сейчас не про твою жену говорю, если понимаешь.

Акела не сводил взгляд с лица Али. Оно было абсолютно спокойным, но он-то хорошо знал цену этому спокойствию. В это время стоявший рядом с ней человек вдруг сделал взмах, и лезвие оказалось под Алиным подбородком – еще секунда, и голова покатится по коленям на пол. Акела не отвел глаза, понимая, что ничего сейчас не произойдет. Ему просто демонстрируют, что случится, если он предпримет какие-то действия. Алька, явно ощущавшая кожей холод стали, слегка изменилась в лице, но тут же овладела собой, только моргнула дважды, и Акела в очередной раз поразился тому, какая сила скрыта в этом маленьком теле.

– Ты все понял? – сипел Серж, правой рукой поправляя сползшую с подлокотника неподвижную левую. – Меч-то узнал? Или видишь плохо?

– Хорошо вижу, – бесстрастно сказал Акела.

– Ты умный, не повелся. Нельзя такую вещь в доме держать, тут я просчитался немного, думал, ты сдвинутый, как все коллекционеры. Не по-моему пошло, потому и стоишь ты сейчас здесь, а не паришься в СИЗО как особо опасный.

– Племянника не пожалел? Так хотелось мне хребет сломать?

– Что племянник? Ты вон, помнится, ребенка нерожденного не пожалел. Ничего, живешь ведь?

Акела бросил беглый взгляд на Алю – та по-прежнему сидела спокойно и словно даже не слышала этих слов.

– Что тебе надо?

– Ты мне должен, Акела. Это по твоей милости я теперь такой. Надо было добивать. А раз не добил, добьют тебя, должен бы знать. Не будет у тебя третьего шанса.

– Хорошо. Отпусти девчонок, и я твой.

Вот тут он увидел, как дернулась в своих путах Алька, но покачал головой, веля ей успокоиться.

– Да ты и так мой, чего мне их отпускать? Наоборот, есть в этом особое удовольствие. Ты представь, что будет с твоей женой, когда тебя на куски рвать будут на ее глазах? Или – что с тобой, если будет наоборот?

У Акелы сжалось сердце. Нет, он не боялся мучений или смерти, много лет воспитывал в себе презрение к ней, но Аля… Он не сможет видеть ее страданий, и это чутко подметил прожженный уголовник Серж.

– Хорошо. Но при чем тут жена детектива?

– А в назидание. Чтоб знал, тварь, как за спиной клиента сделки проворачивать. Не кинулся бы к тебе – сидела бы его баба на заднице рядом с ним, а не торчала тут. Вот с нее и начнем. Разминка, так сказать.

По тому, какой мукой исказилось вдруг лицо Али, Акела понял, что есть какое-то дополнительное осложнение в этой ситуации, и связано оно с Ольгой. Но что? Почему Аля вдруг задергалась, словно пытается разорвать примотавший ее к стулу скотч?

– Славочка, ты отдохни пока, – чуть повысив голос, засипел Серж, обращаясь к караулившему Алю. – А девочку нам сюда принеси, пусть тоже посмотрит. И Хирурга позови нам.

Мужик молча сгреб Алю вместе со стулом и поставил в метре от Акелы. Она смотрела на него умоляюще и явно хотела что-то сказать, но рот ее был туго замотан скотчем.

– Серж, ей тяжело дышать. Скажи, чтобы это убрали.

Серж криво усмехнулся правой половиной рта:

– А ты прав. Женский крик всегда действует на мужчину уничтожающе, особенно когда это крик его любимой женщины. Убери скотч, Слава.

Тот все так же молча принялся разматывать липкую ленту, отдирая ее от Алиного лица. Та набрала воздуха в легкие и заорала:

– Сволочь! Ты даже в огне не сгорел, старый придурок!

– О, громко кричит, – удовлетворенно сказал Серж. – Ты, конечно, сама анатом и всякое видела, но как ползает по полу человек с волочащимися за ним кишками, думаю, тебе не показывали.

– Больной ублюдок! – орала Алька, по щекам которой лились слезы. – Больной идиот, садист!

– Я такой, – подтвердил, закашлявшись, Серж. – Но ты с этим ничего не сделаешь.

В это время в комнату втолкнули растрепанную Ольгу, и Акела с удивлением отметил, что всего за месяц та как-то странно располнела, даже лицо сделалось круглым, и фигура поплыла. И тут он вдруг понял: она беременна, и Алька знает об этом. Знает – потому кричит и бьется в бессильной ярости, помня, что сделал с ней Серж в такой же ситуации. Следом за Ольгой вошел сухощавый мужчина в серой рубашке и джинсах, подобрал положенный Славой на стол меч и приблизился к Паршинцевой. Та обмякла, глядя на остро отточенное лезвие, и упала на пол в обмороке.

– Эта совсем слабенькая, а говорили, в морге работала, – констатировал Серж, кашляя все сильнее.

Хирург подошел к нему и взял со столика аэрозольный баллон, осторожно вставил его наконечник в рот Сержа, и этого как раз хватило Акеле, чтобы выронить в ладонь веер, открыть и в прыжке полоснуть Хирурга по шее, как раз по сонной артерии. Он захрипел и мешком завалился на Сержа, заливая того кровью. Серж пытался оттолкнуть тяжелое мертвое тело слабой рукой, но во рту его был баллончик, а рука не слушалась. Акела отбросил труп Хирурга на пол, наклонился над залитым чужой кровью Сержем и прошипел:

– Всегда есть шанс. Даже если он третий. Я не смог помешать тебе убить моего ребенка, но сумею помешать сделать это с чужим.

Глядя в застывшие от ужаса глаза Сержа, Акела медленно поднес край веера к его шее и чуть надавил. Брызнула кровь.

– Я мог бы сейчас сидеть и ждать, пока ты истечешь кровью. Но я не ты. Я убью тебя быстро, чтобы ты не мучился. Думаю, тебе и так хватило боли за эти годы.

Он резко провел веером по шее Сержа, тот еще пару раз дернулся и затих, только из перерезанного горла била кровь.

Акела распрямился и повернулся к жене. Та молчала, опустив голову на грудь. Он перерезал спутывавшие ее витки скотча и помог встать, прижал к себе:

– Прости меня, Аленька.

Она тихо всхлипнула и отстранилась, шатнулась в сторону лежащей на полу Ольги:

– С ней все будет в порядке?

– Теперь да. Но надо выбираться.

– Как? Тут весь дом напичкан охраной.

– Ничего, разберемся.

Акела подхватил меч и осторожно открыл дверь. За ней обнаружился бывший байкер Слесарь, который при виде меча сразу сник и поднял руки:

– Я не буду кричать. Я помогу вам выйти, тут есть второй выход, он ведет прямо в лес, там вы быстро на дорогу сможете выбраться.

– Бери на руки женщину, – приказал Акела, кивнув в сторону Ольги, и Слесарь повиновался. – Аккуратно неси. Показывай, куда идти.

Слесарь двинулся к той двери, за которой недавно сидела на стуле Аля.

– Вы большую дверь заприте, пусть думают, что тут все нормально. Хозяин запрещает приближаться к двери, если она закрыта, сюда гарантированно никто не войдет, пока не почувствуют неладное.

– Тогда ты что здесь делаешь? Дверь заперта была.

– Я это… Сашка здесь. Мы кенты с ней были, думал, может, помочь. А так-то никто не приближается, запрещено это.

– Дисциплина – это хорошо, – кивнул Акела, подхватывая Алю на руки. – Держись, малышка, мы уходим.

Меч он прихватил с собой, но вовсе не затем, чтобы в случае чего вонзить его в спину Слесаря. Акела хотел избавиться от оружия, чтобы больше ни у кого не возникло соблазна проверить, верна ли старая легенда об убийственном влиянии мечей Мурамасы.

В комнатке оказалась еще одна дверь, ведущая в подвал с каменными ступеньками. Спустившись, они долго шли по коридору, пока не уперлись в стену.

– Это что за фокусы? – грозно спросил Акела. – Ты бессмертный?

– Нет-нет, все в порядке, – заспешил Слесарь, шаря рукой по стене, а другой стараясь крепко держать Ольгу. – Тут дверь хитрая, надо пружину нажать, она отскочит. Сейчас.

Действительно, раздался неприятный скрежет, и стена отошла в сторону, образуя проход в овраг, уже довольно сильно занесенный снегом.

Проваливаясь почти по колено, они двинулись к противоположной стороне оврага.

– У тебя телефон есть? – вдруг спросил Акела, и Слесарь кивнул:

– Да.

– Давай.

Получив трубку, он перехватил Алю под коленки и, подмигнув, сказал:

– Подержи-ка, – сунул ей в руки рукоять меча. – Больше такого шанса не будет.

Она взяла меч, крепко ухватившись за оплетку маленькой рукой. Акела набрал номер Тимура:

– Вы где?

– В поселке.

– Я это понял. Как далеко от дома и с какой стороны?

– Сзади, тут овраг здоровенный и поляна, мы тут и припарковались. Дом не просматривается.

– Я понял. Иду к вам, встречайте.

Через пару минут на склоне оврага показались фигуры в куртках и обтягивающих головы шапочках, и Акела почувствовал, что этот поединок он выиграл. Все живы, ни с кем ничего не случилось. Сейчас они поедут домой.

Тимур скатился по склону первым, выхватил у Слесаря бесчувственную Ольгу:

– В порядке?

– Обморок у нее. Надо в больницу срочно.

– А вы?

– А мы целы, – улыбнулся Акела. – Отдай меч, Аленька.

Она долго не могла разжать сведенные судорогой пальцы. С большим трудом Акела высвободил рукоять из маленькой сильной руки. Усадив Алю в машину, он бросил меч в багажник и забрался к жене. Обнял, поцеловал:

– Испугалась?

– Да, – серьезно сказала она, глядя ему в глаза.

– Ничего, все уже закончилось. Сейчас пересядем в мою машину, отвезем в больницу Ольгу и поедем к себе. Ты полежишь в ванне, поешь, попьешь чаю и будешь долго спать.

– А Соня? А Никита?

– С ними все в порядке. Соню завтра привезут охранники, а Никита пока нетранспортабелен. Его прооперировали, пуля прошла навылет через легкое, но он поправится. Как будет можно – сразу заберем сюда.

– Он жив, – прошептала Аля, прижимаясь к Акеле всем телом. – Слава богу, что он жив. Он не мог погибнуть, так и не выиграв пари.

– Какого пари, малышка? – удивился Акела, поглаживая ее по волосам.

– Не скажу. Это наша с ним тайна.

Глава 30

Александра

Слишком многое еще недоступно нам в этом мире, так стоит ли притворяться, что мы все понимаем?

Мурасаки Сикибу. «Повесть о Гэндзи»

Я не поехала домой из больницы, так и осталась сидеть в палате возле очнувшейся наконец-то Ольги. Та взяла меня за руку и спросила тихо:

– Все ведь закончилось?

– Да. И сейчас сюда твоего Савву привезут. И вы будете жить долго и счастливо, родите детей, будете их воспитывать.

Ольга сжала мою руку и прошептала:

– Сашка, какая же ты сильная. Я ни за что не смогла бы. Когда меч увидела – думала, все, вот он, мой конец.

– Давай забудем об этом. Сейчас ты должна сосредоточиться на главном – твои дети. Кому нужны рыжие заморыши? – улыбнулась я, поправляя ее волосы.

Когда в палату ворвался растрепанный и похожий на огромного рыжего барбоса Савва, мы уже беззаботно смеялись, выбирая подходящие имена к диковинному отчеству.

– Оля! Олечка, с тобой все в порядке? – он кинулся к ней, присел на край кровати и принялся целовать лицо и руки.

– С нами, – поправила его Ольга, – с нами все в порядке. Со мной, с Сашей и с нашими детьми.

Я никогда прежде не видела, как сходит с ума нормальный, серьезный и рассудительный мужчина. Савва скакал по палате козлом, сделал стойку на руках и едва не разбил ногой окно. Паршинцева только пальцем у виска покрутила:

– А ты говоришь – гены. Гены тут больше на Никиткины будут смахивать. То, что папе не досталось, дети восполнят.

– Кстати, о Никите, – сказала я. – Я завтра позвоню в Саратов и узнаю, как скоро мы его сможем забрать.

– Да, Александр Михайлович говорил, – откликнулся немного угомонившийся Савва. – Хорошо, что навылет, говорят, это лучше, чем если бы в тканях пуля застряла.

– Да, так затянется, будут просто два шрама.

Папа не находил себе места, хотя с дороги мы ему позвонили и сказали, что с нами все в порядке. Когда я вошла в дом, он кинулся ко мне с таким лицом, словно не ожидал больше увидеть живой.

– Санька! Паразитка ты…

– Пап! Я-то при чем тут? Сидела себе тихо в Саратове, – отмахнулась я.

– Что, Фима, время настало. Решай, – вдруг сказал мой муж, и я, стоя между ними, поняла, что опять стала причиной их раздора.

– Что решать?

– Мы договорились: я ее возвращаю, а ты принимаешь решение, продолжать ли нам жить в твоем доме.

– Ты идиот, паленый? – изумился папенька. – Это такой же твой дом, как и мой. Куда собрался?

– Опять грызлись? – поинтересовалась я, переводя взгляд с отца на мужа.

– Нет. Назрела необходимость кое-что выяснить, – сказал Акела.

– Выяснили?

– По ходу да, – буркнул папа. – Короче, вы как хотите, а я к себе – и на боковую. Весь день дурдом, всю ночь, я вам не мальчик…

Меч Акела выбросил в реку, мы специально завернули туда, где течение наиболее сильное. Постояли на склоне, посмотрели, как бурлит река, унося в неизвестном направлении источник бед и неприятностей, и Акела сказал:

– Возможно, я сейчас своей рукой уничтожил один из немногих сохранившихся мечей Мурамасы.

– Не стала бы я жалеть на твоем месте.

– Я не жалею. Просто странно. Всю жизнь я посвятил тому, чтобы сохранять такие редкости, продлевать им жизнь, и вдруг сам бросаю с обрыва в воду настоящую ценность. Но так, наверное, будет лучше. Крови меньше.

Он подхватил меня на руки и понес к машине.

Назавтра охранники вернулись из Саратова с Соней, которая была, разумеется, не в курсе событий.

– Ты, мама, деловая такая – уехала тихонько, даже записку не написала! – с порога напустилась на меня дочь.

– Софья, что за тон? – спокойно спросил Акела, глядя на дочь с любовью. – Разве можно с мамой так?

– Ага, маме, значит, можно тихонько уехать? А мне вообще ничего нельзя сказать?

– Софья! – повторил Акела чуть громче, и она согласилась:

– Все, молчу. Прости, мам, но так больше не делай, ладно? Я теперь понимаю, почему тебя баба Сара ругает…

Через неделю я вернулась на кафедру, где узнала, что оказалась права. Работники морга организовали маленький прибыльный бизнес по продаже трупной роговицы какой-то заграничной фирме. Дело было несложное, канал налаженный, деньги хорошие. А моя учебка использовалась в качестве перевалочной базы как раз из-за своего удобного расположения. И если бы не так внезапно заболевшая мать ассистента Новосадского, мы, возможно, никогда и не узнали бы об этом. Заведующий предложил мне сменить комнату, но я отказалась – что за предрассудки? Чего бояться? Призраков? Это точно не ко мне.

Никиту разрешили забрать только в декабре, за две недели до Нового года. Когда его перевезли в отдельную палату нашей городской больницы, я сразу же направилась туда. Телохранитель мой похудел, осунулся, даже рыжая шевелюра, кажется, потускнела немного. Но привычка дурачиться осталась при нем. Увидев меня на пороге в белой накидке, он вдруг зашелся кашляющим смехом:

– Вы как ученица смерти. Косу пока не дают, но вот грабельки уже в самый раз.

– Ну ты и дурак, – я, покачав головой, села на табуретку возле кровати. – Были б у меня грабельки, я б тебе сейчас так наподдавала…

Никита стал серьезным и произнес:

– Подвел я вас, Александра Ефимовна.

– Чего вдруг?

– А как?

– Не бери в голову. Не всегда возможно подставиться первым, я это знаю. Все же обошлось. Ты вон скоро дядей будешь. Аж два раза, – фыркнула я.

– Да, клево. Они ко мне вчера приходили. Все четверо! Ольга стала огромная такая, а ведь еще срок небольшой.

– Для двойни в самый раз. Знаешь, Никитка, как я испугалась, когда поняла, что Ольга может их потерять? Никогда в жизни не боялась так даже за себя, за Соню.

– Ольга сказала, что Акела там блеснул мастерством?

– Она не видела ничего, это я ей потом рассказала, даже не знаю зачем. Кстати, а наше пари в силе?

– Какое пари? – вздернул брови Никита.

– То, о котором в Саратове договаривались. – Я вынула из сумки газету и показала ему обведенное объявление о продаже «харлея». – Видишь? Я свою часть выполнила. Оружие, правда, папа запретил продавать, но ключи от сейфа теперь у Акелы, а там как в банке – фиг возьмешь. Очередь за тобой.

Никита взъерошил рыжую шевелюру:

– Н-да, попал я, однако. Надо было держать язык за зубами.

– Передумал? – улыбнулась я.

– Нет, – он отрицательно покачал головой – Слово надо держать. Вот выйду отсюда – все сделаю, как обещал.

– Смотри…

Выйдя из больницы, я села в машину и решила, куда сейчас направлюсь. Адрес Дины я знала – Савва помог, хоть и не понял, зачем мне это нужно. Но я должна была сама поговорить с ней и объяснить, что не держу ее жениха и сделаю все, чтобы у них все сложилось. Ехала я долго, по дороге сочинила целую речь, но ничего не понадобилось. Дина открыла дверь и даже не удивилась моему визиту:

– Вы вовремя. Я как раз торт испекла.

– Торт – это хорошо, – сказала я, проходя в кухню, – но я поговорить. Скажи, ты знаешь, что случилось?

– Нет, – спокойно произнесла Дина, доставая из буфета чашки, – а что? Мы расстались.

– И только это мешает тебе навестить его в больнице?

Чашка с грохотом разбилась о кафельный пол, а побледневшая Дина схватилась рукой за холодильник, удерживая равновесие:

– В какой больнице?!

– Так тебе никто не сказал? – удивилась я, уверенная в том, что Савка или Ольга уже донесли до нее эту новость.

– Нет. А что с ним?

– Он был ранен в легкое, лежал в Саратове, теперь здесь. Уже два дня как здесь.

– Ранен? – прошептала Дина и опустилась на стул. – Господи, вот в чем дело! А я решила, что он вздохнул с облегчением – не звонит, не приезжает, вообще не появляется, пропал. Там что-то серьезное?

– Уже все хорошо, к Новому году обещали домой отпустить, я только что от него.

– Боже мой, боже мой, а я-то, дура… Какая я дура!

Дина заплакала, и я, обойдя стол, обняла ее за плечи:

– Сейчас-то ты что ревешь? Говорю же, выпишут скоро. Но ты бы поехала к нему, Дина. Он очень тебя любит, просто гордый слишком. И вообще, я поняла простую вещь: мужчина не изменится. Никогда. И если ты не любишь его недостатки, то ты и его не любишь. А пытаться поменять, перекроить под себя – невозможно. И не нужно.

Она закивала, вытирая глаза:

– Да нет у него недостатков. Никаких. У меня никогда не было мужчины лучше Никиты. А работа, да ладно, у меня тоже работа. Приглашают часто на какие-то мероприятия вместе с Русланом, модельером нашим. И я езжу, а Никита никогда не запрещает. Все можно принять.

– Тогда зачем же ты ушла?

Она подняла на меня мокрые глаза и зло усмехнулась:

– Дура потому что. Решила показать характер. Мол, и без тебя проживу. А вот не могу, оказывается. Все мужчины после него кажутся каким-то не такими – недостойными, ненастоящими.

– Так не сиди, собирайся. Я на машине – отвезу, – улыбнулась я. – А то приглядится к нему какая-нибудь медсестричка, и пропал наш Никитка.

– Я мигом! – воскликнула Дина, срываясь с табуретки. – Вы пока торт попробуйте!

Мотоцикл я действительно продала. Было жаль расставаться со старым другом, столько раз выручавшим меня в сложных ситуациях, но уговор есть уговор. Акела ничего не сказал на это, только хмыкнул непонятно, но я знала, что в душе он очень доволен. Самым же главным для него было то, что это решение мое собственное, а не навязанное кем-то, не принятое под давлением. Я сделала то, что захотела сама, к чему пришла своим умом. Сейф с оружием был заперт, а ключ перекочевал на связку Акелы, и это тоже меня больше не беспокоило. Страсть к стрельбе почему-то резко пропала, а раз так, то к чему?

Мы с Соней стали много времени проводить за росписью по шелку, и дочь делала колоссальные успехи. У нее оказалась твердая рука и умение выводить тонкие линии, делать очень аккуратные рисунки и подбирать краски. С каждым разом ее работы становились все лучше, и я страшно гордилась этим.

Никита вышел из больницы, купил красивое колечко с бриллиантом и снова сделал Дине предложение. Она, конечно, согласилась, и в феврале они сыграли свадьбу. Я то и дело поглядывала на похожую на дирижабль Ольгу, вокруг которой счастливо порхал Савва, и радовалась за подругу – у них все хорошо.

Папа перестал дергать Акелу придирками, в доме воцарился мир. А я каждое утро стала вставать ровно в шесть, чтобы выйти на балкон и увидеть, как во дворе в любую погоду тренируется с шестом-бо мой любимый муж. Я смотрела на его плавные движения, больше напоминающие диковинный танец, и была абсолютно счастлива. Пока есть он – есть и я. И все будет хорошо. Мой самурай никогда не предаст и не оставит в беде. Он надежен, как огромная скала. Чего еще может пожелать слабая женщина?

Content

Марина Крамер
Школа выживания волчицы

Пролог

Глава 1 Оперативники

Глава 2 Александра

Глава 3 Ольга

Глава 4 Александра

Глава 5 Акела

Глава 6 Оперативники

Глава 7 Александра

Глава 8 Оперативники

Глава 9 Акела

Глава 10 Ольга

Глава 11 Оперативники

Глава 12 Акела

Глава 13 Александра

Глава 14 Ольга

Глава 15 Акела

Глава 14 Александра

Глава 15 Оперативники

Глава 16 Александра

Глава 17 Ольга

Глава 18 Акела

Глава 19 Оперативники

Глава 20 Ольга

Глава 21 Александра

Глава 22 Акела

Глава 23 Александра

Глава 24 Ольга

Глава 25 Александра

Глава 26 Акела

Глава 27 Александра

Глава 28 Оперативники

Глава 29 Акела

Глава 30 Александра