Жорж Блон

Великие тайны океанов: Атлантический океан. Тихий океан. Индийский океан

© А. Григорьев, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

Атлантический океан

Глава первая

Начало остается загадкой

Атлантический океан появился пять или шесть миллиардов лет назад. «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды и да отделяет она воду от воды. (…) И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место и да явится суша». Образный и поэтический язык Книги Бытия, как ни странно, совпадает с современными выводами геологов.

Большинство ученых считают, что вода, бывшая неотъемлемой частью исходной раскаленной материи планеты, высвобождалась в виде пара. Пар возвращался на землю в виде дождя, и при контакте с горячей поверхностью вода вновь испарялась. Толстый слой образующихся при этом облаков задерживал солнечные лучи, ускоряя охлаждение планеты. Как только температура земной коры упала ниже 100 °C, дождевая вода перестала испаряться и началось формирование океанов.

Сегодня невозможно утверждать, что тот или иной водный бассейн образовался ранее или позднее другого. Рельеф и границы океанов менялись в разные геологические эры. Эта геологическая история сопровождалась бурными изменениями – примерно за два миллиарда лет до появления жизни на Земле.

Почти наверняка можно сказать, что первые люди, увидев перед собой неспокойную водную безбрежность, оглашающую окрестности яростным ревом, были напуганы так, словно встретились со свирепым чудовищем. Тысячелетиями люди старались держаться от океана подальше. Но однажды какой-то смельчак решился оседлать упавшее дерево и немного удалился от берега. И с этого мгновения началась история приключений.

Атлантический океан первым получил имя в древних сказаниях и письменных памятниках. Были ли первыми путешественниками на его просторах атланты? Существовала ли Атлантида, колыбель уникальной древней цивилизации? Об Атлантиде написано более пяти тысяч научных трудов, но тайна остается нераскрытой. Обрастая все новыми подробностями, она по-прежнему волнует умы.

Все это напоминает детективный роман, перенесенный в доисторическую эпоху, но основные линии интриги довольно просты. Давайте вернемся к знаменитым «Диалогам» Платона, в которых пересказывается учение Сократа. Платон в конце жизни (он умер в 348 году до нашей эры) написал диалог, получивший название «Критий» с подзаголовком «Или Атлантида».

Критий, дядя Платона, был одним из учеников Сократа. Однажды он рассказал учителю историю, которую еще ребенком слышал от своего деда:

– Мой предок услыхал эту историю от Солона. Когда Солон путешествовал по Египту, один жрец из Санса, города в дельте Нила, поведал ему о людях, пришедших с большого острова, который назывался Атлантида. Люди эти напали на Грецию и захватили ее. Но город Афины, возглавлявший союз греческих городов, сумел отразить нападение чужеземцев.

(Солон – известный афинский политик и законодатель, живший с 640 по 558 год до нашей эры.)

– Насколько мне известно, ни в Афинах, ни в остальной Греции никто не знает об этой войне, – удивился Солон.

– Потому что почти сразу после победы греков землетрясение, сопровождавшееся огромными волнами, уничтожило греческое войско. Эта катастрофа одновременно погубила и Атлантиду, которую поглотили воды. Это случилось девять тысяч лет назад. Катастрофа пощадила нашу страну, и мы можем прочесть об атлантах в древних рукописях, описывающих историю Египта. Атлантида была обширна, как континент, – как Ливия (современная Северная Африка) и Малая Азия, вместе взятые. Атлантида располагалась в море Тоталь вблизи прохода, который вы, греки, называете Геракловыми столпами.

Греки, современники Солона, Геракловыми столпами именовали нынешний Гибралтарский пролив. А море Тоталь – это и есть Атлантический океан. Египетский жрец привел и другие подробности. Климат Атлантиды был чрезвычайно мягким, небо всегда оставалось синим, а зима никогда не наступала. Берега составляли белые, черные и красные скалы, обрывающиеся к морю, поскольку остров был гористым; в окружении гор простирались огромные плодородные равнины.

Столицу Посейдонис, получившую имя в честь бога морей и землетрясений Посейдона, окружали стены, покрытые сверкающей медью. Внутри имелось еще три стены, огораживавшие обширные публичные площади, от которых отходили улицы и каналы. Последняя стена была покрыта орихалком, загадочным металлом, который блестел, как золото (быть может, речь шла о бронзе?). Эта стена окружала храм Посейдона, возведенный на горе и превосходивший все остальные памятники своим великолепием. Внутри храма у позолоченных стен стояли скульптуры из слоновой кости и золота, и самой колоссальной была статуя Посейдона, который правил шестеркой крылатых коней. Никому под страхом смерти не позволялось входить в храм без разрешения жрецов, денно и нощно его охранявших.

Но самым впечатляющим местом в Посейдонисе был порт.

Атлантида, великая морская держава, имела торговые колонии на всем побережье Северной Африки, а также на берегах Тирренского моря. Там располагались портовые города, но порт Посейдониса превосходил все остальные своими размерами. В него могли заходить морские корабли. Во входном канале и в порту было «полно судов, которые везли товары со всего света. В порту днем и ночью было людно, стоял гул голосов и жизнь никогда не прекращалась».

Платон, ссылаясь на рассказы Крития, описал в «Диалогах» политическое устройство Атлантиды. Это была теократия. Долгое время управление было мудрым. Но могущество обернулось горделивым тщеславием, и боги жестоко наказали атлантов. Ужасающие наводнения и землетрясения за один день разрушили города и памятники, погубив тысячи людей. А в последнюю «ночь ужаса» те, кто выжил, ушли вместе со своим островом в бездны океана.

«Критий» остался незавершенным. Смерть настигла Платона прежде, чем он успел объяснить причины, побудившие его столь подробно описывать Атлантиду.

Не все древнегреческие комментаторы согласились признать рассказ Платона правдоподобным. Вот что писал Аристотель: «Хитрый замысел автора, чтобы представить древние Афины, победившие атлантов, городом с идеальным политическим строем!» Другие считали, что невозможно ставить под сомнение слова столь выдающихся и почтенных людей, как Платон и Сократ.

Плутарх полагает, что Атлантида действительно существовала, но рассказ о ней искажен и приукрашен тремя поколениями рассказчиков. Кроме того, надо учитывать поэтическое воображение Солона, который был не только ученым-законодателем, но и поэтом, задумавшим превратить историю Атлантиды в эпическое повествование в духе «Илиады».

Большинство современных сторонников существования Атлантиды (во главе с полковником А. Брагиным) склоняются к мысли, что Азорские, Канарские острова и остров Мадейра являются остатками исчезнувшего континента. Расположение этих островов совпадает с географическими данными в тексте Платона: в Атлантическом океане, после прохождения Геракловых столпов. Климат мягкий и ровный, зимы нет, почва островов вулканическая, черного и красного цвета. Встречаются также белые скалы песчаника, горячие и холодные источники, как в легендарной Атлантиде.

Немецкий ученый майор К. Билау, составивший до начала Второй мировой войны карту дна Атлантики в районе Азорских островов, считает, что Атлантида покоится на дне океана. Та суша, что выступает на поверхность в виде островов, соответствует самым высоким из горных вершин. Эти утверждения опровергаются противниками:

– Самые древние из известных цивилизаций, какими были и средиземноморские, появились за четыре тысячи лет до нашей эры. Невозможно себе представить, что еще более развитая цивилизация существовала пятью тысячами лет ранее.

– Почему бы и нет? Современные океанографические исследования извлекают на свет великолепные артефакты очень древних эпох.

– В любом случае неправдоподобно, чтобы атланты пошли войной на столь отдаленную страну, как Греция.

– Почему бы и нет? Атланты основали обширную колониальную империю, которая располагалась на побережье Африки от Туниса до Нигерии. Можно предположить, что она простиралась и на запад до Центральной и Южной Америки. Легенды древнейших цивилизаций в Мексике, в Колумбии, в Парагвае, в Бразилии, в Перу косвенно это подтверждают. Все они упоминают о великих реформаторах, белокожих мудрых богах, пришедших в древние времена с земли, где восходит солнце, иными словами, с востока. Эти люди обещали вернуться. Какая восточная страна в античную эпоху могла иметь корабли, способные достигнуть американского побережья, как не Атлантида? И Атлантида с ее прочным государственным строем, технически развитая по тем временам, была способна покорить первобытные народы мирным путем.

Очевидно, а ныне научно обосновано и допустимо, что ни одна из великих легенд, общих для различных космогоний, не могла возникнуть на пустом месте. Существовала ли Атлантида в виде большого острова или континента, не суть важно, но не стоит отрицать, что некая относительно развитая цивилизация предшествовала самым древним из исторически известных цивилизаций. Приведем несколько теорий или гипотез с аргументами за и против:

– В Южном Тунисе, на берегах ныне высохшего озера Тритон, под дюнами были найдены (1931) следы доисторического города, который полностью соответствует описаниям Посейдониса, если не считать размеров: этот город значительно меньше. Озеро Тритон, утверждают первооткрыватели, было весьма обширным. Почему бы ему не быть морем атлантов, о котором говорит Платон?

– Этот город не был разрушен катаклизмом, – возражают сторонники океанской Атлантиды, – а постепенно заносился песками по мере отступления моря. Вероятно, это был один из колониальных городов атлантов, воспроизводивший в уменьшенном варианте город городов, Посейдонис.

Тот же ответ дан открывателям древнего города Тартесс в окрестностях Кадиса, на юге Испании. Никаких следов землетрясения, медленное погребение города песками, то есть это не более чем древняя колония, ведь город даже не стоит на берегу моря.

Альфред Вегенер, известный немецкий физик и метеоролог (1880–1930), разработав теорию дрейфа континентов, выдвинул иную гипотезу.

Суть теории Вегенера в следующем: примерно 50 миллионов лет назад вся суша состояла из одного континента. Австралия касалась Восточной Африки, Южная Африка соприкасалась с Южной Америкой, Гренландия не была отделена от Скандинавии. В различные периоды истории Земли произошли тектонические разломы, разделившие единый исходный материк. «Образовавшиеся фрагменты удалились друг от друга и продолжают удаляться под воздействием центробежной силы, вызванной вращением Земли. Скорость движения разная у разных континентов. Некоторые из них смещаются на три километра за один миллион лет».

Разделение Южной Африки и Южной Америки произошло 30–40 миллионов лет назад. А первый разлом между Гренландией и Скандинавией появился позже – по мнению Вегенера, всего 50 или 100 тысяч лет назад. Он считает, что все легенды, касающиеся некогда существовавшей суши, относятся к Гренландии.

Ответ противников:

– Допустим, что первый разлом между Гренландией и Скандинавией ужаснул людей, живших тогда на севере Европы (когда земля сотрясается и раскалывается, человека охватывает паника), но катастрофа не сопровождалась никаким затоплением суши. Появился небольшой морской пролив. Даже если он расширялся со скоростью одна целая и восемь десятых метра в год, явление не могло запомниться людям как ужасающая катастрофа. Гипотезу следует отбросить.

– Атлантида никогда не была островом в Атлантике. Это был средиземноморский остров.

Такова была бомба, вброшенная Михаилом, принцем Греческим, в разгар ожесточенной дискуссии между сторонниками атлантической и антиатлантической версий событий. Он основывал свое мнение на утверждениях греческого сейсмолога Галанопулоса:

– Океанское дно существовало в своей нынешней форме задолго до исчезновения Атлантиды. В ту эпоху, о которой говорил Платон, нет никаких следов провала континента. Напротив, в Средиземном море примерно за одну тысячу пятьсот лет до нашей эры произошло гигантское вулканическое извержение, в результате которого один из Кикладских островов, Тира (нынешний Санторин или Санторини), частично был поглощен морем. Это погружение сопровождалось рядом подземных толчков и гигантской приливной волной, которая опустошила Греческий архипелаг, побережье Пелопоннеса, берега Палестины, острова, соседствующие с Малой Азией, где в легендах жива память об этой ужасной катастрофе, и, наконец, Крит.

– Значит, Атлантидой была Тира?

– Нет, – почти хором ответили профессор Галанопулос и Михаил Греческий. – Атлантидой был Крит.

– Но Крит не исчез в глубинах моря!

– Верно. Однако по неизвестной причине (в этом сходятся все археологи) между тысяча пятисотым и тысяча четырехсотым годами до нашей эры все критские дворцы были разрушены и покинуты, кроме зданий Кносса, столицы острова.

Многочисленные туристы, посещающие ныне Крит, читают в своих путеводителях, что в начале XX века знаменитый ученый Артур Эванс во время раскопок на острове открыл остатки необыкновенно утонченной цивилизации: дворец с тремя этажами террас и галерей с колоннадами, виллы, украшенные удивительно яркими фресками, фрагменты изящных статуэток, вазы восхитительных форм. Все это следы культуры, восходящей ко второму тысячелетию до нашей эры, которая сгинула по неведомой причине. Раскопки на острове Санторин показывают, что древняя Тира, зависевшая от Крита, была столь же процветающей и развитой, как и метрополия.

– Допустим, – возражают противники, – что критская цивилизация, влияние которой распространялось на весь Средиземноморский бассейн, и есть цивилизация атлантов. Но остается одна неразрешимая проблема: дата катастрофы, погубившей Крит, гораздо ближе к нашему времени, чем дата, указанная Платоном.

Ответ Михаила Греческого:

– Древние датировки остаются спорными. Ведь нельзя верить, к примеру, датам и временным оценкам событий, указанным в Библии.

Очевидно, если принять гипотезу, что погибший Крит не что иное, как Атлантида, многие темные места в тексте Платона проясняются, в частности самая главная тайна: афинские войска погибли, провалившись под землю своей родины одновременно с исчезновением Атлантиды под водами моря. Подземный толчок, разрушивший Атлантиду, находившуюся на месте Азорских и Канарских островов, потряс Афины, но перед этим уничтожил часть Западной Африки и Испании, опустошил средиземноморское побережье Франции, Италии и Северной Африки. Такой катаклизм изменил карту мира. Мы до сих пор разыскиваем следы этой природной катастрофы.

Для того чтобы победители и побежденные погибли одновременно, каждый на своей родине, странам надо располагаться не так далеко друг от друга.

Михаил Греческий долго исследовал все мифы и легенды, тексты всех историков античной Греции. Он нашел удивительные совпадения верований и общности морской, торговой и колониальной деятельности между двумя державами – Атлантиды Платона и Крита, чью цивилизацию именуют «минойской». Посейдонис, столица Атлантиды, вполне мог находиться и на востоке Средиземного моря, которое долгое время оставалось главной осью известного тогда мира.

Вернемся к словам жреца из Саиса, сказанным Солону. Михаил Греческий напоминает, что этот священнослужитель не поместил таинственный остров в Атлантике, а оставил его в «море Тоталь» – «подлинном море».

– Для египтян времен Солона «море Тоталь» могло быть только Средиземным морем, когда они удалялись от берега или ходили между островами. Египтяне не знали о существовании Атлантического океана.

Как ни велик вклад Михаила Греческого в поиск Атлантиды, мы вряд ли без колебаний последуем за ним. Действительно, финикийцы, народ мореплавателей, чья цивилизация восходит к третьему тысячелетию до нашей эры, прошли через Геракловы столпы задолго до эпохи Солона, чтобы добывать моллюсков-багрянок (из их раковин изготавливалась пурпурная краска). Вдоль всего северо-западного побережья Африки находят керамику с финикийскими надписями, указывающими на долговременное пребывание финикийцев. А финикийцы поддерживали постоянные связи с египтянами. Финикия была даже завоевана Египтом во втором тысячелетии до нашей эры. Как высшие касты египтян, жрецы, ученые, хроникеры, современники финикийских мореплавателей, могли не знать о существовании Атлантического океана? Для них морем Тоталь мог быть только этот океан.

В Марокко есть циклопические сооружения, о происхождении которых до сих пор ничего не известно. На пустынном берегу близ Сафи имеется мол, сложенный из тысяч громадных блоков. Кто соорудил его? Финикийцы? Атланты в момент колонизации африканского побережья? А почему бы не поместить Атлантиду на этот берег? Ведь недалеко от одного высохшего устья (уэда), также находящегося вблизи Сафи, на холме найдены развалины большого города, стены которого сложены из гигантских блоков.

Храмы и колоннады, возведенные римлянами на этих руинах, названные ими Ликсос, выглядят смехотворными рядом с невероятным фундаментом, на котором они стоят. Циклопический город, порт, обращенный к океану, – быть может, отсюда атланты отправлялись в Америку? Или все же остров Атлантида располагался ближе к американскому побережью?

В августе 1968 года Роберт Буш, пилот американского грузового самолета, облетал обширную мель на Багамах, в районе острова Андрос. И вдруг заметил в неглубоких водах какой-то четырехугольник, который темной тенью выделялся на фоне разноцветных водорослей. Он сделал фотографию. На место выехали ныряльщики и геологи, которых заинтересовал этот снимок. Был обнаружен фундамент здания (20 × 50 м), которое могло быть храмом.

Дмитрий Ребиков, основатель Института подводных исследований, проводил работы неподалеку, в районе островов Бимини. Один из ловцов лангустов рассказал ему, что совсем рядом с Бимини под водой лежат огромные развалины. Дмитрий Ребиков срочно отправился на место с командой ныряльщиков и с прекрасным оборудованием для подводных исследований. Самым удивительным аппаратом была маленькая торпеда «Пегас» с установленными на ней автоматическими кинокамерами.

Ловец лангустов не солгал. На шестиметровой глубине тянулась стена длиной 600 метров, сложенная из огромных блоков. Сторона некоторых блоков составляла 5 метров, и все сооружение поражало великолепной сохранностью. Один из концов стены поворачивал под прямым углом, словно был границей некоего бассейна. Внутри располагались три параллельные стенки, которые под прямым углом примыкали к главной 600-метровой стене. Похоже, это был порт с молом и тремя параллельными причалами, ожидавшими под водой корабли, которые уже никогда не придут.

– Почему бы этим скалам не быть природным образованием? – вопрошали скептики.

– Прежде всего потому, – отвечал Ребиков, – что химический анализ показал наличие очень твердого песчаника, которого на Бимини нет.

Кроме того, надо особо подчеркнуть абсолютную прямизну дамбы. В январе 1972 года Ребиков представил телефильм о подводных блоках Бимини. Вдоль гребня стены ныряльщики протянули мерную ленту, какой пользуются каменщики. Она показала идеальную прямолинейность кладки. Ни одно природное образование не бывает идеально прямым. Очевидно, что здесь не обошлось без человеческих рук. К тому же блоки лежат не на дне, а опираются каждый на четыре четырехугольные опоры. На какую глубину уходят опоры, какой под ними грунт? На этот вопрос ответить нелегко, поскольку сделанные раскопы море тут же заносит песком.

Возраст камней? Исследование углеродным методом, проведенное в сравнении с превратившимися в торф мангровыми зарослями, которые ушли под воду близ Бимини, показало возраст от 8 до 10 тысяч лет.

Порт ушел под воду не в результате катаклизма. Прекрасная ровная линия не нарушена, блоки не вырваны из стены и не разбросаны по сторонам. Тогда как объяснить этот уход под воду? Самым вероятным выглядит поднятие вод Атлантического океана в результате таяния льдов последнего ледникового периода. В это время громадная ледяная стена перегораживала океан от Скандинавии до Канады. Когда ледяная стена таяла, Багамское плато постепенно уходило под воду. На поверхности остались лишь нынешние острова и островки.

Кто построил таинственный порт Бимини? Люди, пришедшие с гипотетического острова, о которых не известно ничего, кроме поэтического описания? Или люди, явившиеся из Средиземноморского бассейна, колыбели цивилизации, от которой остались развалины разных эпох? Почему бы покорителям туземных народов Америки, этим белым бородатым людям, этим мудрым богам, о которых говорят все древнеамериканские легенды, не быть уроженцами Древнего континента? Никогда и никто не видел изображений больших кораблей, которыми, как утверждал Платон, был забит порт Посейдониса. И напротив, античные цивилизации оставили изображения различных типов судов. Может быть, некоторые из них были способны преодолевать океанские просторы?

В апрельский полдень 1968 года на песке египетской пустыни под палящим солнцем стоял белый человек. Позади него высились Великие пирамиды. Перед ним в небольшом углублении находилось нечто вроде Ноева ковчега, сделанного не из дерева, а из пучков золотистого тростника. Три очень черных человека сидели на этом странном строящемся судне, скрепляя стебли папируса (разновидность тростника) с помощью пеньковой веревки, помогая себе зубами и голыми ногами. Стоящие вокруг египтяне беспрестанно подавали им новые охапки стеблей. Белый человек поглядывал на фотографии фресок. Снимки были сделаны в усыпальницах фараонов: в пирамидах – погребениях Долины царей. На всех было изображено папирусное судно, на котором восседал фараон, царь и бог, в окружении людей намного меньшего роста. Вероятно, это были или слуги, или рыбаки, или вооруженные охранники, стоявшие на страже на носу и на корме судна, загнутых кверху наподобие рогов полумесяца.

Человека, наблюдавшего за строительством судна по рисунку давностью 4 тысячи лет, звали Тур Хейердал. Никто не знал ни как строить такие суда, ни как их использовать. Но для этого человека слово «невозможно» не существовало. Несколько лет назад его сделала знаменитым отчаянная затея: экспедиция на «Кон-Тики» – плоту из бальзовых бревен, на котором он прошел 8 тысяч километров по Тихому океану, от Перу до Полинезии. Его целью было доказать, что задолго до исторической эпохи люди отправлялись с западных берегов Америки и доплывали до островов Полинезии, используя морские течения.

В 1968 году Тур Хейердал загорелся новым проектом: пересечь Атлантический океан на папирусном плоту, таком, какие строили египтяне еще до появления великих династий Древнего царства в третьем тысячелетии до нашей эры. Интуиция подсказала ему, что подобные суда строились не только для плавания по Нилу – на них можно было выходить и в открытое море. Но чтобы превратить предположение в уверенность, существовало лишь одно средство: попытаться проделать такой переход. А сначала построить подобное судно. Что было, пожалуй, самым трудным.

Мелкие разновидности папируса почти повсеместно известны цветоводам и садоводам, но высокорослый папирус практически исчез. Его нет и в Египте. Тур Хейердал раздобыл нужный папирус в Эфиопии. Десять тонн. Пришлось преодолеть невероятные материальные и дипломатические трудности (в Африке все делается медленно). Хейердал встретил на берегу озера Чад африканцев, которые по-прежнему строят мелкие папирусные суда. Значит, технология полностью не утрачена. Он взял с собой трех местных специалистов. Сразу по прибытии они спросили:

– А где озеро?

– Какое озеро?

– Озеро, в котором надо замачивать тростник.

– Но вы говорили, что срезанный тростник надо высушивать. Как это делают в Эфиопии.

– Да, его надо высушивать, чтобы он стал крепким. Но после, чтобы его согнуть, приходится снова замачивать. Иначе он ломается, как сухостой.

Пришлось строить бассейн из кирпича и цемента и заполнять его не нильской водой, куда стекают все стоки, а чистой питьевой, которую доставляли в канистрах.

После замачивания связок папируса в бассейне африканцы брали отдельные стебли-стволы длиной примерно 3 метра и связывали их в валики длиной около 15 метров.

Корпус был образован несколькими связками, соединенными друг с другом. Некоторые из них изогнули, чтобы сформировать нос и корму судна. Корпус имел 15 метров в длину и 5 метров в ширину. Установили мачту, каюту (4 × 2,8 м) и платформу для управления на корме. В экипаж, кроме Тура Хейердала, должны были войти шесть человек разных национальностей.

Когда судно закончили, шведский грузовой корабль перевез его в Сафи, город на Атлантическом побережье Марокко, откуда Хейердал собирался стартовать.

– Я выбрал этот порт по двум соображениям – из-за близости Ликсоса и потому, что, отплывая из Сафи, я мог использовать Канарское течение, которое донесет плот до Антильских островов.

Мы уже говорили о циклопических руинах Ликсоса и его порте.

– Почему папирусный плот? – спрашивали любопытствующие. – Почему не бальзовый, как «Кон-Тики»?

Хейердал в который раз изложил свою теорию:

– Я обнаружил в Мексике и Южной Америке столь же привычный для инков тип судна, как и бальзовый плот, – плот тростниковый. На таких плотах индейцы до сих пор ходят по озеру Титикака. Изображения подобных судов часто встречаются на очень древней керамике инков. Эта керамика – современник пирамид, открытых на севере Перу. Посетив Египет туристом, я был поражен, когда увидел на стенах гробниц Долины царей и Великих пирамид рисунки судов, полностью совпадавших с судами Перу. Они также были изготовлены из папируса и имели приподнятые нос и корму. Я сразу подумал, что между двумя цивилизациями не могло не быть связей. Обнаружил и другие смутившие меня совпадения. Прежде всего пирамиды…

Пирамиды Перу и Мексики являются ступенчатыми, а не гладкими, с прямыми гранями, как в Гизе. Но самая старая египетская пирамида в Саккара является ступенчатой. И все цивилизации Ближнего Востока строили ступенчатые пирамиды.

Но и тут у Хейердала нашлись оппоненты:

– Египетские пирамиды – гробницы, а американские – храмы, на вершинах которых поклонялись Солнцу.

Это возражение отпало в 1952 году, после находки гробницы, схожей с египетскими царскими захоронениями, внутри пирамиды Паленке (Мексика). На мумии были диадема и маска, но не из золота, а из нефрита – единственное различие.

– И тогда я окончательно уверился, что некогда существовали весьма определенные связи между или египтянами, или месопотамцами, или финикийцами с народами Американского континента.

Доставленный по суше из Танжера в порт отплытия плот стал сенсацией для жителей Сафи, когда его на прицепе везли по улицам города. В присутствии громадной толпы его освятили (козьим молоком, древним символом гостеприимства марокканцев) и нарекли «Ра» в честь бога Солнца, которому поклонялись по обе стороны Атлантики народы, использовавшие подобные суда.

«Ра», построенный точно по моделям Древнего Египта, был асимметричным. Когда его спустили на воду, он продемонстрировал отличную плавучесть, кроме того, он не опрокидывался. Восемь суток плот находился в порту, пока грузили съестные припасы и проверяли, не впитывает ли воду тростник. На отплытие, 25 мая, собралась еще более многочисленная толпа. «Ра» вывели на буксире в открытое море, и экипаж поднял красный парус, украшенный оранжевым солнцем. Ветер погнал плот не в море, а на скалы побережья. Пришлось маневрировать, и делать все нужно было быстро. Вскоре выяснилось, что никто на плоту и на суше не знал, как работает рулевой механизм, построенный по рисункам, которым исполнилось 4000 лет.

Два весла длиной 8 метров с очень широкой лопастью были закреплены по обеим сторонам ахтерштевня. Они не могли перемещаться горизонтально, а только вращались вокруг своей оси. К каждой рукоятке весла был принайтован своего рода румпель, позволявший вращать их, а оба румпеля соединялись между собой поперечиной (перпендикулярной к оси судна), перемещение которой вправо или влево позволяло без усилий воздействовать на оба весла сразу. Эта хитроумная система прекрасно действовала, с одним ограничением: лопасти весел несколько раз ломались, поскольку были изготовлены из недостаточно твердой древесины.

«Ра» хорошо держался на воде даже во время сильного волнения. Тростник скрипел и гудел под ударами ветра и волн. Подобного шума ранее никто не слышал. Судно взбиралось на вершину громадной волны и ухало вниз, потом все повторялось. Вскоре мореплаватели свыклись с этим угнетающим звуковым сопровождением путешествия.

Все специалисты по папирусу предсказывали, что от долгого пребывания в море он попросту сгниет.

– На озере Чад, как и на озере Титикака, туземцы извлекают судно из воды после каждого плавания, чтобы просушить.

Через две недели после спуска судна на воду, то есть через неделю после начала путешествия, на стволах папируса не обнаружили и следа гниения. Ни один из стеблей не оторвался от судна. Все они выглядели крепкими и даже менее ломкими, чем в момент старта.

«Ра» шел со средней скоростью 2,5 узла в час и проходил примерно 100 километров в сутки. После двух недель плавания выяснилось, что корма постепенно опускается. Вода попадала на плот и застаивалась на корме. Попытки облегчить эту часть, перенеся груз на нос, ничего не дали. В конце концов Тур Хейердал понял, что надо было, как указывали египетские рисунки, соединить палубу и высокую изогнутую корму прочным тросом. Чадские строители отказались это делать, считая излишним.

Трос закрепили после трех недель путешествия, но было уже поздно: корма тяжелела, тормозила плот. Хуже того, плот стал двигаться зигзагами.

8 июля гигантские волны затопили «Ра» – из-за отяжелевшей кормы он потерял устойчивость. Веревки, скреплявшие связки папируса, порвались. Судно треснуло по правому борту по всей длине. Невероятными усилиями Абдулла, строитель плота, и Жорж-египтянин, ныряльщик экспедиции, более или менее справились с повреждением, но четырехдневная буря снова потрепала плот. Судно опасно кренилось на правый борт, мачта раскачивалась, каюту заливало.

Однако то, что осталось от «Ра», прыгало на волнах, а поднятый парус был наполнен ветром. Его все же пришлось спустить, когда ветер усилился. Потом срубили и мачту.

Небольшая прогулочная яхта «Шанандоа», которая должна была идти на Мартинику за кинорежиссером для съемки прибытия плота на Бермуды, поспешила на выручку. Спутники Тура Хейердала хотели продолжить плавание на «Ра» («Мы на нем как на поплавке. Течения вынесут нас к Антильским островам»). Но Хейердал решил покинуть тростниковый плот и перевести экипаж на борт яхты. Потерявшему равновесие «Ра» угрожала новая буря. Людей могло в любую минуту смыть за борт.

Однако цель была практически достигнута. «Ра» находился в море восемь недель, выдержал сильные шторма, прошел 5 тысяч километров, сохранив экипаж в целости и сохранности. Им удалось доказать, что подобные суда были пригодны для плавания по морю. Все трудности последних двух недель похода и разрушение отдельных деталей плота объяснялись ошибкой в конструкции кормы по вине чадских строителей «Ра».

18 июля семь человек, команда «Ра», перешли на яхту и попрощались с плотом. Через несколько месяцев, с учетом опыта первого плавания, та же команда покинула Сафи на новом папирусном судне «Ра II». На этот раз корма была привязана тросом к палубе, что позволяло плоту пружинисто прыгать с волны на волну. Пучки тростника были скреплены друг с другом, а потом все вместе обвязаны веревкой длиной несколько сот метров. Опасность разрушения больше плоту не угрожала. Судно действительно хорошо себя показало и, несмотря на несколько сильных бурь, прибыло в Бриджтаун, столицу Барбадоса, спустя пятьдесят семь суток плавания. Плот прошел 3270 миль, или около 6100 километров. Тур Хейердал безоговорочно доказал, что папирусное судно может пересечь Атлантику.

А можно ли будет однажды с уверенностью сказать, что суда этого типа действительно совершали такие плавания в доисторические времена? Прогресс наземной и подводной археологии за последние полвека таков, что априори этого нельзя отрицать. Ничто не противоречит тому, что однажды в лицеях и университетах будут изучать древнюю и загадочную «цивилизацию атлантов», как сегодня изучают древнеегипетскую историю.

Глава вторая

Драконы в холодных морях

600 год до нашей эры. Фараон Нехо II, который только что закончил строительство канала, соединяющего Нил с Красным морем (посмотрите на карту: подвиг, сравнимый со строительством Суэцкого канала!), призвал к себе «людей Финикии» и приказал им выйти из Красного моря и вернуться в Египет через Геракловы столпы (Гибралтар). Знал ли фараон, что потребуется обогнуть континент? Несомненно. Представлял ли он, каковы размеры этого континента? Вряд ли.

Финикийские мореплаватели отправились в плавание и вернулись три года спустя, проделав весь этот путь. По крайней мере так повествует Геродот, посетивший Египет спустя полтора века. Данные, которые он приводит об этом неслыханном путешествии в 13 тысяч миль, кратки, точны и невероятны. Каждую осень финикийцы высаживались на африканский берег, обрабатывали землю, сеяли зерно и ждали, пока не созреет урожай. Собрав урожай, вновь уходили в море. Поэтому путешествие было столь продолжительным. Вот уже 2400 лет эрудиты обсуждают достоверность этого подвига. Как ни удивительно, античные авторы верили в его подлинность меньше, чем авторы современные.

470 год до нашей эры. Персидский царь Ксеркс внимательно слушает рассказ одного из членов своей семьи по имени Сатасп.

– Отправившись из Александрии шесть месяцев назад, я миновал Геракловы столпы и пошел вдоль африканского побережья (рассказчик использует слова «ливийское побережье») на юг. Я видел страну, населенную низкорослыми людьми, чьи одежды составляли только пальмовые листья. Каждый раз, когда мы приставали к берегу, они убегали. Мы посещали их опустевшие селения, но ничего там не брали, кроме пищи. А потом мое судно село на мель и не смогло двигаться дальше.

Ксеркс знает, что Сатасп отправился в путешествие во искупление тяжкой вины, ибо он «оскорбил насилием» девушку знатного рода. Подозрительный тип, считает царь, и долго расспрашивает его в присутствии магов и астрологов. Тот сбивается, противоречит себе. Ксеркс обращается к начальнику стражи:

– Увести его. Распять на кресте!

450 год до нашей эры (примерно). Карфагенский мореплаватель Ганнон пишет на пуническом языке рассказ о совершенном им путешествии. Этот текст высечен на стенах храма Ваала. Нам он известен по греческому переводу: «Скитания Ганнона». Увлекательный и озадачивающий отчет, который полон точных подробностей, убедительных и легко проверяемых, и умолчаний, темных мест и очевидной лжи. Ясно одно: Ганнон, как множество древних мореплавателей, сознательно запутывал след, чтобы конкуренты не могли повторить его путь. Но можно утверждать с высокой степенью точности, что он добрался до Камеруна. Близятся времена исторической правды.

315 год до нашей эры. Пифей, греческий мореплаватель и географ, родившийся в Мессалин (современный Марсель), вернулся из путешествия по Атлантике, которое описал в трактате «Об океане». Это произведение до нас не дошло, но античные географы и историки достаточно много говорили о нем, чтобы мы могли воссоздать примерный маршрут Пифея: Марсель, Барселона, Кадис, Лисабон, Ла-Корунья, Уэссан, мыс Ленде-Энд, остров Уайт, Шетландские острова. Наконец, Туле – островная страна, до которой Пифей добрался за шесть суток беспрерывного плавания. Легенда о «таинственной Туле» пережила века. Сегодня ее местонахождение выяснено почти наверняка: Исландия. Гастон Брош, которому мы обязаны наиболее тщательным исследованием этой экспедиции, отбросил все аргументы, которые начиная с античных времен выдвигались против этой версии. Ссылки на описания, взятые из трактата «Об океане», вполне убедительны.

Вернувшись в Корнуай (современная Бретань), Пифей начинает обследование северного побережья Европы. Вероятно, он вошел в Балтийское море и добрался до устья Вислы. Наблюдения Пифея, серьезного исследователя и ученого, во многом способствовали развитию навигационной астрономии. Можно только пожалеть, что нельзя подробнее узнать об условиях, в каких он путешествовал! Прежде всего, на борту какого судна? Гастон Брош придумал его, взяв за основу две триеры (боевой весельный корабль длиной около 40 метров). Это правдоподобно, но не очевидно. Не хватает многих деталей, чтобы мы могли более живо представить себе этих отважных древних мореходов, которые бросили вызов Атлантическому океану. Тогда их подвиг волновал бы нас еще больше.

Все внезапно изменится с появлением на просторах океана людей, которые навсегда займут место самых бесстрашных мореплавателей. Это викинги. По счастливой случайности корабли викингов известны нам не только по рисункам. У нас есть их фотографии, и мы можем, если пожелаем, посмотреть на них и даже потрогать.

Примерно с тысячного года к берегам Западной Европы ежегодно подходили длинные суда с устрашающей скульптурой на носу, с которых высаживались жестокие, почти непобедимые воины. Жители побережья называли этих авантюристов норманнами, или северными людьми, потому что они приходили с севера. Сами чужестранцы именовали себя викингами. По мнению некоторых специалистов по этимологии, скандинавский корень слова викинг – vikja, «лавирование». Другие считают, что «викинг» берет начало от vik, что означает «залив» или «бухта». В любом случае оно происходит от морского термина.

На севере Европы расположена Скандинавская платформа, мощная гранитная плита, некогда погребенная под толщей обширного ледника и постепенно поднявшаяся по мере таяния льдов. Попеременное воздействие льдов и соленой воды способствовало беспрестанному промыванию и углублению поперечных трещин, образовавшихся в этой платформе. Так появились громадные долины, залитые водой, которые викинги назвали фьордами.

Некоторые фьорды, такие как Тронхейм, превратились в настоящие внутренние моря. Уфут-фьорд разветвляется и уходит далеко в горы, становясь подобием обширного речного бассейна. Другие фьорды тянутся на 150 километров. У подножия ледников их глубина достигает 1000 метров, но она уменьшается в направлении моря. Высокие скалы, до 500 метров в высоту, нависают над фьордами, защищая их от сильных ветров. Укрытые от бурь, эти бассейны спокойной воды были исключительно благоприятны для расцвета первобытного судоходства.

Многие причины заставили викингов выйти в открытое море: они охотились на китов; им было тесно на небольшой территории, перенаселенной по причине полигамии и малоплодородной из-за ухудшающегося климата; кроме того, право старшинства буквально вынуждало молодых уходить из родных мест; наконец, законы, установленные норвежскими королями, требовали высылки тех, кто пролил кровь, а такие преступления были нередки в среде неистовых людей, которым страх неведом.

Летом 1903 года один норвежский крестьянин, житель села Усеберг, занимался раскопками кургана, возвышавшегося над фьордом Осло. Он надеялся отыскать клад, но нашел только куски прекрасно обработанной древесины. Оповещенные об этом археологи приступили к серьезным раскопкам. Маленький холм укрывал большое погребальное судно, распавшееся под давлением скопившейся земли, но почти не поврежденное. Судно разобрали на части и перевезли в Осло, где его тщательно воссоздали.

Теперь можно было созерцать один из великолепных кораблей, которые викинги называли драккарами, что означало «дракон». Чудовищные фигуры на изогнутых концах придавали кораблям вид морских змей. Эти демонические фигуры, как говорилось в сагах, были способны успокаивать бури, а также устрашали врагов. Корабль из Усеберга был датирован концом IX века – периодом расцвета эпохи викингов. В корабле покоились останки королевы Асы, матери первых королей страны.

Размеры судна были впечатляющими для той эпохи. Корпус, изящно изогнутый на носу и корме, имел в длину 21,5 метра, а ширина в самой широкой части составляла 5,5 метра. Малая осадка, примерно 30 сантиметров, была достаточной для плавания в относительно мелких водах. Немного выступающий киль, а главное (большинство тех, кто описывает драккары, упускают это их главное качество) – изгиб бортов обеспечивали хорошую остойчивость: чем больше судно расширяется кверху, тем меньше вероятность его опрокидывания. Конструкторы всегда должны искать оптимальные соотношения между этой характеристикой и другими столь же необходимыми кораблю качествами – вместимостью, защитой от ударов боковых волн и т. п.

Еще один драккар был найден ранее в Гокстаде. Потом находили и другие драккары. У всех корпус состоял из гнутых досок, уложенных внахлест от киля до верхнего края борта, подобно черепице на крыше. Дубовые шпангоуты придавали кораблю необходимую прочность. Доски обшивки скреплялись между собой до самого киля бронзовыми гвоздями – крепление достаточно эластичное: в море доски легко смещаются по отношению друг к другу, но не распадаются. Такой гибкий корпус прекрасно приспособлен для постоянной зыби Атлантического океана.

Палубой служил настил толщиной 2–3 сантиметра из сосновых досок, уложенный на поперечные балки, связывающие бортовые ветви шпангоута. Он также обеспечивал распорку бортов драккара. Средняя съемная часть настила облегчала сброс воды, если морские волны захлестывали корабль. В центре судна располагался деревянный упор в форме рыбы, на котором устанавливалась единственная мачта. Во время бурь мачту укладывали в особое углубление.

Наличие паруса на драккарах подтверждается наскальными рисунками, обнаруженными в некоторых фьордах, а также знаменитым гобеленом из Байё. Викинги ходили и под парусом, и на веслах. На каждом драккаре имелось до тридцати пар весел разной длины. Весла не укладывались на планшир между уключинами и вообще не вставлялись в обычные уключины, а пропускались изнутри в «гребные люки», прорезанные в бортовой обшивке. Если веслами не пользовались, отверстия закрывали снаружи круглыми заслонками. Достоинство этих бортовых люков в том, что банки гребцов располагались довольно низко. Тем самым повышалась устойчивость судна, а также обеспечивалась некоторая защита от ветра, волн, а также от копий и стрел противника, поскольку гребцов загораживал фальшборт высотой 45 сантиметров. Эта защита была усилена прикрепленными вдоль борта щитами.

Единственный парус драккара был сшит из кожи или льняного полотна, дублированного шерстяной тканью. Сидящий на корме рулевой орудовал большим веслом; его широкая лопасть была параллельна кильватеру. Этот боковой руль, при всей примитивности, доказал свою надежность. В 1893 году во время Всемирной выставки в Чикаго воссозданный драккар без особых проблем пересек Атлантический океан всего за двадцать суток.

Драккары не были единственными судами викингов, предназначенными для плавания по морю. Были и другие, более пузатые и приземистые, с большей длиной корпуса: снеккары или кнорры. Настоящие Ноевы ковчеги, которые могли вместить целые семьи с запасом провизии и скотом.

В найденных драккарах обнаружились тарелки, деревянные сосуды, ложки, ведра, бронзовые котлы, треножники. В качестве провизии в плавание брали ячмень, рожь, овес, горох, редко пшеницу, говядину или оленину. В маленьких бочонках перевозили воду и пиво. Вероятно, изготовлением горячих блюд занимались на суше во время стоянок, а в море довольствовались холодной пищей. Более предусмотрительные, чем моряки дальних плаваний, пришедшие им на смену, викинги умели предупреждать цингу – брали с собой дикие яблоки, лук, клюкву. Ни на борту драккаров, ни на борту кнорров не устанавливали коек и даже не устраивали помещений, где люди могли бы спать. Во время продолжительных переходов мужчины, женщины и дети спали в мешках из шкур животных.

В древние времена самым опасным океаном была Северная Атлантика. Скрытые туманом айсберги, оторвавшиеся от вечных льдов, медленно дрейфовали к югу. Снежные бури замораживали моряков на примитивных суденышках. Долгая ночь походила на конец света и зачастую заставляла прерывать плавание. Высоченные волны шли одна за другой на протяжении тысяч километров.

Однако природа, похоже, решила расставить вехи на бесконечной протяженности моря. Плывя с востока на запад, викинги встречали на пути вначале островной пояс Норвегии, который тянется до Великобритании, потом на северо-западе – острова, разделенные океанскими безднами: Фарерские острова, Исландию, Гренландию. И наконец, за неведомым горизонтом – Ньюфаундленд, предвозвестник Нового Света. На самом деле эти крупные острова не совсем изолированы друг от друга – их связывают многочисленные течения. Поэтому можно говорить о некоем едином трансокеанском пути. Викинги дали ему поэтическое название «Путь лебедя», быть может, из-за белоснежных морских птиц или из-за белизны айсбергов.

На этом пути викингам предшествовали мореплаватели-кельты. Согласно «Ланднаумабоук» (Книге о заселении Исландии), в которой собраны все исландские морские предания, Туле (Исландия) находится в шести днях пути по Атлантике к северу от Англии. В древних английских документах можно прочесть, что «корабли ходили между Англией и Исландией задолго до того, как здесь обосновались норманны». «Чудесное плавание святого Брендана в поисках рая» скрывает под покровом легенды паломнические походы ирландских монахов. Эти верующие с ранних времен искали уединения в море. Отправляясь с Аранских островов, они морем огибали Ирландию. На своих легких куррахах – лодках, обтянутых кожами и пропитанных маслом, – они плыли к Гебридским, Оркнейским, Шетландским островам. Они доходили до Фарерских островов, за которыми начинался последний этап перехода в Исландию, чьи дымившиеся вулканы над морем выглядели преддверием ада.

Вид их не ужасал монахов, поскольку они совершали покаянное плавание среди вулканического пепла. По-видимому, это было в 795 году нашей эры. «Ланднаумабоук» говорит об их пребывании в Исландии во время высадки викингов: «В то время остров был покрыт лесами между берегом и горами. На нем жили христиане, которых викинги называли папарами. Позже они убыли с острова, поскольку не хотели жить рядом с язычниками».

Хотя викинги могли получить морские знания от ирландских мореплавателей, они, скорее всего, открыли Исландию случайно – из-за бурь. Достоверно неизвестно, кто стал первооткрывателем этой части Атлантического океана: швед Гардар Сварвасон или норвежец Наддод. Решим, что это был Наддод. Как и многие другие, он был изгнан из родной страны за убийство. Он перебрался на Фарерские острова, остепенился, стал торговцем и мореплавателем, плавал между континентом и островами. Однажды, выйдя из фьорда Сунндальсёр, он попал в сильнейшую бурю. Семьдесят два часа ему пришлось держать курс на север. На утро четвертого дня он заметил вдали сушу, с фьордами и горами. Наддод сошел на берег и в одиночку вскарабкался на гору. Вернувшись на корабль, он сказал спутникам: «Нет смысла задерживаться, эта земля необитаема. Назовем ее Снэланд – Снежная Земля».

Остров не был необитаемым, но жителей на нем было так мало, что их надо было еще поискать.

Новость об открытии мгновенно разнеслась по всей Скандинавии. Было предпринято несколько попыток колонизации новой суши. Снежная Земля стала именоваться Исландией – Ледяной Землей. Это название, столь же колючее, как и предыдущее, в 960 году не испугало Торвальда, такого же убийцу-изгоя, как и Наддод. Собрав несколько преданных ему семейств, он отплыл, захватив с собой лошадей, коров, коз, свиней и кур. Из провизии он взял рожь, соленую рыбу, копченую свинину, лук, острый сыр, кислое молоко, воду и пиво.

Чтобы добраться до Исландии, ему понадобилось двадцать суток плавания сначала на веслах, а потом под парусом. Монотонность путешествия нарушали лишь шторма. Первым на каменистой почве был выстроен дом вождя. Торвальд разжег факел от очага, вышел из дома и бежал, пока факел не угас. Так были обозначены границы первого поселения викингов в Исландии.

Были ли викинги настоящими мореплавателями, умели ли определять свое местонахождение или полагались на случай? Чтобы ответить на этот вопрос, надо представить себе их образ мыслей, их менталитет, который нам теперь неведом. Эмпирический подход древних людей достиг такой степени совершенства, что сохранялся даже в Средние века. Очевидно, что в начале великих плаваний викинги, эти искусные мореходы – недаром их называли мудрецами, – умели проложить маршрут, ориентируясь по звездам или полету птиц, по направлению волн и преобладающих ветров.

Держать курс при ясной погоде относительно легко. Днем видно, где находится солнце, а ночью на север указывает Полярная звезда. Можно определить, где восток или запад, без больших погрешностей. Но если погода облачная, небесных светил не видно. Когда образовывались просветы, чтобы удостовериться в правильности курса, достаточно было определить, что Полярная звезда ночью или солнце в полдень находится на той же высоте над горизонтом, как и в день отплытия. Можно обходиться и без навигационных инструментов, измеряя высоту с помощью руки.

Имели ли викинги буссоль? «Нет, – отвечает большинство историков. – Leidarsteinn – слово, означающее „магнит“ или „намагниченный“, – появилось только в XIII веке». Но мы забываем о неких морских знаниях, на которые уже намекали, когда говорили о карфагенском мореплавателе Ганноне, и которые хранились в строгом секрете. До XVII века, иногда и позже многие мореплаватели, чтобы избежать конкуренции, сознательно искажали сведения, подделывали записи в бортовом журнале. Китайцы знали о природном намагниченном камне, указывающем направление на север, задолго до 120 года до нашей эры. Арабы узнали об этом позже, быть может, в то время, когда, плавая по русским рекам, встретились со скандинавами. Великие путешествия викингов начались в те времена, когда до них дошло это открытие: гипотеза, но ее нельзя обойти молчанием. С буссолью или без, но викинги совершали дальние походы, используя и астрономические знания, и свой опыт, и чего было больше, остается только гадать.

Незадолго до наступления тысячного года одно норвежское семейство совершило невероятный подвиг, перейдя всю Северную Атлантику – правда, за три поколения. Торвальд, дед, покинул свою родину и обосновался в Исландии. Его сын Эрик добрался до Гренландии. Лейф, внук, довершил дело и ступил на землю Нового Света. Эта история рассказана в двух древних исландских текстах XIII и XIV веков – «Саге об Эрике Рыжем» и «Саге о гренландцах». Яблоко от яблони недалеко падает. Похоже, Эрик, сын Торвальда, под влиянием среды и наследственности убил двух соседей. В Исландии также действовал древний норвежский закон: за убийство полагалось изгнание. Эрик, получивший прозвище Рыжий, был приговорен только к трем годам изгнания, что означает: преступление не было особенно тяжким. Эрик взял с собой двадцать гребцов, штурмана-плотника, молодого слугу и двух человек «подмоги». Первый приказ: «Курс на запад». О возвращении в Норвегию думать было нечего, а Эрик давно жадно внимал рассказам моряков о великолепных неведомых землях, лежащих на западе. Во все времена некое прямо-таки космическое стремление влекло авантюристов на запад.

Умелый мореплаватель, Эрик ловко избегал скоплений плавучего льда, раздробленного могучими ударами атлантических волн. Через несколько дней (продолжительность плавания в саге не уточняется) на горизонте возникла голубоватая линия громадного ледника. Повернув на юг, капитан двинулся вдоль этого необитаемого места, дошел до его оконечности, который назвал мысом Исчезновения. Сегодня это мыс Фаруэлл, или Фарвель. Эскимосы называют южную оконечность Гренландии Уманарсуак. Эрик перезимовал на соседнем острове, а на следующее лето обследовал окрестности. На том же острове прошла еще одна зима. Когда наступила весна, Эрик обосновался в покрытом растительностью месте, которое назвал Крутым Склоном. Новое поселение находилось у входа во фьорд, который не мог называться иначе чем Эрикфьорд. Время его изгнания истекло, и он вернулся в Исландию.

Гренландия, Зеленая Земля, – такое имя он ей дал и повторял исландским викингам в надежде основать новую колонию. Его надежды оправдались. В 985 году, снарядив двадцать пять судов, с мужчинами, женщинами и имуществом он отплыл в Гренландию. До Эрикфьорда добралось всего четырнадцать судов. Остальные повернули назад или погибли в бурях. Однако колония была основана и постепенно начала осваивать побережье, поскольку тогда Гренландия не была столь безрадостной, как сейчас, климат был мягче. На землях по краям ледника выросли фермы. Колонисты, прибывавшие летом из Исландии, образовали два поселения. Западное, вблизи мыса Исчезновения, управлялось самим Эриком Рыжим, который там и жил. Восточное поселение располагалось севернее. Оттуда каждое лето уходили отряды охотников, добытчиков драгоценных шкур животных. Эти отряды добирались до приполярных районов.

«Многочисленные ученые весьма преуспели в том, чтобы запутать этот вопрос, и если они будут продолжать в том же духе, то скоро уже ничего нельзя будет понять» – так высказался Марк Твен в 1906 году, со свойственным ему юмором отозвавшись на гипотезу об открытии Америки викингами. Действительно, саги, единственные источники, подтверждающие эту версию, описывают подвиги викингов и являются эпическими памятниками, которые, как и «Песнь о Роланде», неизбежно приукрашивают события, привнося в повествование элемент сказочности. Правда, методы исследования старинных текстов многократно усовершенствовались с начала XX века, и мы теперь можем достаточно точно прослеживать основные линии интересующего нас события. Изложим их без прикрас в переводе на современный язык.

Некий исландец по имени Херьюльф и его жена, поддавшись на уговоры Эрика Рыжего, отправились колонистами в Гренландию, пока их сын Бьярни был в далеком плавании. Когда Бьярни вернулся в Исландию, он увидел, что семейный хутор пуст – родители и скот исчезли.

– Где мои отец и мать?

Соседи указали на запад:

– Подались туда вместе с остальными. Говорят, они обосновались на земле равнин и высоких ледников, которую называют Гренландией. Два или три дня плавания.

Молодой морской волк хочет отыскать отца и мать – он привык проводить зиму вместе с ними. Он уходит в море и берет курс на запад. Проходит трое суток, но впереди никакой земли нет. Поднимается северный ветер, и внезапно опускается густой туман. Перегнувшись через борт, Бьярни видит, что не движется по курсу, а дрейфует. Наконец туман рассеивается, и Бьярни по солнцу вычисляет свое местонахождение. Ему удается «определить с помощью морских приборов, – говорится в саге, – восемь направлений». Малопонятная фраза, но расчет, по-видимому, оказался неточным. Бьярни считает, что находится к востоку от цели, хотя на самом деле его отнесло на юго-запад.

– Курс на запад.

Через двадцать четыре часа появляется суша. Он приближается к ней, идет вдоль берега. Невысокие лесистые холмы.

– Никаких ледников. Это не может быть Гренландией, – говорит Бьярни.

– Можно пристать, вытащить судно на берег, – предлагают ему спутники.

– Нет. Выйдем в море и возьмем курс на север.

Через сорок восемь часов слева по борту новая суша, «низкий берег, поросший лесом».

– А теперь высадимся? – спрашивают моряки.

– Нет. У нас достаточно провизии и воды, чтобы добраться до Гренландии.

С юга дует свежий ветер, и судно несется вперед. Через трое суток на горизонте возникает новая суша. «Крутые склоны гор, покрытые снегом». На берегу никаких следов жизни.

– Опять не Гренландия.

Действительно, это могла быть Баффинова Земля или юго-восточная оконечность Лабрадора. Сократим рассказ. Еще пятнадцать суток трудного плавания, и появляется огромный голубоватый ледник, а у его подножия полоска зеленого берега. На этот раз Гренландия. Бьярни так счастлив свидеться наконец с отцом и матерью, что оставался подле них, пока жив был отец. Бьярни охотно рассказывал о своем походе, не подозревая, что по пути в Гренландию открыл Новый Свет.

Одним из самых внимательных его слушателей был Лейф, сын Эрика Рыжего.

– Хочу отправиться к тем землям на западе. Покупаю у тебя твое судно.

Построить судно в Гренландии было невозможно из-за отсутствия леса. Бьярни получил за корабль хорошую цену. Лейф ушел с тридцатью членами команды, одного из которых, по имени Тюркир, называли «южанином». Он прибыл с Гебридских островов, но по происхождению был немец. Похоже, в ходе путешествия Лейф провел достаточно методичное исследование. Двигаясь вдоль Гренландии на север, потом вдоль Лабрадора на юг, он увидел земли, о которых говорил Бьярни, и высаживался там вместе со своими людьми. Хеллеландом (краем плоских камней) он назвал берег, который можно определить как южное побережье Баффиновой Земли, Маркландом (землей лесов) – юго-восточную часть Лабрадора и, наконец, Винландом – некое подобие сказочной страны, где в реках кишат огромные лососи и где «травы источают росу, сладкую как мед». Преувеличения северных людей, встречающиеся во всех древних рассказах о путешествиях. Название Винланд, конечно, означало страну винограда, и в том, что касается винограда, обстоятельный рассказ практически не расходится с истиной. Тюркир, немец, ушедший в разведку, был найден спустя несколько дней совершенно пьяным. Протрезвев, он объяснил:

– Я нашел виноградную лозу, увешанную гроздьями. Я раздавил ягоды и выпил сок. Поскольку я родился в стране, где немало виноградников, а из ягод делают вино, можете мне поверить, я знаю, о чем говорю. Вино было превосходным.

Вот почему Лейф назвал этот край Винланд. Комментаторы-географы изучили вопрос (приняв во внимание южную границу обитания лососей, северную границу распространения винограда) и пришли к выводу, что Винланд должен был находиться на американском побережье, где-то на месте нынешних Бостона и Нью-Йорка.

Лейф вернулся в Гренландию. В 1004 году его брат Торвальд на том же судне побывал на американском побережье. В 1020 году торговец по имени Торфинн организовал экспедицию для колонизации края. Колонисты провели здесь три зимы, выстроили дома, обработали землю. В один прекрасный день поблизости появились туземцы – индейцы, и постепенно с ними установили контакт. Вначале добрососедские отношения – ткани менялись на шкуры – ухудшились, и викинги-норвежцы уплыли в Гренландию.

Братья и родственники первооткрывателей тем временем устремились покорять иные земли. Они принялись основывать герцогства, княжества и королевства в Западной Европе и на Средиземном море. Форштевни сицилийских и мальтийских судов и даже венецианских гондол еще долго хранили воспоминания об изогнутых угрожающих носах драккаров. Скандинавские викинги, или норманны, знаменитые своими военными набегами и грабежами, оказались также и невероятно талантливыми организаторами. Норманнская монархия Сицилии защитила и упрочила сложившуюся здесь великую смешанную цивилизацию. Нельзя забывать, что путь к славе начинался в Атлантическом океане, когда викинги, обладая беспримерной отвагой и непостижимой выносливостью, на своих беспалубных судах покоряли Северную Атлантику.

Глава третья

К неведомым горизонтам

1971 год. Человек с твердым взглядом, крепким подбородком, прямым крупным носом на вопрос журналиста заявляет: «Я просто сыграл роль катализатора. Люди, которым нужны звезды, знают только меня, но все достижения – труд целой команды. – И добавил: – Мы должны окупить некоторые из наших исследований, чтобы финансировать дальнейшую работу». Человека, у которого берут интервью, – Вернер фон Браун. Он руководитель НАСА.

Пятьсот пятьдесят лет назад, в 1431 году, человек с открытым взглядом, крепким подбородком, крупным прямым носом говорил окружающим примерно то же самое. Это был Энрике, португальский инфант, более известный под именем Генриха Мореплавателя.

Похожие внешне, обуреваемые той же исследовательской страстью, обладающие схожим организационным даром и умением вести за собой людей, движимые какими-то мистическими порывами, которые обуздывались несомненной практичностью, оба этих человека имели еще одну особенность: Вернер фон Браун и Генрих Мореплаватель сами не исследовали ни космос, ни океан. Оба были вдохновителями научных поисков.

Дон Энрике, третий сын португальского короля Жуана I, родился в Порто в 1394 году. После блестящего успеха в сражении при Сеуте в 1415 году он обратился к отцу с просьбой разрешить ему возглавить командование походом на Гибралтар, который тогда находился в руках мавров. Разрешения не было получено.

– Не беда, – ответил Энрике, – мои планы простираются намного дальше.

Он был герцогом де Визо, сеньором Ковильи, губернатором Сеуты, руководил орденом Христа. Эти титулы и то, что он был инфантом, делали невозможным для него личное участие в морских экспедициях. Но именно море дон Энрике решил покорить.

Он создал свой штаб на юге Португалии, на мысе Сагреш, который является частью мыса Сан-Висенте. Построил там укрепленный город с обсерваторией, навигационной школой, верфями и учредил академию. Из этого комплекса, называемого Вилла-де-Инфанте, сорок лет почти беспрерывно отправлялись морские экспедиции.

Океан был обширен, а средства его покорения весьма примитивны. Барки были маленькими судами грузоподъемностью менее 50 тонн, едва способными идти против ветра. Для начала они годились, но Энрике ждал от своих корабельных мастеров более мощных судов.

В 1419 году два эскудейро, представителя мелкой знати, по имени Зарку и Тейшейра (или Ваш Тейшейра), отплыли из Сагреша на двух барках, выделенных им инфантом. Они вернулись через два года.

– Сеньор, – сказал Зарку, – мы от вашего имени присоединили к Португалии остров к западу от Африки. Остров гористый, но плодородный. Мы разбили там виноградники и посеяли пшеницу.

– К несчастью, – добавил Тейшейра, – среди высаженных на остров животных была пара кроликов, они уничтожили посадки.

– Ничего страшного, отправляйтесь на поиски новых островов.

Через три года Зарку и Тейшейра высадились на обширный остров, покрытый лесами, мадейрос. Остров так и назвали – Мадейра. Часть леса выгорела из-за случайных пожаров и специальных поджогов. Зола удобрила почву, ее засадили виноградниками и плантациями сахарного тростника. В ту экспедицию ни одного кролика не взяли, и два эскудейро разбогатели.

А дон Энрике уже загорелся новыми проектами. Его астрономы, кораблестроители, картографы и моряки без устали трудились над разрешением загадки почти легендарного мыса Бохадор. Расположенный далеко на юге африканского побережья, в районе нынешнего Дакара, он считался как бы границей мира. Ни один европеец еще не плавал дальше.

– За этим мысом, – говорили моряки, – море обрушивается в бездну.

– Нет, не обрушивается, – возражали другие, – оно начинает кипеть, а корабли охватывает огонь.

Со времен финикийцев мореплаватели распространяли жуткие легенды, чтобы запутать следы и ограничить конкуренцию. Дон Энрике упрямо посылал капитанов на юг. Его хронист Гомиш Ианиш ди Зурара утверждает, что это был человек, стойкий в беде и скромный в достатке, столь добрый и справедливый, что иногда его обвиняли в слабости, «ибо он ко всем относился одинаково». Он был «так сдержан, что всю жизнь сохранял целомудрие, и тело его было девственным, когда его покрыли землей». Все историки сходятся на том, что дон Энрике вел монашескую жизнь, но, вероятно, такое существование было ему свойственно не всегда. По слухам, у него была внебрачная дочь, а может быть, и несколько.

В 1432 году капитан Кабрал, один из самых доверенных лиц инфанта, методически исследовал архипелаг к западу от Африки, который уже открывали карфагенские, арабские и итальянские мореплаватели. Дон Энрике отправил туда колонистов. Самыми многочисленными пернатыми обитателями этих островов были коршуны, которых моряки по ошибке назвали ястребами – по-португальски açor, поэтому острова получили название Азорских.

В октябре 1434 года капитан Жил Ианиш доложил инфанту:

– Сеньор, я обогнул мыс Бохадор!

– Видел ли ты кипящее море?

– Нет, сеньор, море как море.

Инфанту пришлось отвлечься на поход (неудачный) против Танжера, но, вернувшись в Сагреш, он пристально следил за испытаниями совершенно нового типа судна, которое создали его кораблестроители. Это была каравелла.

И сегодня мы не можем с уверенностью ответить на вопрос, что вдохновило его мастеров – собственный талант или дошедшие до них рисунки китайских джонок, которые могли лечь в основу их работы. Подводная часть каравелл походила на тело водоплавающих птиц. Настоящие морские суда, эти корабли были очень маневренны – могли ходить вблизи берегов, лавировать, держать курс и хорошо выдерживали удары волн с кормы. Каравеллы XVI века имели длину от 15 до 25 метров. На них ставилось три или четыре мачты. В самом начале использовались косые паруса, потом часть их заменили на прямые.

На этих кораблях новейшего образца мореплаватели из Сагреша добрались в 1436 году до Рио-дель-Оро, района Западной Сахары, где плененные мавры заплатили выкуп золотым песком. Девять лет спустя Лансерот Песанья, обогнув мыс Бланко, открыл превосходное устье реки Сенегал. По возвращении в Вилла-де-Инфанте он продемонстрировал свою добычу: двести черных невольников.

– Пятая часть мавров принадлежит вам, – сказал Лансерот дону Энрике. – Мы разобьем их на пять групп. Выбирайте ту, что вам по нраву.

Генрих сделал выбор и немедленно передал своих рабов церкви Лагоса. Один из них позже стал францисканцем. Все пленники приняли христианство – добровольно или по принуждению. Они должны были работать, но в остальном условия их жизни нельзя назвать рабскими. Некоторые женились на португалках, а кое-кто из португальцев взял в жены черную девушку. Так началась торговля «эбеновым деревом». Смешанные браки стали почти исключительно португальской традицией, обеспечившей колониальной империи завидную прочность.

В год, когда Лансерот обогнул мыс Бланко, Диниш Диаш обследовал Зеленый Мыс, а еще через год Нуньо Тристан с Зеленого Мыса направился вглубь африканских земель. Вскоре были аннексированы острова Зеленого Мыса. Португальцы проникли в Гамбию, установили контакт с абиссинцами, пришедшими с восточного побережья. В 1460 году дон Энрике послал каравеллу к побережью Гамбии с аббатом на борту. Один африканский царек высказал искренний интерес к Богу христиан, и вот теперь первый миссионер плыл обращать в христианство тысячи черных душ. Это была последняя земная радость инфанта, избравшего девизом французское выражение «Талант делать добро». Умирая от лихорадки, он завещал своим капитанам часть личного имущества и страстную веру в будущие открытия.

Когда Энрике не мог заручиться официальной поддержкой для финансирования экспедиций, он занимал деньги у монахов и евреев. И разорился. После его смерти научное сообщество мыса Сагреш распалось из-за отсутствия средств и организующего начала. Капитанам, заинтересованным в поиске морского пути в Индию, к драгоценным пряностям, которые они надеялись раздобыть, обогнув Африку, нужен был заказчик, и он нашелся в лице Фернана Гомиша, лисабонского торговца, который в 1469 году согласился финансировать экспедиции.

– Вот мои условия. Меня удовлетворит первоначальная премия в пятьсот дукатов и монополия на торговлю с Гвинеей. В обмен я обязуюсь ежегодно обследовать сто лье новых побережий и всю слоновую кость, которую добуду, продавать только короне.

– Согласен, – ответил король Жуан II.

Обе стороны вскоре убедились, что заключили весьма выгодную сделку. Состояние Гомиша росло день ото дня, пока его моряки исследовали Золотой Берег, дельту Нигера, империю Бенина, пересекали экватор. Вся Португалия извлекала выгоду из его открытий.

– А теперь, – заявил Жуан II, – я желаю организовать решающую исследовательскую экспедицию.

Командующим флотилией был назначен Бартоломеу Диаш. В 1487 году снарядили две каравеллы и одно судно с припасами. Командующему поставили четкую задачу: «Идти вдоль побережья Африки до мыса, где она кончается». Оттуда, если возможно, добраться до царства некоего пресвитера Иоанна, который, по слухам, был христианином и торговал с Индией. Путь пряностей наконец будет открыт.

Тридцатишестилетнего Диаша переполнял энтузиазм. В августе он отплыл и двинулся на юг. Он пересек экватор и продолжил путь, сражаясь с бурями. «Когда наконец буря утихла, – пишет хронист Жуан ди Барруш, – Бартоломеу Диаш стал искать берег, считая, что он по-прежнему тянется с севера на юг. Через несколько дней, поскольку берег на востоке все не появлялся, он повернул на север и достиг бухты, которую назвал Вакейрош (Пастушьей), поскольку португальцы заметили в полях множество коров, которых пасли пастухи. Наши мореплаватели не имели переводчика, поэтому нам не удалось поговорить с этими людьми».

Побережье теперь тянулось на север. Диаш обогнул южную оконечность Африки, не заметив ее. Но моряки, измученные и напуганные плаванием в неизвестность, отказались идти дальше. Диашу пришлось повернуть вспять. «На обратном пути они увидели большой мыс, скрытый от глаз европейцев многие тысячи лет. И Бартоломеу Диаш, и все, кто был с ним, памятуя об ужасных бурях, которые бушевали, когда они огибали этот мыс, назвали его мысом Бурь (или мысом Мучений). Но Жуан II изменил имя на мыс Доброй Надежды, поскольку предвкушал открытие столь желанной Индии, которую все так упорно и долго искали».

В декабре 1488 года Диаш возвращается в Лисабон. В честь его устраивают празднество, его благодарят, жалуют почетную должность. Возглавит ли он новую экспедицию? Жуан II решает по-иному: слишком много славы на одну голову, монархи этого не любят. На должность командующего новой разведывательной экспедицией восточного побережья Африки назначен Эштеван Гама.

Эштеван попросил разрешения взять с собой сына Васко.

– Согласен, – говорит король. – Желаю теперь поделиться сведениями, которые я получил четыре года назад от одного странного человека…

Посетитель был действительно странным человеком и называл себя генуэзцем-мореплавателем. Он уверял, что можно добраться до обетованной земли пряностей, Индии, плывя на запад.

– На запад? Но это немыслимо!

Идея, что Земля является шаром, была выдвинута Аристотелем за 3050 лет до Рождества Христова. Позже слишком буквальное толкование библейских текстов привело к убеждению, что Земля плоская. Это заблуждение уже было развеяно во времена Жуана II и даже ранее. Но советники короля сочли проект генуэзца неразумным, потому что желание добраться до Индии, двигаясь на запад, означало бросить вызов неведомой и никем не исследованной Атлантике, которую тогда называли морем Мрака.

Другие советники португальского короля предложили: «Выслушаем генуэзца до конца». Человек, похоже, знал свое дело. Совет «мудрецов» изучил его предложения и решил, что они ничем не рискуют, если дадут этому человеку один или два корабля и ссудят некоторой суммой. Тогда посетитель выдвинул свои требования:

– Если меня ждет успех, хочу получить звание великого адмирала Океана со всеми преимуществами, прерогативами, привилегиями, правами и неприкосновенностью, которыми пользуется адмирал Кастилии. На всех землях, которые открою по пути в Индию – не в Африке, а к западу от нее, – я требую для себя и своих наследников десятую часть доходов.

Пересказав эту беседу Гаме-отцу, Жуан II добавил, что требования генуэзца сочли безумными и выпроводили его ни с чем.

– Но нам надо его остерегаться – он хитер. Только Богу ведомо, не попытается ли он опередить нас, обогнув Африку с юга. Лучше поспешить со снаряжением экспедиции.

– Да, ваше величество, – ответил Эштеван Гама, – но мы должны все предусмотреть, в море всякое может случиться. Мне нужны лучшие моряки.

Он еще не закончил снаряжать корабли и набирать экипажи, когда пришла весть, словно громом поразившая португальский двор. Выдворенный несколько лет назад генуэзец открыл далеко на западе и присоединил к Испании райские острова, полные сказочных богатств.

– Боже мой, поспешим! – воскликнул Жуан II.

Но спешить ему не пришлось. Смерть, нежданная гостья, вскоре унесла его, а заодно забрала и Эштевана да Гаму. Наследник Жуана II, Мануэл I Великий (или Счастливый), дал в 1497 году сигнал к отправлению, возложив на плечи молодого Васко – ему было двадцать восемь лет – всю ответственность за успех экспедиции.

Каравеллы получили названия в честь архангелов: «Святой Гавриил», «Святой Рафаил», «Святой Михаил». На парусах красовался крест. На борту каждого судна установили по два ряда пушек. Большой корабль принял груз провизии на три года плавания и безделушки для обмена на настоящие сокровища. На борт взяли также преступников, приговоренных к смерти, для выполнения опасных заданий. Всего экипажи насчитывали двести человек.

Мыс Доброй Надежды уже был достигнут и обойден Диашем и его моряками. Но на этот раз надо было пойти дальше и совершить плавание, от которого моряки Диаша отказались. «Индийская флотилия» вначале двинулась вдоль берегов Португалии, потом вдоль уже известного африканского побережья. 3 августа она направилась в открытое море. 4 ноября раздался крик: «Земля!» Тридцатый градус южной широты, экватор давно пройден. 8 ноября суда бросили якорь в бухте Святой Елены. На берегу столпились чернокожие туземцы, вид у них был устрашающий. Арбалеты обратили их в бегство, и флот смог пополнить запасы питьевой воды и свежего мяса.

Флотилия двинулась дальше. 28 ноября грянули пушки – но не по врагам: это Васко да Гама приказал отметить салютом прохождение мыса Доброй Надежды. Впервые в истории человечества европейцы сознательно покинули Атлантику, чтобы войти в иные воды. На мостике «Святого Гавриила» рядом с рулевым стоял будущий адмирал Индии.

На авансцену выходит другой мореплаватель – как он называл себя, адмирал Моря-Океана. Его имя – подлинное или нет, неизвестно, – Христофор Колумб.

Колумб родился в 1450 или 1451 году. Где? Противоречивые свидетельства, путаные тексты, оставленные самим нашим героем, и посмертная фальсификация его завещания, где он объявляет себя уроженцем Генуи, мало что проясняют. Четырнадцать деревень и городов на Корсике, в Сардинии, на Балеарских островах, на Апеннинском полуострове оспаривают право считаться родиной прославленного адмирала. Мадариага, едва ли не самый авторитетный автор, склоняется к Генуе. Как и он, скажем: да – генуэзец. Колумбы, ставшие в Италии Коломбо, похоже, были переселившимися испанскими евреями, сохранившими на новом месте язык и обычаи прежней родины.

Детство, отрочество, юность знаменитого первооткрывателя скрыты туманной завесой. До сих пор не удалось с достоверностью установить, был ли он вначале пиратом или честным моряком-торговцем, на каких судах и в каких морях плавал.

Христофору Колумбу исполнилось тридцать лет, когда его след обнаружился в Португалии.

Году в 1480 он берет в жены португалку испанского происхождения Фелипу Перестрелья, про которую говорили, что она весьма соблазнительная особа. Дед этой Фелипы получил концессию на остров, который открыл под командованием Зарку и Тейшейры. Тот самый остров, который кролики превратили в бесплодную пустыню. Иными словами, у ее отца были карты, секретные документы – неоценимое сокровище для любого мореплавателя.

Молодая супружеская чета отправляется на Порту-Санту – остров, принадлежащий ее родителям. В первые три года их супружеской жизни муж лишь изредка уезжает из дома. Рождается сын Диего. Колумб изучает бумаги своего тестя, прислушивается к рассказам моряков. Порту-Санту соседствует с Мадейрой – в то время крайней точкой известного мира. А дальше на запад тянется неведомая часть океана, которую называют морем Мрака. Молодой отец семейства часто отправляется на берег моря и сидит там, устремив взгляд в сторону неведомого горизонта.

– За морем Мрака лежит Индия.

Колумб не только абсолютно уверен в том, что Земля шар, но и убежден, что, отправившись на запад, совсем нетрудно добраться до недалекой Индии. В основе этой уверенности лежит заблуждение. Среди документов, которые генуэзец изучал во время своего пребывания на Порту-Санту, имелась карта мира, нарисованная флорентийским ученым Паоло Тосканелли. На этой карте восточная оконечность Азии находилась примерно в 700 морских лье, или в 4 тысячах километров, от Лисабона. Эта примерная оценка подтверждалась другими документами той эпохи, в том числе глобусом Земли Мартина Бехайма и «Изображением мира» кардинала д’Эйи.

Колумб начинает разрабатывать подробный проект своего путешествия на запад.

– Я отправляюсь к португальскому королю, и он меня выслушает, – сообщает он жене.

Колумба подтолкнуло необычное происшествие, больше похожее на вмешательство судьбы: на берег Порту-Санту море выбросило потерпевшее бедствие судно. Штурман, один из немногих оставшихся в живых моряков, был так измучен, что не мог говорить. Другой уцелевший моряк в бреду говорил о каких-то пестрых птицах, которые беспрестанно стрекочут, о неизвестных животных и о черных людях. Но судно пришло с запада. Христофор Колумб распорядился доставить умирающего штурмана в свой дом и уложил на свою постель. Вскоре он выяснил его имя – Алонсо Санчес де Уэльва. Придя в сознание, моряк постепенно пересказал свою одиссею. Его сбившееся из-за сильнейшей бури с курса судно пристало к чудесному острову в море Мрака. Санчес выложил все подробности, вручил своему благодетелю карты и расчеты: вот новое свидетельство, новый факт, который по достоинству оценит Жуан II. Вскоре после этого Уэльва умирает. Враждебные Колумбу историки упирают на эту подробность: «Не опасался ли генуэзец, что Жуан II может поручить командование экспедицией на запад не ему, а выжившему штурману, который уже побывал на отдаленных берегах? Эта смерть была ему на руку». И сегодня моральный облик Колумба остается загадкой, есть в нем темные и светлые стороны. Оставим в нашем рассказе только достоверные факты или хотя бы более или менее подтвержденные.

В 1484 году Колумб наконец излагает королю Португалии давно выношенный проект, и мы знаем, что его выпроводили из дворца. Тогда он уезжает в Испанию с сыном Диего. Его жена исчезла. Умерла или брошена – неизвестно. Сына он помещает в пансион монастыря Рабида, недалеко от Палоса.

Две даты дают нам представление о терпении и упорстве Колумба. Только в 1487 году, после трех лет демаршей и поиска подходов, ему удается попасть на прием к испанским правителям Фердинанду и Изабелле Католической. Он излагает свой проект. И только в 1492 году, пятью годами позже, 17 апреля королевская чета подписывает договор, так называемую «Капитуляцию», в котором они принимают его условия. Деньги на проект выделяются скудные: «Городским властям Палоса предписывается предоставить адмиралу Колумбу две каравеллы, привести их в порядок и снарядить».

Снарядить корабль на языке моряков означает набрать экипаж. Однако город Палое словно не замечает королевского распоряжения: ни кораблей, ни моряков. Тщетно Колумб предлагал небывало щедрое вознаграждение – никто не нанимался. Щедрость за прыжок в неизвестность вызывала только подозрения. Море Мрака – царство дьявола, а Индия в другой стороне. Уйдешь в плавание – больше домой не вернешься. Да и кто он такой, этот Колумб? Жители Палоса ничего о нем не знали.

– Адмирал! – повторяли люди. – А где он плавал?

В конце концов проект спасли два известных и богатых судовладельца, Мартин Алонсо Пинсон и его брат Висенте Яньес. Они предоставили две каравеллы в хорошем состоянии и заявили, что тоже отправятся в путешествие. Их вера в успех поразила людей. Капитан-баск Хуан де ла Коса согласился, по примеру братьев, предоставить свое судно вместе с экипажем. Каравеллы Пинсона назывались «Пинта» и «Нинья» («Крапинка» и «Девочка»), а каравелла Хуана де ла Косы – «Гальега» («Галисийка»). Все это были прозвища девиц легкого поведения, и арматоры непременно хотели сохранить имена-фетиши. Христофор Колумб, желавший хоть немного соблюсти достоинство, добился, чтобы «Гальега», будущий адмиральский флагман, была переименована в «Санта-Марию».

Точные размеры этих судов неизвестны. Считается, что грузоподъемность «Санта-Марии» немногим больше 100 тонн, а ее длина составляла 35 метров. Два других судна, «Пинта» и «Нинья», должно быть, имели в длину 20 и 25 метров. Экипаж «Санта-Марии» состоял из пятидесяти человек, а на двух остальных судах было по тридцать.

Большую часть июля 1492 года заняла погрузка. Съестных припасов взяли на год плавания, из расчета трехсот граммов мяса или рыбы и с полкилограмма галет на человека в сутки. Естественно, речь шла о вяленом мясе и рыбе. Также взяли сушеные овощи, растительное масло, уксус и большое количество лука. О витаминах в ту эпоху никто не слышал, но по опыту моряки знали, что в отсутствие свежей пищи лук является лучшим лекарством от цинги. Из напитков взяли много, из расчета два литра вина на человека в сутки, но воды этому же человеку полагалось всего по полкружки при каждом приеме пищи.

2 августа 1492 года все было готово. Моряки Колумба, прослушав мессу в монастыре Рабида, попрощались с родными. Накануне, в день праздника Пресвятой Девы Марии, все жители Палоса вслух молились в церкви, стоя на коленях. И теперь на причале женщины молились вновь. Общее волнение легко понять: отплытие каравелл Колумба было для того времени событием более впечатляющим, чем сегодня старт космической ракеты. Моряки уходили в полную неизвестность. Бескрайние просторы океана, с которыми им предстояло встретиться, еще никто в мире не видел. Откуда знать, нет ли там и впрямь какой-нибудь бездны, опасного водоворота, не дуют ли там чудовищные ветры?

Колумб, в адмиральском мундире с меховым подбоем гранатового цвета, высокий, крепко сбитый, с длинными рыжими волосами, поседевшими на висках, и ясными глазами на веснушчатом лице, властный и уверенный, стоял на кормовой надстройке «Санта-Марии».

– Во имя Господа нашего – отдать швартовы!

Каравеллы спустились по реке Тинто и преодолели буруны на уровне острова Сальтес. Мартин Алонсо Пинсон командовал «Пинтой», его брат – «Ниньей». Хуан де ла Коса на борту «Санта-Марии» исполнял обязанности первого помощника Колумба.

Адмирал предполагал сделать остановку на Канарских островах. Оттуда собирался по 28-й параллели идти, согласно своим секретным документам, до Сипанго (Япония) или Катая (Китай). Но в понедельник 6 августа ломается руль «Пинты». Производится ремонт. На следующий день авария повторяется. Саботаж? Этого так и не узнали. Медленно, очень медленно суда добираются до Лас-Пальмаса. «Пинту», вытащив на берег, приводят в порядок.

В 1892 году, в честь празднования четырехсотлетия открытия Америки, испанское правительство заказало корабль, почти полное подобие «Санта-Марии». Эта каравелла пересекла Атлантику и, по данным бортового журнала первооткрывателя, потратила ровно тридцать шесть суток на переход от Лас-Пальмаса до Сан-Сальвадора (Багамские острова).

Матросам Колумба эти тридцать шесть суток показались страшно долгими, ведь им говорили, что «Индия» совсем рядом. И вообще, это непонятное плавание угнетало людей. Им было не понять, почему нельзя подойти к суше, если кругом заросли водорослей. Они ведь не знали, что водоросли Саргассова моря простираются до середины океана. Возникла угроза мятежа. Пищевой рацион был урезан.

Развязка наступила почти неожиданно. 11 октября на море появились бурые водоросли, а не глубоководные. Потом проплыла ветка с красными ягодами, облепленными улитками. Адмирал пообещал щедрую награду тому, кто первым увидит сушу: пожизненную ренту в 10 тысяч мараведи от королевы, а от самого Колумба – шелковый камзол. Наступил вечер 11 октября. В сумерках над кораблями были замечены попугаи.

Небо затянуло облаками, но к полуночи они разошлись, появилась яркая луна. Каравеллы шли при хорошем ветре.

12 октября, два часа ночи. С «Пинты» несколько раз доносится крик: «Земля! Земля!» Стреляет бомбарда. «Пинта» сближается с адмиральским кораблем.

– Вы видели землю? – спрашивает Колумб у Мартина Алонсо.

– Один матрос увидел. Бермехо. Теперь ее хорошо видно. Смотрите.

И правда. В свете луны проступают темные очертания берега. Ошибиться невозможно. Так недолго и врезаться в берег. Колумб приказывает лечь в дрейф до рассвета.

Если бы история на этом и завершилась! Впервые люди пересекли Атлантический от края до края в его средней части. Не важно, что Колумб открыл остров у берегов континента, а не сам континент. Последующие поколения не обратят внимания на эту деталь, и фраза «Христофор Колумб открыл Америку» навсегда останется аксиомой. Но, как видно, такая слава слишком велика для человека, даже способного на подвиг. Так или иначе, в это мгновение демон-искуситель толкнул первооткрывателя на самый неблаговидный поступок в его жизни.

Три каравеллы застыли в море. Мартин Алонсо Пинсон поднимается на борт «Санта-Марии» и повторяет Колумбу имя матроса, который первым заметил сушу: Хуан Родригес Бермехо, уроженец Трианы (Севилья).

– Нет, – говорит Колумб, – я увидел землю раньше. Вчера вечером, часов в десять, я различил во тьме слабый свет, похожий на свет свечи. Я позвал двух человек, которые тоже видели это.

Он призывает двух свидетелей: один его родственник, другой дворецкий. Они согласно кивают.

– Награда достается мне, – говорит Колумб.

Мартин Алонсо Пинсон недоуменно молчит. Как адмирал мог видеть свет с суши в десять часов вечера, когда суда были еще в 35 милях от берега? Может, это было отражение звезды в море? Неужели адмирал не понимает, что, даже если он прав, элементарное чувство справедливости требует оставить эту награду бедняге-матросу, для которого она будет целым состоянием?

В восемь часов утра в пятницу 12 октября 1492 года Христофор Колумб именем королевы доньи Изабеллы и короля дона Фердинанда присоединяет к Испании первый из островов, которого он достиг благодаря своей настойчивости и своему гению. Он называет его Сан-Сальвадор. Сегодня, затерянный в маленьком Лукайском архипелаге (Багамы), он носит имя забытого всеми пирата – Уотлинга.

20 октября каравеллы приходят на Кубу, которую адмирал нарекает Хуаной, а позже заявляет, что это полуостров, передовая оконечность империи Великого хана. До конца жизни Колумб упорствовал в своем заблуждении просто потому, что, идя вдоль Кубы почти по всему контуру побережья, он не завершил это плавание. Такова единственная серьезная навигационная небрежность, в которой его можно упрекнуть.

– Я достиг Азиатского континента, – повторял он, – значит прошел мимо Сипанго.

Сипанго, «остров золотых источников», – магическая цель, до которой надо было добраться любой ценой. Колумб тщетно искал этот остров во время своего первого путешествия.

Апрель 1493 года. Невиданное шествие движется по улицам Барселоны меж двух рядов восхищенных зевак. Матросы несут длинные шесты, на которых сидят привязанные попугаи. Они кричат и машут пестрыми крыльями. Другие матросы несут растения, кустарники и экзотические фрукты, коробочки хлопка. Третьи на ходу демонстрируют толпе золотые маски и странные украшения. Люди глядят, разинув рты. Но больше всего поражают пятеро мужчин с кожей какого-то невиданного медного цвета, которые идут неуверенно, накинув на плечи одеяла. Индейцы. Люди с той стороны Земли. И позади них выступает адмирал Колумб, в парадном мундире, в окружении офицеров и товарищей по морскому походу.

Но здесь не все. Мартин Алонсо Пинсон умер по прибытии в Палое на борту «Пинты». Сам Колумб вернулся на маленькой «Нинье»: «Санта-Мария» в новогодний вечер разбилась на антильских рифах. Остатки судна послужили материалом для строительства форта Навидад, который Колумб возвел на острове Эспаньола, где оставил небольшой гарнизон.

Настал час триумфа. Придворные окружают короля Испании, королеву и инфанта. Они встречают адмирала, который представляет отчет о своем путешествии. Он показывает вещи, привезенные с новых островов. Несомненно, немного золота, но есть и пряности. Это только начало. Колумб объясняет, что у него будет время найти золото в будущем путешествии. Как и простые зрители в толпе, двор во главе с королем поражен видом индейцев. Колумб, воспользовавшись их интересом, говорит о неисчислимом количестве душ, которых надо обратить в веру Христа. Изабелла Католичка плачет, певчие королевской капеллы затягивают «Те Deum», и все падают на колени.

23 сентября 1493 года Колумб уходит в новое плавание во главе настоящей колониальной экспедиции: 14 каравелл и 3 транспортных судна, 1500 человек, многочисленный штаб, в который входит его младший брат Диего. 27 ноября армада бросает якоря перед фортом Навидад, возведенным на острове Эспаньола. Но за время отсутствия Колумба здесь разыгралась драма: защищая своих жен и имущество, которыми собирались завладеть солдаты гарнизона, мирные индейцы превратились в кровожадных убийц. Местный вождь, касик, клялся, что он пытался защитить испанцев, хотя они и повели себя как отъявленные мерзавцы.

На этот раз Колумб оставался на Антильских островах три с половиной года. Он по-прежнему верил, что находится на краю Азии, и отправлял экспедиции в разных направлениях в поисках Сипанго. Одновременно он управлял колонией на Эспаньоле. Давалось это нелегко, поскольку подобного опыта у него не было. Можно себе представить, какого труда стоило генуэзцу впервые в истории править на столь далеких от метрополии землях. Два его брата, Диего и Бартоломео, как могли помогали ему, но их триумвират был бессилен против безудержной алчности испанских авантюристов. Рабы-индейцы трудились на приисках и плантациях. По словам Лас Касаса, знаменитого «апостола индейцев», туземное население Эспаньолы за сорок лет сократилось с трехсот тысяч в момент прибытия испанцев до трехсот! Легко понять, что эти первые безжалостные «колонизаторы» не терпели над собой никакой власти. Чтобы развязать себе руки, они развернули против адмирала Моря-Океана яростную кампанию клеветы. С кораблями, ходившими теперь по Атлантике в обоих направлениях, они слали в Испанию гнусные доносы. Среди обвинений было и установление рабства на Эспаньоле. Со стороны безжалостных палачей, индейцев такие обвинения были наглостью и одновременно хитростью. К тому же Колумба обвиняли в том, что он «без должного уважения относится к некоторым знатным лицам колонии».

Конец жизни первооткрывателя стал долгим крушением надежд, в основном из-за постоянной жестокой вражды. В 1496 году Колумб возвращается в Испанию, чтобы опровергнуть лживые обвинения. Монархи выслушивают его, подтверждают его права. Весной 1500 года он просит, чтобы ему прислали высокопоставленного чиновника для помощи в управлении колонией. К нему направляют Франсиско де Бобадилью.

В ноябре 1500 года юг Испании как громом оглушен невероятной новостью: великий адмирал Христофор Колумб высадился в Кадисе вместе с братьями и сеньором Бобадильей. Невероятно, но великого адмирала и его братьев привезли закованными в цепи!

Всех троих бросили в темницу и надели на них железа еще в колонии по приказу Бобадильи, обвинив в предательстве. На причале Кадиса толпа шумно приветствовала заключенных и освистала Бобадилью. Возмущенная королева отдала приказ, немедленно подтвержденный королем, освободить троих братьев. Она послала им 10 тысяч дукатов, чтобы они могли предстать перед двором в приличном виде, достойном их ранга.

Нет ничего удивительного в том, что Христофор Колумб с легкостью опроверг все обвинения Бобадильи в злоупотреблениях и доказал, что никто больше самого Колумба не радел о процветании колонии. Кроме того, монархи не могли забыть, что, несмотря на все ошибки и неудачи, настойчивость Колумба принесла короне новые земли, откуда в Испанию рекой текли сокровища.

Неудивительно также, что король и королева все же приняли в отношении Колумба некоторые ограничительные меры, запретив ему отныне доступ на Эспаньолу. В колонии следовало навести порядок, но адмиралу это не под силу.

Удрученный решением, ограничивающим его властные полномочия, Колумб на время удалился в монастырь. Но он не мог отказаться от бессмертной славы, которую он, по его разумению, заслужил, за открытие Сипанго и империи Великого хана. Он желал возглавить четвертую экспедицию, и королева уступила его просьбам. Ему дали четыре каравеллы, но на борту адмиральского судна находился королевский чиновник для надзора за его действиями.

В мае 1502 года Колумб в последний раз отправился в плавание. По-прежнему пытаясь отыскать путь в Азию, он открыл Мартинику и Ямайку. Как назло, дьявол-искуситель послал ураган, который пригнал его суда на Эспаньолу, въезд на которую был ему запрещен. В соответствии с королевским приказом, новый губернатор запретил ему высадку. Две каравеллы затонули, а две ураган основательно потрепал. Оставшийся в живых после бедствия адмирал все же добрался до побережья, близкого к Панамскому перешейку. Он уже не мог сомневаться, что это материк, который впоследствии назовут Америкой.

Не ведая о том, что находится в нескольких лье от Тихого океана, Христофор Колумб отказывается от поисков Азии с запада. Он возвращается в Испанию и узнает о смерти Изабеллы, своей единственной покровительницы. Почти ослепший и частично парализованный, адмирал Моря-Океана скончался 21 мая 1506 года в Вальядолиде при общем безразличии окружающих. Забыв наконец о почестях и богатствах, он закрыл глаза и прошептал: «В руки Твои, Господи, предаю дух мой».

Океан бороздят бесчисленные каравеллы. Америка получает свое имя по имени простого торговца-путешественника Америго Веспуччи. «Героические и безжалостные» конкистадоры засыпают Испанию золотом, а Америку прахом. Вся заслуга – и ответственность – по-прежнему лежит на гениальном и упрямом «чужестранце», горделивом провидце, который, несмотря на противные ветра и бурные воды, отправился на встречу с Азией и сломал себе хребет о мир, так и не сумев распознать Новый Свет, обязанный ему и драмами, и величием.

Итак, еще в 1484 году Христофор Колумб предложил королю Португалии Жуану II добраться до Индии, плывя на запад. Назначенная им цена показалась тогда непомерной, и он отправился в Испанию, где монархи приняли его условия.

Через тридцать три года португалец Магеллан предстал перед королем Португалии Мануэлом I и изложил свои намерения дойти западным путем до богатых пряностями Молуккских островов. Прежде португальцы добирались до Индии в обход мыса Доброй Надежды, следуя путем, открытым Васко да Гамой. Пряности по-прежнему считались драгоценной добычей.

Магеллан полагал, что до Молуккских островов можно доплыть, двигаясь на запад – используя проход через новый континент. «Проход существует, – уверял короля португальский капитан. – Я обнаружил его, идя вдоль побережья Южной Америки, и не вошел в него только из-за того, что на борту было мало припасов и питьевой воды». В действительности мореплаватель обнаружил устье реки Ла-Плата. Гигантскую дельту реки он принял за морской проход.

Магеллану в пору представления проекта было около сорока лет. Среднего роста, коренастый, с темными глазами и черной бородой с проседью, он слегка хромал после ранения, полученного в Марокко. Он был одним из лучших мореплавателей своего времени. Достаточно сказать, что он четырежды обогнул мыс Доброй Надежды. Кроме того, он обладал военным опытом, приобретенным за десять лет службы в Индии и Африке; сражаясь за свою страну, получил четыре ранения. В двадцать четыре года Магеллан спас португальский флот в Малакке, упредив предательство одного малайца. И вот после десяти лет безупречной службы Фернан де Магелаеш, дворянин по рождению, добился аудиенции у короля. Это право он заслужил. Перед тем как изложить свой план (доплыть до Молуккских островов западным путем), он выдвинул два условия: небольшое увеличение пенсии и разрешение служить на море или в дальних владениях. Король дважды ответил «нет». Тогда Магеллан задал вопрос:

– Не станет ли король возражать, если я возобновлю службу за границей?

– Нет.

Неблагосклонность короля Мануэла объяснялась двумя причинами – клеветой и его тяжелым характером. «Магеллан, раненный в колено в Марокко, был назначен главным хранителем стад, отбитых у врага. Большую их часть он продал маврам». В действительности, стада просто разбежались, но обвинение оставалось – беспочвенное, поскольку дворянин был по-прежнему беден. Из-за крутого нрава он нажил себе немало врагов. Стоя перед королем Мануэлом, он совершил ошибку: прежде чем выдвигать условия, ему следовало представить свой проект.

Как и Колумб, Магеллан после отказа отправился в Испанию, добился аудиенции Карла I, будущего императора Карла V. Тот, соблазненный перспективой добраться до островов пряностей, не вступая в конкуренцию с португальцами на пути вокруг Африки, сказал «да». Фернан де Магелаеш стал Эрнандо Магальянесом, испанским дворянином и адмиралом.

20 сентября 1519 года флотилия из пяти кораблей – адмиральский флагман «Тринидад», «Консепсьон», «Виктория», «Сан-Антонио» и «Сантьяго» – отплыла из порта Санлукар-де-Баррамеда на реке Гвадалквивир. Теперь уже речь не шла о броске в неизвестность, плавание через Атлантику стало вполне обычным. Но поход Магеллана оказался небывало долгим – три месяца: флотилия попала в обширную зону штиля. Спокойствие на Атлантическом океане было в те времена не менее опасным, чем бури. Обычно зоны штиля встречались на границе пассатов, около 30° северной или южной широты. Неделями корабли стояли на месте под палящим солнцем. Если на борту перевозили лошадей, те вскоре умирали из-за отсутствия питьевой воды. Первые испанские искатели приключений называли эти опасные зоны затишья «лошадиными широтами».

На судах Магеллана лошадей не было. Больше всего тревог и волнений во время затянувшегося похода доставлял один человек: Хуан де Картахена, испанский гранд, назначенный вице-адмиралом экспедиции для слежки за адмиралом. Картахена задавал вопросы. Почему избрали этот путь? Уверен ли адмирал в своих расчетах? Первой настоящей драмой в судьбе Магеллана было проявление черной неблагодарности со стороны Мануэла Португальского. Вторая драма заключалась в том, что испанцы не хотели видеть в своем новом соотечественнике жертву этой драмы. Для сеньоров, как и для простого люда, он оставался чужестранцем, перебежчиком, который всегда более или менее находился под подозрением.

Достигнув американского побережья, флотилия двинулась вдоль него к югу. В один январский день 1520 года дозорные разом закричали, что берега расступаются.

– Это наш проход, – сказал Магеллан. – Всем следовать за мной, курс на восток.

Он измерял глубину, брал пробы воды. На третьи сутки пришлось признать, что вода уже не соленая, а берега «прохода» сужаются. Они продвигались по устью полноводной реки, не по проливу.

– Развернуться, – приказал адмирал. – Пойдем вдоль берега дальше на юг.

Подробности этого похода известны нам в основном по записям молодого знатного флорентинца по имени Пигафетта, который получил от короля Испании разрешение присоединиться к экспедиции и «составить о ней отчет».

Движение вдоль американского побережья означало приближение к зоне холодов, потому что они шли навстречу южной зиме, к полюсу. Моряки, мечтавшие о мягком климате и великолепии островов пряностей, были разочарованы. В апреле флотилия добралась до 49-й параллели. Начались морозы. Люди дрожали от холода, их недовольство росло, поскольку адмирал урезал рацион питания. Заботами вице-адмирала Картахены пополз слух: «Португальцу заплатили, чтобы погубить корабли нашего короля». Узнав об этом, Магеллан призвал к себе вице-адмирала:

– Я лишаю вас звания, отныне вы никто. И будете закованы в кандалы.

Он лишил должности и Антонио де Коку, капитана «Сантьяго», также виновного в распространении подстрекательских слухов. Испанский гранд провел несколько дней в кандалах в трюме. Едва вдохнув свежий воздух, он задумал погубить Магеллана.

Дата организованного им заговора известна: вечер Вербного воскресенья 1520 года. Флотилия в то время стояла на якоре в бухте американского побережья. Картахена отправился на «Консепсьон», капитан которого Кесада был ему предан. Там же находились Антонио де Кока, разжалованный капитан «Сантьяго», и колеблющийся Мендоса, капитан «Виктории». Содержание беседы в крохотной каюте «Консепсьона» при свете масляной лампы нам неизвестно. Но известно, чем закончился заговор.

В полночь шлюпка отходит от «Консепсьона» и на веслах идет к «Сан-Антонио». Мескита, капитан корабля, абсолютно предан Магеллану. Через три минуты он уже крепко связан и лежит на своей койке. Прибегает боцман, узнает Кесаду, капитана «Консепсьона»:

– Что вы здесь делаете?

Вместо ответа – удары кинжалом. Всех португальцев, находившихся на борту «Сан-Антонио», заковали в железа и загнали в трюм. Заговорщики рассуждали следующим образом: «Из пяти кораблей флотилии три верны Магеллану. Один мы захватили, теперь соотношение сил в нашу пользу. Мы можем диктовать нашу волю адмиралу». Все происходит в ночной тиши. Магеллан ничего не подозревает, поскольку остается на своем судне «Тринидад».

Утром командир шлюпки, пришедшей с «Консепсьона», вручает ему письмо. Странное послание. Картахена, Мендоса, Кесада, Кока в почтительном тоне объясняют ему, что были вынуждены прибегнуть к силе, потому что Магеллан относится к ним с унизительным высокомерием и не дает никаких объяснений. Если он согласится побеседовать с ними, они продолжат служить ему – честно и с должным уважением. Побеседовать! Эти люди просто не представляли, какой железной волей обладал Магеллан.

– Задержите шлюпку с «Консепсьона», – приказывает адмирал.

Он вызывает альгвасила (пристава) и отдает ему распоряжения. В полдень шлюпка с адмиральского корабля направляется к «Виктории», а не к «Консепсьону». Причаливает к судну. Альгвасил вручает Мендосе послание адмирала.

Это приглашение на борт «Тринидада» для беседы, но он должен прибыть один. Мендоса усмехается. Хитрость, считает он, и весьма грубая. Он поднимает глаза на альгвасила, встречает его взгляд и перестает улыбаться. Мендоса падает замертво – в горло ему вонзился кинжал. В то же мгновение на «Викторию» высаживается десант из двадцати моряков, приплывших с «Тринидада». Они захватывают «Викторию» и подчиняют себе экипаж. У Магеллана опять три корабля («Тринидад», «Сантьяго», «Виктория») против двух. Ответ его был молниеносным. В тот же день команды «Консепсьона» и «Сан-Антонио» сдаются. Мятеж подавлен.

Через несколько дней на пустынном, унылом берегу, обдуваемом ледяным ветром южной зимы, стоят два человека и смотрят вслед уплывающей флотилии. Так был наказан Картахена, глава заговора, и священник, поддержавший его. Что касается Кесады, который первым пролил кровь, его обезглавили, а тело и голову по отдельности сбросили в море.

Движение вдоль побережья на юг продолжилось. Обследовалась каждая бухта, огибался каждый мыс. После своего рода зимовки в ледяном безлюдье «Сантьяго» был послан на разведку и потерпел крушение, – к счастью, команда уцелела. В августе холода отступили. Появились дикари, некоторых из них подняли на борт. Рослые люди с большими ступнями кутались в шкуры. Испанцы назвали их патагонцами, то есть «большеногими». Магеллан хотел наладить с ними добрые отношения, но у него был приказ: привезти в Европу туземцев, потому что дикарей показывал еще Колумб. Все они умерли в неволе из-за тоски по родине и отсутствия привычной пищи.

21 октября 1520 года дозорные сообщили, что берега в который раз расступаются. Никто из членов экспедиции, за исключением Магеллана, уже не верил в чудо.

– Опять река.

– Это фьорд.

Не считаясь с общим мнением, Магеллан послал «Сан-Антонио» и «Консепсьон» на разведку. Они вошли в пролив. Магеллан ждал их четверо суток. В это время разразилась буря. Все считали, что корабли погибли. Как еще раньше погиб «Сантьяго». Магеллан не произнес ни слова. У него над переносицей залегли две глубокие складки. На пятые сутки от отвесных берегов так называемого фьорда отразился грохот пушечных залпов. Чуть позже появились оба судна. На них развевались все флаги. Капитаны явились для доклада:

– Это явно не фьорд, потому что нам не удалось измерить глубину дна. Берега не сближаются. Напротив, канал расширяется. Вода глубокая и по-прежнему соленая.

– Вперед! – приказал Магеллан.

1 ноября 1520 года все четыре корабля флотилии один за другим вошли в проход, который Магеллан назвал проливом Всех Святых. Но сегодня пролив носит его имя. Если бросить взгляд на карту, можно видеть, что это не совсем пролив, а скорее коридор, даже лабиринт длиной в 600 километров, который постоянно разделяется, разветвляется. Флотилия двигалась меж гор, покрытых ледниками, отливающих металлом скал, пустынных плато, кое-где виднелись редкие, сумрачные, почти фиолетовые леса. Ночью повсюду зажигались огоньки, но днем туземцев увидеть не удавалось. Когда моряки приставали к берегу, то находили только человеческие захоронения да останки акул. Ночью огни вновь зажигались. Магеллан назвал эти загадочные берега Огненной Землей.

На каждом разветвлении канала приходилось останавливаться. Корабли поочередно уходили на разведку. В середине ноября перед ними оказались два равноценных канала. «Консепсьон» и «Сан-Антонио» двинулись по тому, который тянулся к югу, «Тринидад» и «Виктория» пошли на северо-запад. Вскоре к ним присоединился «Консепсьон». «Сан-Антонио» исчез. Затонул? Космограф Андрес де Сан-Мартин с понимающим видом молчал.

– Вам что-нибудь известно? – спросил у него Магеллан.

– Да, ваша милость.

– Кто сообщил вам о случившемся?

– Я просто составил гороскоп.

– И где корабль?

– Капитан Мескита заключен под стражу. Штурман Гомес с командой ушел в Испанию.

Никто не знает, поверил ли Магеллан гороскопу. Однако космограф сказал чистую правду. Гомес пытался оболгать Магеллана. Мескиту, который защищал адмирала, он держал под стражей, не решившись казнить. Не зная, кому верить, испанское правосудие заключило в тюрьму обоих до возвращения Магеллана.

Оставшиеся три корабля флотилии продолжали двигаться на запад. Уже прошел месяц с того дня, как они вошли в лабиринт. Постепенно скалы сменились равнинами. 28 ноября 1520 года канал расширился – и продолжал расширяться. Берега справа и слева уходили все дальше. И перед моряками Магеллана открылось зрелище, в которое большинство из них уже не верило: открытое море, бесконечно далекая линия горизонта.

Стоявший на мостике человек с железной волей молчал, словно не замечая, что все моряки повернулись к нему. Пигафетта писал в своей тетради: «Глаза адмирала наполнились слезами. Они катились по его щекам и терялись в бороде».

Еще мгновение, и Магеллан двинется по новому океану, не имея представления о его безбрежности. Он назвал его Тихим морем, не догадываясь о том, что найдет здесь свою смерть.

После викингов, после португальцев, спустившихся к югу вдоль африканского побережья, после Колумба и Магеллана пересечение Атлантики перестало быть опасным приключением. Можно даже сказать, что водное пространство было завоевано, исследовано, по крайней мере если говорить о его поверхности.

Однако невозможно обойти вниманием человека, чья деятельность была скорее колониальной, чем мореходной. Но он не приобрел бы известности, если бы не был превосходным моряком и даже рекордсменом своего времени по переходам через Атлантику. Я говорю о Жаке Картье.

В 1534 году сорокалетний Жак Картье развесил в Сен-Мало, своем родном городе, афиши и громогласно объявил, что набирает команду, чтобы снарядить два судна, «отправляющиеся в далекие северо-западные земли». Никто не отозвался на его призыв.

Нет, дело не в недоверии к Жаку Картье. Его супругой была дочь коннетабля города, а про самого Жака было известно, что он с португальцами ходил к бразильским берегам. Просто малойцы предпочитали открытиям далеких земель ловлю трески.

Идея их земляка заключалась в следующем: «Магеллан открыл на юге Атлантики проход, чтобы плыть в Индию и Китай. Проход должен существовать и на северо-западе, и путь этот короче». С помощью Филиппа де Шабо, великого адмирала Франции, Картье изложил королю Франциску I свои намерения отправиться на поиски этого прохода. Король сказал: «Отправляйтесь немедленно». И предоставил в распоряжение малойца 6 тысяч ливров и два корабля. Королевский патент гласил, что Картье послан «открыть острова и страны, где, как говорят, имеется большое количество золота и прочих богатых товаров». Алчность оставалась главным движущим фактором.

Когда Франциск I узнал о нежелании жителей Сен-Мало участвовать в экспедиции, он разгневался:

– Наложить на этот порт эмбарго! Ни одно судно не покинет порт, пока Картье не наберет себе команду.

Целых две недели сопротивлялся город будущих корсаров, потом моряки сдались. 15 апреля эмбарго было снято. 20 апреля Жак Картье поднял паруса. 10 мая он добрался до Ньюфаундленда. Ловцы трески там уже бывали.

Жак Картье взял курс на север и двинулся вдоль берега в поисках северо-западного прохода. Он посчитал, что нашел проход, углубившись в пролив Бель-Иль. Его ширина составляет 25 километров, и он начинается к северу от Ньюфаундленда, разделяя берега этого острова и Американского континента. Пролив вывел в залив Святого Лаврентия, который еще никто не исследовал. На берегу изредка появлялись меднолицые, сурового вида туземцы, одетые в звериные шкуры. В их черных гладких волосах торчали птичьи перья.

Экспедиция спустилась на юг вдоль западного побережья Ньюфаундленда, потом Картье в поисках прохода вновь взял курс на запад. Температура быстро поднималась. В начале июля корабли вошли в обширную неглубокую бухту. На карте, которую составлял Картье, он написал: «Теплая бухта». 24 июля на вершине скалы был поставлен крест высотой в 10 метров. На дереве были вырезаны три лилии и надпись: «Да здравствует король Франции!» Появились туземцы. Они вначале протестовали против возведения этого тотема, но смягчились, когда им вручили пунцовые шапочки и стеклянные бусы.

5 сентября Картье вернулся в Сен-Мало. Ни одну из задач, поставленных Франциском I, решить не удалось, зато была открыта и присоединена к королевским владениям новая земля. Кроме того, Картье привез двух индейцев, сыновей касика. Прибыв в Лувр, они распростерлись перед Франциском I и сообщили, что, если плыть дальше на запад, можно попасть в страну, где горы из золота и драгоценных камней. Этот мираж подвигнул короля выделить деньги для нового плавания Жака Картье.

19 мая 1535 года три новых корабля вышли из Сен-Мало на завоевание душ, земель и золота: «Гранд Эрмин», «Пти Эрмин» и «Эмерийон». На борту семьдесят три моряка, два священника, один аптекарь, один цирюльник и несколько знатных добровольцев. Капитаны и боцманы – родственники Жака Картье.

Буря в Северной Атлантике потрепала и разделила корабли. 27 июля они без особых повреждений встретились в проливе Бель-Иль. Это убедительное доказательство того, что ими управляли опытные люди. 1 сентября Жак Картье вновь вошел в бухту Святого Лаврентия.

Французы вступили в контакт с алгонкинами, полукочевыми племенами, которые возделывали жалкие хлебные поля. Племена почти постоянно вели войны и славились своей жестокостью. Но экспедиция не встретила особых трудностей в общении с этими туземцами, в основном благодаря двум индейцам, которые служили переводчиками. Жак Картье двинулся вглубь залива Святого Лаврентия вначале на трех судах, потом только на «Эмерийоне» и двух шлюпках, потом на двух шлюпках. Он добрался до поселения ирокезов Гочелага, на месте которого сейчас стоит Монреаль, потом спустился до Сент-Круа, где ныне находятся доки Квебека.

15 ноября в реке Святого Лаврентия появились огромные льдины. С поврежденного судна «Пти Эрмин» сняли команду. 20 ноября река встала. Было видно, как по льду спешили индейцы – разграбить брошенное судно.

Зимовка на канадском берегу оказалась ужасной. Из-за цинги. Члены экспедиции Картье ничего не знали об этой болезни, которая еще долго сеяла смерть на морских деревянных судах. Они в основном питались кукурузной кашей и вяленым мясом. К середине декабря двадцать пять трупов моряков, твердых как камень, были уложены в хижине в ожидании конца холодов, когда их можно будет похоронить. Остальные сорок моряков тоже плохо себя чувствовали. Их спасло индейское лекарственное средство. Индейцы умели предупреждать заболевание, употребляя отвар хвои канадской лиственницы.

Наконец зима разомкнула свои объятия, и 6 мая экспедиция сумела отплыть. 6 июля корабли пришли в Сен-Мало.

Гидрография устья реки Святого Лаврентия была теперь достаточно точно изучена, чтобы любой опытный капитан мог без опасений вести там корабль: поднявшись на 12 километров от устья, Картье открыл путь проникновения внутрь северной части Американского континента.

Положительный итог сочли ничтожным, поскольку первооткрыватель не привез золота. С другой стороны, для возвращения в Канаду пришлось ждать перемирия в войне между Францией, Англией и Испанией. Это произошло только в октябре 1540 года, и тогда появилась возможность снарядить новую экспедицию. Франциск I решил основать колонию. Но доверить безродному человеку управление Канадой король не мог и потому назначил на эту должность протестанта Жана Франсуа де ла Рока, сеньора де Роберваля. Его должность именовалась «вице-король и наместник Ньюфаундленда, Лабрадора и Канады». Картье был ему подчинен и должен был отправиться первым, чтобы подготовить все к прибытию начальника. Тот в это время набирал колонистов. Картье также занимался набором, и опять ему было поручено «наити золото».

Ему показалось, что он обнаружил его, найдя на берегу реки Святого Лаврентия, прямо у воды, «золотые пластинки толщиной с ноготь», а в отдалении, на плато, «камни, напоминающие алмазы, хорошо отполированные и великолепно ограненные, какие редко видит человек. Они сверкают, словно искры костра».

Жак Картье покинул Канаду в мае 1542 года, не ожидая Роберваля, который не спешил вступить в должность губернатора. Они встретились на Ньюфаундленде. Уже прошел слух, дошедший до Испании и Португалии, что француз везет сокровища. Увы, то, что он принял за золото, было пиритом, а так называемые бриллианты – горным хрусталем. Франциск I рассмеялся, а вместе с ним весь двор.

Роберваль с ролью губернатора не справился. Он не сумел поддержать порядок среди колонистов, многие из которых были преступниками и вечно дрались между собой. Для маленького мирка, раздираемого сварами, краснокожие были серьезной угрозой. Четверть колонистов погибла – по глупости или по небрежности, отказавшись принимать лекарство против цинги. Выживших вернули на родину весной 1543 года.

Что касается Картье, он вел в родном городе спокойную жизнь капитана дальнего плавания в отставке. Умер он от чумы, которая свирепствовала в тех краях в 1557 году. Ни один из соотечественников не отдавал себе отчета в том, что этот превосходный мореплаватель подготовил почву для тех, кто в следующем веке станут основателями Новой Франции.

Глава четвертая

Худшие и лучшие времена Атлантики: пираты, корсары, флибустьеры

Самыми опасными авантюристами на просторах Атлантического океана, несомненно, были пираты, корсары и флибустьеры. Сейчас невозможно выяснить, когда на этом океане начались грабительские морские войны, но, похоже, первым корсаром, о котором у нас есть достоверные сведения, была женщина.

Примерно в 1335 году Жанна де Бельвиль сочеталась браком с бретонским дворянином Оливье де Клиссоном. Время было смутное. Эдуард III, английский король, претендовал на французский престол.

– По матери Изабелле я внук Филиппа Красивого. Филипп Шестой Валуа, который правит Францией, всего лишь его племянник. Он – узурпатор.

Филипп VI царствовал совершенно законно, в соответствии с одним из древнейших документов королевства – Салическим законом, принятым еще при короле франков Хлодвиге. По этому закону женщины исключались из числа претендентов на корону. Англия не считалась с этим законом, поэтому Эдуард III и претендовал на оба трона. Разгорелась война, но никто не предполагал, что она станет столетней.

Эти тревожные события осложнялись во Франции и внутренним конфликтом. Два наследника, Жанна де Пентьевр и ее младший брат Жан де Монфор, оспаривали герцогство Бретань. Филипп VI, король Франции, поддерживал Жанну, английский король – Жана. Оливье де Клиссон, супруг Жанны де Бельвиль и сторонник Жана, попал в руки французского короля.

– Отрубить ему голову!

Вдова казненного призвала двух своих сыновей:

– Поклянитесь перед Богом отомстить за отца!

Но старшему ее сыну исполнилось только четырнадцать лет, а Жанна не относилась к тем, кто полагает, будто месть – это блюдо, которое лучше подавать холодным. Она снарядила корабль, отплыла с обоими сыновьями в Англию и добилась приема у Эдуарда III:

– Я бретонка. На море я ничего не боюсь. Предоставьте мне корабли, и я задам жару французам.

Эдуард III выделил ей три боевых корабля. Флотилию помпезно назвали «Флот возмездия Ла-Манша». Жанна слов на ветер не бросала: несколько лет ее флотилия наносила весомый урон французской торговле в Ла-Манше и даже осмелилась напасть на несколько военных кораблей. Добыча отправлялась в Англию. Команда захваченного корабля обычно истреблялась. Жанна всегда лично возглавляла атаку, прекрасно владела саблей и техникой абордажа. Она рубила головы, мстя за покойного мужа.

Во Франции ее называли Кровавой Львицей. Парламент вынес решение о ее изгнании и конфискации ее имущества.

– Глупости! – заявил однажды Филипп VI. – Эта злобная фурия нужна мне живой или мертвой.

Французский флот получил соответствующий приказ и принялся прочесывать Ла-Манш. Жанна проскальзывала между патрулирующими кораблями, как угорь. Но однажды ее флот попал в окружение. Завязался бой. Жанна повела себя так, как позже нечасто вели себя корсары. Это сражение не прибавило ей славы. Оставив своих моряков самим разбираться с французами, она спустила шлюпку и бежала с двумя сыновьями и двенадцатью матросами. Королевские корабли не заметили низко сидящее удаляющееся суденышко.

Шесть дней гребцы пытались на веслах добраться до Англии, ориентируясь по солнцу, а ночью ложились в дрейф. Но Ла-Манш полон коварных течений. Было очень холодно, из-за поспешного бегства ни водой, ни пищей не запаслись. На шестой день Жанна прижимала к себе умирающего младшего сына, потом его труп. На следующий день она решила отдать его морю. Умер один матрос, потом другой. Но вот появилась суша. Англия? Нет, Бретань.

Жанна родилась под счастливой звездой. Ее подобрали люди Жана де Монфора. Она избежала пленения и наказания. Чуть позже она вступила в брак с потомственным дворянином Готье де Бентли. Счастливый конец для женщины-корсара.

Корсар, флибустьер, пират – для многих людей смысл один и тот же. Черный флаг, повязка на глазу и деревянная нога – таков стереотипный портрет авантюриста, но его следует немного исправить. Пират (от латинского pirata, от искаженного греческого peiratês, корень peiran – «попытка», то есть поиск удачи на море) был попросту морским разбойником, грабившим все, что проходило мимо и не могло защищаться. Корсар уже не был вне закона. Он получал от своего властителя грамоту – документ, разрешающий ему нападать на торговые суда противника. Если его ловили, то не вешали, а обходились как с военнопленным.

Таково юридическое толкование терминов, но случалось, что корсары превращались в пиратов, когда их страна переставала воевать с тем или иным государством, а они продолжали свое дело, забыв о договорах. Кое-кто был попеременно то корсаром, то пиратом, в зависимости от обилия добычи на море, своего настроения или настроения команды, а также от состояния своих финансов.

Для флибустьеров характерна привязка к географической широте. Флибустьер чаще корсар, но иногда пират. Они свирепствовали в Карибском море и в Мексиканском заливе. Французские флибустьеры базировались на острове Тортуга (Черепаший остров), а их британские коллеги – на Ямайке. Мы познакомимся здесь лишь с некоторыми из них.

Что касается весьма выразительного черного флага с черепом, то его поднимали только английские пираты конца XVIII и начала XIX века, не все и не всегда. Главным намерением пиратов и флибустьеров было усыпить бдительность противника. Поэтому они поднимали самые разные флаги или обходились вовсе без них. Пираты, поднимавшие «Веселого Роджера», делали это, только оказавшись рядом с добычей, чтобы нагнать страху на жертву.

Фрэнсис Дрейк, старший сын в семье, где было двенадцать мальчиков, родился в 1540 году в Тавистоке, недалеко от порта Плимут. Фамилия Дрейк происходит от скандинавского корня, который дал название драккару – кораблю-дракону древних викингов. Отец Дрейка служил священником на борту военного судна. Сам Дрейк ушел в море в четырнадцать лет в качестве юнги. В восемнадцать он унаследовал судно, характеристики которого нам неизвестны. Известно только, что новый владелец не хотел и слышать ни о рыбной ловле, ни о торговле. В сердце Дрейка пылала маниакальная ненависть к испанцам, с тех пор как юнгой он увидел тела англичан, изувеченные католиками. Шла война с Испанией или нет, испанцы оставались для него врагом номер один.

О Фрэнсисе Дрейке написано около двухсот работ. Однако невозможно точно установить хронологию его походов, как и с уверенностью сказать, когда королева Елизавета стала финансировать его предприятия и участвовать в прибылях. Более чем вероятно, что она решилась на сделку, когда Дрейк вернулся в Плимут августовским утром в воскресенье 1573 года. В порту знали, что, прослужив первым помощником Джона Хокинса, умелого мореплавателя-работорговца, Дрейк организовал свое дело и имел несколько судов с командой бывалых морских разбойников. Они грабили испанские галионы и совершали набеги на испанские колонии в Карибском море. Новость о его прибытии разнеслась в тот час, когда храмы города были заполнены верующими. Паства не могла сдержать нетерпения, и люди по одному начали потихоньку покидать свои скамьи. Последние из уходящих сообщили удивленным пасторам о прибытии Дрейка, и те, поспешив закончить службу, также отправились в порт.

Дрейк прибыл на одном корабле, но привезенные им богатства поражали воображение. Власти взяли корабль под охрану, потому что город и акционеры Дрейка, во главе с королевой, должны были получить свою долю добычи.

Жак Шастене пишет о первой встрече (дата неизвестна) королевы с Дрейком: «В приземистом светловолосом человеке тридцати пяти лет с багровым лицом и вульгарными манерами она сразу угадала родственную душу: энергичный, хитрый, англичанин до мозга костей, не обремененный моральными принципами. Согласие было достигнуто быстро». Да, вульгарные манеры у него не отнимешь, но при этом Дрейк запрещал сквернословить и богохульствовать на борту своих судов, хотя такой запрет в мире пиратов выглядит удивительным. Несмотря на существующую напряженность, Англия и Испания официально сохраняли перемирие, а потому Дрейк был именно пиратом.

Любое государство, любой монарх всегда нуждаются в деньгах. Выплатив королеве дивиденды, Дрейк выслушал инструкции ввиду «исследовательского похода»: отправиться на поиск загадочного Южного материка, придуманного географами той эпохи. Эта мирная миссия была всего лишь прикрытием: Елизавета хотела, чтобы ее мореплаватель доставил как можно больше богатой добычи.

Дрейк вышел из Плимута в ноябре 1577 года с пятью кораблями. Его галион «Пеликан» грузоподъемностью 100 тонн должен был во время плавания сменить название, став «Золотой ланью» – «Голден Хинд».

Еще на одно судно флотилия увеличилась в виду африканских берегов после захвата португальского военного корабля. На его борту находился штурман Нуньо де Сильва, хорошо знавший бразильское побережье.

– Отведете нас туда, – приказал Дрейк.

Скажешь «нет» – тут же вздернут на рее. Португалец это понял.

Дрейк не спешил, грабил все, что попадалось под руку, спокойно и решительно подавил мятеж одного капитана в бухте Святого Юлиана у аргентинских берегов. В той самой, где Магеллан пятьюдесятью семью годами ранее отправил на смерть своих мятежников.

Плененный португальский корабль и еще два судна сгорели у берегов Патагонии, но это не поколебало оптимизма начальника экспедиции. 20 августа 1578 года, в разгар южной зимы, Дрейк вошел в Магелланов пролив и за шестнадцать суток одолел скалистый коридор, продуваемый самыми предательскими ветрами в мире. Когда флотилия выходила из пролива, один из оставшихся трех кораблей затонул, а второй был так серьезно потрепан, что капитан решил не рисковать, развернулся и взял курс на Англию.

– Я ходил на юг в поисках Южного материка, – заявил по возвращении Дрейк. – Я его не нашел.

Никто его не нашел, но многие из тех, кто слышал слова мореплавателя, ему не поверили: «Он был слишком занят другими делами».

Действительно, после короткого похода на юг Дрейк направился в сторону Америки. Испанцы спокойно распоряжались в своих владениях. По крайней мере, так было на тихоокеанском побережье. Последние сопротивлявшиеся инки и арауканы были ликвидированы, остальные работали в шахтах, добывая золото и серебро. Их эксплуатировали так нещадно, что они не доживали до старости в этих гиблых местах. Караваны мулов и лам везли слитки в порты, где их грузили на королевские суда и доставляли в Панаму. Бдительность настолько ослабла, что в Тарапаке люди Дрейка обнаружили спавшего под деревом испанца, а рядом – мешок с 13 слитками серебра. Пират ее величества двигался от одного порта к другому, не встречая особого сопротивления. В море у Кальяо был захвачен и разграблен один галион, далее к северу другой, «Какафуего». Он вез 26 тонн серебра, 13 ящиков с золотом, 80 фунтов золота в слитках, а также множество ценных предметов. «Золотая лань» была так перегружена, что зарывалась носом в воду. Чтобы выровнять корабль, Дрейк перераспределил ценный груз.

– Вы вернетесь в Англию с востока, – приказал королевский вице-канцлер, финансовый контролер исследовательского похода. – Пройдете к северу от Американского континента через пролив, открытый Фробишером.

На самом деле Фробишер искал, но не нашел этот проход. «Золотая лань» с огромным грузом золота и серебра пошла на север и добралась до приполярных вод, где все чаще встречались плавающие льды. Команда испытывала почтительный страх перед капитаном, но тут все принялись роптать – не очень разумно рисковать богатой добычей ради каких-то сомнительных географических открытий. Дрейк учел мнение моряков, к тому же он заметил, что американское побережье изгибалось к западу, а ледяной ветер с каждым днем крепчал.

– Вернемся западным путем.

Маленькая уступка, а заодно случай доказать, кто хозяин на борту после Бога. Он отложил возвращение для небольшого исследования и вошел в бухту с ледяными склонами, расположенную на 38°30′ северной широты.

– Именем королевы нарекаю этот край Новым Альбионом.

Появились туземцы. Дрейк велел относиться к ним хорошо. Железная дисциплина соблюдалась. Установились добрые отношения. Экспедиция пробыла в этих краях до середины 1579 года, хотя Дрейк так никогда и не узнал, что неподалеку – вход в куда как более удобную бухту (сегодня бухта Сан-Франциско). Он установил на месте высадки стелу с медной табличкой, где указывалось, что эта земля принадлежит королеве Елизавете I, и для верности зарыл в землю у подножия памятника английский шестипенсовик – самую крупную английскую монету, имевшуюся в его распоряжении. Табличка, совершенно идентичная описанию, сделанному в ту эпоху по записям в бортовом журнале, была найдена в 1938 году.

«Золотая лань» пересекла Тихий океан, обогнула мыс Доброй Надежды в середине июня 1580 года и 26 сентября вошла в Плимут. Дрейк стал первым капитаном, совершившим кругосветное плавание на одном и том же корабле.

Стоимость груза оценили в миллион фунтов. Войны между Испанией и Англией не было. Посол Филиппа II в Лондоне потребовал и добился возвращения части добычи. Елизавета новых приказов Дрейку не отдавала, ее молчание затянулось на пять месяцев. Но потом королева, раздраженная активностью испанцев в Северном море, решила провернуть одно дельце, которое должно было стать предупреждением чересчур осмелевшим испанцам. «Золотая лань» получила приказ встать на якорь в Дептфорде, на Темзе.

Большинство британских школьников могут описать историческую сцену, которая вскоре последовала. Елизавета I взошла на борт «Золотой лани», велела пирату преклонить колени и взяла его шпагу: «Дрейк, король Испании требует твоей головы. Я должна отрубить ее! – А затем воскликнула: – Поднимитесь с колен, сэр Фрэнсис!» Так Дрейку было пожалован титул барона. По одной из версий, королева пригласила на церемонию французского посла, которому она забавы ради приказала возвести пирата во дворянство. Я считаю такой поворот впечатляющим и правдоподобным.

Через несколько лет Елизавета узнала, что Филипп II, по возможности скрытно, собирает огромную армаду. По всем слухам выходило, что флот предназначался для высадки десанта на английское побережье. Королева призвала к себе пирата:

– Отправляйтесь и разведайте, что к чему. Если возникнет нужда, опередите испанцев.

Дрейк ушел в плавание с тридцатью кораблями. Английская разведка в ту эпоху была очень эффективной, и Дрейк знал, что значительная часть Непобедимой армады (кодовое название испанского флота) находилась в Кадисе. Он вошел в проход этого строго охраняемого порта и проник во внутреннюю гавань. Дрейк потопил тридцать три испанских корабля, две галеры и увел пять судов, нагруженных добычей, среди которых была каракка «Сан-Фелипе», которая доставила из Мозамбика золото, пряности, фарфор и бархат. Стоимость этих сокровищ составляла примерно 14 тысяч фунтов. Документы, захваченные на борту плененных судов, содержали совершенно секретные досье о торговле с Востоком, карты, описи грузов. Все эти сведения будут использованы в надлежащее время. «Если бы не Дрейк, – пишет биограф мореплавателя, – еще неизвестно, была бы когда-либо увенчана королева Виктория короной Индии».

Из тридцати кораблей, переданных Дрейку, в Плимут 20 июня 1587 года вернулись только двенадцать. Но никто и не думал упрекать его за такие потери. Тем более что их гибель полностью покрывалась добычей. Фрэнсис Дрейк получил звание вице-адмирала и впоследствии сыграл свою роль в разгроме восстановленной Непобедимой армады. Затем вице-адмирал, официально ставший корсаром, продолжал с успехом бороздить Атлантический океан. Случалось, что галионы, увидев его флаг, сдавались без единого выстрела.

В 1592 году Плимут отправил Дрейка заседать в парламенте, но словесные бои не приносили ему удовлетворения. Ему были милее хриплые крики чаек и рев ветра над волнами.

Название адмиральского корабля, на котором Дрейк в 1594 году отплыл из Плимута в Западную Индию, было громким и даже устрашающим – «Дифайенс» («Вызов»). И похоже, именно с этого момента судьба приняла вызов гениального и удачливого авантюриста океана.

В конце XVI века Панама, самый важный узел перевалки сокровищ, поступающих из Перу, быстро развивалась. Суда любого тоннажа заходили в порт и, нагруженные, покидали его. Сколачивались огромные состояния.

– Такой город, если я нападу на него, предпочтет выкуп разрушению.

Дрейк, будучи абсолютно уверен, что его имя вселяет ужас, отправил одного из своих капитанов по имени Баскервиль с ультиматумом к губернатору Панамы, на тихоокеанское побережье.

– Я буду ждать здесь. Вам предстоит увеселительная прогулка.

На самом деле переход через перешеек никогда не был увеселительной прогулкой хотя бы из-за климата, москитов, змей. Дрейк прекрасно знал это, поскольку в 1572 году сам возглавлял экспедицию, добравшуюся до Панамы. Баскервиль подчинился и во главе небольшого отряда двинулся по тропе, протоптанной мулами, перевозившими испанское золото.

Через три недели туземный рыбак принес удивительную новость: группа англичан довольно жалкого вида ожидала помощи на соседнем пляже, куда они кое-как добрались пешком.

– Не могу поверить, что речь идет о Баскервиле, – сказал Дрейк капитану судна. – Подойти ближе к берегу.

Шлюпка, посланная на берег, подобрала нескольких измученных людей, в том числе и Баскервиля, который не только падал с ног от усталости, но и был ранен.

– Нам не повезло, адмирал. Гарнизон Панамы стойко оборонялся, а потом перешел в контратаку.

– Ну что же, Панама подождет.

Дрейк был в ярости. Ведь причина, по которой он отложил наказание города, была неподобающей для корсара: он заболел дизентерией. «Дифайенс» несколько суток крейсировал в море у Портобело. Чтобы развлечь лежащего в своей каюте адмирала, официальный картограф и художник экспедиции принес ему свои акварели:

– Это вид островка Буэнавентура, адмирал. Мне было приятно изобразить «Дифайенс» на фоне зеленого берега.

Дрейк рассматривал рисунки и молчал. Он явно томился от нетерпения. Врач адмирала знаком отослал художника. Чуть позже послышались крики, поднялась суета, люди столпились на корме. Врач вышел к собравшимся:

– Адмирал сказал мне, что лично возглавит рейд для наказания Панамы. «Я встану отдать приказ». С этими словами он приподнялся – и замертво рухнул на кровать.

«Такого славного моряка в Англии больше не было вплоть до Нельсона» – примерно такую фразу можно найти в трудах многочисленных британских морских историков. Испанцы тоже хранят память о Дрейке. В 1915 году А. Э. В. Мейсон, один из биографов адмирала, встретился с алькальдом Кадиса. Этот муниципальный чиновник держался столь недоброжелательно, что Мейсон спросил его о причинах такого приема. Испанец глянул ему прямо в глаза:

– Вы забыли о Дрейке?

Ни один груз не доставляет столько неприятностей, как порох. Во время Второй мировой войны грузовые суда, перевозившие снаряды, входили в состав конвоев, которые пересекали Атлантику или Северный Ледовитый океан. Если в такой корабль попадала торпеда, бомба или снаряд, водную ширь сотрясал глухой рев, к небу взмывал огненный столб, увенчанный густой шапкой дыма. Когда дым рассеивался, на поверхности ничего не было, словно корабля никогда и не существовало.

В 1689 году подобной участи мог ожидать «Серпант», французский 24-пушечный фрегат, атакованный голландским кораблем. «Серпант» вез из Кале в Брест груз пороха в бочонках. Пушкари, как могли, отражали атаку нападавшего судна, но вся команда знала, что положение не из приятных. Юнге, как и матросам, было известно об угрозе, нависшей над кораблем. Бледный парнишка сидел, скорчившись, у подножия мачты. Ничего удивительного, ведь ему было всего двенадцать лет. Капитан «Серпанта» заметил перепуганного мальчишку:

– Поставить его на ноги. Привязать к мачте. Кто не умеет смотреть в лицо опасности, не заслуживает жизни.

Матросы повиновались. С детьми в ту эпоху не церемонились. Капитана «Серпанта» звали Жан Бар. А юнгой был его сын Франсуа-Корниль.

Жан Бар один из самых знаменитых французских корсаров. Он был именно корсаром, не пиратом. Большинство биографов изображают его в сценах, больше похожих на лубочные картинки. Одни истории правдивы, другие спорны. То, что произошло на борту «Серпанта», – истинная правда.

8 января 1679 года Жан Бар получил звание капитан-лейтенанта Королевского морского флота. Людовику XIV был хорошо известен его послужной список. Он знал, что этот уроженец Дюнкерка, двадцати девяти лет, сын судовладельца, служил под командованием знаменитого голландского адмирала Рюйтера, морского гения. Но когда Франция вступила в войну против Голландии, Жан Бар покинул эту службу из патриотических соображений. Много лет спустя Жана Бара, капитана первого ранга, представили королю. Людовик XIV ничем не выказал своего удивления, хотя совсем иначе представлял себе прославленного моряка.

Министр Поншартрен поддерживал тогда корсарскую войну, а не войну эскадренную, которая довольно дорого обходилась Франции, не принося особых успехов. Именно он настоял, чтобы корсарами становились моряки Королевского флота. Офицеры Морского корпуса, горделивые, как павлины, постоянно насмехались над офицерами-корсарами. Их сарказм достиг апогея, когда разнеслась весть о том, что король собирается принять Жана Бара.

– Неотесанный мужлан, ходит как бык, а теперь его распирает от важности. Он для визита в Версаль заказал себе штаны и камзол с золотым шитьем, подбитый серебряной парчой. Его первый помощник шевалье Форбен, словно ярмарочный шут, прогуливает по Парижу этого разодетого медведя.

Но человек, стоявший перед Людовиком XIV, был одет пристойно, держался почтительно и с достоинством. Крепкая стать, плотно сжатые пухлые губы и умный взгляд синих глаз. Этот человек, которого боялись англичане, голландцы и испанцы, понравился «королю-солнце». Монарх задавал Бару вопросы и с интересом выслушивал ответы. Беседа продолжалась долго.

Завершив поход против мавров Сале, Жан Бар привез сто пятьдесят знатных пленников, в том числе сына правителя этого африканского порта. А это означало солидный выкуп. Еще будучи капитаном второго ранга, он выдвинул оригинальную идею об объединении корсаров в специальную эскадру. Корсарская эскадра изматывала противника, грабила и топила торговые суда, нападала на одиночные военные корабли, рассеивалась в случае встречи с превосходящими силами врага и собиралась вновь, когда появлялись менее защищенные суда. Последний эпизод имел место в 1687 году.

– Расскажите мне все в деталях, – потребовал король.

Жан Бар на фрегате «Ле Жё» и Форбен на «Райёзе» получили задание сопровождать двадцать торговых судов, идущих из Северного моря в направлении Бреста. На широте острова Уайт появились два английских корабля – «Нон сач» («Несравненный»), вооруженный 48 пушками, и его «сопровождающий» с 44 пушками. Оба французских фрегата располагали всего 40 пушками. Жан Бар понимал, что в таких условиях открытое сражение равносильно самоубийству, но бой четырех кораблей позволит торговому конвою уйти.

Оба французских корабля атаковали «Нон сач». Вначале ветер не был благоприятным, но вскоре он переменился. Бой продолжался три часа. Торговые суда уже находились вне пределов досягаемости. На борту французских фрегатов кончился порох, они потеряли мачты и были изрешечены снарядами. В живых осталось всего тридцать моряков, часть из них серьезно раненных. У Форбена шесть ран, Жан Бар тоже легко ранен. Делать нечего, пришлось сдаться, перейти на борт «Нон сача». Пленников приветствует боцман.

– Как, – удивляется Жан Бар, – никто из офицеров не вышел встретить нас!

– Месье, они все убиты. Вы хорошо поработали.

Обоих раненых капитанов, а также Во-Минара, первого помощника, заключили в тюрьму форта Плимута. Толстые стены, окна с решетками, дверь на засове. Но к пленникам относились хорошо, особенно к Жану Бару.

– Ваше мужество достойно уважения, – говорил ему комендант форта.

Но слава Жана Бара сослужила ему и плохую службу. Англичане отказывались обменивать его на своих капитанов, пленников Франции.

Жан Бар обладал удивительной властью над людьми. Английский хирург форта так к нему расположился, что стал его сообщником. В пакете с бинтами, который он однажды принес, была спрятана пилка. И с этого момента пленники вступили в рискованную игру.

Двум юнгам, которые служили при Форбене и Баре, было разрешено выходить в город по причине возраста и безобидной внешности. Однажды они обнаружили в лодке мертвецки пьяного моряка. Они оглушили его, отволокли на пустырь, а лодку спрятали. Четвертым сообщником стал уроженец Остенде, друг англичан и кузен Жана Бара. В некоторых случаях родственные отношения играют решающую роль. Кузен, извещенный юнгами, незаметно переносит в украденную лодку все необходимое для бегства морем: компас, два весла, пиво, хлеб, немного колбасы.

Однажды ночью Жан Бар раздвигает заранее подпиленные решетки. Помогает еще слабому Форбену вылезти первым, вылезает сам и тихим голосом зовет Во-Минара.

– Я не смогу пролезть. Я слишком толстый, – отвечает Во-Минар.

Он все же попытался, но тщетно.

– Не судьба. Уходите, дай вам Бог удачи.

Почти всю ночь Во-Минар, чтобы обмануть часовых, меняя голос, изображает оживленный разговор пленников.

Оба юнги и остендский кузен ждут снаружи. Появляется и хирург, чтобы сделать последнюю перевязку и попрощаться с теми, ради кого предал своих соотечественников. Все идут по тропинке к морю. Остается преодолеть последний проход, охраняемый часовым. Неужели придется его задушить? На вопрос англичанина: «Кто идет?» – Жану Бару удается без акцента ответить: «Рыбаки». Часовой пропускает группу.

Форбен держит руль, Жан Бар и оба юнги орудуют веслами. Лодка «рыбаков» удаляется в сторону Франции.

Через два дня настоящий рыбак из Сен-Мало замечает лодку. «Наверное, потерпевшие кораблекрушение». Он приближается к лодке, узнает Жана Бара:

– Месье, я имел честь служить на вашем корабле. Не желаете подняться на борт моей посудины? Или взять вас на буксир?

– Спасибо, мы почти дома.

Через пятьдесят часов после отплытия от плимутского побережья беглецы, которых на почтительном расстоянии сопровождает рыбак, высаживаются на пляж Эрки, неподалеку от Сен-Мало. Еще через несколько недель вернувшийся в Дюнкерк Жан Бар получает звание капитана первого ранга.

Людовик XIV с удовольствием слушал его забавные рассказы. Какова же была его радость, когда в 1693 году он узнал, что под началом Турвиля Жан Бар проявил чудеса храбрости, потопив в битве при Лагуше шесть вражеских кораблей. Постоянно вступая в бой, он сопровождал торговые суда (в общей сложности около сотни), которые везли во Францию долгожданный груз зерна. Он нападал на английские фрегаты и брал их в плен, захватил также несколько конвоев с провизией и с боеприпасами. «Король-солнце» вручил корсару грамоту о возведении в дворянство, наградил крестом Святого Людовика и пожаловал право внести в свой герб цветок лилии.

Через три года, после многих других подвигов, Жан Бар, кумир французского военного флота и простого люда, наводивший ужас на врагов, был снова вызван в Версаль. Ему исполнилось сорок шесть лет. По меркам той эпохи он был уже почти старик, но по-прежнему оставался атлетом и взгляд его лучился энергией.

– Жан Бар, – сказал король, – я назначаю вас командующим эскадрой.

Корсар поклонился согласно протоколу, потом поглядел монарху прямо в глаза:

– Сир, вы поступили правильно!

Подписание в 1697 году Рисвикского мира обескуражило корсаров, в том числе и Жана Бара, который удалился в Дюнкерк, к семье. Он был женат дважды и, хоть и редко бывал на суше, успел обзавестись тринадцатью детьми, девочками и мальчиками. Наконец пришла добрая весть о конфликте, разгоравшемся в борьбе за испанское наследство. Предлог не важен. Жан Бар ускорил снаряжение своей дюнкеркской эскадры. В пятьдесят один год, все еще энергичный и крепкий как скала, он следил за всеми работами лично, в любую погоду. Ранняя весна 1702 года выдалась холодной. Жан Бар простудился, он кашлял, бредил в лихорадке. Пневмония одержала верх. 20 апреля 1702 года корсар, бросавший вызов ядрам и бурям, скончался. Людовик XIV, узнав, что его семья оказалась в нужде, назначил вдове пенсию в 2 тысячи ливров.

Моряки, следовавшие за гробом, повторяли:

– Такого великого командира у корсаров больше не будет.

Но в корсарской войне появился еще один великий капитан.

Вначале «свободный корсар», потом капитан второго ранга в Королевском флоте. Очень быстро его добыча стала обильной и богатой. Попав в плен к англичанам, он бежит из Плимута и добирается до Сен-Мало. После памятного боя с крупным кораблем «Нон сач» Людовик XIV принимает его в Версале. Его успехи на море приносят ему дворянство и крест Святого Людовика, затем он получает патент командира эскадры. Постойте, что это – недоразумение, повтор предыдущей истории? Нет, сходство на этом заканчивается. Герой под стать Жану Бару, но на двадцать три года моложе своего предшественника. Это – малоец по имени Рене Дюге-Труэн.

«Рене Труэн, сир дю Ге, известный под именем Дюге-Труэна, родился в Сен-Мало в 1673 году. В 1689 году добровольно поступил на службу на корсарский корабль». Биография, изложенная в словарях и школьных учебниках, искажает правду. В шестнадцать лет Рене Труэн если и был добровольцем, то только в играх, фехтовании и ухаживании за девушками.

Когда он родился, его отец Люк Труэн де ла Барбине, богатый судовладелец, произнес приговор, которого можно было ожидать в то время от главы многочисленного семейства:

– Этому идти в священники!

Рене отправили в Реннский коллеж, далее его ждала семинария. Но после смерти отца (1688) Рене бежал в Каи, потом в Руан и, наконец, в Париж. Ему в наследство досталось поместье Ге. К тому же он был красивым парнем, обладал хорошими манерами, с ранних лет отличался самомнением. Ростовщики и девицы легкого поведения оспаривали его внимание. Его старший брат, как и отец, тоже Люк, почуял опасность: «Ко мне, малыш!» Юного повесу вернули в Сен-Мало, запихнув в почтовую карету. А еще через неделю отправили «добровольцем» (а значит, без денежного содержания) на борт «Трините» («Троица»), одного из судов семейной флотилии, который был предназначен исключительно для корсарской войны.

Многие великие моряки (в их числе Нельсон) страдали морской болезнью. Добровольца, которого теперь именовали Дюге-Труэн, перегнувшегося через планшир, немилосердно рвало, пока вокруг свистели ядра, зато потом он отважно бросался в абордажный бой. Он справился со своим недомоганием. После двух походов семья решила, что теперь он достоин командовать кораблем. Ему доверили «Даникан» – корабль довольно медленный, четырнадцать пушек которого страха врагу не внушали. Дюге-Труэн собирал жатву у берегов Исландии, где в основном промышляли английские и голландские рыбаки, а потому добыча была жалкой. Но потом он командовал и другими кораблями. В двадцать один год несостоявшийся семинарист уже имел за плечами опыт капитана пяти кораблей.

12 мая, командуя фрегатом «Дилижанс», Дюге-Труэн напал на шесть английских военных судов. Бой длился двенадцать часов. Получив ранение, он вынужден был сдаться. Его заключили в тюрьму Плимута. Одна прекрасная англичанка увидела его, безумно влюбилась и устроила ему побег.

В 1696 году капитан «Француза», отличного корабля, вооруженного 48 пушками, маневрировал, чтобы напасть на английский торговый караван, и заметил, что к нему направились два корабля – «Бостон» и «Нон сач», тот самый «Нон сач», который девятью годами ранее пленил Жана Бара. Битва была жестокой, но двумя неделями позже Дюге привел в Сен-Мало несколько судов из конвоя и пресловутый «Нон сач» – «Несравненный».

– Отныне «Несравненный» будет называться по-французски «Сан-Парей» и станет моим собственным кораблем.

Удача продолжала улыбаться уроженцу Сен-Мало, который, похоже, обладал каким-то шестым чувством предвидения. «Оставляю философам, – писал он в своих мемуарах, – объяснение природы и принципа этого внутреннего голоса, который часто сообщал мне о добрых или плохих вестях. Припишут ли они это неведомому гению, который нас сопровождает, живому и яркому воображению или нашей душе, которая порой разрывает мрак будущего, я не стану подшучивать над их объяснениями. Но сам я не перестаю изумляться этому невнятному, утробному голосу, который с упрямством вновь и вновь повторяет мне, что грядут некие события».

В 1707 году крейсирующие в Ла-Манше эскадры Дюге-Труэна и Форбена получают послание от Поншартрена, морского министра: «Наши агенты сообщают, что английский конвой из двадцати торговых судов направится в Испанию. Атакуйте его». Когда появился конвой, Дюге и Форбен увидели, что его сопровождают пять британских военных кораблей. Состоялась знаменитая битва, во время которой внезапно вспыхнул и затонул один из английских кораблей, унеся под воду всех находившихся на борту. «И двадцать лет спустя эта сцена повергает меня в ужас», – писал Дюге-Труэн. Анонимные комментарии, сопровождавшие его мемуары, прекрасно передают духовный облик этого корсара, человека психологически сложного: «Его темперамент склонял его к печали или, по крайней мере, к некой меланхолии, которая делала его неразговорчивым. Привычка решать большие задачи ввергала его в равнодушие к тем заботам, коими обременено большинство. Его собеседники нередко замечали, что понапрасну тратили время на долгий рассказ: он не слушал и даже не слышал. Однако ум его был живым и проницательным. От его внимания не ускользали никакие обстоятельства. Он не любил ни возлияний, ни застолий. Но не мог противиться своей склонности к женщинам, ни к одной не привязываясь, дабы избежать долгой и сильной страсти, способной занять слишком большое место в его сердце».

В 1708 году Дюге-Труэн вместе с братом Люком направили часть личного флота, к которому добавились десять кораблей, посланных королем, для участия в военной кампании против бразильского флота. Предприятие потерпело крах, сундуки судовладельческой компании братьев Труэн опустели. Королевские финансы были в нелучшем состоянии. Война за испанское наследство затягивалась. Против Франции выступили восемь стран. Проект, который братья Труэн вручили морскому министру, казался дерзким и требовал внушительных инвестиций. Но в случае удачи он мог принести существенный доход. Предполагалось захватить Рио-де-Жанейро и вынудить португальцев заплатить выкуп.

– Надо найти семьдесят тысяч ливров, – сказал Люк Труэн, – чтобы заплатить нашим морякам за два месяца вперед. Нам нужны заказчики.

И заказчики нашлись. Восемь человек, в том числе король, ссудили братьев деньгами. Объединенная армада насчитывала 17 кораблей, вооруженных 735 пушками. На борту находилось 5700 человек. Армаде понадобилось три с половиной месяца, чтобы подойти к Рио-де-Жанейро, и сутки, чтобы прорваться в бухту. Командиры португальских батарей не могли и представить себе вторжение с моря таких вражеских сил и нежились на своих виллах. Пушкари не сделали ни одного выстрела по подошедшим судам.

Дюге-Труэн располагал достаточным временем, чтобы разместить свои корабли в юго-западной части бухты, где они были недосягаемы для батарей. Он высадил своих людей, поставив задачу обойти врага с тыла, а сам послал (19 сентября 1711 года) ультиматум Франсишку Каштру да Мораишу, губернатору города. Руководители отдаленных владений всегда начинали с горделивых ответов, одновременно готовясь к бегству или сдаче: «Я готов защищать город до последней капли своей крови. Да хранит Господь вашу милость». На рассвете 21 числа французский экспедиционный корпус начал наступление. Раздалось несколько разрозненных пушечных выстрелов, но, поскольку разразилась гроза, могучие раскаты грома заставили жителей поверить, что начался смертоносный обстрел. Когда французы вошли в город, тот был совершенно пуст.

Дюге-Труэн отправил новое послание сбежавшим в горы «защитникам»: «600 тысяч крузадо и 10 тысяч пиастров, иначе город будет сожжен». Крузадо называлась золотая монета весом около четырех граммов. 4 ноября выкуп был заплачен, и эскадра отплыла. На обратном пути на нее обрушилось сильнейшее торнадо, и два корабля затонули с командой и всем грузом. Это была единственная потеря экспедиции. Доход арматоров после выплаты королевской доли составил 92 процента.

За свою корсарскую карьеру Дюге-Труэн захватил 300 торговых судов и 60 боевых. Командор ордена Святого Людовика, королевский наместник, советник Ост-Индской компании, назначенный в 1729 году командующим морским флотом в Бресте, он подал прошение об отставке: «Пришло время лечить свою подагру, мигрень и лихорадку, которые доставили мне немало неприятностей». Подагра наводит на мысль, что Дюге был не так уж чужд обильным застольям. Он удалился в Ла-Флури, в окрестностях Сен-Сервана. Там он получил звание командира эскадры и, хотя считал свою отставку окончательной, возглавил морскую экспедицию, чтобы наказать берберов, которые ощущали себя чуть ли не хозяевами в Средиземном море. Новость о его приближении так напугала беев и эмиров Алжира, Туниса и Триполи, что они отказались от сопротивления и были вынуждены подписать мир на условиях Парижа.

Дюге-Труэн опять стал отставником, но через несколько недель (в 1736 году, когда ему уже исполнилось шестьдесят три года) почувствовал себя плохо. Парижские доктора, к которым он обратился за консультацией, сочли, что великий человек имеет право знать правду, тем более что в ту эпоху шестьдесят три года почитались солидным возрастом. «Ваш случай безнадежен». Они не ошиблись: вскоре знаменитый корсар скончался в Париже, получив отпущение грехов и последнее причастие. До последних мгновений он сохранял завидную невозмутимость.

Флибустьерская эпопея составляет отдельную главу великой книги приключений в водах Атлантического океана. Она началась в первой трети XVI века, когда некоторые европейские авантюристы осознали беспрецедентный факт: через океан с запада на восток течет настоящая золотая река. Ее истоком были золотоносные шахты в Перу и соседних районах, где испанские завоеватели нещадно, до смерти, эксплуатировали порабощенных индейцев. Суда доставляли золото в Панаму, на тихоокеанское побережье. Конвои на мулах везли его по перешейку на берег Атлантики, где золото грузилось в трюмы галионов. Тяжелогруженые суда собирались в Гаване, откуда в составе конвоев следовали в Испанию.

Среди авантюристов, завороженных этим потоком богатств, было немало разного рода преступников, религиозных и политических изгоев, а также вполне благополучных людей, не страдающих излишней щепетильностью, как, например, младшие отпрыски добропорядочных семей, жаждавшие приключений и вовсе не спешившие стать священниками. Все они стремились на запад. Некоторые пускались в плавание на утлых суденышках, и больше о них никто никогда не слышал. Французы облюбовали небольшой остров, покрытый пышной растительностью, который Колумб назвал Тортуга из-за его формы, напоминающей черепаху. Англичане обосновались чуть дальше, на острове больших размеров, который они нарекли Ямайкой – от индейского Хаймака. Французские авантюристы, объединенные общими целями, называли себя «береговыми братьями». Их отношения были жестко регламентированы, капитаны и матросы получали строго определенный процент добычи. Захват испанских галионов с грузом золота был чрезвычайно доходным предприятием. Высшие чиновники Франции и Англии, а также монархи быстро поняли это. Они становились арматорами – снабжали деньгами флибустьеров в обмен на свою долю доходов. Каждый знал, что королевская доля была самой большой.

Французские и английские авантюристы, специализирующиеся на охоте за испанским золотом, – они нападали не только на галионы, но и на береговые колонии и боевые корабли – стали называться флибустьерами, от староголландского слова vrijbuiter (фрийбейтер), что означает «вольный добытчик», другими словами – пират. Но они не были пиратами: губернаторы островов Тортуга и Ямайка от имени королей Франции и Англии выдавали им патент, который превращал их в корсаров, воевавших против общего врага, Испании. Флибустьеры-корсары обычно должны были прекращать свои набеги в тот период, когда страны не находились официально в состоянии войны. Но разве можно требовать от человека кипучей энергии законопослушания, как от обычного нотариуса! Их нимало не заботило, что иногда они из корсаров превращались в пиратов. «Новости доходят до нас слишком поздно, – оправдывались они, – и слишком редко».

Хотя школьные учебники почти не упоминают о них, французские и английские флибустьеры были настолько знамениты и в свое время, и в более позднюю эпоху, что затмили имена многих почитаемых ныне капитанов и генералов. Имя Монбара Губителя сохранилось в морских анналах из-за его прозвища, которое было вполне оправданно. Младший сын в добропорядочном лангедокском семействе стал своего рода фанатиком-аскетом среди флибустьеров. Его не интересовало ни спиртное, ни игра, ни женщины. Единственным смыслом жизни была, похоже, ненависть к испанцам, которая проявилась у Монбара с самого отрочества.

Его не удовлетворяло простое убийство испанцев. Он охотно пытал их. Любимая потеха: взрезать ножом живот, извлечь конец кишки, прибить его к мачте, а потом гонять несчастного вокруг, поднося к голым ягодицам горящий факел. Стоит добавить, что приписывали эти преступления Монбару испанские хронисты, тогда как другие историки утверждают, что это было в порядке вещей и у католиков, и у протестантов во время Религиозных войн. Пропагандистская информация, вернее, дезинформация, «деза», возникла не вчера.

Достоверно известно, что Монбар, захватив галион, убивал всех, кто на нем находился, и отправлял судно на дно. Никакой добычи. Эта последняя особенность быстро отбила у авантюристов желание наниматься на корабль Монбара, но фанатик все же сумел собрать верную команду. Это были индейцы, чьи родные погибли от рук испанцев. Однажды – история не сохранила точной даты – Монбар и все его индейцы сгинули без следа. Никто не выжил, чтобы поведать о кораблекрушении.

Жан-Давид Но, по прозвищу Франсуа Олоне, то есть француз из местечка Сабль-д’Олон, тоже прославился свирепостью. На гравюрах он изображен вскрывающим грудь пленнику-испанцу, чтобы вырвать сердце и скормить его другому, оцепеневшему от ужаса (из Флибусты) пленнику.

Когда об этих «милых развлечениях» прослышал испанский губернатор Кубы, он немедленно издал приказ: любого французского флибустьера вешать без суда и следствия. И тут же Олоне захватил испанский фрегат. Раненых врагов прикончили, а здоровых заперли в трюме. Потом их по одному выводили наверх. Как только голова пленника показывалась из люка, Олоне самолично ударом сабли сносил ее с плеч. После каждого удара Олоне якобы слизывал кровь с клинка – омерзительная дегустация. Все эти подробности поведал единственный испанец, которого Олоне оставил в живых и отослал к губернатору Кубы с предупреждением, что в следующий раз очередь дойдет и до самого губернатора. Вероятно, отчет о событиях был переписан, чтобы производить нужное впечатление. Никакой клинок не выдержит десяти, а тем более шестидесяти казней подряд.

Олоне показал себя хорошим командиром и на суше во время похода на Маракайбо, испанский город, построенный на берегу обширной лагуны (сегодня это территория Венесуэлы). Экспедиция вернулась на Тортугу с громадной добычей стоимостью более 500 тысяч пиастров – деньги, драгоценности, табак, какао и рабы. Губернатор острова получил 10 процентов добычи, а проданный товар принес еще 120 тысяч ливров. Только церковная утварь, награбленная в монастырях, была отложена в сторону. Она предназначалась для новой часовни на острове Тортуга в качестве покаянного дара флибустьеров. На счету у Олоне есть один замечательный морской подвиг: попав в плен в Кампече (Мексика, западное побережье Юкатана), он бежал вместе с несколькими черными рабами и добрался до Тортуги в маленькой лодке, преодолев в тяжелых условиях под парусом и на веслах 1200 морских миль. За исключением этого подвига, он зарекомендовал себя довольно посредственным и даже неумелым мореплавателем, кружа чуть ли не год по Мексиканскому заливу, да так и не сумев из него выйти. В 1671 году его корабль сел на мель у островка вблизи Картахены, порта на северном побережье Южной Америки. Часть потерпевших кораблекрушение моряков пала под градом индейских стрел, а остальные, в том числе и Олоне, которому уже исполнился сорок один год, попали в плен. Индейцы изрубили его на куски и съели.

Искатели приключений прибывали в Карибский бассейн без женщин. На острове Тортуга практически не было постоянных жителей. Нравственное состояние в этой среде, при полном отсутствии женщин, было неблагополучным. В 1665 году губернатор Бертран д’Ожерон решил исправить такое положение дел и отправил во Францию посланцев с поручением набрать невест для флибустьеров. Те, кого удалось заманить, отнюдь не были робкими, невинными барышнями. В основном их набирали среди проституток. Они знали, на что шли в надежде начать новую жизнь: долгое путешествие, жизнь на чужбине, всевозможные невзгоды, которыми чреват брак с незнакомцем.

Весть об отплытии из Франции двух кораблей с женщинами была привезена на Тортугу быстрым фрегатом и вызвала необычайное возбуждение. День ото дня нетерпение росло. Губернатор стал опасаться, что оно выльется в беспорядки по прибытии долгожданного женского груза, и ввел строжайшие меры.

И вот корабли вошли в порт. Флибустьеры неподвижно застыли на причале и на борту лодок, вышедших навстречу кораблям. Стояла удивительная тишина, все словно оцепенели. Невероятно: грабители и убийцы, привыкшие к дракам и яростным боям, оробели при виде женщин на борту прибывших кораблей! Именно женщины первыми нарушили молчание, но ни с той, ни с другой стороны никто не использовал грубых словечек, как можно было бы ожидать. Мало-помалу завязались разговоры: «Как прошло путешествие?» – и прочее в том же духе.

После небольшого отдыха «невесты» были распроданы на торгах. Каждая нашла себе суженого, даже не самые молодые и красивые. Каждая ушла с новым мужем. Исторически доказано, что все оказались хорошими женами, а со временем и хорошими матерями.

Позже на Тортугу прибыли новые женщины – далеко не все из них мечтали о замужестве. Девицы легкого поведения за несколько лет сколотили здесь состояние, так же как держатели кабаков, притонов и всякого рода торговцы, обосновавшиеся в морском квартале Нижняя Суша. Золото, добытое в корсарских походах, жгло руки флибустьерам. Они без счету тратили на попойки и ненужные пустяки. Эти грубые люди ходили увешанные драгоценностями, в богатых одеждах, до беспамятства напивались в тавернах, у девиц, прямо на пляжах. После нескольких дней безумной гульбы они уходили в море за новыми приключениями.

Повторим, что среди флибустьеров встречались не только головорезы. Часть их эпопеи поведал нам Александр Оливье Эксмелин, сын аптекаря из Онфлёра. Он выучился на хирурга, но вынужден был эмигрировать, поскольку во Франции гугенотам, сторонникам Реформации, запретили заниматься врачеванием. После довольно тяжелых первых лет, когда он трудился наемным рабочим у одного колониста, Эксмелин смог наконец заняться своей профессией. Его по достоинству оценили на флибустьерских кораблях, где он плавал судовым врачом. Ценим его и мы – за то, что у него возникла мысль взяться за перо.

Грамон, сын офицера Королевской гвардии, в четырнадцать лет убил на дуэли офицера, который слишком рьяно ухаживал за его сестрой. Дворянин по происхождению, кадет Королевского морского полка, потом офицер флота, Грамон решил стать флибустьером, чтобы жить было веселее. Он прибыл на Тортугу, уже завоевав высокий авторитет, поскольку захватил голландскую флотилию со столь богатым грузом, что ее называли Амстердамской биржей. Этот подвиг принес ему 80 тысяч ливров (пятая часть всей стоимости добычи), и почти всю эту огромную сумму Грамон растратил за восемь дней грандиозной попойки. Последние 2 тысячи ливров он поставил на кон – и выиграл достаточно, чтобы купить 50-пушечный корабль. Флибустьеры дрались за право служить под его началом.

Несколько крупных экспедиций покрыли Грамона неувядаемой славой.

Веракрус был одним из самых защищенных поселений испанцев: мощные фортификационные сооружения, пушки, гарнизон из 4 тысяч солдат. Кроме того, за несколько дней из Мехико могли подойти еще 16 тысяч человек подкрепления. У Грамона было семь кораблей. Он совершил вещь, немыслимую по тогдашним временам: ему удалось благополучно пристать к берегу ночью в нескольких лье от цели. Десант немедля двинулся в путь и еще до зари оказался перед главными воротами города. Перепуганные стражники послушно впустили вражеский отряд. Оказавшись внутри, флибустьеры заняли цитадель и окружили главные здания. Грамон добился от городских властей выкупа в 2 миллиона пиастров. Через четверо суток, когда на горизонте появились паруса испанского флота, его небольшая армада отплыла.

Взятие Кампече принесло намного меньше, поскольку горожане успели до появления флибустьеров вывезти и спрятать свои богатства. Грамон не был палачом. Он запрещал своим подручным – в пределах возможного – истязать людей, чтобы они заговорили. Грандиозная пирушка несколько смягчила досаду из-за небогатой добычи. В последний вечер Грамон в окружении своих офицеров сидел во главе стола.

– А теперь фейерверк!

Этот костер остался в истории. Грамон велел собрать все кампешевое дерево (синий сандал), хранившееся на складах, – дорогостоящий товар, самое драгоценное дерево в мире – и приказал поджечь. Ночь озарилась оранжевым пламенем, в небо потянулся благоуханный дым. Безумный каприз всемогущего сеньора.

– Ну разве смогут в Версале тягаться с нашей затеей? – воскликнул Грамон. – Любая их выдумка покажется сущей чепухой!

По возвращении на Тортугу губернатор сообщил Грамону, что тот назначается королевским наместником южной провинции Сан-Доминго. Версаль хотел вернуть на службу этого блестящего подданного. Грамон поблагодарил за честь, но не сказал, намерен ли приступить к своим новым обязанностям. В середине октября 1686 года он вновь вышел в море – на трех кораблях с двумя сотнями человек на борту. Он не сообщил, куда направляется. Паруса великого сеньора золотой поры флибустьерства исчезли на горизонте, и больше их никогда не видели.

Имя Генри Моргана по-прежнему заслуженно сияет в анналах британского флибустьерства. Он родился примерно в 1635 году в Уэльсе, в городке Лланримни, в семье зажиточного землевладельца. Но молодому человеку было тесно в родительских пенатах под серым небом. Привольная жизнь, драки, солнце, власть – вот что его влекло. Стать королем острова! Однажды он отправился искать счастья на Барбадосе, где целых пять лет должен был отрабатывать свой проезд. На острове своей мечты он был не королем, а скорее рабом. Следующие пять лет он провел на Тортуге рядовым разбойником, там, рыжий, коренастый, амбициозный и в меру жестокий, растерял остатки совести и хороших манер, привитых ему валлийской мамашей. В двадцать восемь лет Генри Морган по-прежнему мечтал о великих делах, однако не имел средств, чтобы их осуществить. Но удача улыбнулась ему. Один из его дядьев был назначен вице-губернатором Ямайки. В гнезде британского флибустьерства оперился стервятник, мечтавший стать орлом.

Его первые цели были скромными – рыбацкие суденышки, склады небольших испанских поселений. Но под защитой дяди Морган довольно быстро нашел способ развить свой талант. Вскоре губернатор Ямайки стал величать капитана Моргана адмиралом – каждое его возвращение существенно подпитывало финансы быстро развивающегося Кингстона (тогда Порт-Ройял).

Адмирал Ямайки всегда избирался общим голосованием флибустьеров острова, а губернатор утверждал его избрание. После того как со сцены ушел прославленный флибустьер Старик Мансфельт, Моргану даже не пришлось выставлять свою кандидатуру – его назначили под единодушные восторженные вопли. В его послужном списке числились нападения на богатые испанские города – ему удалось получить выкуп с Сантьяго на Санто-Доминго, с Гранады на озере Никарагуа, с острова Санта-Каталина, с Пуэрто-дель-Принсипе на Кубе, – не считая захватов на море многочисленных талионов.

Портобело на Атлантическом побережье Панамского перешейка был тем самым местом, куда караваны мулов доставляли слитки золота из Панамы. Городок защищали три форта. Морган высадился ночью, штурмом завладел двумя фортами, атаковал третий. Согласно тактике той эпохи, следовало первым делом прислонить к стене высокие штурмовые лестницы и идти на приступ, но Морган не желал терять своих бойцов. Лестницы были принесены и поставлены, но взбираться по ним пришлось несчастным монахам, святым братьям и сестрам, которых беспощадная солдатня пригнала к форту. Позади них лезли флибустьеры, держа в зубах ножи, а сверху стреляли перепуганные защитники.

Оргия, устроенная по прибытии Моргана в Порт-Ройял, превзошла все бывшие прежде. В тавернах перестали давать сдачу, измотанные девицы прятали золотые под матрасы, ростовщики и торговцы проводили бессонные ночи над приходными книгами. Для охраны набитых добром складов нанимали дюжих молодцов. Богатство острова Ямайка разом возросло по меньшей мере на треть. Золото, доставленное в Лондон, вновь пополнило оскудевшие сундуки королевской казны.

Морган считал, что способен на большее: он задумал напасть на саму Панаму. Панама, город с населением десять тысяч человек, славилась своим богатством. Оживленный порт, множество каменных строений – церкви и монастыри, а кроме того, так называемые королевские здания, в частности казначейская палата, куда свозили добытое в Перу золото. В 1573 году отряд из восемнадцати белых и тридцати чернокожих под началом тогда еще малоизвестного Фрэнсиса Дрейка напал в каких-то двух лье от пригородов Панамы на караван мулов, перевозивший золотые слитки через перешеек. Но на сам город они не решились напасть.

Своими планами Морган поделился с Томасом Модифордом, губернатором Ямайки.

– Ваш прожект мне нравится, – сказал тот, – но мне было бы желательно получить известие о провокации с испанской стороны. Панама – слишком большой кусок, чтобы Лондон проглотил его просто так.

Тем временем Морган провел успешную операцию против Маракайбо. И вот небо вняло чаяниям адмирала: с испанского корабля на северный берег Ямайки высадился небольшой отряд, который сжег несколько хижин и захватил пленников.

Экспедиция Моргана против Панамы приобрела, как выразились бы впоследствии, наполеоновский размах и при этом была тщательно подготовлена и проведена быстро и безошибочно. Армада, собранная адмиралом на Ямайке, насчитывала 28 английских и 8 французских кораблей (флибустьеры прибыли с Тортуги), вооруженных 239 орудиями. Экспедиционный корпус насчитывал 1846 человек. Сегодня эти цифры кажутся смехотворными, но подобной силы Карибское море еще не видывало.

Эскадра бросила якоря перед поселением Чагрес на Атлантическом побережье Панамского перешейка. 300 были оставлены охранять корабли, а остальные (1400) сели на 7 баркасов и 36 шлюпок или пирог и пошли вверх по реке Чагрес, пока она не стала совсем мелкой. Дальше экспедиция продвигалась пешком.

Испанцы, предупрежденные двумя шпионами, применили тактику «выжженной земли». Все кругом было пусто, хижины покинуты, ни скота, ни птицы, ни зерна; овощи и фрукты были собраны подчистую. Удивительное дело: люди шли по самой плодородной местности в мире, а голодали, как в пустыне. Флибустьеры Моргана ели траву и листья. После недели этого адского похода они вышли к Панаме. Кроме всего прочего, разразилась гроза, и все вымокли до нитки.

Дон Хуан Перес де Гусман, губернатор Панамы, решил дать бой войскам Моргана в саванне, на подходе к пригородам. Войско Гусмана составляли 1200 пехотинцев, 200 кавалеристов, довольно большое число вооруженных черных рабов; 30 индейцев должны были в нужный момент выпустить на поле 1500 диких быков. На синем небе сияло солнце.

Когда Гусман с офицерами увидели пиратскую армию, они застыли в изумлении.

Морган называл изобретенный им боевой порядок терцией. Люди выстроились в плотный ромб. Гусман отдал приказ кавалерии атаковать. Шедшие в авангарде флибустьеры опустились на колено, вскинули мушкеты и встретили нападавших дружными залпами. Всадники, натолкнувшись на острие терции, рассыпались в стороны, а пираты Моргана продолжали расстреливать их почти в упор. Дважды испанская кавалерия бросалась в атаку, пока от нее ничего не осталось. Губернатор отдал приказ пехоте стоять насмерть. Одни, пав духом, отступили под плотным огнем флибустьеров, другие отчаянно бросились вперед, запев «Магнификат…» – хвалебную песнь в честь Пресвятой Девы, боевой гимн католиков. Через два часа испанская армия была уничтожена. Дикие быки мирно паслись, не обращая внимания на схватку.

Пока флибустьеры входили в город, толпы людей заполнили порт, пытаясь добраться до судов. Первое судно подняло паруса и направилось в открытое море. Оно было нагружено церковной утварью, среди которой находился массивный золотой алтарь, практически бесценный, – его так никогда и не нашли.

Разграбление частично сожженной Панамы продолжалось три недели. Во время бесчинств любая испанка могла сохранить жизнь, лишь уступив самым гнусным требованиям флибустьеров: подобная практика установилась давным-давно. Морган, расположившийся в губернаторском дворце, прекрасном каменном доме, который не пострадал от пожара, тоже не чурался женского общества. Но одна из красивейших женщин города – хронисты эпохи называли ее Прекрасной испанкой, не приводя имени, – находилась в плену во дворце и стойко сопротивлялась настойчивым домогательствам Моргана. Ни посулы, ни угрозы на нее не действовали. Флибустьеры наблюдали немыслимое, поразительное зрелище: предводитель флибустьеров – самый знаменитый в ту эпоху – не решался взять силой желанную женщину. В конце концов на обратном пути в Чагрес, куда флибустьеры повели пленников в надежде получить выкуп, Морган освободил красавицу-испанку без каких-либо требований и даже дал ей сопровождающих, повелев им доставить ее домой невредимой. Этот рыцарский поступок, словно почетная голубая лента Атлантики, украшает свирепую флибустьерскую эпопею.

Полтора века британские историки подсчитывали ценность захваченной в Панаме добычи: «6 миллионов крон; доля Моргана составила 400 000 песо, иными словами, 750 тысяч золотых монет, а каждую такую монету можно приравнять к одному золотому доллару». На самом деле почти невозможно вывести эквивалент в сегодняшних деньгах. Можно только сказать, что по тем временам сумма была неслыханной. Испанское посольство в Лондоне высказало резкий протест: «Такой грабеж в мирное время недопустим!» Морган был вызван в Лондон и прибыл туда почти пленником. Но двор не мог забыть оказанных им услуг. Выпущенный на свободу под честное слово, Морган провел три года в английской столице, где вел жизнь светского льва, – мужчины и женщины носили его на руках. После видимости судебного процесса (вердикт: «Виновность не доказана») его снова отослали на Ямайку в должности вице-губернатора.

Лучше бы Морган не дожил до этого дня, потому что все последующее не добавило блеска его памяти. Он превратился в нечистого на руку чиновника, преследующего своих бывших соратников-флибустьеров (будучи «верховным судьей колонии», он ополчился против прежних друзей), и к тому же запил. В пятьдесят лет это был пузатый, болезненный старик. Умер Морган в 1688 году от туберкулеза, осложненного циррозом печени. Пышная торжественность его похорон свидетельствует, однако, что низости этого завершения жизни были несравнимы с былой славой. Через четыре года землетрясение и цунами стерли с лица земли Порт-Ройял вместе с бухтой и кладбищем. Морская пучина завладела останками самого знаменитого из английских флибустьеров.

В ту эпоху флибустьерство на некоторое время пришло в упадок, потому что по Нимвегенскому договору между Францией и Испанией воцарился мир. Поначалу морские разбойники сознательно не замечали перемен и продолжали грабить испанские талионы и колонии. Людовик XIV был раздражен и слал все более строгие выговоры губернатору Тортуги. Английские флибустьеры Ямайки оказались в сходном положении, их также упрекали в своеволии. Это раздражало флибустьеров настолько, что некоторые англичане и французы решили перебраться в Южное море.

– Ни один закон не указывает, что там разрешено и что запрещено.

Южным морем флибустьеры называли Тихий океан – он тянется на юг от Панамского перешейка, ориентированного на восток-запад. Южное море омывало берега Перу, источник сказочных богатств испанцев. Флибустьеры перенесли свою деятельность на Тихий океан, одни – перебравшись по суше через перешеек, другие – обогнув Южную Америку и пройдя мимо мыса Горн. Их корабли, захватив по пути кое-какую добычу, стали костяком экспедиции.

Но костяк вскоре распался, и на Панаму, Гранаду (на озере Никарагуа), уже разграбленные однажды Морганом, и Гуаякиль с разным успехом нападали отдельные отряды. Гранада и Панама, не оправившиеся от ужаса недавнего вторжения Моргана, заплатили выкуп, но самая большая добыча была взята в Гуаякиле.

Флибустьеры провели несколько недель близ города, на острове Пуна, обдуваемом легким морским бризом. Местные священники и истово верующие уверяли паству, в особенности женщин, будто у флибустьеров обезьяньи головы и своих жертв они поедают. Увидев, что они совсем другие, куда более галантные, чем каннибалы, многие прекрасные испанки, спасая жизнь, легко уступали флибустьерам. Во дворцах и садах Пуны давались пиры и гремели балы. Когда город заплатил выкуп, флибустьеры уплыли, оставив немало опечаленных женщин.

Добычу делили на пустынном тихоокеанском берегу. Прямо на песке были расстелены куски парусины, а на них выложены, возможно, самые прекрасные на свете драгоценности, ибо никто не мог оценить их истинную стоимость, а экспертов попросту не было. Флибустьеры покупали их на золотые монеты из своей доли добычи. Камни продавали с торгов, поскольку экспертов-оценщиков под рукой не было. Желающие могли купить их, заплатив золотыми монетами из своей части добычи. Правда, владельцы этих сокровищ, став «ходячим сейфом», не без опаски ловили на себе взоры менее удачливых коллег. Почему-то с обладателями драгоценностей несчастные случаи происходили куда чаще… Но ни драк, ни краж на обратном пути по суше не случилось, хотя он был долог и тяжел из-за гористой местности с множеством водных потоков; к тому же то и дело приходилось отбиваться от испанцев. Большая часть этого похода на Южное море известна нам по обстоятельному рассказу Жака Равно де Люсана, гугенота из добропорядочного семейства во французском городе Ним. По завершении похода флибустьеры плакали от радости, словно вернулись на родину.

Как почти все офицеры Королевского флота той эпохи, капитан первого ранга барон де Пуанти считал флибустьеров отребьем. Однако начиная с 1696 года его поведение показывает, что жаждой наживы он был одержим не меньше, чем «береговые братья». Хотя лучше умел справляться с угрызениями совести.

В тот год Франция вновь вступила в войну с Испанией. Пуанти и его друзья надумали уговорить короля снарядить несколько корсарских кораблей, чтобы захватить кое-какие владения испанцев. Людовик XIV должен был дать корабли, акционеры – покрыть все расходы и разделить доходы. Придворные, посвященные в дело, убедили короля. Целью была избрана Картахена в Колумбии, город, расположенный на северном побережье Южной Америки.

– Надо попросить помощи флибустьеров Санто-Доминго, – сказал Пуанти. – Они ведь тоже на службе короля.

Резиденцию губернатора флибустьеров уже перенесли с Тортуги в Пти-Гоав, на побережье Санто-Доминго. Прибыв туда со своей эскадрой, барон де Пуанти начал с такого высокомерно-презрительного тона, что переговоры едва не закончились крахом. Лица стали враждебными, засверкали ножи. К счастью, губернатор Жан Дюкас был опытным правителем и здравомыслящим человеком. К тому же он был превосходным моряком и пользовался уважением «береговых братьев». Благодаря ему трудности были сглажены, и эскадра тронулась в путь: семь крупных военных кораблей, прибывших из Франции, плюс три фрегата, и несколько более мелких судов, и семь флибустьерских кораблей.

Морская часть операции «Картахена» не заслуживает подробного рассказа, поскольку ни один испанский корабль не оказал сопротивления при высадке десанта. Город защищали несколько фортов, по странному стечению обстоятельств расположенных не на берегу океана, а в глубине довольно закрытой бухты. Надо было войти в бухту и уничтожить форты. Эту часть операции почти полностью выполнили флибустьеры, не понеся особых потерь. Затем последовал обстрел города, который быстро выбросил четыре белых флага. Губернатор подписал капитуляцию, по условиям которой ему разрешалось покинуть Картахену со всеми, кто может носить оружие, захватив с собой четыре пушки. Жители, пожелавшие остаться, сохраняли свое имущество – кроме денег, которые надлежало сдать господину де Пуанти, – и отныне считались подданными короля Франции. Имущество и деньги всех покинувших крепость конфискуются… и переходят во владение господина де Пуанти. Церкви и монастыри оставались в неприкосновенности.

Выход из крепости побежденных испанских вояк обернулся торжественной и одновременно забавной церемонией. Сразу после этого Пуанти вошел в город со своими войсками, взяв с собой небольшую делегацию флибустьеров. «Чтобы избежать беспорядков», – объяснил он. И тут же под командованием этого дворянина начался безудержный грабеж с конфискацией всего имущества, в том числе имущества церквей и монастырей. Опасаясь, что военные плохо знают все тайники и закоулки, где можно спрятать деньги, Пуанти дал им в помощь судовых капелланов.

Еще до начала экспедиции Пуанти и Дюкас заключили соглашение о разделе добычи, определив долю флибустьеров. Исходя из оценки общей добычи, Дюкас подсчитал, что его флибустьерам причитается 2 миллиона ливров.

– Нет, – сказал казначей Королевского флота. – Извольте получить сто тридцать пять тысяч ливров.

И добавил, что так распорядился барон де Пуанти, который по-своему толковал положения договора. Барон уже находился на борту своего судна и готовился к отплытию. Дюкасу пришлось пустить в ход все свои дипломатические таланты и энергию, чтобы флибустьеры не разнесли в щепки королевские корабли.

Не так уж трудно было предвидеть, что фортуна вот-вот отвернется от карибских авантюристов. Флибустьеры, немало сделавшие для взятия Картахены, на обратном пути были перехвачены мощной английской эскадрой и попали в плен. Правда, позже их освободили по условиям Рисвикского мира (1697). Через некоторое время они, не скрывая своего разочарования, объявились на Тортуге и Санто-Доминго, но после один за другим стали покидать колыбель своих подвигов. Часть вернулась в Европу, часть продолжила отчаянный морской разбой в других водах.

Кингстон, знаменитый порт на Ямайке, тоже опустел. Среди наследников флибустьеров великой эпохи был некто Рэкхем, который хвастался прозвищем Красный – из-за своей жестокости, но которого величали также Ситцевым (Калико) Джеком, поскольку он обожал одежду из набивного хлопка. Этот пират второй волны не заслуживал бы упоминания, если бы среди его матросов не оказалось двух необычных персонажей.

Англичанин по происхождению, Рэкхем считал себя апатридом – лицом без гражданства, но с удовольствием общался со своими согражданами. Он плавал на бригантине Чарльза Бейна, когда вспыхнул мятеж. Бейна высадили, а Рэкхем, бывший боцманом, был выбран капитаном. Он довольно хорошо вел дела, нападая на небольшие и беззащитные суда. Его команда знала о его нежных чувствах к одному молоденькому матросику, и эта любовь была взаимной. Пираты, отнюдь не скромники, допускали такие чувства. Матроса все звали Бонни. И только Рэкхем знал настоящее имя – Энн.

Энн родилась в Англии. Ей было двадцать лет, и она была незаконной дочерью судебного чиновника и служанки. Ситцевый Джек познакомился с ней на Багамах, когда она только что вышла замуж за безденежного моряка по фамилии Бонни.

– Я ее покупаю! – сказал он мужу.

Скандальное предложение получило огласку из-за болтливости мужа-моряка. Но общественное мнение осудило Энн, виня ее во всех пороках. Возмущенная женщина бросила Бонни и ушла к Рэкхему. Он взял ее на борт, переодев матросом. Она работала и принимала участие в схватках наравне со всеми. И любовницей была тайной, хотя и влюбилась в Рэкхема.

Их счастье продолжалось два года. Но однажды Рэкхем, он же Ситцевый Джек, заметил, что Энн слишком нежно поглядывает на молодого светловолосого матроса-англичанина, который попал на его корабль после захвата одного судна. Он призвал блондина в свою каюту:

– Что между тобой и Бонни?

– Мы дружим.

– Ты знаешь, что Бонни – переодетая женщина?

– Да.

– Значит, это не дружба!

Рэкхэм достал нож.

Быстрым движением Рид – так звали англичанина – распахнул тужурку, и Ситцевый Джек увидел пару красивых грудей.

– Я – женщина. Меня зовут Мэри Рид.

Эта Мэри, дочь бедной вдовы не особо строгих правил, была после рождения записана в актах гражданского состояния мальчиком, чтобы доставить удовольствие бабушке, которая выделила небольшое пособие на ребенка. В тринадцать лет взятая юнгой на военный корабль, она начала жизнь, какую не придумал бы ни один романист. В форме пехотинца она воевала во Фландрии и Голландии, потом облачилась в кавалерийскую форму. Снова став женщиной, она вышла замуж, но, овдовев, опять надела мужской костюм, стала матросом и ходила по морям. Так Мэри Рид и Энн Бонни стали подругами.

Ситцевый Джек мог ни о чем не беспокоиться. Чуть позже Мэри, положив глаз на одного из пленников взятого на абордаж судна, вышла замуж. Две счастливые пары остались на бригантине. К несчастью, 2 ноября 1720 года английский крейсер атаковал любовное гнездышко. Обе женщины проявили в этом бою примерное мужество, хотя их мужья отвагой не блистали. Подруги называли их трусами и продолжали стрелять. Побежденную бригантину отвели на Ямайку. Всех пиратов приговорили к виселице.

Перед смертью Джон Рэкхем, Ситцевый Джек, попросил последнего свидания с матросом Бонни. Встреча происходила на глазах собравшейся публики, и Рэкхем не смог связать двух фраз. Тогда Энн Бонни повернулась к нему спиной и громко объявила:

– Если бы вы сражались как мужчина, вас бы не повесили как собаку!

Как и Мэри, Энн не была в первой партии приговоренных. Обе получили отсрочку, как свидетельствует официальный рапорт:

«Двух других пиратов, преступления которых подтвердились, спросили, могут ли они привести в свое оправдание что-нибудь, могущее облегчить их участь перед оглашением смертного приговора. Они заявили, что они женщины и обе беременны. Суд приказал пересмотреть дело».

Пришлось признать очевидное. Обстоятельства были достаточно наглядными, чтобы забыть об убийствах и грабежах, которые они и не отрицали. Правда, из обвинительного акта исчезла одна статья: изнасилования. Их все-таки приговорили к смерти, но казнь отложили, ожидая облегчения их участи, если не полного помилования, которого кое-кто добивался у высших властей. Помилование пришло слишком поздно для Мэри Рид, которая умерла от лихорадки, сразившей ее в тюрьме накануне родов. Энн Бонни повезло больше, но никто не знает, где она укрылась с ребенком Ситцевого Джека – любимого, но презренного мужа. Энн Бонни, одна из ярких авантюристок океана, покинула арену морского разбоя столь же таинственно, как в свое время Монбар Губитель и Грамон, великий лицедей флибустьерской эпопеи.

Глава пятая

Знаменитые суда и бесстрашные моряки мыса Горн

Людей, воочию видевших мыс Горн, очень мало. Туманы, дожди, непроглядная ледяная крупа скрывают его три четверти года и даже во время южного лета. И всех, кто к нему приближается, подстерегает опасность. Только по навигационным расчетам моряки определяют, что обогнули мыс. Немногие, кто шел с запада на восток – то есть при попутных, а не при встречных ветрах, – видели мыс и даже сделали фотографии. Он черным конусом более чем на 400 метров возвышается над кипящим пенистым морем. Камень, изрезанный трещинами, в трещинах – снег. Позади, слева и справа, скальный хаос, мрачный и пустынный. Море разбивается о его подножие с грохотом пушечной пальбы.

Перед этим мысом нет чистого моря. Он тянется навстречу антарктическим вечным льдам. Их разделяет только узкая полоска – подобие пролива. Мощные западные ветры южной части Тихого океана из-за вращения Земли образуют некую воронку, где ни одно препятствие не тормозит их на пути в 6 тысяч километров. Парусники, идущие против ветра, борются с космическими силами. От стены вечных льдов постоянно откалываются громадные ледяные глыбы. Там встречаются айсберги длиной до ста километров. Человеческие масштабы не подходят для этих краев.

Для парусника обогнуть мыс Горн с востока на запад означает не просто пройти заданную точку. Судно на протяжении 1300 морских миль (2400 километров) должно вести непрерывное сражение со стихией. Если идти из Атлантики, то сначала надо приблизиться к Американскому континенту, двигаться вдоль побережья, а потом рвануть на юг, чтобы в борьбе с яростными ветрами обойти этот выступ. Большие парусники огибали мыс Горн за два месяца, а один из них потратил восемьдесят три дня. Не перечислить тех, кто погиб со всем грузом и экипажем, предпринимая рискованную попытку.

Магеллан не огибал мыс Горн. Мы видели, что из Атлантики он попал в Тихий океан (ноябрь 1520 года), пройдя по скалистому коридору длиной 510 километров, который сегодня называется Магелланов пролив. Дрейк тоже не огибал мыс Горн. Он нашел (20 августа 1578 года) вход в лабиринт и вышел из него через шестнадцать суток. 15 июня 1615 года голландский мореплаватель Якоб Лемер отплыл с острова Тексел на двух судах, одним из которых командовал его соотечественник Виллем Схаутен, чтобы попасть в Южное море – Тихий океан. Как и Магеллан, он собирался добраться до Индии, обогнув Американский континент, не заходя в лабиринт, усеянный останками погибших судов. Более того, проход по проливу был запрещен испанцами. Экспедиция прошла мимо входа в Магелланов пролив и, потеряв одно судно, вошла в другой пролив (ныне пролив Лемера). Идя сначала на юго-запад, потом на запад, обогнула южный мыс крохотного островка (январь 1616 года), который Схаутен назвал мысом Горн в память о родном городе. Экспедиции выпал редкий шанс: в разгар южного лета стояла относительно спокойная погода.

Ни Магеллан, ни Дрейк, ни Схаутен с Лемером, ни моряки потерпевших крушение судов не предпринимали такого путешествия из любви к искусству и ради чистой радости открытия новых горизонтов. Чувство, которое заставляло их рисковать жизнью в борьбе со стихией, было то же самое, что вело всех первооткрывателей, – желание разбогатеть.

Как мы уже видели, после заключения Нимвегенского мира часть флибустьеров перешла в Южное море, либо пересекая перешеек посуху, либо огибая Южную Америку. У нас нет никаких подробностей об их навигационных достижениях, поскольку эти моряки не вели бортовых журналов, чтобы не оставлять следов грабительских операций.

Почти все французские мореплаватели, огибавшие мыс Горн, вплоть до середины XVIII века подделывали документы. В основном то были торговцы из Сен-Мало, направлявшиеся в Чили и Перу. Они нарушали королевские указы, которые запрещали любой вид торговли, ибо торговля была исключительным правом испанцев. Так решил Людовик XIV, когда его внук Филипп V взошел на испанский трон. Штрафы, налагавшиеся на контрабандистов, составляли 3 тысячи ливров. Но одно-единственное путешествие приносило в триста раз больше. Суда малойцев везли в Чили и Перу самые разнообразные товары, в том числе бретонские ткани и парижскую галантерею, по которой красавицы этих стран – испанки – сходили с ума. Обратно везли металлы – золото и серебро. Эта контрабандная торговля, в принципе незаконная, на которую иногда закрывали глаза, приносила городу Сен-Мало столько денег, что жители смогли одолжить безденежному Людовику XIV 30 миллионов.

Огибая мыс Горн, торговцы неизменно встречались с американцами, охотившимися на тюленей и китов. Те тоже не раз в году ходили вблизи вечных льдов в немыслимых условиях, которые нынешние европейцы даже не могут себе представить.

1841 год. Американский плотник по имени Джеймс Маршалл заметил в одной из калифорнийских рек блестящий камешек. Он подобрал его, показал знакомому ученому. Это оказался золотой самородок. За четыре недели новость облетела весь мир. Четыре месяца спустя индейское поселение из двадцати хижин Иерба-Буэна превратилось в Сан-Франциско, большой город с постоянно растущим населением. Тысячи мужчин и женщин вместе с детьми покидают города и веси Америки и Европы, отправляясь на калифорнийские золотые прииски, стремясь попасть в новое эльдорадо. Одни пересекают Атлантику на борту парусников или пароходов, высаживаются в Чагресе (Центральная Америка), пересекают перешеек на спинах мулов, в Панаме снова садятся на корабль. Другие высаживаются в Веракрусе и добираются через Мексику и Техас. Третьи огибают мыс Горн – таких большинство, поскольку этот путь намного дешевле.

Суда, которые везли любителей золотых самородков, были деревянными. Американские и английские судовладельцы использовали для перевозок людей старые чайные и опиумные клиперы, а также новые суда, построенные по тем же чертежам. Клиперы не относились к крупным судам. Клипер «Энн Мак-Ким», спущенный на воду в Балтиморе в 1832 году, имел всего 43 метра в длину. Клипер «Мазеппа», который шестнадцать лет участвовал в контрабанде опиума, был менее 28 метров в длину.

Эти суда были чемпионами скорости. Они были не только быстроходными, но и крепкими, по тем временам вершиной деревянного кораблестроения. К сожалению, капитаны по большей части не могли похвастаться совершенством своих экипажей. По причине «золотой лихорадки» спрос на моряков быстро превысил предложение, исчерпав ресурс профессиональных матросов. Капитаны, вынужденные набирать команду любой ценой, обращались к торговцам людьми. Таких посредников в крупных портах Америки и Европы было пруд пруди. Они получали премию за любого человека, которого отправляли на борт судна. Меньше других испытывали угрызения совести американцы, которые поставляли на уходящие суда настоящие человеческие отбросы. Будущих матросов они спаивали и приучали к наркотикам. Дельцы-преступники, набиравшие отупевших крестьян, которые никогда не видели моря, не церемонились. Они уверяли капитанов, что эти несчастные, протрезвев, будут служить исправно. Пассажиры уже теснились на борту, судовладельцы торопили с отплытием.

В 1860 году клипер «Челленджер» покинул Нью-Йорк с командой из 56 человек и 8 юнгами, набранными вышеописанным способом. Когда лоцман сделал свое дело и поплыл назад в порт, капитан по имени Уотермен подумал, не стоит ли и ему тоже повернуть назад и высадить команду, один вид которой внушал ему ужас. Но, предвидя гнев судовладельца, решил из двух зол выбрать меньшее – и продолжил плавание.

При первой же смене галса он убедился, что из 56 человек только двое способны выполнить маневр. С них сошло семь потов, пока они лазили по мачтам. Им помогали первый помощник и три других офицера. Вскоре капитан обнаружил, что 17 вновь набранных членов команды страдают венерическими заболеваниями. Их пришлось изолировать в каюте, преобразованной в лазарет. Пятеро из них умерли во время плавания.

Человек двадцать, протрезвев, вели себя как настоящие бандиты. Чтобы защитить себя и пассажиров, Уотермен и его помощники не расставались каждый с двумя револьверами. Им едва удавалось немного поспать. На широте Бразилии головорезы с ножами напали на первого помощника. Уотермен уложил двоих, но не из револьвера, а с помощью железного бруса.

Несколько крестьян, не столь опасных, как эти убийцы, понемногу обучились маневрам. Но навыки их были слишком свежи и не выдержали испытаний, как только «Челленджер» подошел к мысу Горн. Не удержавшись за такелаж, один из неопытных матросов сорвался и упал за борт, тут же уйдя под воду, двое других разбились о палубу. Пришедшая с запада буря бушевала к югу от мрачного мыса, а «Челленджер» не только не мог сменить галс, но и убрать верхние паруса – не хватало обученных людей. Ему пришлось на всех парусах нестись вперед в реве этой бури, надеясь на удачу!

Благодаря исключительной крепости судна, мореплавательскому таланту Уотермена и помощи Всевышнего «Челленджер» все же добрался до Сан-Франциско. Путь из Нью-Йорка он проделал за 108 суток – выдающееся достижение, если знать, что другим парусникам приходилось тратить на тот же маршрут по 300 суток. Рекорд скорости принадлежит судну «Флаинг клауд» – 90 дней. По прибытии в Сан-Франциско самые отъявленные подонки, взятые в Нью-Йорке, осмелились обвинить капитана Уотермена в том, что он потерял матросов из-за неумения управлять судном в районе мыса Горн. Суд не только оправдал капитана, но и поздравил с тем, что он с такой негодной командой привел «Челленджер» в порт.

Едва корабль приставал, пассажиры тотчас мчались на прииски. Зачастую и целые команды дезертировали с судна, чтобы также отправиться за золотом. Поэтому в порту Йерба-Буэна (Сан-Франциско) скопились сотни брошенных судов, заблокировавших весь порт. Прибывшим пассажирам приходилось прокладывать себе путь, прыгая с палубы на палубу, чтобы добраться до причала.

В 1820 году один шотландец заметил плывущий по волнам Клайда металлический котел, и это банальное наблюдение привело к невероятным последствиям: «А почему бы не сделать железный корабль?» Мысль о том, что железо тонет, настолько засела в умах людей за долгие века, что соседи принялись издеваться над изобретателем, который строил небольшую металлическую лодку. Но через два года директор одной верфи спустил на воду первый железный корабль «Айронсайд». Первый железный корабль дальнего плавания «Мартабаз» был построен в 1853 году. А еще через одиннадцать лет вышел в море первый корабль из листовой стали «Альтаир».

Судовладельцы, занимавшиеся транспортировкой эмигрантов, предпочитали железные парусники, поскольку их конструкция позволяла существенно повысить грузоподъемность, а потому и доход с каждого рейса. «Золотая лихорадка» сошла на нет, но произведенные фабриками товары и сырье заменили людской груз.

Первый пароход, который решился выйти в открытое море, назывался «Феникс». В 1809 году он совершил рейс Хобокен – Филадельфия. Но и веком позже металлические парусники еще бороздили моря, перевозя тяжелые непортящиеся грузы. Причина, по которой они столь долго выдерживали конкуренцию с пароходами, очень проста: до конца века пароходы были пожирателями угля. Уголь занимал на борту много места, был тяжелым и стоил дорого.

После доставки в землю обетованную любителей золотых самородков железные парусники везли в новые страны Южной Америки и на американский Запад уголь, железные балки, рельсы и машины, изготовленные в Великобритании, кокс, железо из Гамбурга, продукты, произведенные в Голландии и Бельгии. Парусники, отплывавшие из французских портов, наполняли трюмы всеми этими товарами, шли через Атлантику, а чуть позже к ним присоединились европейские суда, огибавшие мыс Горн. Они перевозили нитраты и гуано из Чили, каледонский никель, индийский рис, австралийскую шерсть, орегонское зерно.

Команды этих железных судов отличались от тех команд, с которыми капитаны прошлого века ходили вокруг мыса Горн, поскольку их уже не набирали в невероятной спешке. Теперь профессионалов на судах стало не в пример больше. Однако французские капитаны зачастую обращались к вербовщикам, которые так именовались официально, но качество их «товара» со временем повысилось.

Они держали в крупных французских портах полуофициальные конторы по найму, юридическим адресом которых были трактиры. Матрос, желавший отправиться в плавание, сам обращался к ним, но вербовщики постоянно рыскали в округе, чтобы всегда иметь под рукой необходимых людей. Они предоставляли морякам за наличные или в кредит все необходимое для долгого плавания. Эти услуги приносили им доход в дополнение к премии, которую платили капитаны за каждого нанятого матроса. Вербовщики были заинтересованы в подборе подходящих людей, если не хотели, чтобы капитаны обращались к другим посредникам. Конкуренция сделала свое дело. Но вербовка никогда не обходилась без выпивки.

– Опять пьяницы! – восклицал капитан, увидев вербовщика с его кандидатами.

– Нет, капитан, они трезвы, как верблюды, но обмыть отплытие все-таки нужно.

За этим следил владелец трактира. Не все вербовщики были совсем уж бессовестными. Иногда они сами убеждали «рекрута» отправить семье часть аванса, выданного перед отплытием.

Не только вербовщики поставляли на корабли рабочую силу. Капитаны обращались также к хозяйкам специальных гостиниц для моряков, а также к капитанам портов. Незадолго до войны 1914 года институт «паритетных контор» военно-морского флота практически положил конец деятельности вербовщиков, но многие из них более или менее подпольно продолжали работать, поскольку капитаны предпочитали пользоваться услугами тех, кто заслужил их доверие.

Командный состав такого большого железного парусника обычно включал капитана, его первого и второго помощников и офицера, ответственного за камбуз, иными словами, заведующего съестными припасами. Экипаж состоял из двух дюжин матросов, боцмана, старшего механика (он отвечал за лебедки, насосы и прочие паровые механизмы) и главного кока, которому помогали два, три или четыре юнги.

В ту эпоху не было восьмичасового рабочего дня. Команда работала вахтами на левом и правом борту: четыре часа работы, четыре часа отдыха, четыре – работы и так далее. Чтобы две вахты не пересекались постоянно в одни и те же часы, смены происходили в два и в четыре часа дня. Любой офицер был занят не меньше, чем матросы: к его вахтенным часам добавлялось время на астрономические наблюдения и расчеты, на разработку меню с коком. Кроме того, следовало присутствовать на раздаче порций и проверять дважды в день или чаще судно и груз. Груз мог сместиться, или испортиться, или нагреться, а если это был уголь, опасность становилась смертельной. Помощники оставались на службе по шестнадцать или восемнадцать часов в сутки, все время на ногах. Подобный распорядок соблюдался в тихую погоду. Во время бури все находились на палубе, забыв о графике. Не было графика и у капитана, двадцать четыре часа из двадцати четырех на нем лежало бремя ответственности, выраженной в знаменитой формулировке: «Хозяин на борту после Бога». Радио еще не было, и капитан, выйдя в открытое море, действительно решал все.

Как и состав команды, удобства на парусниках улучшались со времени первых судов, огибавших мыс Горн. Посетители, поднимающиеся сегодня на борт больших парусников-музеев, хранящихся в Великобритании, в Соединенных Штатах и в Германии (Франция, увы, не чтит свое прошлое), находят помещения на корме тесными, но вполне приличными: каюта и столовая капитана, кают-компания и каюты офицеров, камбуз и кладовая. Помещения на носу, в частности темный кубрик команды с узкими, расположенными друг над другом койками матросов, больше смахивающими на гроб, кажутся не очень-то пригодными для жизни. Да такими они и были на самом деле. Но во все времена находились любители суровой жизни, некоторые даже стремились к ней.

Что касается пищи, то разница между кормой и носом была не столь существенной. Команда получала в полдневный завтрак картошку с соленым салом по понедельникам, средам и субботам; треску с картошкой – по пятницам; сардины и говяжьи консервы – по вторникам, четвергам и воскресеньям. Гарниром всегда был картофель. Вечером ежедневно подавались суп с фасолью и фасоль в качестве второго блюда. Сухари в неограниченном количестве, свежий хлеб по четвергам и воскресеньям, кварта вина во время каждого приема пищи, шестьдесят граммов спирта. Меню офицеров – те же треска, соленое сало, картофель. Офицерское вечернее меню отличалось некоторым разнообразием. Иногда луковый или мясной суп, жюльен, макароны, курица и даже выпечка, хлеб и вино в неограниченном количестве.

Люди считали нормальными не только разницу (относительную) в удобствах между офицерами и матросами, но также и субординацию, эту вечную разницу между носом и кормой. Обращение друг к другу на борту судна соответствовало иерархии. Все, от первого помощника до юнги, во время плавания называли командира судна капитаном; к офицеру обращались «господин»; начальника команды матросы и офицеры называли «мэтром», но чаще боцманом. Боцман, в чьи обязанности входило обеспечить выполнение матросами маневров и поддержание дисциплины среди команды, был очень важным лицом. Как и помощники капитана, он нес во время плавания вахту.

В принципе, ни офицеры, ни боцманы не обращались к матросам на «ты». Капитан поступал так, как ему заблагорассудится. Тогда никакому портовому и прибрежному жителю не приходило на ум называть «старыми морскими волками» всех тех людей, о которых мы только что говорили, потому что они были молодыми: помощникам капитана зачастую было двадцать лет, первым помощникам – от двадцати трех до двадцати пяти лет, а самим капитанам – меньше тридцати.

Их молодость, быть может, объясняет, что в ту эпоху, скажем в 1905-1920-е годы, жены капитанов иногда отправлялись вместе с ними в долгие плавания. Но только капитан пользовался этой привилегией. Насчитывается около тридцати таких жен-мореплавательниц, и некоторые из них оставили превосходные заметки о путешествиях. Требовалось немалое мужество, чтобы справиться с усталостью и противостоять настоящим опасностям. А кроме того, проявлять особую сдержанность, чтобы их присутствие на борту не вызвало неприятностей. Фотографии свидетельствуют: эти женщины не расхаживали в мини-юбках и не принимали солнечных ванн. Тот факт, что историки парусного флота не приводят ни одного случая беспорядков из-за женщин, показывает прочность иерархических отношений и дисциплины на этих судах.

Уходя в плавание, жены капитанов не могли не знать, что единственным медиком на борту был их муж, получивший элементарные медицинские навыки в школе гидрографии. Эти навыки сводились к умению пользоваться неким справочником, который в обиходе назывался «бумажным медиком». Была на борту и аптечка, состав которой не менялся со времен Луи-Филиппа. Некоторые из жен во время плавания рожали, невзирая на столь скудную медицинскую помощь.

Даже в начале XX века капитаны почти никогда не заходили в порт, если на борту кто-то заболевал. Они делали все возможное, чтобы самостоятельно облегчить страдания больных и раненых. Кстати, серьезные заболевания и смерть от болезни были относительно редки. А люди проще, чем в наши дни, относились к болезни и смерти, считая это частью жизни.

В анналах эпопеи мыса Горн встречаются случаи помешательства на борту. Но насколько можно понять из описаний, это были приступы белой горячки у алкоголиков.

30 мая 1902 года трехмачтовик «Баярд» обогнул мыс Горн и двинулся на север вдоль чилийского побережья при сильнейших порывах северо-западного ветра, когда лейтенант Педрон выскочил с топором на палубу и принялся рубить подветренные брасы на реях, а когда матросы попытались его утихомирить, обратил оружие против них. Понадобилось более двух часов, чтобы справиться с буйным лейтенантом, который крушил все, что попадалось под руку. Его заперли в каюте, где он на следующий день умер, «задохнувшись в приступе яростного безумия».

Случай с матросом британского парусника «Джесси Осборн» впечатляет еще больше. Вооруженный топором, матрос вскарабкался на мачту и принялся резать фалы. Боцман по выбленкам добрался до него, но обезумевший матрос серьезно его ранил. «Убью всех!» – вопил он. Он просидел на мачте пятеро суток без еды и питья. Его силы поддерживало безумие, и он наносил все более серьезные повреждения такелажу. Капитан не решался применить силу, зная, что убийство в море повлечет за собой судебное разбирательство, а в свидетельских показаниях команды он сомневался. Он решился действовать, только когда заметил другой британский трехмачтовик – «Глэнс». Он дал сигнал приблизиться и обратился к капитану с помощью рупора, объяснив сложившееся положение:

– Прошу вас быть свидетелем того, что сейчас произойдет.

И третьим выстрелом из револьвера убил обезумевшего матроса.

Первым из серии железных судов дальнего плавания, предназначенных для путешествий к Тихоокеанскому побережью Америки, был трехмачтовик «Адмирал Курбэ». Судно длиной 84,79 метра, шириной 12,37 метра и грузоподъемностью 3 тысячи тонн было спущено на воду в конце 1899 года в Шантене (Луар-Атлантик) для Общества нантских парусников. Капитан Крекер, уроженец острова Иль-о-Муан, принял командование судном в мае 1900 года. Стоимость зерна в Портленде (Орегон) в тот момент была исключительно выгодной, и владельцы «Адмирала Курбэ» решили не терять времени на поиски другого груза для судна. Как только команда была набрана, трехмачтовик взял курс на запад, прямо в порт назначения.

Атлантику судно прошло при самых благоприятных условиях. При установившемся пассате не было нужды менять галсы и выполнять какие-либо маневры. Вахтенные матросы сидели на палубе, неспешно занимались делом: чинили паруса и такелаж. Кто-то спал, играл в карты или вырезал ножом кораблики.

На широте Монтевидео появились первые альбатросы – знак, что судно входит в менее благоприятные воды. Капитан Крекер отдал приказ спустить паруса, поставленные для хорошей погоды, и поднять вместо них паруса, которые назывались «рубашкой монахини». Это была грубая парусина, о которую матросы зачастую ломали ногти.

Барометр и термометр падали по мере того, как «Адмирал Курбэ» спускался к югу. Капитан Крекер провел судно между Фолклендскими островами и континентом и взял курс прямо на юг. Когда паруснику оставалось пройти примерно четверть расстояния между мысом Горн и кромкой вечных льдов, которая находилась к востоку от опасного мыса, разыгралась сильнейшая буря. Первый помощник капитана записал в навигационном журнале: «Очень сильное волнение, ветер до 12 баллов». По шкале Бофорта, 12 баллов соответствуют скорости ветра более 117 километров в час, это ураган.

К вечеру 28 июля 1900 года судно перестало продвигаться вперед из-за сильнейшего встречного ветра и бушующего моря, и Крекер поставил его на минимальную парусную нагрузку. Этот маневр означает, что судно ставят бортом к ветру, сохраняя всего несколько крепко зарифленных парусов, чтобы предотвратить дрейф. Таким образом, с наветренной стороны образуется защитное завихрение, и набегающие волны теряют высоту. Не стоит думать, что такое положение безопасно. Яростный ветер все равно швыряет волны на палубу. Лица и руки моряков синеют от холода.

Примерно в 19 часов матросы «Адмирала Курбэ» перестали различать лица друг друга, вокруг царила полная тьма. Здесь следует кое-что добавить, о чем не следует забывать, если мы хотим представить себе дальнейшие события: во время этого южного бесчинства стихии термометр показывал –17 °C.

В 20 часов ветер задул на юг. Капитан Крекер вызвал боцмана:

– Я решил сменить курс и идти левым галсом.

– Есть, капитан.

Боцман, отвечая просто: «Есть, капитан», прекрасно понимал значение такого приказа. Выполнение этого маневра требовало значительного времени, одного или двух часов. Прежде всего надо травить шкот фока, но он, скорее всего, примерз к своему блоку, а потому на рей надо было послать человека с тяжелой кувалдой, чтобы разбить лед. Ванты, выбленки и перты под реями покрылись льдом. Боцман спросил, есть ли добровольцы. Вызвался молодой матрос. Он принялся карабкаться по выбленкам Байтов, молоток висел у него на шее на веревке. Его какое-то мгновение видели в свете фонарей, которые держали его товарищи, потом он исчез в темной высоте, где ревел ветер.

Через десять минут он сорвался и насмерть разбился о палубу. Он умер мгновенно, а удар тела о палубу был едва слышен в грохоте бури. При свете фонарей матросы видели, как скользит его расплющенное тело по наклонной палубе, покрытой льдом.

Через несколько минут уже некогда было думать о погибшем: на бизани сломался гик. Бизань – нижний косой парус на бизань-мачте; гик – горизонтальная балка, по которой натягивается нижний край паруса. На борту «Адмирала Курбэ» в качестве гика была установлена полая стальная труба диаметром 18 сантиметров, с толщиной стенок 4 миллиметра. Она весила полтонны. Эта стальная труба лопнула, словно стеклянная, под напором ветра, который давил на парус.

При ветре, дующем со скоростью 120 километров в час, плохо закрепленные детали не остаются неподвижными. Задняя часть лопнувшего гика вырвала шкоты и оттяжки и в четверть минуты превратилась в страшный таран, который при такой качке носился по корме, сметая все вокруг.

Ночь. 17 градусов ниже нуля. Всего несколько фонарей на обледеневшей палубе. Люди могут передвигаться, только держась за леера, которые превратились в ледяных змей и жгут руки. Слезы, текущие из глаз, превращаются в ледышки на щеках. Ветер, ревущий в такелаже, напоминает странный непрерывный вой, который знаком каждому, кто встречался с настоящей бурей в открытом море. Он перекрывает более низкий рев моря. На этом терзающем нервы звуковом фоне раздаются пушечные удары взбесившегося гика, который крушит корму.

Замерзшие, почти ослепшие люди по движению судна внезапно понимают: ситуация изменилась к худшему. Штурвал (громадное колесо, которым управляет рулевой) сорван. Руль ходит из стороны в сторону. «Адмирал Курбэ» уже не держит курс, он развернулся на 90 градусов, наклонился, подставив борт под удары взбесившихся волн. Еще полчаса, быть может, меньше, всего четверть часа, несколько минут – и будет сорвана железная обшивка, начнется кораблекрушение.

– Надо было что-то делать. С помощью одного члена команды мне посчастливилось поймать гик и остановить разгром, а потом заблокировать руль.

Так капитан Крекер рассказал в двух фразах, не приводя никаких подробностей, о длившемся в течение добрых тридцати минут аде: «Мне посчастливилось…»

Это было одно из тех мгновений, когда временной интервал между «до» и «после» стремится к нулю. Вернее, время меняет свой характер и принимает иное значение, чем при выполнении команд в спокойную погоду. Любой капитан, вызывающий добровольца, чтобы помочь ему в опасном маневре, тут же находит десяток людей или больше. Но капитану Крекеру нужен был всего один, поскольку маневр был сопряжен со смертельным риском. Стояла непроглядная ночь, те же 17 градусов ниже нуля, а два человека, с фонарем в руке, на коленях ползли по кормовой палубе, покрытой льдом, – одновременно каток и качели.

– Затем команда взялась за работу, чтобы попытаться устранить повреждения, и я смог снова, как положено, лечь в дрейф.

Около девяти часов утра стало светать. Но сквозь тучи пробился лишь бледный и тусклый свет, скорее зловещий. Люди тем не менее немного успокоились и смогли наконец поесть. Их руки были в крови.

– Тогда мы отдали последние почести погибшему матросу.

Обряд и погребальные принадлежности для похорон в море остались неизменными с древних времен. Довольно широкая доска, чистая и хорошо намыленная, устанавливается на корме или на подветренном борту, на нее кладут зашитое в брезентовый мешок тело, к ногам привязывают груз. Моряки стоят, обнажив головы, капитан произносит несколько прощальных слов. Доску слегка приподнимают, и тело, соскользнув, уходит под воду. Вряд ли на борту «Адмирала Курбэ» в это утро было время на соблюдение всего церемониала. Тело даже не успели зашить в грубый брезентовый саван. Его просто завернули в парусину и обвязали веревкой. Скорее всего, погибший отправился в глубины моря именно таким образом, а неистовый ветер, конечно, не позволил его товарищам развязать зюйдвестки и обнажить головы.

Буря не утихла ни днем, ни в ночь с 29 на 30 июля. Волны достигли чудовищной высоты, но «Адмирал Курбэ» держался молодцом. В самый разгар ледяной бури матросы взобрались на мачты, чтобы спустить паруса. Удивительное зрелище: люди, как огромные куклы в обледенелых штормовках, медленно поднимаются по выбленкам, затем движутся по пертам рей. У любого зрителя со стороны тут же закружится голова, ему будет казаться, что при каждом взлете судна они сорвутся с мачт, упадут на палубу или в зеленые волны, увенчанные мраморной пеной. Но нет, навигационный журнал «Адмирала Курбэ» указывает, что мыс Горн был пройден без дополнительных происшествий, а его обратное путешествие завершилось нормально.

Читатели теперь, наверное, понимают, почему крик «Человек за бортом!» очень часто раздавался на борту крупных парусников, которые целыми сутками или неделями боролись со стихией, чтобы обогнуть мыс Горн. В хорошую погоду капитаны приказывали лечь в дрейф, спускали шлюпки и успевали добраться до тонущего человека раньше акул. Но выражение «хорошая погода» в применении к мысу Горн почти всегда игра слов. В этих краях бесследно исчезали целые вахты, унесенные горами кипящей воды, обрушивающейся на судно, как это случилось на четырехмачтовике «Президент Феликс Фор».

В марте 1901 года один матрос, который на конце рея закреплял грот-марсель четырехмачтовика «Тара-Пакка», сорвался в море, когда судно резко качнулось от сильного удара волны. Ему бросили спасательный круг, за который он схватился. Было видно, как он поднимается и опускается на огромных волнах, можно было даже разглядеть его лицо, повернутое к судну. Капитан спустил шлюпку, которая на веслах добралась до матроса и подняла его. Но на обратном пути лодка была опрокинута волной, и спасенный вместе со спасателями исчезли под водой. Вот почему зачастую и не встает вопрос о маневре, когда человек падает в море. Известен даже случай, когда капитан бросил своего сына, унесенного за борт. Он был уверен, что, если спустит шлюпку, обречет матросов на верную гибель. Иногда товарищи несчастного, унесенного за борт бурей, даже колеблются, бросать ли ему спасательный круг, продлевая его бессмысленные мучения.

Моряки, ходившие на крупных парусниках вокруг мыса Горн, рассказывают удивительные истории кораблекрушений. 9 мая 1877 года двадцать шесть парусников разных стран стояли на якоре перед Уанильосом (чилийское побережье). Последним прибыл британский трехмачтовик «Эвонмор». Капитан судна Корфильд взял в плавание свою жену и троих детей, среди которых был четырехмесячный малыш, родившийся во время путешествия, а также гувернантку. Сразу после полудня матросы заметили громадную стаю морских птиц, удаляющихся от берега и направляющихся в открытое море. Через четыре минуты, почти без всякого ветра, на море возникли крутые высокие волны. Все корабли, стоящие на якорях, стали раскачиваться. Вахтенный офицер ближайшего корабля крикнул в рупор: «Землетрясение!» «Эвонмор» лег набок. Капитан отдал приказ о срочной эвакуации: «Спасайся, кто может». Не было даже времени спустить на воду шлюпки.

Миссис Корфильд надела спасательный пояс, привязала к себе младенца и бросилась в воду одновременно с гувернанткой. Ее муж последовал за ней, привязав к себе двоих детей. Несколько судов перевернулись и лежали килем вверх, в том числе и «Эвонмор». Землетрясение породило сильнейшее цунами, рейд был заполнен тонущими судами. Едва живого капитана Корфильда вытащили и спасли. Его жена и трое детей погибли. Тела миссис Корфильд и гувернантки нашли на пляже. Мародеры уже сняли с них драгоценности и туфли.

Трехмачтовик «Герцог Омаль» относился к тому же типу, что и «Адмирал Курбэ», и был спущен на воду той же компанией «Верфи Шантене». Он столкнулся в Ла-Манше с пароходом, получил серьезные повреждения, был отправлен в ремонт, а после ремонта возобновил службу. В декабре 1907 года парусник отплыл из Лондона с грузом кокса и чугуна и взял курс на мыс Тори. Недалеко от восточной оконечности острова Эстадос двадцатишестилетний капитан Лаланд решил лечь в дрейф. Ему внушали опасения состояние моря и настоящий ледяной дождь, который сводил видимость на западе к нулю. Парусник хорошо вел себя в дрейфе, но набирал много воды. Капитан Лаланд время от времени разворачивал судно, не особо удаляясь от берега, чтобы быть готовым сразу использовать перемену ветра.

Это топтание на месте длилось трое суток. Капитана Лаланда не покидало чувство, что парусник постепенно тяжелеет. Он даже посоветовался с боцманом, опытным моряком:

– Быть может, море разыгрывается все больше?

– Нет, капитан, дело в другом.

Лаланд понял и послал старшего плотника проверить трюм: вода в нем поднялась уже на 1 метр 40 сантиметров. Найти течь было невозможно, поскольку стояла ночь, а судно сильно раскачивало. Постоянно работающие насосы не справлялись, и вода неуклонно прибывала. В ближайшее время судно могло затонуть.

Ничто не запрещает главному на корабле после Бога собрать свой штаб и провести совет. И даже обсудить все с командой, прежде чем принимать крайне важное решение. Лаланд собрал офицеров:

– Нам не хватит времени добраться до крупного промежуточного порта, к примеру Монтевидео. Я собираюсь направиться к Мальвинским островам и выбросить судно на берег. Возражений нет?

Офицеры и боцман согласились с решением капитана.

– Мне остается только найти подходящее место для этой операции.

Капитан Лаланд заперся в своей каюте, зажег лампу и открыл том «Навигационных инструкций» на странице «Мальвинские, или Фолклендские, острова». Он прочел несколько страниц, затем стал наносить на карту возможный курс. Через час он вышел и отдал приказ первому помощнику собрать команду перед капитанской рубкой. В свете трех ламп-вспышек, используемых во время бури, виднелись штормовые накидки и лица людей, их заливали потоки воды.

– У нас под ногами судно, которое набирает воду. Помпы не справляются. Единственное спасение – выброситься на песчаный берег. Я нашел на карте небольшую бухту с подходящим пляжем. Маяка там нет, а потому придется выполнять маневр днем, вернее, завтра утром. Вы согласны пойти на риск?

Ответ был единогласным:

– Да, капитан.

Несколько человек добавили:

– Делайте все, что считаете нужным.

Маневр при мореплавательских навыках капитана Лаланда, когда он шел к бухте Рой-Коу на западном берегу Мальвин, может считаться маленьким навигационным шедевром, с учетом состояния судна, бурного моря и затянутого тучами неба. В десять часов утра офицеры уточнили курс с помощью биноклей, хотя метель сводила видимость почти на нет. Берег выглядел изрезанным и диким, виднелись только скалы.

– Если я не ошибаюсь, наша бухта должна быть третьей после левого мыса. Туда ведет короткий проход. Брасопить правый борт.

Боцман отдал приказ, матросы пробежали по палубе, крепя брасы правого борта. Судно начало разворот. Подгоняемое с кормы ветром, оно вошло в длинную бухту со скоростью более 13 узлов. Лаланд выругался, потому что именно в этот момент налетел новый порыв ветра: белая снежная пыль закрыла все. Матросы глядели на силуэт капитана, застывшего перед рулевым. Капитан знал, что на берег выходила узкая горловина, справа и слева окаймленная опасными рифами. Он пытался рассчитать расстояние, которое проходило судно в снежных вихрях. Наконец зловещая белая пелена рассеялась, появился берег за полосой больших серо-зеленых волн.

– К брасам правого борта. Брасопить прямой парус.

Судно рванулось на пляж совершенно перпендикулярно, пропахало борозду в песке и застыло вертикально. Матросы молчали, пораженные спокойствием и безмолвием суши. Двадцатишестилетний капитан принял верное решение, спас свою команду и судно с грузом. «Герцог Омаль» был чуть позже снят с мели. В январе 1917 года его потопила немецкая подводная лодка Ю-43.

Трехмачтовик «Леон-Бюро» был назван так в честь капитана-судовладельца, президента Синдиката нантских судовладельцев. В конце июня 1906 года он отплыл из Суонси, в Сан-Франциско, с грузом угля. Этот груз представлял опасность в штормовую погоду: не удавалось его тщательно проветривать, а от тряски уголь нагревался.

10 октября трехмачтовик обогнул остров Эстадос. Из трюма вырвался газ, уголь вспыхнул. Судно находилось в 200 милях точно к югу от мыса Горн. Дул сильный юго-западный ветер. Капитан, посоветовавшись с офицерами, решил сделать остановку в Порт-Стэнли, на Фолклендских островах, которые французские моряки по привычке называли Мальвинскими. Вот его отчет:

«Бурный ветер, никакой надежды потушить пожар. Некоторые матросы, поднятые из трюма, отравились угарным газом и не могут работать. Каюты заполнены дымом, в них нельзя оставаться. Весь корпус судна разогрелся. Швы палубы расходятся, иллюминаторы лопаются, деревянные части тлеют.

При низкой температуре вымокшие под штормовыми накидками люди работают, ощущая огненный ад, палуба может провалиться под ногами в любой момент. Без отдыха и почти без пищи им приходится одновременно бороться с огнем и ставить паруса, чтобы добраться до места стоянки. Под сильнейшими порывами ветра паруса рвутся в клочья. Такелаж поврежден.

И вот 13 октября показался остров Бошей. Наконец-то! Уголь в трюме пылает. Вода в цистернах кипит. Море швыряет на палубу огромные волны. В любое мгновение может прозвучать взрыв. Наконец в полночь мы добираемся до маяка в Пемброке и бросаем якорь на 30-метровой глубине. Утром следующего дня сажаем судно на мель, чтобы сделать пробоину. 18 октября, через пять суток непрерывной борьбы, пожар потушен».

После долгой и тяжелой службы в 1936 году «Леон-Бюро» отправлен на слом. К этому времени эпопея мыса Горн завершилась. Великобритания, уверенная, что пароходы преодолеют мыс Горн, в начале века перестала строить большие парусники. Их эксплуатация была еще рентабельной, но заказчики все чаще требовали, чтобы доставка – особенно для угля – осуществлялась быстрее. Владычица морей и торговли, чтобы сохранить свое положение, должна была идти в авангарде прогресса.

Франция и Германия продолжали спускать на воду парусники, и весьма крупные. Появились даже пятимачтовики. Транспортировка с помощью ветра пока приносила существенные доходы. Во время войны 1914–1918 годов французские и немецкие парусники, как, впрочем, и британские, вновь вставшие в строй, огибали мыс Горн, отправляясь за чилийской селитрой, которая использовалась для производства взрывчатых веществ. Союзнические суда становились добычей немецких подлодок: было обстреляно и потоплено 54 судна, ходивших под французским флагом.

После войны рост зарплат и налогов, а также новые законы сделали невыгодной дальнейшую эксплуатацию парусников. Судовладельческие компании стали отправлять свои славные суда дальнего плавания на слом. Закон выгоды, который послал их бороздить океаны, теперь с ними расправлялся.

Капитаны и команды этих судов, старавшиеся лишь честно исполнять свои обязанности, показали незаурядные примеры мужества и героизма. Вспомнить о них полезно и современному человеку.

Глава шестая

Скорость: от «Мейфлауэра» до обладателей «Голубой ленты»

Наверное, самым знаменитым судном в истории является «Мейфлауэр» – буквально «Майский цветок». Название этого судна известно всем школьникам Великобритании и Соединенных Штатов. Оно означает «боярышник». На самом деле «Мейфлауэр» был жалким трехмачтовиком – зловонным, пузатым и неприглядным на вид. И славу ему принесли не мореходные качества, а его пассажиры.

В начале XVII века англичан разделили религия и политика. Пуритане были членами пресвитерианской секты с очень строгими правилами, буквально воспринимающими Священное Писание. Из-за преследований со стороны Стюартов некоторые из них решили эмигрировать в Америку, а точнее, в Виргинию, где уже обосновались 143 колониста.

Желая обеспечить себе право на проживание, будущие эмигранты обратились к Виргинской компании с просьбой предоставить им концессию. Морские плавания между Старым и Новым Светом были нерегулярными, редкими, но они осуществлялись. Виргинская компания ответила, что готова принять иммигрантов при условии, что каждый из них отработает на фирму семь лет. Затем он получит землю в собственность и станет хозяином своей судьбы. Колонисты Виргинии занимались в основном разведением табака.

Утром 6 сентября 1620 года отплывающий из Плимута в Америку «Мейфлауэр» был переполнен. В путь отправлялись 102 эмигранта: 41 взрослый мужчина, 19 женщин и дети. Мужчины могли быть женатыми или холостяками, но девушек брали, только если их сопровождали родители. Исключение было сделано лишь для служанки миссис Кэтрин Карвер, жены главы религиозной общины.

Размеры «Мейфлауэра» водоизмещением всего 180 тонн не позволяли такому количеству пассажиров путешествовать с удобствами. Они заполнили носовую надстройку и трюмы. Долгий переход при волнении в море, морская болезнь, отвратительная еда, полное отсутствие гигиены, ужасная стесненность в этой плавучей тюрьме могли бы закончиться многими смертями. Но этого не произошло: эмигрантов поддерживали вера и надежда. В море умерли два молодых человека – слуга единственного судового врача и молодая жена одного из пассажиров. Уильям Брэдфорд, овдовев и преодолев свою печаль и боль утраты, был избран губернатором колонии. Потери восполнили двое рожденных на корабле младенцев – девочка, которую назвали Перегрина, и мальчик, получивший имя Океанус.

Переход длился 70 суток. Когда появился американский берег, штурман понял, что они подойдут к суше не в Виргинии, а на 100 миль севернее. Стоило ли брать курс на юг? Общее собрание решило высадиться в том месте, где они оказались. Недавно выпал снег, климат, похоже, был здесь суровый.

– Срубим деревья и построим хижины, – сказал Брэдфорд. – Есть еще одно преимущество: контракт, порабощавший нас на семь лет, теперь не действителен, поскольку мы не находимся на территории Виргинии. Мы отныне свободны и сами установим границы наших владений.

«Страшно серьезные, нетерпимые, высокоморальные, весьма работящие и глубоко верящие в то, что могут давать отчет в своих делах только Богу» – такое определение им дал Жак Шастене. Отцы-пилигримы (так их назовут значительно позднее) решили еще до высадки и начала работ по вырубке леса написать конвенцию, или хартию, своей колонии, которую назвали «Мейфлауэрским договором». Этот текст стал неким прообразом нынешней Конституции Соединенных Штатов Америки.

Зима на полуострове Кейп-Код выдалась крайне суровой. К весне в живых осталось только 50 пилигримов. Остальные умерли от холода и лишений. Закаленные невзгодами колонисты укоренились и заселили Новую Англию, жители которой отныне считали себя духовной элитой Соединенных Штатов. Эти люди могли утверждать, что они более или менее отдаленные потомки отцов-пилигримов «Мейфлауэра». А для гражданина Соединенных Штатов это титул более почетный, чем принадлежность к знати.

Два века «трансатлантические» суда оставались столь же тесными и неудобными, как «Мейфлауэр». Они редко перевозили бизнесменов, а туристов тогда вовсе не было. 95 процентов пассажиров были эмигрантами.

Эти парусники везли в Европу хлопок и табак. Вербовщики, приезжавшие вместе с торговцами, обращались к бедноте Старого Света, расписывая Новый Свет чуть ли не раем, где любой человек, имеющий две руки и две ноги, без труда найдет себе работу и пропитание, заработает средства для своей семьи. Политические изгнанники, люди, которыми интересовалась полиция, садились на уходящие суда. Конторы эмигрантских агентств не успевали принимать желающих отправиться в Новый Свет.

В середине XIX века один из самых мощных потоков шел из Ирландии. Болезнь, поразившая картофель, вызвала в этой стране голод и привела к смерти около миллиона человек. Те, кто выжил, но был не способен продолжать платить непомерную аренду алчным английским землевладельцам, покидали родину. С 1847 по 1866 год в Соединенные Штаты уехало 3 650 000 ирландцев.

Сегодня нам даже трудно представить, в каких условиях путешествовали эмигранты. При хорошей погоде они размещались на палубе, мешая команде, занятой повседневной работой. В плохую погоду и ночью их, словно овец, сгоняли на нижнюю палубу и велели сидеть у бортов. На самом деле они прозябали в некоем подобии помойной ямы, как галерники, поскольку туалетов практически не было, а если и были, то предназначались главным образом для женщин. Мужчины справляли нужду через борт, когда позволяла погода.

Питались в основном картошкой – она прорастала и гнила за недели плавания – да свиным салом. Питьевую воду раздавали утром на весь день. Одновременно пассажиров оделяли уксусом, единственным средством гигиены в ту эпоху. Тот, кому надо было помыться или постирать белье, должен был сам ухитриться набрать морской воды, сбросив за борт ведро на веревке. Переходы этих парусников длились от трех недель до трех месяцев, в зависимости от ветров, состояния моря и самого судна. Частыми были кораблекрушения и пожары на борту. Случались бунты пассажиров, жестоко подавлявшиеся. Примерно 10 процентов эмигрантов умирало в пути от холеры, дизентерии, скоротечной чахотки и различных видов лихорадки. На некоторых судах смертность была еще выше, доходя до 50 процентов. Парусники, перевозившие ирландцев, зачастую называли плавучими гробами.

Летом 1803 года парижане с удивлением смотрели на дымившее суденышко, снабженное колесами, которые взбивали воду Сены. На набережной, оттуда сейчас отходят «скоростные суда», недалеко от Иенского моста, висела табличка со следующей надписью:

На этом месте так называемой набережной Простаков американский инженер Роберт Фултон представил 21 термидора XI (9 августа 1803) года гражданам Боссю, Карно, Брони и Волнэ водную коляску, движимую огнем, которая производила на Сене первые плавания.

Наполеон Бонапарт был тогда пожизненным консулом, президентом Итальянской республики, арбитром Швейцарской Конфедерации и уже строил проекты дальних морских походов. Узнав об изобретении Фултона, он им не заинтересовался, совершенно не веря в будущее парового судоходства. Тогда Фултон отправился в Англию, где также не добился кредитов. Разочарованный изобретатель вернулся в Соединенные Штаты.

В 1807 году первый «стимер», или «паровик», названный «Клермон», прошел по Гудзону 200 километров, которые разделяли Олбани и Нью-Йорк.

В 1816 году пароход «Элиз» – это было английское судно – прошел от Лондона до Гавра. Опыт оказался убедительным, и британцы поставили колеса, приводимые в движение паром, на десяток судов, ходивших по Ла-Маншу и Ирландскому морю. Но о выходе в Атлантику речь еще не шла.

И опять соотечественники Роберта Фултона показали себя самыми решительными. В 1819 году после 28 суток плавания американский «паровой парусник» «Саванна» добрался до Англии. Его колеса вращались более двух недель с помощью паровых котлов, которые топились дровами. Когда топливо кончилось, были подняты паруса. Этот подвиг парусно-парового плавания был повторен только в 1833 году канадским судном «Ройял Уильям».

В 1836 году доктор Ларднер, британский ученый, прочел лекцию, опубликованную многими газетами, в которой заявлял о своем полном «доверии» к парусному мореплаванию. «Проект регулярных рейсов между Нью-Йорком и Ливерпулем с помощью паровых судов, – сказал он, – столь же химеричен, как и налаживание сообщения между Ливерпулем и Луной». Ирландский судовладелец из Корка Джеймс Бил решил принять вызов. Он построил на верфях Лита, в Шотландии, пароход, названный «Сириус».

«Сириус», которым командовал капитан Ричард Робертс, бывший офицер Королевского флота, имел в длину 52 метра. Он взял на борт 32 человека команды и 40 пассажиров, из которых 11 были женщины. Пассажиров разместили в каютах трех классов. Они заплатили от 8 до 35 гиней, в зависимости от своих средств и желаемого уровня комфорта.

«Сириус» отплыл из Корка 4 апреля 1838 года. Вначале безоблачное плавание осложнилось сильной килевой и бортовой качкой. Оба кока не были перегружены работой, но девять палубных матросов, метрдотель и три стюарда от усталости валились с ног. Им приходилось постоянно мыть и чистить палубу и сносить дурное настроение пассажиров. Атмосфера день ото дня накалялась, и капитану пришлось достать револьвер, чтобы дать отпор протестующим пассажирам, самым агрессивным и здоровым. Однако бортовой журнал скромно хранит молчание по поводу этих неприятных инцидентов. В нем говорится только о самом плавании:

4 апреля: отплытие из Корка. Остановка в Ливерпуле.

7 апреля: сильный ветер. Сильное волнение на море.

10 апреля: ледяной дождь и бушующее море.

17 апреля: мощный ветер, сопровождающийся градом и снегом.

20 апреля: дождь.

22 апреля: 10 часов вечера. Брошен якорь в Баттери, Нью-Йорк.

450 тонн угля, смешанного со смолой, не хватило, и, чтобы не поднимать паруса, пришлось сжечь запасную часть такелажа! Но всё в прошлом. Примиренные успехом, пассажиры и команда готовились 23 апреля насладиться приемом, организованным в их честь Нью-Йорком, а также банкетом. Но внимание зрителей и властей неожиданно привлек силуэт корабля более внушительных размеров, чем «Сириус», появившегося у входа в порт. Очень быстро разнеслась новость, что в порт вошел другой английский пароход, «Грейт Вестерн», принадлежащий только что организованной компании «Грейт Вестерн стимшип компани». Ушедший из Англии 8 апреля – через четверо суток после «Сириуса», – он пересек Атлантику всего за пятнадцать с половиной суток. Пассажиров на нем было только семеро, а команда состояла из шестидесяти человек. На приемах и банкетах в Нью-Йорке удвоилось количество приборов. После первых мгновений разочарования пассажиры и команда «Сириуса» отпраздновали событие вместе с прибывшими на «Грейт Вестерне».

Импульс был дан, началось соревнование. Еще долго Атлантику пересекали парусники – всё более и более крупные – с товарами и пассажирами, но после этих двух почти параллельных плаваний «Сириуса» и «Грейт Вестерна» стало ясно: будущее принадлежит пароходам.

Начались знаменитые гонки за «Голубую ленту». Фанатик скоростного плавания, англичанин Хейлз, решил вручать трофей тому пакетботу (судно, перевозящее почту), который быстрее других свяжет Старый Свет с Новым. Безусловно, его вдохновила «Голубая лента» – традиционная награда победителю ежегодного Эпсомского дерби[1]. Отныне на грот-мачте самого быстрого трансатлантического корабля будет развеваться голубой вымпел, а сам трофей – шар, лежащий на плечах мифологических богов (диаметром 1,3 метра), – будет красоваться в одном из внутренних помещений.

Корабль, который побил рекорд «Грейт Вестерна» в гонке, был первенцем новой английской компании «Кунард стимшип». Основанная Сэмюэлом Кунардом в 1839 году, компания вступила в соревнования 4 июля 1840 года, поставив «Британию», винтовой пароход водоизмещением 1200 тонн, на линию Ливерпуль – Галифакс – Бостон. В своем первом плавании кораблю удалось идти со средней скоростью 8,19 узла, побив рекорд «Грейт Вестерна» на пятую часть узла. Через год после спуска на воду «Британия» довела свой рекорд до 10,72 узла.

«Британия», ставшая главным кораблем большого флота Кунарда, восемь лет с удивительной точностью обслуживала атлантические рейсы. На ней плавал и знаменитый писатель Чарльз Диккенс.

«Никогда не забуду, – писал он, – удивление, на четверть серьезное, на три четверти комичное, с каким я одним январским утром 1842 года открыл дверь и просунул голову в каюту на борту „Британии“. Это было невозможное для проживания логово, едва вообразимое, неуютная коробка отвратительного вида. Я оказался в некоем подобии лошадиного стойла, где должны были размещаться двое пассажиров. При виде коек я подумал, что они так же узки и приспособлены для отдыха, как гробы». Столовая была длинным и узким «помещением, походившим на гигантский катафалк». Что касается салона, там «могло при большом желании поместиться четыре человека, если протискиваться, извиваясь змеей».

В 1842 году Диккенсу не было еще тридцати лет, но он уже был богат, знаменит и привык к комфорту. Последующие его впечатления от путешествия на борту «Британии» показывают, что, в отличие от своих соотечественников, он не привык к волнению на море. «Пакетбот кренился, выпрямлялся, качался, оседал, поворачивался, подпрыгивал, ухал вниз, дрожал, раскачивался взад и вперед, слева направо. Было невозможно устоять на месте, даже сесть, не схватившись за что-нибудь. Не стану говорить, как раздражают привычные шумы на борту, звон бокалов, топот шагов бегающих над головой боев, столкновение чемоданов и весьма симптоматичные и совсем не приятные звуки, доносящиеся из кают, где отдыхают семьдесят пассажиров, слишком нездоровых, чтобы смотреть на еду».

Знаменитый писатель, изображавший жизнь бедного люда Англии в ту эпоху, был бы более терпим к неудобствам на борту «Британии», если бы бывал на кораблях, перевозивших эмигрантов.

В 1855 году два британских инженера, Изамбард К. Брюнел и Д. Скотт Рассел, решили построить корабль, который будет самым большим и самым быстрым в мире. Прежде всего он должен был завоевать «Голубую ленту» за переход через Атлантику, а потом перейти на обслуживание рейсов в Австралию. Он был назван «Грейт Истерн». Когда австралийским заказчикам стали известны характеристики морского гиганта – водоизмещение 27 300 тонн, длина 211 метров, ширина 36 метров, высота верхней палубы 17 метров, – они сообщили кораблестроителям, что ни один порт в их стране не может принять такой корабль.

«Ну и ладно, – сказали судовладельцы, – „Грейт Истерн“ будет ходить в Атлантике».

Гигант мог брать на борт 4500 пассажиров. Внутреннее обустройство по меркам той эпохи было роскошным. Машины приводили в движение два колеса с лопастями, каждое диметром 7 метров, и четырехлопастной винт. Чтобы обеспечить себе шансы на успех, конструкторы также установили на «Грейт Истерне» 6 мачт, несших паруса общей площадью 6000 квадратных метров.

Первое трансатлантическое путешествие состоялось в 1860 году. Расчетная скорость в 18 узлов снизилась до 14,25 узла. Незначительный недостаток, и, пока море оставалось спокойным, корабль вел себя достойно. На седьмые сутки океан разбушевался, и оказалось, что гигант совсем не приспособлен к морским плаваниям. Мебель и посуда принялись плясать, а люди хвататься за медные спинки своих кроватей. На одиннадцатые сутки показался Нью-Йорк. Все пассажиры были живы и здоровы, но проявляли недовольство. Пришлось признать, что судно нерентабельно. Судовладельцы продали его за полцены предприятию, которому была поручена прокладка первого телеграфного кабеля между Европой и Америкой. С «Грейт Истерна» сняли два котла и загрузили гигантский кабель длиной 3100 километров. После первой неудачной попытки кабель проложили в 1866 году.

Гиганта морей уже собирались отправить на слом, когда одна французская компания, созданная специально для этого случая, – «Общество фрахта „Грейт Истерн“» – купила корабль, чтобы перевозить американских туристов, которые, как предполагалось, валом повалят на Всемирную выставку 1867 года в Париже. Корабль, переделанный под укладку кабеля, снова превратился в лайнер и начал осуществлять челночные рейсы между Францией и Соединенными Штатами. Но люди не спешили покупать билеты. Как-то раз, отплывая из Ливерпуля, лайнер взял на борт всего 400 пассажиров.

Среди них был Жюль Верн. Как в свое время и Диккенс, автор «Капитана Гаттераса» поделился своими впечатлениями. Как и в прошлый раз, все начиналось хорошо:

«На борту прозвучала труба. Трубил щекастый стюард, за четверть часа объявлявший о ленче в половине первого. В ресторанном зале стояло четыре ряда столов. Бокалы и бутылки в планках с отверстиями, предохраняющими их от падения во время качки, были совершенно неподвижны и вертикальны. Корабль словно не ощущал морских волн. Подали вкусные блюда. В зале рядом с мужем, бывшим таможенником, сидела прачка, разбогатевшая на стирке белья в Сан-Франциско. Она пила шампанское „Вдова Клико“ по три доллара за бутылку. Можно было подумать, что мы сидим в ресторане где-то на бульваре в самом центре Парижа, а не среди океана».

Вскоре атмосфера стала не столь благостной:

«В открытом море волны стали бить в борт „Грейт Истерна“, раскачивая корабль. Пассажиры, мужчины и женщины, разбежались по каютам. В четыре часа ветер уже яростно ревел. Мебель начала плясать. Одно из зеркал салона разбилось от удара головой вашего покорного слуги. Стоял невероятный грохот. Восемь шлюпок сорвало со шлюпбалок мощным ударом волны. Положение стало серьезным. Огромный кусок свинца, перемещенный качкой, угрожал разрушить колесо. „Грейт Истерн“ провалился между огромными волнами и не мог выбраться наверх. На заре поставили несколько парусов, чтобы совершать маневры и выровнять корабль… Пробило стену загона для животных, и через люк в женский салон упала корова. Новое несчастье: сломался баллер руля, корабль потерял управление. Слышатся ужасные удары. Сорвался с креплений масляный резервуар весом в три тонны. Он носится по межпалубному пространству, все крушит и колотит по бортам изнутри. Быть может, он их пробьет…»

Через восемь суток после выхода из Ливерпуля «Грейт Истерн» с трудом входит в… Квинстаун, в Ирландии! Кораблекрушения не случилось, борта выдержали. Из жертв оплакали только корову. Но судовладельцы были разорены. Больше никто не хотел плыть на гиганте морей, и он лет двадцать служил в качестве угольного склада. Потом его решили распилить.

Разобрав внутренние помещения, принялись за корпус. Борта были двойными. Когда сняли первый слой обшивки, наткнулись на два скелета. Следствие выяснило, что 35 лет назад верфи заявляли о таинственном исчезновении двух клепальщиков. Суеверные люди приписали этому все несчастья, обрушившиеся на «Грейт Истерн». Специалисты обвиняли в бедах наличие двух типов движущих механизмов – колес и винта. В любом случае этому несерийному кораблю никогда не довелось бы ходить с «Голубой лентой» на грот-мачте.

В 1892 году пресловутый трофей завоевала Германия – лайнер «Кайзер Вильгельм». Эстафету подхватил лайнер «Дойчланд». Немецкое превосходство сохранялось долгие годы. С ним покончил лайнер компании «Кунард» «Мавритания». Корабль грузоподъемностью 32 тысячи тонн, длиной 232 метра и высотой 12 метров. «Мавританию» снабдили четырьмя винтами: перед установкой испытали двенадцать различных моделей. Корпус изготовили из новейшей стали с высоким сопротивлением на разрыв.

Лайнер вышел из Ливерпуля 16 ноября 1907 года в туманную погоду и при довольно сильном волнении. Был отдан приказ не запускать машины на полную мощность. «Мавритания» подошла к причалам Нью-Йорка через пять суток. Она пересекла океан при средней скорости 23,36 узла. Рекорд «Дойчланда» устоял. «Мавритания» побила рекорд на обратном пути: 4 суток 22 часа 29 минут. Средняя скорость 23,69 узла.

«Мавритания» в свое время была настоящим кораблем-чемпионом, улучшая результат в каждом путешествии. В марте 1909 года ее голубое полотнище достигло (метров столько же, сколько и узлов) 25,55 метра. Американцы приветствовали это достижение. «Европа, – можно прочесть в „Нью-Йорк геральд“, – стала ближе к Америке».

На некоторое время «Мавритания» уступила первенство своей младшей сестре «Лузитании», но в сентябре 1910 года лайнер вновь добыл «Голубую ленту», показав скорость 26,06 узла.

Война 1914 года поставила перед знаменитым лайнером новые задачи. Он перевозил войска и получил крещение огнем у Галлиполи, потом стал кораблем-госпиталем и ходил между портом Мудрое и Саутгемптоном. В 1918 году на «Мавритании» установили шесть пушек, и она перевозила американские войска в Англию в сопровождении вспомогательного крейсера.

Компания «Кунард» получила обратно свой героический лайнер в 1921 году. Его переоборудовали, заменив угольные котлы на мазутные. И в августе 1924 года «Мавритания» вновь стала трансатлантическим лайнером. Она пересекла Атлантику со средней скоростью 26,25 узла, а в августе 1929 года развила скорость в 26,85 узла. Она могла улучшить и этот рекорд. Но прогресс шагает гигантскими шагами, а двадцать три года для корабля – солидный возраст. Обладателем «Голубой ленты» стал немецкий «Бремен».

«Мавритания» окончательно ушла в отставку в октябре 1934 года. В марте 1935 года компания «Метал индастрис лимитед» из Глазго купила лайнер на лом. «Мавритания» взяла курс на Росайт, в Шотландии. Это был последний переход единственного корабля, державшего «Голубую ленту» в течение двадцати лет. В Ньюкасле мэр города в сопровождении нескольких старых рабочих пришел проститься с «Мавританией», которой они подарили жизнь. Затем на борт поднялись рабочие, чтобы начать слом. Состоялась и короткая посмертная церемония. По просьбе публики компания «Кунард» организовала торги для продажи кое-каких вещей, украшавших лайнер. Десять медных букв названия судна были проданы за 11 250 франков.

Если бы кораблям, как людям, ставили надгробные памятники, на нем можно было написать слова, сказанные одним из капитанов «Мавритании»: «В любое время, в бурю или в тихую погоду, в туман или снег, в ясный солнечный день или самую беспросветную ночь, „Мавритания“ рассекала Атлантику с точностью железнодорожного экспресса, принося славу ее создателям, владельцам и Великобритании».

«Компани женераль трансатлантик» была официально основана 25 августа 1861 года и начала со строительства бригов и шхун для лова трески. Потом она пустила два винтовых парохода между Сен-Назером и Центральной Америкой. 15 июня 1864 года ее колесный лайнер «Вашингтон» начал выполнять регулярные рейсы между Францией и Соединенными Штатами. Он был медленнее своих английских конкурентов, но превосходил их комфортабельностью и изысканной кухней. Успех был немедленным, и долгое время лайнеру не было равных. В 1866 году «Компани женераль» приобрела мировую известность. Ее фирма «Трансат» (во Франции, а в англосаксонских странах – «Френч лайн») поставила пять новых кораблей для рейсов между Гавром и Нью-Йорком, два из них были колесными, а три – винтовыми. Редко случалось, чтобы их каюты пустовали. Однако компании «Трансат» не хватало главного признания: «Голубой ленты». Пришла очередь строительства серии судов с названиями французских провинций: за «Нормандией» последовали «Шампань», «Бретань», «Еасконь» и «Бургундия». В 1888 году «Бретань» развила скорость в 19,60 узла, превзойдя рекордсмена – английский лайнер «Этрурия» – на три сотых узла. «Трансат» ликовал, но неизвестно, почему это достижение официально не признали, не сделали этого и четыре года спустя для лайнера «Турень».

После Первой мировой войны у компании «Трансат» был только лайнер «Франция» (первый из серии) для переходов через Атлантику, и ему было десять лет. Шла поспешная работа по завершению «Парижа», строительство которого началось в 1913 году, но оно было остановлено военными действиями. Потом к лайнеру присоединился его двоюродный брат «Иль-де-Франс».

«Париж» был спущен на воду в 1921 году. Великолепный корабль длиной 234 метра, шириной 26 метров, высотой 18 метров. Его 45 тысяч лошадиных сил (4 турбины, 4 винта) позволили ему на испытаниях развить скорость 23 узла. Его три тысячи пассажиров пользовались несравненным комфортом. Современная отделка соответствовала самым взыскательным вкусам. «Париж» не предназначался для побития рекорда скорости «Мавритании», который та удерживала долгие годы, а должен был доказать, как и его предшественники, что компания «Френч лайн» будет безоговорочно держать рекорд безопасности, прекрасного отношения к пассажирам и великолепной кухни. Лайнер доказывал это пять лет, потом на него посыпались несчастья.

8 октября 1926 года буксир «Урсус» отходит от причала Гавра, чтобы встретить «Париж», прибывающий из Нью-Йорка. После обмена приветствиями «Урсус» маневрирует, чтобы принять буксировочный трос с «Парижа». Происходит сильное столкновение. Погибают десять матросов «Урсуса». «Париж» поставили на ремонт. Внешние повреждения были устранены, и он вновь отправляется в Америку. В течение года его рейсы происходят без неприятностей. 16 октября 1927 года на рейде Нью-Йорка он сталкивается с норвежским грузовым судном «Бессеген», который тонет за несколько минут. Погибают тринадцать моряков. Следствие не признает вины капитана и вахтенного офицера лайнера.

В апреле 1929 года большой лайнер дважды садится на мель в густом тумане: в первый раз при отплытии из Нью-Йорка, второй раз – на подходе к Плимуту. Никаких повреждений. Снятие с мели происходит без особых трудностей. 20 августа того же года «Париж» стоит на якоре в порту Гавра. Осталось только принять пассажиров и через несколько часов можно отправляться в Нью-Йорк. Внезапно на борту вспыхивает пожар. Из средней части лайнера вырываются языки пламени. Задействованы все противопожарные средства. Пожар потушен. Но ремонт обрекает лайнер на несколько месяцев вынужденного бездействия. Заключение следствия: «Пожар случайно вспыхнул в каюте второго класса, перекинулся на курительный салон, затем на салон первого класса и, наконец, на центральную лестницу». Пожар всегда возникает случайно. Причина выясняется лишь в каждом втором случае.

Можно было счесть, что черная полоса завершилась, но нет. 18 апреля 1939 года «Париж» готовится к отплытию. На борт собирается подняться французская официальная делегация. Она будет представлять Францию на Всемирной выставке, которая открывается в Нью-Йорке. Тщательно упакованные мебель, ковры, картины – шедевры французского искусства – уже погружены. На причале члены экипажа заняты настолько, что не замечают запаха гари. Пожар вспыхивает внезапно и на этот раз приводит к фатальному концу. Не только из-за пламени. Лайнер заливают водой пожарные суда и наземные службы. «Париж» кренится и тонет прямо в порту. Он, к несчастью, был не единственным кораблем, которого ждала такая печальная участь.

Самый большой лайнер в мире (размеры меняются, но превосходные качества остаются) был спущен на воду компанией «Трансат» 29 октября 1932 года. Полвека назад у той же компании в серии кораблей с названиями французских провинций уже была «Нормандия», которая, не став чемпионом, спокойно курсировала между Францией и Северной Америкой.

«Трансатлантическая компания» в 1930 году подписала контракт с компанией «Верфи и мастерские Сен-Назера» (Пеноэ) на постройку лайнера длиной 314 метров и шириной 36 метров.

В день спуска на воду рельсы, по которым должна была скользить новая «Нормандия», были смазаны 2,5 тонны топленого свиного сала, 1 тонной мыла и 43 тоннами других жиров. Операция прошла благополучно в присутствии восхищенной публики. После завершения строительства лайнера иностранные кораблестроители, посетившие его, признались, что у корабля совершенно новые, если не революционные обводы. Один из лучших историков торгового флота Жан Трогофф прекрасно описал новорожденную «Нормандию»: «Красиво изогнут форштевень. Носовая часть верхней палубы покрыта подобием черепашьего панциря, который смыкается с волнорезом, предназначенным для больших волн. Открытые палубы совершенно свободны. На корме края рубок или надстроек образуют закругленные уступы, образуя крытые террасы для пассажиров всех классов. Над рубками высятся две трубы аэродинамической формы, третья труба – декоративная».

Тяга корабля была электрической. Настоящая электростанция производила трехфазный ток, питающий четыре двигателя, которые приводили в действие четыре винта. Максимальная мощность 160 тысяч лошадиных сил. Оставался один неразрешенный вопрос: сможет ли великолепный корабль пристать к причалам Гавра и Нью-Йорка? Ответ: нет. В Гавре тут же начались работы по углублению гавани, а дирекция нью-йоркского порта построила новый пирс по размерам гиганта.

Первое отплытие из Гавра назначили на 29 мая 1935 года. На первый рейс назначили двух капитанов: капитана Пюнье и капитана Торе. Команда на борту – офицеры, матросы, механики, различные техники и обслуживающий персонал – насчитывала 1300 человек. В каютах трех классов разместились 1900 пассажиров. Вот краткие сведения, опубликованные в ту эпоху французскими газетами и многими иностранными изданиями: «На борту „Нормандии“ есть зрительный зал, несколько бассейнов, танцплощадка с узорным паркетом, площадка для гольфа, теннисный корт, часовня, игровые залы для детей, зимний сад, где поют настоящие птицы. Огромный ресторанный зал равен по размерам Зеркальной галерее Версаля. В холодильник загружена следующая провизия: 10 000 килограммов говядины, 2000 – телятины, 4000 – ягнятины и баранины, 800 штук уток, 300 кроликов, 1200 голубей, 4000 кур, 1000 цыплят, 400 индеек, 1200 свиных окороков, 2000 килограммов ветчины, 4000 килограммов колбасных изделий, 6000 килограммов различной рыбы. Тысячи дюжин яиц. 11 000 килограммов свежих овощей, не считая 6000 килограммов артишоков и 10 000 килограммов салата». Предполагалось, что любители питьевой воды будут в меньшинстве. В погребах лайнера было всего 9500 бутылок минеральной воды, но зато 24 000 литров столового вина, 7000 бутылок выдержанных вин и шампанского и 2600 бутылок различных ликеров и крепких напитков.

Службы общественных связей компании «Трансат» передали для прессы списки столового белья и серебра. «Нормандия» была роскошным плавучим городом. В амбиции судовладельцев на этот раз входили и чемпионские помыслы. В то время «Голубая лента» развевалась на итальянском лайнере «Рекс», который развил скорость в 28,92 узла.

Отплытие состоялось 29 мая, в 18 часов 15 минут, при всеобщем ликовании, превзошедшем восторги при спуске на воду. После остановки в Плимуте «Нормандия» вышла в Ла-Манш, потом в Атлантику.

Хорошая погода, спокойное море, все шло нормально. В ночь на 31 мая ни спящие в своих каютах пассажиры, ни ночные гуляки, застрявшие в барах, не ощутили внезапного беспокойства, царившего в машинном зале: лопнула трубка конденсации пара. Пришлось снизить мощность, упала скорость. Как только трубку отремонтировали, в машинный зал поступил приказ прибавить ход. В полдень 1 июня прогноз по поводу завоевания «Голубой ленты» вновь стал благоприятным.

В конце дня вахтенный офицер по телефону сообщил капитану, что на западе сгустился туман. Через четверть часа «Нормандию» окутала белая пелена. Пассажиры на этот раз ощутили снижение скорости. Послышался рев туманной сирены.

Утро 2 июня выдалось ясным. Форштевень «Нормандии» вновь рассекал море на максимальной скорости. 3 июня в 15 часов по Гринвичу – в Нью-Йорке было только 10 часов утра – «Нормандия» вошла в устье Гудзона. На плавучем маяке контролеры постоянно записывают время прохождения лайнеров, ранее зарегистрированных другими контролерами при прохождении мимо Бишоп-Рока в архипелаге Силли, на юго-западе Англии. На борту «Нормандии» провели расчеты. Несмотря на аварию и туман, корабль развил рекордную скорость в 29,94 узла. «Нормандия» причалила к пирсу 88 с развевающимся голубым вымпелом на мачте.

Французы едва представляют, какое ликование охватывает англосаксонские страны при каждом подвиге мореплавателей. На пирсе 88 и на соседних причалах собралась такая толпа, что полиции с большим трудом удалось удержать людей от падения в воду. Это прибытие было отпраздновано на нескольких приемах. Речи прерывались криками: «Да здравствует „Нормандия“! Да здравствует Франция!» На обратном пути корабль-рекордсмен побил собственный рекорд, развив скорость в 30,31 узла. Во Франции официально отпраздновали этот подвиг.

После нескольких удачных переходов лайнер сняли с регулярных рейсов и отправили на профилактические работы: на большой скорости корма лайнера вибрировала. Была произведена замена трехлопастных винтов на винты четырехлопастные.

В мае 1936 года вибрация на «Нормандии» прекратилась, и он вновь включился в работу. Слившись, английские компании «Кунард» и «Уайт стар» вместе спустили на воду лайнер, который был чуть меньше «Нормандии». Однако мощность, которую развивали его двигатели, равнялась 200 тысячам лошадиных сил, на 40 тысяч больше. Борьба за «Голубую ленту» стала столь же открытой и напряженной, как в забеге на 5 тысяч метров во время Олимпиады.

В первом переходе «Куин Мэри» смогла развить скорость всего в 29,15 узла. В августе 1936 года она пришла из Англии в Нью-Йорк со скоростью 30,14 узла (против 29,94 узла «Нормандии»), но вернулась, развив скорость в 30,63 узла (против 30,31 узла). Длинная голубая лента покинула французскую мачту, переместившись на мачту английскую. В лондонских пабах букмекеры принимали ставки на каждый переход. «Куин Мэри» была неоспоримым фаворитом, когда в марте 1937 года французский лайнер выполнил рейс Америка – Франция со скоростью 30,99 узла, а в июле совершил обратный путь со скоростью 30,58 узла. 4 августа при возвращении из Нью-Йорка скорость уже составляла 31,20 узла. Так «Голубая лента» из английской Блю риббон вновь стала французской Рюбан блё.

День в день после победы французов «Куин Мэри» взяла реванш. 4 августа 1938 года она пришла в Нью-Йорк, проделав путь со средней скоростью 30,99 узла. А на обратном пути довела рекорд до 31,69 узла.

«Нормандия» 18 июля отпраздновала сотый переход через Атлантику. На нее еще делались ставки, но тридцать девять последующих путешествий не сумели вернуть «Голубую ленту» на ее мачту. Каждый раз не хватало сущего пустяка. Гонки завершились 28 августа 1939 года на рейде Нью-Йорка.

Война. Начнется ли она с бомбардировок? Париж отдал приказ не возвращаться: лайнер был в большей безопасности в нейтральном порту. Капитана Пайена де Ла Гарандери отозвали. Помощник капитана майор Ла Уэде и 115 моряков остались для охраны «Нормандии».

«Странная война» во Франции закончилась капитуляцией. Немецкие войска заняли Париж, Гавр, Сен-Назер. «Нормандия» по-прежнему стояла на приколе в Нью-Йорке.

8 мая 1941 года американский конгресс разрешает своему военному флоту реквизировать 80 иностранных судов, нашедших убежище в США. И никакие прогнозы и надежды не помешали «Нормандии» попасть в этот список. В декабре 1941 года, после Пёрл-Харбора и вступления США в войну, французская команда отправлена на берег. Рабочие арсенала Нью-Йорка срывают ковры, убирают растения и цветы, чтобы превратить «Лафайет» – таким будет отныне название корабля – в транспорт для перевозки войск. Работы ведутся очень активно, когда утром 9 февраля 1942 года на прогулочной палубе вспыхивает огонь, быстро распространяясь по кораблю. Городские мотопомпы и пожарные суда включаются в работу и выливают тонны воды – по сделанным позже подсчетам, шесть тысяч. Шесть тысяч тонн, которые, естественно, растекаются внутри корпуса. Как «Париж» тремя годами ранее, «Нормандия» начинает крениться. Приходит приливная волна. Глубокой ночью корабль ложится набок у пирса, где глубина составляет 15 метров.

Конец? Специалисты, осмотрев полузатонувшее судно, утверждают, что его можно поднять. Они знакомятся с выводами, опублинованными следственной комиссией. Как и все документы такого рода, заключение не категорично: паяльная лампа в руках неопытного рабочего спровоцировала пожар. Отсутствие надзора и халатность стали причиной его распространения.

Началась подготовка к постановке корабля на киль, когда 19 апреля в незатопленной части корабля вспыхнул новый пожар. Шесть часов борьбы позволили справиться с огнем, но повреждения на этот раз выглядели фатальными. Американское адмиралтейство сделало последнюю запись в деле «Нормандия»– «Лафайет»: «Восстановлению не подлежит».

«Об этой катастрофе много писали и рассуждали, – пишет капитан Торе. – Кто-то говорил о саботаже… вредительстве… Истинную причину не узнать никогда. Лично я уверен в том, что, если бы наши люди и наши пожарные оставались на борту, наш прекрасный корабль и сегодня был бы гордостью французского флота».

Остатки судна в 1946 году переправили в Ньюарк (Нью-Джерси) и распилили. 4 сентября 1947 года французское периодическое издание «Ночь и день» опубликовало за подписью Фюрстембергера информацию, касающуюся некоего Фрица Шеффера, немецкого шпиона, которого союзнические власти допросили по поводу его деятельности во время войны. Шеффер сообщил, что работал парикмахером в Нью-Йорке. От своих начальников он получил приказ адмирала Канариса уничтожить «Нормандию». По его утверждению, он сумел устроить рабочими на корабль, который переоборудовали под военный транспорт, своих людей: «Они сложили в разных местах пробковые спасательные жилеты и по моему сигналу подожгли с помощью паяльных ламп. Они также создали сквозняки, чтобы раздуть пламя. Перед этим они вывели из строя пожарные краны». Показания тайных агентов почти всегда вызывают сомнения, даже если их авторы обвиняют самих себя. Они часто делают это, чтобы скрыть другие события, и не всегда могут устоять перед соблазном похвастаться.

«Куин Мэри», также на время застрявшая в Нью-Йорке, осталась обладательницей «Голубой ленты». В 1953 году королева Мария, крестная мать корабля и вдова короля Георга V, умерла. Совпадение, но ее крестница утратила пальму первенства. Соединенные Штаты спустили на воду самый быстрый корабль в мире для плаваний в Атлантике. Лайнеры во время своих переходов никогда не развивали средней скорости в 32 узла. «Юнайтед Стейтс» за один раз довел рекорд до 35,59 узла! Он оставался обладателем «Голубой ленты» до 1969 года, когда был выведен из эксплуатации в Северной Атлантике, где годом ранее перестала плавать «Куин Элизабет», сестра «Куин Мэри». Вскоре такая же судьба постигла «Францию».

«Куин Элизабет» превратили в плавучий университет, и ее ждала печальная участь «Парижа» и «Нормандии»: пожар и гибель в порту Гонконга. Строители «Франции» постарались сделать все, чтобы лайнер избежал подобной судьбы. Для оборудования внутренних помещений использовались металл и стекловолокно, а система обнаружения огня была шедевром научной изобретательности. Лайнер был меньше «Куин Элизабет», развивал меньшую скорость, чем «Юнайтед Стейтс», но «Франция» осталась, несомненно, самым прекрасным и самым роскошным из построенных кораблей. Роскошь на нем была доведена поистине до комических пределов – даже для выгула собак пассажиров построили специальную дорожку с бутафорскими газовыми фонарями (для французских собак) и бутафорскими пожарными колонками (для американских собак).

«Францию», вероятно, можно считать последним из трансатлантических лайнеров, построенных специально для плаваний по этому океану. Любители неспешных путешествий и комфорта и сейчас плавают по морям, но корабли, на которые они садятся, периодически снимаются с регулярных рейсов, чтобы взять на борт все более многочисленных сторонников новой религии – круизов. Так используется и «Норвегия» – такое название дали лайнеру новые владельцы «Франции».

Что касается трансатлантических переходов, они теперь стали уделом спортивных и технологических гонок, когда на просторы океана выходят всё более и более усовершенствованные парусники, моряки которых вовсе не утратили мужества своих старших предшественников.

Глава седьмая

И небеса атлантические

Пассажиры громадных самолетов, которые ныне пересекают Атлантику, вряд ли задумываются, что они летят над этим, а не над другим океаном. С высоты 12 тысяч метров морские просторы кажутся безымянными. Их едва видно. Фильмы, которые показывают пассажирам во время полета, развлекают. Пространство исчезло, существует только продолжительность полета.

Однако пилоты, вторые пилоты и штурманы этих самолетов прекрасно знают, что они пересекают Атлантику. Атлантику с ее струйными течениями (воздушными потоками на больших высотах) и свойственными только ей атмосферными капризами, с которыми приходится считаться даже автопилотам. И с этим своенравным воздушным Атлантическим океаном должны были вступить в борьбу мужчины и женщины, совершавшие первые перелеты через водную стихию.

Атлантика пересечена за трое суток.

Триумф летательной машины Монка Мейсона

Такой сенсационный заголовок красовался на первой полосе «Нью-Йорк сан» 13 апреля 1844 года. Далее следовали уточнения: «Прибытие на остров Салливана, в районе Чарлстона (Южная Каролина), господ Мейсона, Роберта, Холланда, Хенсена, Харрисона и Эйнсуорта и еще четырех человек на борту воздушного шара-дирижабля „Виктория“. Перелет из одной страны в другую длился семьдесят пять часов». Следовал «полный отчет о путешествии». Стало понятно, что, отправившись в путь 6 апреля, английские герои приземлились 9 апреля. Они были первыми людьми, которые совершили успешный перелет через Атлантический океан. Их подвиг и имена, однако, не занесены в энциклопедии. Причина проста: информация «Нью-Йорк сан» была розыгрышем, а ее автором оказался специалист по фантастике по имени Эдгар Аллан По. 14 апреля 1844 года газета признала это и опубликовала опровержение.

29 мая 1919 года, восемьдесят лет спустя, газеты объявляли:

Атлантика пересечена за 11 суток (25 часов чистого полета).

Триумф четырехмоторного гидр о аэроплана «Кертис»

Следовали уточнения: «Капитан-лейтенант Рид, лейтенанты Стоун и Хинтон, младший лейтенант Родд, старший механик Родс и запасной пилот Бриз вылетели из Сент-Джонса на Ньюфаундленде 16 мая. Они прибыли в Лисабон 27 мая после недели отдыха на Азорских островах». За этой новостью опровержения не последовало. Рид и его экипаж действительно существовали. Их приветствовали сначала в Лисабоне, потом в Лондоне. Американские ВМС, где они служили, тщательно подготовили перелет.

Лорд Нортклиф, богатейший газетный магнат, владелец «Таймс» и «Дейли мейл», пообещал 10 тысяч фунтов первому пилоту, который пересечет Атлантику в одном или другом направлении «без посадки, проведя в воздухе менее 72 часов».

Два английских авиатора в отставке решили попытать счастья: Джон Олкок, двадцать восемь лет, капитан в отставке, энергичный бонвиван, и Артур Уиттен Браун, тридцать четыре года, бывший лейтенант-штурман, робкий, слегка прихрамывающий: в 1915 году в бою был сбит его самолет. Пересечение с запада на восток считалось намного более легким из-за направления преобладающих ветров.

Через час после вылета из строя выходит радио. Небо затянуто облаками, туман скрывает волны Атлантики. Приходится лететь вслепую в самолете, который трясет в воздушных вихрях. Бутерброды с ветчиной, шоколадное печенье, бутылка пива поднимают авиаторам дух. Но когда замирает указатель скорости, а самолет теряет высоту и оказывается в нескольких метрах над водой, настроение падает. Олкок выравнивает машину, но вдруг выхлопная труба правого двигателя загорается, начинает плеваться искрами. Остается только молиться Богу, чтобы брызги расплавленного металла не прожгли хвостовое оперение.

Холод стал пронизывающим. Крылья, растяжки, фюзеляж и часть двигателей покрываются льдом. Плохо слушаются рули. Пройдет еще несколько минут, и они будут заблокированы. Исход – свободное падение.

– Есть лишь одно решение, – кричит Браун пилоту.

– Хотите сказать, соскребать лед?

– Да, я пойду.

– Нет, это слишком опасно.

Браун не отвечает и перешагивает через край кабины. С перочинным ножом в руке, он ползет по нижнему правому крылу. Хватается за металлические тросы, ноги скользят. Плохо слушается покалеченная нога. Наконец он добирается до заборных трубок и начинает работу. Лед скалывается пластинами, указатель подачи бензина освобожден, очищены воздушные фильтры. Надо возвращаться в кабину и проделать такое же путешествие по левому крылу. Такую двойную операцию он повторяет пять раз.

– Акробатика меня никогда не прельщала, – скажет позже Браун. – И это выступление на высоте двух тысяч шестисот метров над Атлантикой при скорости сто шестьдесят километров в час и даже без восторженной публики показалось мне вовсе не интересным.

В шесть часов утра 15 июня Олкок решил немного снизиться. Лед таял, туман рассеивался. Вскоре стало видно землю. Это была Ирландия. Олкоку пришлось обогнуть гору Коннемара, потом город Клифден, где не было ни единого клочка земли, пригодного для посадки, а потом он спустился к зеленому полю, которое сверху выглядело подходящим. На самом деле это оказалось болото. Таким образом, первый самолет, который пересек Атлантику без посадки, уткнулся в трясину хвостом вверх. Не важно. Олкок и Браун, совершив полет за 16 часов 12 минут, выиграли 10 тысяч фунтов стерлингов, обещанные лордом Нортклифом. Военный министр, занимавшийся и делами авиации, вручил героям чек. Министра звали Уинстон Черчилль.

Король Георг V возвел обоих триумфаторов в дворянское достоинство. Сэр Джон наслаждался титулом и богатством всего несколько недель: в декабре 1919 года, перегоняя новый летательный аппарат для фирмы «Виккерс», он врезался в дерево на подлете к Сене.

Сэр Артур, чья застенчивость граничила с меланхолией, прожил свою жизнь незаметно и умер в 1946 году.

Хотя каменные изваяния Олкока и Брауна в Лондонском аэропорту задумчиво разглядывают нескончаемый поток пассажиров, потративших пять часов на перелет из Нью-Йорка на обычном лайнере или два с половиной часа при полете на «Конкорде», имена этих авиаторов не найти в известных словарях вроде «Ларусса». Мы хотели компенсировать эту несправедливую забывчивость.

– Кто первым пересек Атлантику с запада на восток?

Задайте этот вопрос сотне человек, девяносто из них ответят вам: Линдберг. Линдберг обошел в известности всех по нескольким причинам, две из которых лежат на поверхности: он пересек Атлантику в одиночку и напрямую связал Нью-Йорк и Париж.

Еще до того, как Олкок и Браун сумели одолеть Атлантику, в Аэроклуб Америки пришло письмо, датированное 22 мая 1919 года:

Господа.

Для поощрения мужества авиаторов, опираясь на правила и устав Аэроклуба Америки, я назначаю приз в 25 тысяч долларов первому пилоту из любой союзнической страны, который сумеет совершить беспосадочный рейс из Парижа в Нью-Йорк или в обратном направлении. Я в вашем полном распоряжении и готов предоставить любые дополнительные сведения.

Искренне ваш,

Раймонд Ортейг.

Журналистам не составило труда отыскать отправителя письма. Им оказался невысокий усатый человек среднего возраста с правильными чертами лица и учтивыми манерами. Он сообщил, что является французским баском и в детстве был пастухом. В юности стремление сделать состояние привело его в Нью-Йорк. Он поступил официантом в отель «Бриворт». Через несколько лет Ортейг стал его владельцем. В 1919 году приобрел и другой отель – «Лафайет».

Первые кандидаты на приз Ортейга объявились в Аэроклубе Америки только в начале 1925 года, в основном это были французы. В 1927 году маленькая газетная заметка сообщила о появлении нового кандидата, никому не известного американца по имени Линдберг.

На самом деле Чарльз Огастес Линдберг, скандинав по происхождению, был сыном генерального прокурора. Его семья часто меняла место жительства, и Чарльз переходил из школы в школу, вовсе не блистая успехами в учебе. Его интересовала только авиация. В десять лет в Вашингтоне он впервые в жизни увидел аэроплан. В то время предприниматели, организующие разного рода зрелища, повсюду в Соединенных Штатах проводили показы воздушных акробатических трюков. Чарльз Линдберг поступил в Инженерную школу Висконсина, а 1 апреля 1922 года был зачислен курсантом в пилотажную школу фирмы «Небраска эркрафт корпорейшн». После ее окончания он стал странствующим «авиаакробатом»: прогуливается по крылу летящего самолета, прыгает с парашютом, выполняет над толпой пике, штопоры, петли. Он родился в Детройте, но его карьера пилота началась в Сент-Луисе (Миссури), где у него завязались крепкие дружеские отношения. Этот город стал его любимым местом. Его первым личным самолетом был устаревший «Дженни», доставшийся ему с военных складов. Опыт, полученный в летной школе, сделал его хорошим пилотом, обслуживающим почтовую линию Сент-Луис – Чикаго. Через год Чарльз Линдберг написал письмо, в котором предложил свою кандидатуру на приз Ортейга.

Сент-луисские друзья одолжили ему 15 тысяч долларов, и он добился встречи с Чарльзом Левином, президентом административного совета фирмы «Коламбия эркрафт корпорейшн».

– Я хочу купить у вас самолет, чтобы совершить перелет из Нью-Йорка в Париж.

Бизнесмен с сочувствием оглядел нескладного незнакомца двадцати шести лет, который выглядел на пять лет моложе:

– Мы не можем позволить неведомо кому пилотировать наш самолет над океаном. Речь идет о репутации фирмы.

Линдберга выпроводили. Он напрасно встречался с другими авиастроителями. Все находили его проект неразумным: мальчишка собирался в одиночку отправиться на одномоторном самолете.

– Почему вы предпочитаете самолет с одним двигателем?

– Если будет два двигателя, вероятность аварии возрастает вдвое. И втрое – с тремя двигателями. Я хочу лететь в одиночку, чтобы взять больше горючего. Перелет совершу за сорок часов.

– Вы не сможете продержаться сорок часов без сна.

– Я уже делал это.

В конце концов фирма «Райен компани» из Сан-Диего (Калифорния) согласилась продать Чарльзу Линдбергу одномоторный самолет с двигателем в 220 лошадиных сил за 10 тысяч долларов. Самолет был изготовлен из фанеры и парусины. Размах крыльев составлял 11,30 метра. Сегодня в любом аэропорту мира этот аппарат показался бы детской игрушкой по сравнению с современными воздушными лайнерами. Линдберг уже давно мысленно окрестил самолет «Дух Сент-Луиса».

– Получите его через два месяца, – сказал конструктор.

Уже несколько человек спешно готовились выиграть приз Ортейга. Линдберг ежедневно проводил много времени с рабочими и техниками, занятыми его аппаратом. 26 апреля состоялось первое испытание. Самолет оказался быстрым и маневренным, однако ему недоставало устойчивости. В последующие дни этот дефект был устранен.

– Восьмого мая я вылетаю в Сент-Луис, из Сент-Луиса перелечу в Нью-Йорк. Это будет мой испытательный полет.

8 мая американские газеты сообщили, что два француза, Нунжессер и Коли, вылетели из Парижа в Нью-Йорк. 9 мая от них не было никаких вестей. 10 мая их исчезновение подтвердилось. Нунжессер был знаменитым асом Первой мировой войны: он сбил 43 вражеских самолета. Его исчезновение вместе с Коли на борту «Белой птицы» тем более опечалило французскую публику, что накануне, вечером 9 мая 1927 года, одна парижская газета выпустила специальный номер с объявлением о триумфальном завершении полета двух авиаторов, приводя волнующие детали: «Нунжессер и Коли после посадки на воду остались сидеть в своем летательном аппарате, словно не слыша поздравительных криков. Потом они оба поднялись с места. Моторная лодка прибыла за ними и т. д.». Словно официально подтверждая новость, в парижском небе самолет устроил салют. Затем несколько часов полного молчания, и телеграмма, вывешенная в холлах газет: «Никакого официального подтверждения прибытия Нунжессера и Коли». Разъяренная толпа бросалась камнями и жгла на улице лживый специальный выпуск. Обстоятельства гибели летчиков так и остались неизвестными.

Линдберг вылетел из Сан-Диего 10 мая и приземлился в Сент-Луисе. 11 мая отправился в Нью-Йорк. Его прибытия на аэродром «Кертис» уже ждали журналисты и на этот раз в своих отчетах написали его фамилию без ошибок, поскольку «Дух Сент-Луиса» побил рекорд скорости, совершая трансконтинентальный перелет из Сант-Диего в Нью-Йорк.

Однако рекорд не помешал нью-йоркским газетам называть Линдберга «flying fool» и когда официально стало известно, что он собирается совершить в одиночку перелет из Нью-Йорка в Париж, и когда он отправился в полет. В английском слове «fool» есть и ласковый оттенок, хотя точный перевод этого выражения: «летающий дурак».

20 мая эти же газеты в нескольких строках и мелким шрифтом сообщили об эксцентричном «отлете в Париж». Крупный шрифт предназначался для репортажа о боксерском поединке, который в этот вечер должен был решить, кто, Шарки или Мэлонни, будет сражаться за титул чемпиона с Джеком Демпси.

Летающий безумец вылетел из Нью-Йорка в 7.52 местного времени. В 20.30 было отмечено его прохождение над Сент-Джонсом, на Ньюфаундленде. Новость по радио была передана на стадион «Янки», где уже закончился боксерский поединок. Победитель тут же был забыт, толпа встает по приглашению диктора, чтобы произнести коллективную молитву: молодой американец защищает в «ледяном одиночестве ночи и моря честь звездно-полосатого флага».

Из большинства заголовков утренних газет слово «fool» исчезло. Многие газеты уже именуют Линдберга «Летающим орлом». В полдень по радио передают песню-импровизацию, которую исполняет популярная группа «Боннис лэддис»:

Капитан Линдберг, мы с вами!

Просим вас, победите с улыбкой.

Летите вперед, жмите на газ!

Вы попадете в страну вашей мечты.

Нужен был паренек с Запада, чтобы решиться!

Он указал нам дорогу

Его ждет ураган поцелуев.

Вот кто герой дня!

Передача и песня были оплачены производителем пилюль от почечных колик.

Старт «паренька с Запада» был трудным. 16 мая к вечеру буря перекрыла доступ в Атлантику. 19 мая лил ледяной дождь, не видно было верхних этажей небоскребов. Перед тем как провести вечер в театре с приятелем, Линдберг во второй раз позвонил в метеослужбу. Ответ: «Намечается улучшение, но лучше выждать день-другой».

– Отправлюсь на заре.

Линдберг попытался поспать хотя бы несколько часов в номере отеля. Самые пессимистические предсказания его противников не выходили из головы: с полными баками и запасом бензина его самолет весит 2,5 тонны, слишком большая масса, чтобы взлететь с двигателем мощностью 220 лошадиных сил; он заблудится в тумане, его одолеет сон и он потерпит крушение. Когда в дверь постучали, он встал, так и не сомкнув глаз ни на секунду. На улице тот же туман.

«Дух Сент-Луиса» переправили на аэродром «Рузвельт». Аппарат казался крохотным и хрупким, под порывами ветра его крылья дрожали. Помощники молчали, но их лица, обращенные к «летающему дураку» двадцати шести лет, выражали одну и ту же мысль: «Откажись, в крайнем случае дождись благоприятной погоды».

Линдберг забрался в машину. Кабина была закрытой, но из-за множества резервуаров с запасом бензина он ничего не видел прямо перед собой. Он мог смотреть только через боковые стекла. Линдберг завел двигатель, помахал техникам, которые убрали колодки из-под колес. «Дух Сент-Луиса» медленно покатил по лужам. Ему удалось оторваться от земли в самом конце взлетно-посадочной полосы.

Историки авиации пишут, что перелет обошелся «без приключений». Действительно, серьезных происшествий не было. Уникальным было то, что впервые за миллионы лет существования Атлантики над ее серо-зелеными пенными просторами летел человек-одиночка. Линдберг не мог не вспоминать о Нунжессере и Коли, исчезнувших в этой водной пучине. Он знал, что его самым страшным врагом был сон. Чтобы освежить лицо, он приоткрыл одно из окон: порывы ветра чуть не унесли карту. Незначительное происшествие, но оно могло положить конец его перелету.

Будучи хорошим штурманом, Линдберг летел по дуге большого круга, самому короткому пути на земном шаре из одной точки в другую. Почти все суда той эпохи следовали по локсодромической линии, кривой, пересекающей меридианы под одним углом, что позволяет не менять курс. Поэтому море под самолетом было пустынным. После Ньюфаундленда оно перестало быть таковым. Линдберг замечал на темной воде многочисленные необычные белые корабли: айсберги.

Время от времени по поведению машины авиатор ощущал, что она тяжелела от обледенения. Он спускался ниже, в менее холодные слои воздуха, и летел иногда прямо над волнами. Но когда подкрадывался главный враг – сон, приходилось подниматься выше.

Наступил день, туманный и серый, потом спустились угрюмые сумерки, настала ночь. Двигатель работал ровно, самолет выдерживал движение по локсодромии, точно рассчитанное опытным штурманом. Ночью враг-сон не отступал, напротив, сжимал объятия. Линдбергу иногда приходилось буквально держать веки пальцами, чтобы глаза не закрывались. Когда занялась заря, он уже пролетел 3500 километров – более половины пути. Вторая половина пути заняла меньше времени – дул попутный ветер. Летя на небольшой высоте, Линдберг заметил дельфина – первое живое существо с начала полета, потом флотилию рыболовецких судов. Он спустился почти до самой воды. Никого на палубах судов. Авиатор заметил только лицо человека в иллюминаторе. Он открыл окно и крикнул: «Ирландия в каком направлении?» Его, конечно, никто не мог услышать.

Когда Линдберг ближе к вечеру заметил темную полоску на горизонте, он прошептал: «Опять облака!» Но его сердце забилось быстрее, поскольку он чувствовал, что это может быть и землей. «Если мои расчеты верны». Они были верны. Это была суша. Ирландия. После этого полет уже не доставлял трудностей, кроме «кашля» двигателя, что на мгновение заставило предположить нехватку бензина. Но вскоре двигатель опять заработал в нормальном режиме. Линдберг узнал Плимут, опять пролетел над морем, увидел новую темную полосу с рядом огней маяков: Франция.

Молодой американец спрашивал себя, не встретят ли его французы холодно из-за неудачи Нунжессера и Коли. В маленькой записной книжке он отметил все, что «надо было сделать» после приземления: попросить у дирекции аэродрома ангар для своего самолета, позвонить по телефону в посольство и т. д. В конце списка несколько слов, которые свидетельствуют о скромности «летающего дурака»: «Отыскать недорогой отель». Линдберг даже не представлял себе, что с момента, как «Дух Сент-Луиса» был замечен над устьем Сены, громадная вопящая толпа уже ринулась на аэродром Бурже. Радио сообщало о старте пилота-одиночки, затем о его пролете над Ирландией и Плимутом.

Линдберг приземлился в 22.22 по парижскому времени. В Нью-Йорке было 17.22. Такое время записано в протоколе по предложению авиационного атташе Бельгии Вилли Коппенса Хоутхулста. Остальные «официальные лица» забыли посмотреть на часы, настолько велик был восторг. Их растерянность, кстати, видна из первых строк того же протокола: «20–21 мая 1927. Париж – Нью-Йорк» (!) вместо «Нью-Йорк – Париж».

Большая часть из ста тысяч парижан, прибывших на аэродром, сумела прорвать или обойти полицейские кордоны. Территорию аэродрома запрудили мужчины и женщины в вечерних нарядах, рабочие в спецовках, наспех одетые люди, которых поднимали с постели более информированные соседи, фотографы, загораживающие свои камеры, девушки, размахивающие букетиками цветов. Появились даже мэры предместий, с трехцветным шарфом через плечо.

При приближении самолета люди бросились бежать ему навстречу. В воздух взлетали шляпы, они падали, и их топтали. Женщины прокладывали себе путь, нанося удары сумочками. «Дух Сент-Луиса» остановился, и Линдберг поспешил выключить двигатель, чтобы винт не отрубил головы и руки неосторожных людей.

Чарльз Огастес Линдберг выиграл 25 тысяч долларов приза Ортейга, совершив первый воздушный перелет Нью-Йорк – Париж над Атлантическим океаном. Он был молод, хорош собой, в одиночку преодолел все опасности. На следующий день он стал настоящим идолом. Французское правительство наградило его орденом Почетного легиона. Американская армия повысила в звании до полковника. Он получил семнадцать наград от Франции и других стран. В поспешно учрежденный американским посольством комитет поступило три миллиона писем и триста тысяч телеграмм. Прямая воздушная связь между двумя столицами (Нью-Йорк практически является столицей) через Атлантику открыла новую эпоху для авиации.

Понадобился бы целый том, чтобы вспомнить обо всех воздушных покорителях Атлантики и о тех, кто погиб, предпринимая эту попытку и унеся свою тайну в пучину вод. Первый экипаж, который пролетел над этим океаном с востока на запад, состоял из трех человек, один из которых знал, что обречен на скорую смерть от рака. Его звали Гюнтер фон Гунефельд – чопорный человек в монокле. Он был очень богат и финансировал полет. Два пилота-штурмана: капитан Коль, начальник службы ночных полетов «Люфтганзы», и ирландец Джеймс Фицморис. Их одномоторный «юнкере» с двигателем мощностью 350 лошадиных сил стартовал из Балдоннела (Ирландия) 12 апреля 1928 года. Взлет оказался трудным, но сам полет прошел без серьезных происшествий. Джеймс Фицморис, провозглашенный «героем Ирландии», был торжественно награжден президентом Ирландской республики. Барон фон Гунефельд некоторое время спустя умер в немецком госпитале, где ему сделали рискованную операцию.

16 июня 1929 года распространилась новость, что три француза взлетели из Олд-Орчарда, неподалеку от Бостона, на моноплане «Бернар» с двигателем «Испано-сюиза» и пересекли Северную Атлантику. После двух вынужденных посадок в Испании в Мимизане (Ланды) они сели в Бурже.

Перед этим самолет совершил полет в Америку – тайно, небольшими этапами, потому что ему не дали разрешения на трансатлантический перелет из Франции. Самолет назывался «Канарейка» и был окрашен в желтый цвет. Трех новоявленных героев звали Ассолан, Лефевр и Лотти.

Менее чем через месяц после приземления «Канарейки» стало известно, что 13 июля в 9.30 утра с аэродрома Бурже вылетели два других французских авиатора – Кост и Беллонт. Они направились в Нью-Йорк на самолете фирмы «Бреге» с двигателем «Испано-сюиза». Их самолет назывался «Знак вопроса». В первых сообщениях, отправленных с борта, летящего над океаном, повторялось примерно одно и то же: «Все идет хорошо». Потом в 18.15 поступило сообщение: «Мы возвращаемся в Бурже». «Знак вопроса» попал в полосу встречных ветров необычайной силы. Остатки бензина не позволяли добраться до Нью-Йорка.

– Я хочу совершить наш полет в нормальных условиях, – сказал Кост после приземления в Бурже. – Буду ждать благоприятной метеосводки. Мы будем ждать сколько понадобится.

Люди говорили: «Он прав». Французы еще помнили об исчезновении «Белой птицы» Нунжессера и Коли, а Кост внушал доверие. Тридцать восемь лет, монбланец, он героически сражался в авиации во время Первой мировой войны. А главное – сумел осенью 1927 года вместе с капитан-лейтенантом Лебри совершить беспосадочный полет в Южную Америку, вылетев из Сен-Луи (Сенегал) и приземлившись в Натале (Бразилия). И сделал это на самолете, названном «Нунжессер и Коли», наплевав на предрассудки.

После неудачи первой попытки полета над Северной Атлантикой Кост поменял двигатель, поставив мотор мощностью в 780 лошадиных сил. Топливный бак на 5200 литров бензина обеспечивал дальность полета в 9 тысяч километров, то есть почти вдвое больше, чем расстояние от Парижа до Нью-Йорка. Дважды в день осторожный пилот осведомлялся о метеопрогнозах. 31 июля 1930 года он перегнал «Знак вопроса» в Бурже. Атлантика радовала хорошей погодой, но небо над Францией было закрыто облаками. Кост и Беллонт взлетели 1 сентября на рассвете.

Радиосвязь между самолетом и Парижем была постоянной благодаря кораблям, которые служили промежуточными станциями. На заре 2 сентября стало известно, что «Знак вопроса» летит к юго-востоку от Ньюфаундленда, потом к югу от территории Сен-Пьер-и-Микелон. В 12.30 позывные прекратились, связь оборвалась. Во Франции пытались сохранять спокойствие, основываясь на сообщениях американских береговых станций, которые уверяли, что якобы замечали «Знак вопроса», но сообщения были противоречивыми и недостоверными. Вновь появился призрак «Белой птицы», навевавший тоскливые предчувствия. Наконец красный самолет безошибочно опознали в 250 километрах от Нью-Йорка. Его сопровождали семь американских самолетов.

Толпа в Париже запрудила площадь Согласия. В 23.30 громкоговорители объявили: установлена прямая телефонная связь с американским аэродромом «Кертис». В те времена подобное сообщение было просто сенсационным. В странной тишине, воцарившейся на площади, из громкоговорителей доносился возрастающий шум на американском аэродроме. И вдруг рев двигателя, крики, вопли радости. Потом послышались голоса Коста и Беллонта, которые обращались к своим соотечественникам на расстоянии в 5 тысяч километров. Затем зазвучала «Марсельеза», подхваченная сотнями голосов на «Кертисе» и тысячами голосов на площади Согласия.

В 1927 году апофеоз Линдберга до предела разогрел авиационный энтузиазм в Соединенных Штатах. Богатая американка, супруга высокопоставленного британского чиновника из Министерства авиации, решила, что станет первой женщиной, которая пересечет Атлантику. Ничего не сказав родным, миссис Гест приобрела трехмоторный «фоккер», наняла пилота и механика и начала подготовку. Родные, узнав о ее замыслах, категорически воспротивились, так что от полета ей пришлось отказаться.

– Но, – сказала она, – при одном условии: мой «фоккер» перелетит через Атлантику, а на борту будет женщина, американка. Я поговорю с Патнемом.

Джордж Палмер Патнем был издателем. Убедив Линдберга описать свои «ощущения», он уже подготовил договор для миссис Гест, «первой женщины, которая померится силами с Атлантикой». Когда, отказавшись, она попросила найти ей замену, его осенила идея:

– Я как-то обедал у друзей, где была девушка, увлеченная авиацией. Она – настоящий двойник Линдберга.

Высокая и худенькая, короткая стрижка, серо-голубые глаза. Амелия Эрхарт действительно до странности напоминала героя перелета Нью-Йорк – Париж в женском варианте. Она родилась в Канзасе 24 июля 1898 года. В 1917 году стала медсестрой в военном госпитале, начала учиться на подготовительных медицинских курсах в Нью-Йорке, потом забросила учебу, чтобы стать социальным работником. Как и Линдберг, Амелия увлекалась авиационными представлениями. Как и он, она из простой зрительницы стала их участницей. Ей исполнилось двадцать три года, когда она впервые пилотировала самолет. Через год она побила рекорд высоты, поднявшись выше 4600 метров.

Амелия Эрхарт с энтузиазмом восприняла идею пересечь Атлантику на борту «фоккера» миссис Гест и, не читая, подписала все рекламные контракты, которые предложил ей Джордж Патнем. Когда она поняла, что вопрос о пилотировании самолета ею самою не стоит, что ее просто отправят пассажиром, она взъярилась, но было слишком поздно, чтобы отказываться. Самолет миссис Гест, который вел Штульц и на борту которого также находились механик Гордон и пассажирка Амелия Эрхарт, взлетел с Ньюфаундленда, без всяких происшествий пересек Атлантику и приземлился в Берри-Порте 18 июня 1928 года.

– Я путешествовала, как мешок картофеля, – заявила Амелия.

Однако все, забыв о пилоте, смотрели только на пассажирку, которой радио, газеты и кино сулили золотые горы.

Но сначала надо было исполнить контракты Патнема. Расположившись в доме издателя, Амелия написала «Двадцать часов сорок минут», рассказ о «своем полете», и посвятила его миссис Патнем. Она еще не знала, что издатель уже затеял бракоразводный процесс, чтобы предложить Амелии стать его женой.

Амелия согласилась на брак, который многие называли фиктивным, но поставила свои условия: она продолжит летать, а муж будет ей во всем помогать. Так Джордж Палмер Патнем – он любил, чтобы его называли Дж. П., – стал менеджером своей жены. На специальных облегченных чемоданах авиапассажиров красовались этикетки «Амелия Эрхарт». Производители сигарет печатали виньетки, на которых изображали звезду авиации в спортивной одежде и с сигаретой в зубах (известно, что она не курила). Но Амелия желала доказать, что она не просто рекламная кукла, – и установила новый рекорд высоты для женщин, поднявшись на 6 тысяч метров. 20 мая 1932 года она вылетела в одиночку – наконец-то – с Ньюфаундленда в Европу на борту красного моноплана «локхид Вега».

В полете ее сопровождали громы и молнии. Когда лед слишком утяжелял крылья, Амелия спускалась, едва не касаясь пены волн. Самым трудным было сохранить равновесие самолета. «Мне казалось, что меня посадили в банку, куда постоянно лили воду, и что я сражаюсь со слонами». Она очень редко летала ночью, и ее пугало пламя, вырывающееся из выхлопных труб, поблекшее с зарей. «Наставший день только обострил мои страхи. Я с удовольствием наблюдала, как океан стал розовым, потом светло-синим. Но слабый дневной свет заставлял мое сердце сжиматься. Я заметила на крыле следы подтеков бензина. Ручеек вблизи выхлопной трубы. Пламени я уже не видела, но знала, что оно никуда не исчезло. Я спрашивала себя, чем все это закончится…» Это закончилось в Ирландии. Париж – истинная цель полета – оказался недосягаем для «локхида»: кончилось горючее.

«Вдруг я увидела поле. На нем паслись коровы. Я принялась летать над полем. Испуганные коровы бросались в разные стороны. Боже, повторяла я себе, если одна из них сломает ногу, то при приземлении меня встретит фермер с ружьем!»

Самолет приземлился, коровы перестали носиться по полю, а фермер только спросил:

– Откуда вы прилетели?

– Из Америки.

Он удалился, пожав плечами. Другие фермеры проявили больше любопытства, а две старые девы, хотя и шокированные одеянием иностранки в бриджах, оказали гостеприимство и угостили традиционной чашечкой чая.

Телеграмма, которую Амелии удалось отправить в тот же день в газету «Нью-Йорк таймс», финансировавшую полет, имела неожиданные последствия. Утром коровий луг превратился в настоящий аэродром. Специальные корреспонденты английских газет прилетели на множестве самолетов. Но это было лишь начало. В Париже новую звезду водили с банкета на банкет. Художница-модельер Жанна Ланвен подарила ей роскошные вечерние платья. Сенат устроил в честь ее празднество. Единственное, чего она не дождалась, как, впрочем, Олкок и Браун, так это упоминания в «Ларуссе».

В Белом доме президент Гувер ждал Амелию Эрхарт на обед – первый случай в истории Соединенных Штатов. Крест за заслуги в воздухоплавании впервые украсил женскую грудь.

А Амелия уже думала о другом океане – океане, который станет ее могилой.

– Моя работа – почта. Я – почтарь. Пересечение Атлантического океана не может быть только спортивным достижением. Должна летать почта.

Человек, произнесший эти слова, был французским летчиком, уже известным в Бразилии. Его звали Жан Мермоз. Бывший превосходный военный летчик, потом пилот авиалинии «Латекоера», Мермоз открыл вместе с Гийоме линию Рио-де-Жанейро – Сантьяго (Чили), проходившую над опасной горной цепью Анд. Потерпев аварию и упав в этих горах, он выжил благодаря нечеловеческому мужеству и занялся организацией воздушной почты в Южной Америке. Как и другие, Мермоз мечтал о полете Париж – Нью-Йорк, но так и не сумел получить нужный самолет. Пришлось довольствоваться почтой.

– Теперь мы должны обеспечить еженедельные почтовые рейсы между Сенегалом и Бразилией.

12 мая 1930 года он вылетел из Сен-Луи (Сенегал) на борту гидросамолета «Лате-28», названном «Граф де ла Во». Вместе с ним в полет отправились штурман Дабри и радист Жимье. «Граф де ла Во» встретился с «черным котлом» – скоплением грозовых туч в виде отвесной скалы высотой 5 тысяч метров: непроглядная тьма, прошиваемая зигзагами молний.

– Гидросамолет никогда не поднимется на такую высоту. Надо обойти препятствие снизу.

Этот проход под «черным котлом», почти у самой воды, в полной темноте, разрываемой молниями, под проливным дождем, был в равной мере и воздушным, и морским достижением. Авиаторы сидели, обнаженные по пояс, и с тоской прислушивались к чиханию затапливаемого двигателя. Океан походил на гигантскую чернильницу.

Мермозу удалось выбраться из-под «черного котла», не коснувшись его. Самолет вынырнул в залитое лунным светом пространство над серебристыми просторами. 3173 километра пути были преодолены за 21 час. Рекорд дальности полета по прямой для гидросамолета был побит. И мешки с почтой пересекли Южную Атлантику.

Менее чем через месяц Мермоз снова сел за штурвал, чтобы выполнить обратный полет. Тяжело нагруженный гидросамолет, низко сидевший в неудачно ориентированном водном потоке – это была бразильская река Потенжи, – отказался взлетать. Он не взлетел после шестнадцати попыток в этот день и двенадцати на следующий. Мермоз снял часть груза, отвел самолет на другую водную поверхность, с другой ориентировкой, в 50 километрах от Натала. Но изменился ветер, и самолет вновь оказался неправильно ориентированным. После пятидесяти двух попыток Мермозу удалось оторвать его от воды.

– Почту доставим.

Южную Атлантику штормило, шел сильный дождь с градом, но все это было не столь опасно, как бесчинства погоды в предыдущем полете. Радист поддерживал постоянный контакт с кораблями. На полпути ветровое стекло залепили жирные капли.

– Избыток масла.

Это была течь. В 500 километрах от Дакара масляный индикатор стоял на нуле, двигатель перегревался. Мермоз посадил «Графа де ла Во» около «Фокеи» – судна, которое следовало по тому же маршруту. Пересадка на борт корабля была долгой и опасной из-за состояния моря. Под ударами громадных волн гидросамолет затонул.

Почта была доставлена, но о том, чтобы рисковать самолетом в каждом полете, не могло быть и речи.

– Опыт показывает, – сказал Мермоз, – что гидросамолет, севший на бурное море, столь же уязвим, как и обычный самолет. Поскольку обычные самолеты с тем же грузом взлетают легче, то их и надо использовать.

В 1933 году «Радуга», деревянный трехмоторный самолет, творение тридцатилетнего инженера Рене Кузине, был поставлен на обслуживание линии почтовой связи вместе с конкурирующим гидросамолетом «Южный Крест». В 1934 и 1935 годах эти два самолета выполнили 47 рейсов. Южная Атлантика была не только покорена, но и стала территорией коммерческих полетов.

Мермоз, назначенный генеральным инспектором «Эр Франс», не мог устоять перед соблазном изредка сесть за штурвал одного из этих почтовых самолетов. Так он и поступил 7 декабря 1936 года, когда пилотировал «Южный Крест» в направлении Бразилии. Полеты давно уже стали рутинными. На полпути с борта гидросамолета поступило короткое сообщение: «Отключаем задний правый двигатель». И больше ничего. Никогда. Самолеты и корабли тщетно бороздили Атлантику. В первый и последний раз почта не дошла по назначению.

В 1928 году в Веллингтоне (Новая Зеландия) хрупкая девушка девятнадцати лет повторяла фортепианные экзерсисы в гостиной. Внезапно она вскочила, захлопнула ноты.

– Я топчусь на месте, – заявила она отцу. – Я никогда ничего не добьюсь, если не отправлюсь учиться в Лондон. Только там можно найти хороших учителей.

Мистер Баттен был богат, дочь вертела им как хотела, а он желал сделать из нее великую музыкантшу. Несмотря на боль разлуки, он отпустил Джин и три года посылал ей деньги в Лондон, чтобы оплачивать гонорары профессорам. Но Джин не встречалась ни с какими преподавателями музыки. Она фанатично полюбила авиацию. Отцовские деньги шли на уроки пилотирования. Она даже купила небольшой туристский самолет.

– Я вернусь домой только на самолете, – говорила она друзьям. – Женский перелет Англия – Новая Зеландия наделает шуму. Но у меня нет денег. Надо искать мецената.

В 1934 году она встретилась с лордом Уэйкфилдом, которого очаровала так же, как в свое время очаровывала отца. Лорд финансировал полет. Джин Баттен вылетела из Англии в мае и приземлилась в Порт-Дарвине, проделав путешествие за 14 дней и 22 часа. Австралийские газеты превратили ее в звезду: «Наша прелестная Джин против континентов и океанов». Джин вернулась в Англию и купила самолет «Чайка-Персиваль» с двигателем мощностью в 220 лошадиных сил.

– Перелечу Южную Атлантику без посадки.

Ей было двадцать пять лет. Она серьезно относилась к перелету и готовилась не один месяц. Она вылетела из Лондона 11 ноября 1935 года в шесть часов утра, пролетела над Францией и Испанией и приземлилась к Касабланке, где позволила себе несколько часов сна, и вновь взлетела. 2 сентября: Сен-Луи (Сенегал). «Здесь меня встретила ужасная погода. Французские военные были очень любезны». Они окружили заботой хрупкую девушку-летчицу, которая выглядела моложе своих лет: «Почти ребенок».

– Поспешим, я вылетаю через два часа.

– Глубокая ночь! Это безумие!

– Вовсе нет. Поменяйте свечи и масло. Я полечу.

Она так и сделала – не без проблем. Маленький самолет с трудом оторвался от покрытой лужами взлетно-посадочной полосы. Он покружился над деревьями, словно в нерешительности. Потом резко рванул в сторону моря.

«Там я ощутила ужас, поскольку всегда думала, что отправлюсь в полет в хорошую погоду, в ночь, сверкающую звездами. Я считала, что Южный Крест имеет форму креста». Ночь вовсе не выдалась прекрасной. Ни одной звезды на небе, а в нескольких кабельтовых от берега на самолет обрушился дождь. На подходе к «черному котлу» дождь превратился в ливень, из-за магнитной бури компас сошел с ума. Буря, час затишья и снова буря. Джин удерживает самолетик среди разъяренной стихии только с помощью худеньких рук – и юной необоримой воли. 13 часов 15 минут после взлета. Она садится в Натале. Когда техники, обслуживающие аэродром, подбежали к самолету, она уже спрыгнула на землю. Похлопывая по корпусу самолета, она припевала:

– Славная лошадка! Лошадка моя!

Первая женщина, которая пересекла Южную Атлантику, побила все мужские рекорды, в том числе и достижение Джима Моллисона, установленное всего два года назад. 30 декабря 1936 года француженка Мариз Бастье довела этот рекорд до 12 часов 5 минут. Главы международных аэроклубов отныне убрали свои хронометры и перестали регистрировать воздушные достижения над Северной и Южной Атлантикой. Рекордов больше не будет, они ушли в прошлое, осталась регулярная связь. Океан, который бороздили больше всего, который исследовали больше всего, который использовали больше всего, стал океаном, над которым больше всего летают. Эти водные просторы всегда играли важную роль в истории человека.

Глава восьмая

Погибшие в пучине

Некоторые цифры поражают воображение. Еще недавно примерно 30 тысяч человек ежегодно погибали в спасательных плавучих средствах, не считая тех, кто не выживал в самих кораблекрушениях. По крайней мере, такие данные считались достоверными в 60-е годы. Похоже, статистика жертв не ведется для каждого океана отдельно, но, очевидно, Атлантика, где самое оживленное судоходство, занимает высокое, если не первое место.

Наиболее давнее кораблекрушение, о котором есть упоминания в анналах французского мореходства, произошло в 1119 году. Погибло судно «Бланш Неф». Ни один человек не спасся. Очевидно, что наибольшее количество кораблекрушений приходится на годы войн. Описать или хотя бы упомянуть все морские бедствия – задача невыполнимая. Читатели этой книги знают, что мы хотим прежде всего поведать о людях, рискнувших испытать свою судьбу на море, и о сопряженных с этим опасностях. Но огромное число морских катастроф, случившихся за многие века, нам неизвестно.

Что касается свидетельств спасшихся, то лишь с XVIII века они становятся достаточно обстоятельными, чтобы воссоздать картину бедствия. В большинстве случаев свидетельства тех эпох весьма драматичны. Мы вспомним о нескольких кораблекрушениях, в которых общим знаменателем были страх, голод, жажда, сменяющие друг друга надежда и отчаяние.

Капитан Филип Энтин в деталях поведал о трагедии своего шлюпа (одномачтовый парусник) грузоподъемностью 80 тонн. Шлюп «Бетси», командование которым он принял на Барбадосе, владении англичан на Антильских островах, отплыл 1 августа 1756 года в Суринам (Нидерландская Гвиана) с довольно тяжелым грузом, включавшим лошадей. На борту находилось тринадцать человек, моряки и пассажиры.

Ночью 4 августа поднялся ветер и, как часто бывает в этих местах, быстро усилился. Маленький парусник выбросило на рифы. Девять человек, спавшие в гамаках, погибли сразу. «Бетси» перевернулась и увлекла за собой шлюпку. Удалось спастись лишь капитану, его первому помощнику Уильямсу и двум морякам, которые цеплялись за потерпевшее крушение судно и «взывали к Небесам». Лошади попытались плыть, но волны бросали их на рифы. Слышалось их печальное ржание. Более ловкая собака капитана колотила по воде четырьмя лапами среди погибающих людей.

Наступил день, и люди увидели шлюпку, которая сорвалась с судна. Четыре оставшихся в живых человека сумели поймать ее и влезть внутрь, подобрав собаку. Обломок рангоутного дерева послужил рулевым веслом. С помощью ножа матрос Джон Каммингс отделил несколько досок от бортов шлюпки, грубо обтесал, изготовив подобие мачты и рей. Его штаны и рубашка пошли на крохотный самодельный парус. Лучше, чем ничего.

Рядом плавал ящик. Люди знали, что в нем провизия и бутылки с лимонадом. Увы, маленькая шлюпка не сумела подойти к ящику, и тот уплыл. День разгорался. Первые лучи солнца осветили золотистые шарики – плясавшие на волнах луковицы. Люди подобрали тринадцать штук. Суша находилась не менее чем в 50 милях.

На второй день съели лук, но не было воды, чтобы утолить жажду. Под жгучим солнцем кожа быстро покраснела и покрылась волдырями. На третий день жажда стала невыносимой.

– Зарежем собаку, – предложил Каммингс.

Взгляд бедного животного до последней минуты светился доверием. Моряки утолили жажду кровью, не испытывая угрызений совести. На четвертый день ветер вновь посвежел, и лодка едва не перевернулась. Около полудня Уильямс закричал:

– Шлюп! Шлюп, вон там!

Шлюп вскоре подошел так близко, что Энтин узнал его: он шел с Барбадоса и им командовал один из его друзей, капитан Саути. Каммингс и второй матрос Симпсон разглядели знакомых на палубе. Люди обрадовались, замахали руками. Но, по-видимому, шлюпка была неразличима среди волн и в ярких блестках солнца. Шлюп удалился.

– Бог нас наказывает, – прошептал Каммингс.

Он вспомнил глаза собаки, сначала ласковые, потом умоляющие. Он отвернулся от товарищей по несчастью, пережевывая мясо бедного животного, переложенное луковыми кружками.

На следующее утро стухшее мясо пришлось выбросить. Тогда Уильямс предложил:

– Отрежьте кусок моей ягодицы. Я от этого не умру, а мы сможем продержаться.

Каммингс даже не нашел слов, чтобы отказаться от чудовищной жертвы, Симпсон отрицательно покачал головой, а капитан возмутился. Пошел дождь, наступила ночь. Раскрыв рот, люди ловили капли пресной воды. Попытались собрать воду, отжимая самодельный парус, но он уже пропитался солью, и рассол был солонее морской воды. Именно ее матросы решились пить, сначала понемногу, а затем уже не могли оторваться. Двое суток они провели в бреду, потом умерли. Потерпи они еще несколько часов – и надежда, быть может, излечила бы их от безумия: показался берег.

Капитан Энтин и его первый помощник собрались с последними силами, чтобы выполнить решающий маневр. Пробыв девять суток в море, они добрались до суши. Это был остров Тобаго. Им оказали помощь карибские туземцы. Несколько недель заботливого ухода – и Энтин смог вернуться на родину. В Англии он написал рассказ о кораблекрушении, который завершался следующими словами: «Я наконец могу вновь заняться своим делом, но здоровье мое пошатнулось, а желудок совсем плох».

17 июня 1816 года. Жан Дюруа де Шомарэ считал, что жизнь прекрасна. Ему исполнилось пятьдесят лет, и его назначили капитаном фрегата, одного из лучших кораблей французского флота. Справедливое вознаграждение, полагал он, за двадцать пять лет верной службы монархии. Капитан-лейтенант, в 1791 году он эмигрировал. Участвуя в Киберонской экспедиции, попал в плен к «синим» (революционерам-республиканцам), но сумел бежать. Людовик XVIII вернул его на море, присвоив звание капитана первого ранга.

Первым заданием было отвезти в Сенегал, возвращенный Франции, нового губернатора Шмальца и Экспедиционный корпус, которым командовал Пуансиньон. Для перевозки фрегату были приданы и другие суда: корвет «Эхо», габара «Лаура» и бриг «Аргус».

Единственной тенью, омрачавшей хорошее настроение капитана Шомарэ, был состав экспедиционного корпуса.

– Это, – говорил он, – сборище иностранцев, негров и французских каторжников, – короче, висельники.

Он совсем не думал о том, что за двадцать пять лет бездействия мог подрастерять опыт мореплавателя. Море было спокойным, ветер попутным. «Медуза», отплывшая с острова Иль-д’Экс, имела на борту 450 пассажиров обоего пола. Она возглавляла конвой, немного опережая более медленные суда отряда. Миновав испанский мыс Финистерре, «Медуза» потеряла их из виду. Вдруг раздался крик: «Человек за бортом!» Это был юнга. Пришлось разворачиваться, возвращаться, заниматься поисками – тщетно. Показались паруса, «Медузу» нагнал корвет «Эхо». Путь продолжили вместе, миновали мыс Кабо-Бланко. Предположительно они оказались вблизи отмели Банк-д’Арген. Шомарэ приказал проводить замер глубин. Капитан корвета «Эхо» сигналами предложил изменить курс и повернуть к западу. Но «Медуза» продолжала идти на юг. Наступила ночь, и «Эхо» исчез из виду.

Замеры глубин на «Медузе» проводились каждые два часа. 2 июля небо было чистым, стояла привычная тропическая жара. Около 15 часов вахтенный лейтенант Нодэ прокричал результат последнего замера: «Восемнадцать саженей!» Шомарэ приказал стать по ветру и подобрать паруса. «Медуза» не успела выполнить маневр и села на мель.

Море было неспокойным. Чтобы корабль не накренился, Шомарэ отдает приказ подпереть его с помощью двух мощных деревянных брусов. Потом вызвал боцмана:

– Сбросьте за борт лишний груз. Пушки.

Пушек было девятнадцать, и они были бесполезным грузом. Но их нельзя было сбросить через борт без риска повредить обшивку. Пришлось признать очевидное: «Медузу» невозможно снять с мели. Оставалось единственное решение – эвакуация.

Четыреста человек, в том числе женщины и дети. И только шесть шлюпок, из которых две – легкие лодки.

– Надо построить плот.

Человек, предложивший это, Шмальц, губернатор Сенегала, пассажир. В это время произошло событие, невиданное в анналах французского флота: капитан Шомарэ сложил с себя полномочия. Он уже не хочет ничем командовать. Он снимает с себя всю ответственность. Губернатор Шмальц рисует чертеж плота. И следит за поспешным его строительством. Используются мачты, реи и тросы «Медузы» – короче говоря, все подручные средства.

Люди готовы признать власть нового начальника. Увы, после окончания строительства плота Шмальц не занимает на нем места. Вместе с семьей и слугами он садится в самую большую шлюпку. В других шлюпках размещаются в беспорядке чиновники, их слуги, Пуансиньон, Шомарэ и несколько младших офицеров. Женщины и дети садятся в легкие лодки. Плот – 20 метров в длину, 7 метров в ширину – уже на плаву. Когда солдаты сообразили, что им придется сесть на плот, они возмутились, схватились за оружие.

– Вы не понимаете, – крикнул им губернатор Шмальц. – Шлюпки и лодки поведут плот на буксире. Вы будете в безопасности.

После двух часов маневров, споров, перебранок, ругани – раздался даже выстрел, но он никому не причинил вреда – плавучие средства выстроились в цепочку, связанную тросами, на передних шлюпках подняли паруса, и они потащили за собой плот. Тот идет, погрузившись в воду на целый метр, поскольку никто не догадался установить под него пустые бочонки, помогающие держать его на плаву. Семнадцать человек, увидев, как мало плот пригоден для плавания, предпочли остаться на борту «Медузы».

Утром 5 июля море совершенно успокоилось, но стих и ветер. Вереница еле-еле движется. Между первой шлюпкой, где находится губернатор, и второй, с капитаном Шомарэ, проводятся своеобразные переговоры. На шлюпках приходят к выводу, что лучше всего придерживаться формулировки «Каждый за себя, и Бог за всех». Другими словами, люди, сидящие в первых двух шлюпках, обрубают тросы, которые связывали их с остальными шлюпками и плотом. Этот остаток конвоя, лишившись лучших парусов, практически застыл на месте.

– Если бы мы не тащили за собой этот плот…

В конце концов все тросы были обрублены. Плот оставили в руках Провидения. Первые две шлюпки добрались до Сен-Луи (Сенегал) 8 июля. Остальные через несколько дней подошли к пустынному берегу. Потерпевшим кораблекрушение пришлось долго идти пешком. Их преследовали мавры, а питались они черепашьими яйцами и мидиями. Когда они дошли до Сен-Луи, в их рядах недоставало пяти мужчин и одной женщины, умерших от истощения.

На плоту осталось сто сорок семь человек. Одна женщина, бывшая маркитантка Великой армии, жена солдата экспедиционного корпуса, решила разделить участь мужа. Солдаты оказались вместе с тридцатью матросами. Офицеры – горстка – были «добровольцами», которые отказались садиться в шлюпки, сочтя, что их долг находиться с самыми обездоленными. Среди них был гардемарин Куден. Он серьезно повредил ногу, когда корабль сел на мель, но отказался спуститься в шлюпку капитана. Посаженный на бочонок, чтобы ногу не мочила вода, он стал «капитаном» плота. Инженер-географ Корреар, гражданское лицо, держался рядом с ним, как и Савиньи, ученик корабельного хирурга.

После того как прошло потрясение, сменившись чувством ненависти и горечи, был составлен список продуктов: два «сосуда с пресной водой», пять бочонков вина, ящик галет, вымокших в морской воде, – больше ничего. Этого явно было мало. Ни морской карты, ни якоря, ни компаса, предусмотренных во время строительства плота, не оказалось. Кашица из подмоченных галет была съедена в первый же день. Остались только вино и вода.

«В разгар ночи, при сильном волнении на море, – позже рассказывали Корреар и Савиньи в своей книге, – громадные волны обрушивались на нас и часто сбивали с ног. Ужасающее положение! Разве можно представить себе худшую реальность! К семи часам утра море немного успокоилось, и нашим глазам открылось ужасающее зрелище! У десятка или дюжины несчастных ноги защемило между бревнами. Они не смогли высвободиться и расстались с жизнью, нескольких человек унесли волны разбушевавшегося моря…»

Облегченный из-за гибели двадцати человек плот оставался в таком же полузатонувшем положении, только в центре было относительно сухое место. Все скучились там, сильные давили слабых. Мертвых выбрасывали в море, а оставшиеся в живых вглядывались в горизонт. Они думали, что «Эхо», «Лаура» и «Аргус» вот-вот придут им на помощь.

«Предыдущая ночь была ужасной, а эта еще страшней. Водяные горы накрывали нас ежесекундно, с яростью разбиваясь о тела людей. Солдаты и матросы перестали сомневаться, что пробил их последний час. Они решили скрасить последние мгновения, напившись до потери сознания. Винные пары вскоре породили в их ослабевших от опасности и голода головах истинный хаос. Эти люди намеревались избавиться от командиров, а затем разрушить плот, разрезав веревки, скрепляющие его части. Один из них подошел к краю плота с абордажным топором и начал рубить тросы».

Последовала немедленная реакция. Несколько моряков присоединились к офицерам и гражданским лицам. Саботажника-азиата убили. Схватка вскоре стала всеобщей. Шли в ход сабли, ножи и даже зубы. И все это происходило на плоту, на который обрушивались волны. Огнестрельное оружие у солдат забрали еще при посадке. Среди хрипов раненых вдруг послышался женский крик: «На помощь! Я тону!» Это была маркитантка, которую взбунтовавшиеся солдаты столкнули с плота. Инженер Корреар бросился в воду и спас ее. Младшего лейтенанта Лозака также столкнули в море, его тоже спасли. Потом такая же участь постигла гардемарина Кудена. Он также был извлечен из воды. «Мы до сих пор не понимаем, как горстка людей смогла устоять перед многочисленными обезумевшими противниками. Нас было всего двадцать против толпы безумцев!»

Когда наступил день, стало ясно, что шестьдесят пять человек погибли или исчезли.

«Обнаружилась и новая беда: мятежники во время бунта выбросили в море два бочонка с вином и две бочки с пресной водой. Два бочонка вина выпили накануне. У нас остался всего один бочонок вина на шестьдесят с небольшим человек».

Голод терзал потерпевших кораблекрушение. Наконечники офицерских аксельбантов послужили крючками, но рыба не клевала. Шли часы. Горизонт оставался безотрадно пустынным: ни суши, ни парусов.

Несколько трупов, жертвы ночного сражения, оставались зажатыми в щелях плота. Оставшиеся в живых не смогли удержаться – разрезали трупы на куски и съели. «Многие, однако, не стали есть. Среди них большинство офицеров. Увидев, что эта чудовищная пища подкрепила силы тех, кто ее ел, люди решили высушить трупы, чтобы мясо стало лучше на вкус. Те, кто нашел в себе силы отказаться от этой пищи, выпили большую часть вина».

Прошел еще один день, надежды таяли. Ночь оказалась менее беспокойной, чем предыдущая. Крики, которые нарушали тишину, были вызваны голодом, жаждой, кошмарами спавших людей – они стояли по колено в воде, прижавшись друг к другу. На четвертый день на плоту осталось всего пятьдесят человек… и двенадцать трупов. Если можно так сказать, они умерли обычной смертью. Одиннадцать трупов выбросили за борт, двенадцатым утолили голод.

На плот обрушилась стая летучих рыб. Они были крохотными, но вкусными. Ночью море оставалось спокойным, но на плоту дела шли плохо. Испанские, итальянские солдаты и негры, недовольные своей порцией вина, вновь взбунтовались. И снова в темноте шла смертельная схватка. Снова в море сбросили маркитантку. Снова ее извлекли из воды. «Дневной свет озарил нас наконец в пятый раз. Нас осталось всего тридцать человек. Морская вода разъела кожу на ногах. Мы были покрыты синяками и ссадинами и кричали от боли, когда в раны попадала соленая вода. Вина осталось только на четыре дня. Мы рассчитали, что, если ушедшие шлюпки не выбросило на берег, им понадобится как минимум трое или четверо суток, чтобы добраться до Сен-Луи. Надо было прибавить время на отправку судов и время на наши поиски…»

В это едва можно поверить: их никто не искал. Когда «Аргус», посланный для поиска потерпевшей крушение «Медузы», случайно наткнулся на жалкий плот, на нем оставалось всего пятнадцать умирающих человек. Это случилось 27 июля 1816 года.

Савиньи, хирург-практикант морского ведомства, был первым из выживших, кто добрался до Парижа. На следующий день он передал рапорт о происшедшем своему министру Дюбушажу. «Журналь де деба» опубликовал несколько отрывков из него. Савиньи рассказал о кораблекрушении, о муках на плоту. В докладе говорилось о шестом дне, когда дюжина умирающих была выброшена с плота, чтобы могли выжить оставшиеся. Так погибла не раз спасенная маркитантка. Общественное мнение возмутилось, оппозиция обрушилась на капитана, виновника смерти ста пятидесяти девяти человек (шесть человек из пятнадцати, снятые с плота, умерли после спасения, а из семнадцати человек, оставшихся на борту «Медузы», спасли только трех). Поразительный факт, как и все остальное в этой истории: Савиньи был изгнан из морского ведомства за разглашение тайны.

Корреар, географ, тоже вернулся. Он вместе с Савиньи, которому было нечего терять, опубликовал свои свидетельства. Корреара бросили в тюрьму, а книжку сожгли! Но ее напечатали в Англии и распространили во всей Европе. Скандал был слишком шумным, чтобы его замять.

Дюруа де Шомарэ был отдан под суд. Военный трибунал решил, что его не в чем упрекнуть. Общественность требовала смертного приговора. Его разжаловали, отправили на три года в тюрьму. Когда он освободился, ему «посоветовали» жить в своем имении в департаменте Верхняя Вьенна. Одновременно правительство предложило ему стать сборщиком налогов в Беллаке. Но когда он появлялся на людях, его освистывали. Он прожил долго и умер только в 1841 году, став добровольным затворником в своем замке Лашно. Перед смертью он узнал о самоубийстве единственного сына, который не смог пережить позора отца. Инженер Корреар, не помня зла, написал нечто вроде некролога: «Он умер, искупив свой грех двадцатью пятью годами сурового покаяния».

Но на море случались драмы с еще большим числом жертв. Выжившие рассказывали еще более душераздирающие истории. Если трагедия «Медузы» осталась в памяти, то потому, что гениальный живописец запечатлел это кораблекрушение на своем полотне. Вдохновленный рассказами Савиньи и Корреара, Жерико написал «Плот “Медузы”», и его картина висит в Лувре. Оба оставшихся в живых свидетеля служили моделями, а юный друг художника, Эжен Делакруа, позировал для портрета мертвого подростка на переднем плане.

Через десять лет после крушения «Медузы», 7 марта 1826 года, фрегат «Блонд» британского военного флота идет в Канаду. После отплытия из Англии его гнали попутные ветры. Капитан был родственником поэта Байрона, скончавшегося в Миссолунги двумя годами ранее, унаследовал его титул и тоже носил имя лорда Байрона.

В это утро дул ровный ветер, море было спокойным. Вахтенный лейтенант явился к лорду Байрону для доклада и сообщил, что видит судно, почти неподвижно застывшее посреди океана со спущенными парусами. Лорд Байрон приказывает подойти к судну. Его корма разбита, никаких признаков жизни на борту. Вдруг на палубе появляются люди, машут шейными платками, обрывками одежды. Сомнений нет – люди молят о помощи. Через рупор их спрашивают, что случилось. Ответа нет.

– Спустите шлюпку и направляйтесь туда, разузнайте, что там произошло, – приказывает лорд Байрон.

Лейтенант находит на борту парусника семерых мужчин и двух женщин. Женщины стоят на коленях и молятся. Моряки, которые размахивали тряпками, в изнеможении валятся на палубу. У некоторых видны ужасные раны. От разошедшихся досок и свернутых парусов идет странный запах. «Эти люди умирают от голода, – считает лейтенант. – Однако на юте на солнце сушатся куски красного мяса».

– Я вижу, у вас осталось свежее мясо.

Банальная фраза, которая производит эффект бомбы: женщины начинают стонать и взывать к Богу, мужчины закрывают лица руками.

– Вам надо покинуть судно и перебраться на борт «Блонда».

Спасенных людей сначала напоили, перевязали, немного покормили – опасаясь неприятных последствий, быть может, долгого поста. Потом уложили спать. Только через два дня лорд Байрон и его офицеры услышали рассказ об ужасающем происшествии. Две женщины быстрее мужчин оправились от потрясения и заговорили первыми. Сразу выяснилось, что самая молодая из них обладала даром красноречия. Услышав ее рассказ, то и дело прерывавшийся обращениями к Всевышнему, офицеры почувствовали, будто сами пережили это бедствие.

Выросшая без отца, воспитанная своими тетками, мисс Энн Сондерс стала компаньонкой миссис Кендалл. Муж последней командовал торговым судном, перевозившим канадский лес. 10 ноября 1825 года миссис Кендалл решила сопровождать супруга и взяла с собой Энн Сондерс. Приятное плавание проходило без происшествий. На борту был молодой кок Джеймс Фрайер. Он влюбился в сироту. Капитан и его жена смотрели на эту зарождающуюся идиллию благосклонно. Когда 18 января 1826 года судно покидало Канаду и, поставив паруса, направлялось в Англию, состоялось обручение. По прибытии в Ливерпуль должны были сыграть свадьбу. Капитан Кендалл обещал стать свидетелем.

1 февраля разразилась буря. Реи и спасательные шлюпки были сорваны, несколько моряков получили серьезные ранения. Женщины ухаживали за ними, пока остальные моряки устраняли повреждения. 5 февраля буря обрушилась вновь и превратилась в ураган. Капитан положил судно в дрейф и приказал убрать паруса. Но накатившиеся сзади волны разрушили корму. Один из моряков погиб, раздавленный рангоутным деревом. Все каюты и склады были затоплены, вся провизия на борту была испорчена, за исключением 60 фунтов хлеба и небольшого количества сыра. «Остатки пищи завернули в грот-марсель».

Утром 6 февраля пассажиры и экипаж решили, что спасены. Их заметил американский корабль и подошел на расстояние слышимости. Но волнение на море было столь сильным, что шлюпку спустить не удалось. Через сутки возможный спаситель отказался от тщетных попыток и вскоре исчез из виду.

Буря продолжалась. На баке поставили палатку, где можно было укрыться. 8 числа появился бриг. Он подошел ближе, несмотря на бурю. Его капитан через рупор задавал вопросы, но ветер заглушал ответы. Бриг развернулся и ушел. 11 февраля люди заметили военный корабль, но он не ответил на сигналы бедствия.

Провизия заканчивалась. 12-го умер второй матрос, и тело его выбросили в море. Через десять дней, 22 февраля, умер третий матрос. На борту не осталось ни крошки еды. Робкие намеки ужаснули женщин. После долгих споров тело разрезали на куски, обмыли в морской воде, и мужчины утолили голод. Энн Сондерс и миссис Кендалл есть отказались и всю ночь молились Богу, чтобы Он простил мужчинам их грех. На заре, однако, оставшиеся куски пробудили такой аппетит, что никто не смог противиться. Когда на следующее утро умер четвертый матрос, Энн Сондерс, по просьбе мужчин, взяла на себя обязанность вырезать печень – самый питательный и наиболее утоляющий жажду орган – и разделить ее между всеми.

До этого момента Джеймс Фрайер сопротивлялся окружающему безумству. Но не смог вынести чудовищного зрелища: его нежная невеста двадцати четырех лет от роду, вооруженная ножом, взрезает горло умерших, чтобы собрать кровь, которую поровну делили между всеми. У него началась агония. До него умерли еще четыре матроса, потом пришла его очередь.

«Судите сами, что я чувствовала, – рассказывала Энн Сондерс, – когда на моих глазах умирал молодой человек, с которым я уже заключила неразрывный союз и с которым в ближайшее время мечтала соединиться до конца дней моих. А что говорить обо мне, когда в эти мгновения, чтобы сохранить собственную жизнь, я, измученная нестерпимым голодом и жаждой, требовала отдать мне большую часть этой драгоценной крови, которая едва вытекала из страшной раны уже мертвого человека! Поистине, я испила горькую чашу! Но такова была воля Бога. Он не освободил меня от этого ужаса. Воля Бога должна была исполниться…»

26 февраля еще раз мелькнула надежда, но английский бриг удалился, не ответив на сигналы. После февраля наступил март. Самые слабые уже умерли – одиннадцать матросов и юнги, – остальные находились в полубреду, изредка смачивая пересохший рот морской водой, чтобы окончательно не склеились губы. Уже не осталось мяса от предыдущего покойника, когда 5 марта умер двенадцатый матрос. Мозг его отдали совсем ослабевшей миссис Кендалл. Она была признательна за такую привилегию и вежливо прошептала: «Самое вкусное блюдо, которое я когда-либо ела». Останки были тщательно вымыты и очищены, разрезаны на тонкие ломти и разложены для просушки. Это и было то «свежее мясо», которое удивило лейтенанта брига «Блонд».

Мисс Энн Сондерс опубликовала повествование о своих ужасных приключениях, которое кончалось словами:

«5 апреля меня привезли, и я вновь оказалась в объятиях моей нежной матушки после пяти месяцев отсутствия. За эти месяцы – истинная правда – я видела и пережила столько горестей, сколько не выпадало в этом мире ни одному существу моего пола».

Бриг «Африканец», которым командовал Фурес, отплыл весной 1738 года из Нанта. Инструкции, переданные в письменном виде судовладельцами, были четкими и ясными: утром и вечером совместно читать молитву, не позволять команде браниться и богохульствовать, заботиться о больных. После этих рекомендаций о соблюдении физической и моральной гигиены следовали другие, касающиеся торговли. Фурес получил задание «набрать пленников» на гвинейском побережье, а затем «приложить все силы для сохранности негров, давая им пищу и предупреждая возможный бунт». Чернокожих клеймили каленым железом, ставя отметку на плече, спине или ягодицах. Следовало набирать в основном молодых и красивых рабов: «Они легче перенесут дорогу, и вы с большей выгодой продадите их в Америке». Цена за каждого черного раба менялась в зависимости от возраста, здоровья и пола. Формально единицей оплаты была «штука ситца», другими словами, несколько метров ткани за каждого раба. На самом деле торговцы рабами принимали и ожерелья из стеклянных бусин, и железные бруски, и медные котлы, и голландские трубки. Стоимость раба варьировалась от 75 до 300 тогдашних франков. При продаже в Америке цена возрастала от 300 до 1000 франков.

Рабство зародилось, как только воины-победители сообразили, что выгоднее заставить пленников работать, а не съедать их. Все античные цивилизации основаны на рабстве. Что касается Африки, то только турки и подчиненные им страны веками использовали черных рабов. Все изменилось, когда покорители Нового Света поняли, что им надо найти новый источник рабочей силы взамен индейскому населению, сильно поредевшему из-за нечеловеческих условий труда в шахтах и на плантациях. Первая монополия (асьенто) на поставку и транспортировку негров с западного побережья Африки в Вест-Индию была пожалована в 1517 году Карлом V своим фламандским протеже. Голландия, Франция, а потом и другие страны занялись этой прибыльной торговлей. Три века министры колоний этих стран предписывали чиновникам расширять торговлю неграми. Самые могущественные европейские монархи и придворная знать стали акционерами по снаряжению невольничьих судов. В ту эпоху такая предпринимательская деятельность не считалась позорной. Для тех, кто забыл о происхождении названия британской гинеи, напомним, что эта золотая монета была отчеканена Карлом II в честь Гвинеи, африканской страны, где было добыто немало богатств.

Торговля «эбеновым деревом» черным пятном ложится на историю многих западных наций, но она касается не только их. Самые отвратительные дела, несомненно, творили черные царьки западного побережья Африки – монго. Их походы снаряжались как охотничьи экспедиции. Во время этих бесчинств окружались деревни, уничтожались все, кто пытался убежать. Плененных мужчин, женщин, детей связывали и отводили к причалам на побережье, где они ждали прихода невольничьих судов. Монго получали громадные барыши, потому что живой товар почти ничего им не стоил. Они закатывали в этих лагерях невероятные оргии, распутничали и напивались до бесчувствия, но сразу же настораживались, как только задевали их интересы. «Торговый гид», опубликованный в эпоху, когда «Африканец» направлялся в Гвинею, предостерегал капитанов: «Надо, чтобы офицер был одновременно торговцем и дипломатом, превосходно знал хитрости и нравы дикарей, обитающих в этих краях. В тех же краях могут оказаться суда-конкуренты. В таких случаях стоит с ними договориться, чтобы избежать резкого повышения цены в штуках ситца. Чтобы хорошо вести дела, надо стараться купить много, когда негры продаются в избытке».

Бриг «Африканец» вставал на якорь последовательно у нескольких лагерей на побережье Гвинеи, и господин Фурес приобретал по выгодной цене столько рабов, сколько необходимо, чтобы заполнить судно. Дам Жулен, управляющий, в обязанности которого входило наблюдение за этими пассажирами, подробно описал в своем дневнике их пребывание на борту.

От захода солнца до зари взрослые мужчины, скованные попарно, размещались в трюме с открытыми люками. Иногда во время перехода от кандалов освобождали тех, чья покорность была очевидной. Женщины и дети сохраняли свободу перемещения. Каждое утро морской водой наполняли баки, чтобы пленники могли привести себя в порядок. Они мыли руки и лицо, прополаскивали рот уксусом – профилактическое средство против цинги. В десять часов на шестерых человек выдавали котелок с 400 граммами на каждого смеси риса или кукурузной муки с небольшим количеством соленого мяса или рыбы. Весь день негры были заняты – плели веревки, перебирали сушеные овощи, драили палубу. Второй раз еду, точно такую же, раздавали в четыре часа пополудни.

Одной из главных забот на невольничьих судах было следить за состоянием духа рабов: нервная система могла сдать и они могли погибнуть или даже, что уже бывало, покончить с собой. Поэтому каждый вечер их заставляли петь и плясать. Хорошо оплачиваемые негритянские исполнители пели им на родных диалектах песни, в которых их отъезд из Африки представлялся освобождением, а жизнь в американских колониях – раем. Мало кто верил в эти сказки.

27 марта 1738 года Дам Жулен заносит в свой дневник: «Негры взбунтовались. Утром, в пять часов, на палубе показались двое негров, вроде скованные цепью. Они подошли к часовому, якобы попросить разрешения раскурить трубки. Потом бросились на него, захватили оружие, нанесли несколько ударов и оставили на палубе, считая мертвым. В то же мгновение все рабы выскочили на палубу – разъяренные, освободившиеся от цепей и вооруженные железными брусьями…»

Из последующего рассказа видно, что так были вооружены не все. Кто-то размахивал поленом, а кто-то кидался на своих похитителей, прежде всего офицеров, и пытался задушить их голыми руками. Лейтенант и боцман были убиты, господин Фурес смертельно ранен. Но остальные офицеры воспользовались своими пистолетами, а один сообразил поднять на палубу громадный котел, в котором варилась каша. «Он схватил огромный половник для команды и начал бросать кашу в негров». Итог: убиты трое белых и девять негров.

«Вчера в восемь часов негры-зачинщики были привязаны к палубе за руки и за ноги, лицом вниз. Мы высекли их плетьми, а кроме того, изрезали им ягодицы, чтобы они лучше осознали свою вину. Когда от ударов выступила кровь, мы натерли раны артиллерийским порохом, лимонным соком и рассолом из перца, к которому добавили снадобье, выданное хирургом. Эта смесь предохраняет от гангрены, а кроме того, нещадно жжет ягодицы».

Негру, напавшему на капитана Фуреса, досталось больше других: восемь дней его товарищи были обязаны стегать его кнутом и намазывать вышеуказанной смесью. В пятницу 5 декабря Дам Жулен записал в заключение: «Этот негр сегодня умер. – И цинично добавил: – От ударов железным стержнем в грудь и в живот во время бунта».

Первому помощнику капитана осталось лишь пополнить убавившийся груз и самым выгодным образом сторговаться с судовладельцами Мартиники и Сан-Доминго. 18 июня 1740 года после двухгодичного отсутствия «Африканец» вернулся с грузом сахара, ванили, хлопка и кофе, встав на якорь у набережной Нанта.

С неграми, проданными в Америке, обходились лучше или хуже в зависимости от обстоятельств, характера или настроения их хозяев. Самым большим несчастьем для невольников была разлука с семьей. Это прекратилось лишь с отменой рабства. Честь первых серьезных протестов против торговли рабами принадлежит секте квакеров, которые вели борьбу за отмену рабства с 1727 года. Во Франции Конвент проголосовал за отмену рабства в 1794 году. Этот декрет был внесен Бонапартом. Окончательный запрет относится к 1848 году. В Соединенных Штатах рабство отменено в 1865 году. Англия с 1807 года (Плимутский акт) преследовала работорговлю одновременно по гуманным и экономическим соображениям, опасаясь конкуренции, которую усиливала дешевая рабочая сила.

Официальный запрет торговли «эбеновым деревом» вначале загнал ее в подполье. Продавцы (монго африканского побережья) и покупатели (поставщики рабов в колонии) были готовы ее продолжать. Англия, неоспоримый хозяин на море после падения Наполеона, преследовала в Атлантике невольничьи суда, но те проявляли все больше наглости и становились все более быстроходными за счет малой грузоподъемности при той же парусности и удлиненности профиля, что приводило к страшной скученности негров в трюмах. Чертежи этих судов, указывающие место содержания одного человека, заставляют содрогнуться. Люди, прижатые друг к другу в трюме, занимали «меньше места, чем в гробу». Их по очереди выводили на палубу, чтобы они не задохнулись или не оказались парализованы. «Когда состояние моря и погода не позволяли держать люки открытыми, загоны для рабов являли собой гнуснейшее зрелище, – писал капитан Лакруа. – Негры лежали без сил, словно сардины в банке, прямо на полу. Они буквально барахтались в смеси крови, слизи, мокрот и экскрементов. Почти каждый страдал от морской болезни или от дизентерии, которую стыдливо называли желудочными расстройствами».

Вряд ли есть нужда говорить, что эпидемии на борту опустошали эти плавучие тюрьмы. Судовладельцы и капитаны особо опасались оспы. Больных пытались изолировать, иногда им давали «специальное питье из настойки опия», главным эффектом которой была смерть без особых мучений. Трупы без всяких церемоний выбрасывали за борт. Эпидемии порой принимали странный и даже сверхъестественный характер.

6 апреля 1819 года французский бриг «Родёр» («Бродяга»), приписанный к Гавру, отплыл из Бонни, что на западном побережье Африки, со 160 рабами и 22 членами экипажа на борту. Через две недели, когда бриг приближался к экватору, бортовой врач констатировал, что у некоторых негров сильно покраснели глаза, они буквально налились кровью. Рабы жаловались на мучительные боли. За несколько дней болезнь поразила всех рабов.

– Это от слишком большой скученности негров, – сказал врач капитану. – И им не хватает воды.

Уже несколько дней им давали всего по полстакана пресной воды в сутки на человека. Эта порция была немного увеличена за счет прошедших вовремя дождей. Капитан хотел держать негров на палубе дольше, но некоторые так страдали от болезни, что сами бросались за борт. В последующие дни добрая дюжина рабов ослепла. Поскольку они к тому же мучились дизентерией, капитан, опасаясь общего заражения, велел бросить их в море живыми.

Прошло еще несколько дней, и один белый матрос, который лежал у люка, закрывающего доступ в трюм, почувствовал сильную резь в глазах и почти ослеп. После него та же беда приключилась с матросом-новичком, потом с капитаном и другими матросами. Команду охватил ужас:

– Мы все потеряем зрение, и негры нас перебьют!

Тоскливое состояние достигло апогея, когда мимо очень медленно проследовал корабль. Он находился на расстоянии слышимости, его паруса были подобраны кое-как, а на палубе виднелись распростертые тела. Один из лежавших приподнялся и прокричал по-испански:

– Это «Леон» из порта Кадис. Мы почти все ослепли, и никто не может управлять кораблем. Просим помощи.

Экипаж «Родёра» чувствовал себя не лучше и не мог оказать помощи другим. К тому же один вид корабля-призрака ни у кого не вызывал желания приблизиться к нему. Испанский матрос тщетно умолял о помощи. «Леон» продолжал медленно удаляться. Больше никто никогда о нем не слышал.

«Родёр» в конце концов добрался до Гваделупы. Это произошло 21 июня 1819 года. Члены экипажа жаловались на дикую боль в глазах, но ни один из них не ослеп полностью.

В бортовом журнале было записано, что трупы (?) 39 негров были выброшены в море. 12 других рабов почти полностью потеряли зрение, а у 14 осталось бельмо на роговице. Никаких медицинских разъяснений по этиологии этой болезни так и не появилось.

Даже самому плохому однажды приходит конец. Кампании по отмене рабства, экономическое развитие Нового Света возобладали над интересами коалиции сторонников работорговли. Но эти корабли с грузом «эбенового дерева» оставили после себя страшный след: появление чернокожих революционеров в Соединенных Штатах, требующих возвращения в ту Африку, откуда их предков увозили силой при содействии черных тиранов-царьков.

– Можете мне поверить, я видел его, и видел с очень близкого расстояния. Мы шли милях в двадцати к востоку от Мальвин курсом на юг, собираясь обогнуть мыс Горн. Я был дозорным у шлюпбалки правого борта во время вахты с четырех часов до восьми. Ветер с каждым часом крепчал, по темному морю бежали барашки. Свет луны в ее последней четверти уже смешивался со светом зари, но иногда облака все погружали в непроглядную темень.

Был какой-то просвет, и я вдруг, повернувшись чуть назад, увидел «Летучего голландца». Он несся на всех парусах тем же галсом, что и мы, но намного быстрее. Он казался летящим по воздуху. Он прошел совсем близко от нас, и я смог рассмотреть матросов на его палубе. Они стояли навытяжку, неподвижно, держась за брасы правого борта, словно собираясь выполнить маневр, и глядели в мою сторону. Вскоре кормовая надстройка поравнялась со мной: у штурвала никого не было. Я застыл, меня почти парализовало, и еще больший ужас охватил меня, когда я услышал жалобный крик, сорвавшийся с губ этих недвижных матросов. Слова были неразличимы, какой-то печальный стон. Я стряхнул с себя оцепенение и быстро пошел на корму, чтобы доложить вахтенному лейтенанту, но еще не добрался до него, как корабль-призрак исчез, словно растаял в бледном тумане. Я ничего не сказал ни офицеру, ни приятелям, а когда вернулся на свой пост, моя вахта закончилась. Я знал, что мне лучше молчать. Они все стали бы избегать меня…

Вера была непоколебима: тот, кто увидел корабль-призрак, должен умереть в ближайшие дни. Подлинной исторической правды о «Летучем голландце» нет, как и о других кораблях-призраках. Их сотни, если не тысячи. Призрак, который замечали десятки тысяч моряков, выглядел трехмачтовым барком, трехмачтовой шхуной, бригом, жалким шлюпом, высокобортным кораблем. Иногда он несся на всех парусах, иногда его паруса были подобраны, но он так же быстро шел по морю, единственный в своем роде и в самых разных обличьях.

Изложенная в легендах история «Летучего голландца» относительно точна. Его капитана звали Фокке, если не Вандерлевен или Вандерстратен. Пьяница, дебошир, богохульник. Его ругательства возмущали даже команду. Однажды в окрестностях мыса Горн он поносил Небо за встречные ветра, и вдруг на борту возникла белая светящаяся фигура, пригрозившая ему небесной карой.

– Плевать я хотел на Бога!

И тогда белый гость произнес проклятие: «Летучему голландцу» скитаться вокруг земного шара до скончания времен, неся на борту дряхлеющих капитана и команду, а самая страшная кара – они больше никогда не почувствуют ни вкуса пива, ни вкуса табака.

Ни одна легенда не рождается на пустом месте. Легенды о кораблях-призраках создавались, подпитывались слухами, оживлялись с течением времени, опираясь на реальные факты. Действительно, по морям долго скитались брошенные парусники. Их команды либо были мертвы, либо покинули судно по очевидным или таинственным причинам: эпидемии, бегство матросов после бунта, всеобщая резня; случалось и так, что при выполнении маневра во время бури все до одного были на палубе и всех их сбросило за борт мощной дланью всесильного океана. Тайна некоторых опознанных судов, найденных в открытом море без единого человека на борту, остается нераскрытой и в наши дни. Одним из таких известных судов является «Мария Целеста».

Утром в пятницу 13 декабря 1872 года два человека в фуражках офицеров торгового флота вошли в кабинет капитана порта Гибралтара.

– Меня зовут Морхаус, – сказал тот, что был покрупнее. – Я капитан американского трехмачтовика «Деи Грация», который вошел в порт вчера вечером. Это мой первый помощник Оливер Дево. Я пришел с отчетом об обстоятельствах спасения бригантины «Мария Целеста», найденной мною в море без экипажа на борту.

Вот вкратце содержание рассказа капитана Морхауса, записей в бортовом журнале и дополнительных подробностей, которые припомнил первый помощник.

4 декабря 1872 года в десять часов утра капитан «Деи Грации» стоял на мостике корабля, следующего из Нью-Йорка на восток. Корабль находился в точке с координатами 38° северной широты и 13°37′ западной долготы. Дозорный сообщил о парусе впереди по правому борту. Чуть позже выяснилось, что это бриг: он шел с одним фоком и кливером, остальные паруса были убраны. Он также держал курс на восток. На нем развевался американский флаг.

– Я сразу обратил внимание на то, что судно плохо держится курса. В своем бортовом журнале я записал, что бриг шел зигзагами. Когда мы сблизились, я поднял обычный сигнал, сообщая международным кодом название моего корабля, его приписку и назначение. Никакого ответа. Тогда я поднял сигнал: «Нуждаетесь ли вы в помощи?» Ничего. Приблизившись еще больше, я не увидел на палубе ни одного человека, потом прочел на гакаборте название брига: «Мария Целеста».

Морхаусу была знакома бригантина «Мария Целеста», капитан которой, Бенджамин Бриггс, был его другом. Оба судна отплыли из Нью-Йорка в один и тот же день, 7 ноября 1872 года, потом потеряли друг друга из виду. Заинтригованный и даже обеспокоенный Морхаус положил свой корабль в дрейф и послал на борт встреченного судна своего первого помощника и двух матросов.

– Мы поднялись на борт, воспользовавшись линями, которые свисали вдоль корпуса, – сообщил Дево. – Бриг кренился на правый борт. Штурвал никто не держал, он крутился из стороны в сторону. Мы осмотрели судно от палубы до трюмов и никого не обнаружили.

Парусник, казалось, был в хорошем состоянии. Дево и его спутники отметили некоторое количество воды в трюмах. Кубрик, нижняя палуба и каюты на корме были мокрыми. Носовой люк и люк трюма были открыты, перевернутая крышка кормового люка валялась на палубе. Нактоуз был смещен, а компас разбит. Исчезли лотлинь и две спасательные шлюпки. Ни секстанта, ни других навигационных инструментов не оказалось ни в каюте капитана, ни где-либо еще. В бортовом журнале была отмечена точка нахождения судна в полдень 24 ноября: 36° северной широты, 27° западной долготы.

В кубрике команды на своих местах лежали вещевые мешки матросов, висели штормовые накидки, на веревке сушилось белье. Никаких следов насилия. Рядом, в каюте капитана, находились маленькая фисгармония, большой чемодан с женской и детской одеждой и игрушками. В трюме стояли бочонки, полные китового жира и спиртного. Когда моряки, обескураженные этим обследованием безмолвного судна, садились в лодку, их остановило мяуканье. В камбузе на шкафу сидел черный кот с зелеными глазами. Увы, этот свидетель мог только мяукать.

Первый помощник доложил об увиденном капитану. Морхаус сам отправился на «Марию Целесту», потом поручил трем членам экипажа отвести бриг в Гибралтар, следуя за ним. «Деи Грация» пришла в порт 12 декабря вечером, а «Мария Целеста» – утром следующего дня. Завершая свой отчет, Морхаус сообщил капитану порта, что намерен получить вознаграждение, которое по закону полагается капитану, спасшему покинутый корабль.

– Это будет сделано, – заверил его офицер, – как только завершится положенное расследование.

Расследование, которое вел сэр Солли-Флад, генеральный прокурор Гибралтара и представитель королевы в Высшем суде Адмиралтейства, продолжалось три месяца. В протоколах отражены следующие факты.

На форштевне «Марии Целесты» имелись следы удара, на нем осталась вмятина. Авария, скорее всего, произошла недавно.

Пятна, замеченные на старой сабле, найденной в трюме, и принятые вначале за пятна крови, оказались обычной ржавчиной. Анализ подтвердил это.

Первые сведения, поступившие из Нью-Йорка, свидетельствовали, что «Мария Целеста» отплыла, имея на борту капитана Бриггса, его жену и дочь – отсюда женская и детская одежда, – лейтенанта, боцмана, шестерых матросов и кока. Когда стало известно о наличии бочонков со спиртным в трюме, генеральный прокурор выдвинул свою версию событий:

– Матросы «Марии Целесты» напились, взбунтовались. Убили капитана, его жену и дочь, трупы выбросили в море. Чуть позже, протрезвев и поняв, в какое положение себя поставили, покинули судно. Какой-нибудь корабль их подобрал.

Ничего не могло ни подтвердить, ни опровергнуть эту гипотезу. Консул Соединенных Штатов в Гибралтаре отправил рапорт вашингтонским властям, чтобы они приняли необходимые меры для поиска и наказания преступников. Со своей стороны генеральный прокурор передал в Министерство торговли в Лондоне, а также во все английские и американские консульства требование задержать и допросить оставшихся в живых членов экипажа «Марии Целесты», если таковые обнаружатся. Кроме того, он опубликовал в крупных англоязычных газетах коммюнике с просьбой предоставить любые сведения, касающиеся «Марии Целесты».

Джеймс Винчестер из Нью-Йорка, главный владелец бригантины, чуть позже прибыл в Гибралтар в сопровождении капитана Хатчинса, который должен был принять командование судном после завершения следствия. Винчестер заявил, что фисгармония, найденная на борту, принадлежала миссис Бриггс. Она взяла ее с собой, чтобы развлечься во время плавания. Что касается спасательных шлюпок, одна из них была повреждена во время погрузки и не заменена. Вторая шлюпка находилась на борту в момент отплытия.

Никаких новых подробностей не появилось, и 26 марта 1873 года морской трибунал решил выплатить капитану Морхаусу премию за спасение судна, равную пятой части стоимости «Марии Целесты» вместе с грузом. Капитан и команда «Деи Грации» разделили между собой 1700 фунтов стерлингов. Позже «Мария Целеста» покинула Гибралтар под командованием капитана Хатчинса, направляясь в Геную, куда должна была доставить свой груз. На борту судна остался черный кот – немой хранитель зловещей тайны.

1913 год. Сорок лет спустя. Директор лондонского «Стрэнд мэгэзин» вызвал главного редактора:

– Наш тираж растет не так быстро, как у наших конкурентов. Мне пришла в голову идея. Мы вновь оживим историю «Марии Целесты».

– Все говорили о тайне. Ее так и не раскрыли.

– Вот именно. Мы напомним факты, которые составляют тайну, и попросим нескольких известных писателей представить нам свое решение в виде рассказа.

Герберт Уэллс, Конан Дойль, Морли Робертс – первые, к кому обратились, тут же дали согласие. Потом откликнулись и других авторы детективов. Публикация их рассказов имела потрясающий успех, и тысячи читателей предложили свои версии. Среди развязок были и такие: бортовой кок сошел с ума и отравил всех; внезапная волна смыла команду и пассажиров, а также спасательную шлюпку; оккультные силы, эманацией которых был черный кот, спровоцировали трагедию; говорили и о марсианах. Прислали свои версии и американские писатели. «Что тут долго думать, – писал Дж. Л. Хорнибрук, – это пираты Рифа совершили налет. Их суда ходили далеко в Атлантику». Звучали намеки на то, что преступление совершил капитан Морхаус с целью получить премию, но они так и остались намеками – желающих попасть под суд за клевету не нашлось.

1914 год. Война. У читателей всех газет появились другие темы для размышлений. После войны о тайне «Марии Целесты» вновь заговорили. Но к тому времени было опубликовано уже столько версий, что журналисты смело сочиняли новые, ссылаясь на предыдущие и не удосуживаясь прочесть официальные отчеты – или не имея возможности это сделать. Многие добавляли в свои сочинения обрывки вымыслов, взятых из публикаций «Стрэнда». Так было и со статьей, появившейся 15 октября 1921 года в серьезном издании «Меркюр де Франс»: «„Мария Целеста“ шла по морю без команды на борту. Однако команда, похоже, покинула корабль всего несколько минут назад. На огне стояли две кастрюли, мясо к обеду было готово. В каюте боцмана нашли грифельную доску со словами: „Странно, моя дорогая жена“». Воображение работало вовсю. Все сочинители стремились сгустить тайну.

1925 год. Нежданный поворот. Британец Лоренс Китинг, автор морских романов, дает интервью одному лондонскому прессагентству:

– Тайны «Марии Целесты» больше не существует. Я ее раскрыл. Я отыскал в одной деревеньке в окрестностях Ливерпуля бывшего моряка восьмидесяти лет, который был коком на борту пресловутой бригантины во время драмы. Он единственный, кто остался в живых. Мне удалось разговорить его, дав деньги и пообещав, что ему не грозят никакие преследования, чего бы он ни натворил. Он рассказал мне все, и я проверил некоторые детали, сверяясь с архивами различных портов. На следующей неделе мой рассказ выйдет отдельным изданием.

Книга Китинга стала бестселлером. На французском языке ее перевод появился в 1927 году под названием «Парусник „Мария Целеста“. Окончательная разгадка самой большой тайны Атлантики». Свое повествование Китинг начал с рассказа капитана «Деи Грации» о встрече с брошенным бригом в открытом море. В кают-компании был накрыт стол. Перед каждой тарелкой стоял стакан еще теплого чая. На плите камбуза в кастрюле доваривалась курица и т. д. Далее следует краткий пересказ того, что Китинг якобы услышал из уст старого кока по имени Пембертон:

«Морхаус и Бриггс хорошо знали друг друга. Бриггсу перед отплытием из Нью-Йорка не удалось набрать полный экипаж, и Морхаус одолжил ему трех матросов со своего корабля. В команде „Марии Целесты“ был некий громила двухметрового роста по имени Карл Венхольт, бывший когда-то в Огайо конюхом. „Мария Целеста“ и „Деи Грация“ вышли из Нью-Йорка вместе утром 7 ноября. Встреча была назначена у Сан-Мигела, одного из Азорских островов, на тот случай, если корабли потеряют друг друга из виду. Там Морхаус должен был забрать своих моряков.

Дела на „Марии Целесте“ сразу не заладились, потому что на борту был еще один громила, лейтенант Халлок, первый помощник капитана, по прозвищу Балтиморский Бык. Венхольт его спровоцировал, и Халлок схватился с ним и сбил с ног. Так повторялось несколько раз. Венхольт поклялся отомстить.

Халлок ругался и с капитаном, считая, что миссис Бриггс слишком громко играет на своей фисгармонии. Надо сказать, что на борту здорово пили, а капитан Бриггс был мягким, безвольным человеком.

24 ноября „Мария Целеста“ попала в сильную бурю. Бриг лег на левый борт, казалось, он вот-вот перевернется, но Халлок бросился к штурвалу и сумел выровнять корабль. Мебель и разные предметы на борту сорвались с мест, послышались сильные удары. Потом с кормы донесся женский вопль. Когда люди прибежали на крик, то увидели, что фисгармония придавила миссис Бриггс. Она еще дышала, но ночью умерла. На следующий день в присутствии всей команды ее похоронили в море. Буря закончилась.

Бриггс словно сошел с ума. Он обвинял Халлока в убийстве жены, недаром того раздражал звук фисгармонии. Халлок забрал из кормового камбуза бутылки, и все принялись пить и напились до безобразия. И тут вдруг Бриггс объявил, что вина лежит не на Халлоке, а на фисгармонии. Он приговорил фисгармонию к смерти, потребовал, чтобы ее выбросили за борт, что и было сделано. Нелепая и жалкая церемония.

Утром следующего дня корабль практически остановился. Мы носом зацепились за какой-то обломок потерпевшего бедствие судна. От него остался только каркас с железными гвоздями. Халлок пинками и бранью заставил людей работать, и нам удалось освободить форштевень брига, оттащив обломок в сторону. Повреждение форштевня не выглядело серьезным.

Потом мы заметили, что капитана Бриггса нигде нет, никто не видел его с той самой попойки. Поиски по всему кораблю были напрасными. Все решили, что он с отчаяния прыгнул в море. Так говорили все, кроме Венхольта, который заявил Халлоку: „Это вы его убили“. Халлок снова набил ему морду и выкинул за борт. Вот как все произошло.

Почти тут же раздался крик: „Земля!“ Халлок сказал, что мы дошли до Сан-Мигела, одного из Азорских островов, где назначена встреча с „Деи Грацией“. И добавил, что, если кто-либо заикнется об убийстве Венхольта, он обвинит членов команды в мятеже. После всех событий на борту никому не хотелось попасть под суд. Удобнее всего списать все на бурю. Все согласились с ним. Ни у кого из моряков прошлое не было безупречным, а потому никто не хотел предстать перед судом.

Мы подошли к суше, но не увидели „Деи Грации“. По простой причине: „Мария Целеста“ находилась не у Сан-Мигела, а у Санта-Марии, в 50 милях к югу. Халлок заявил, что ему надоело это старое корыто, „Мария Целеста“, что он сходит на берег. За ним могли последовать все желающие. Двое решили сойти с корабля вместе с ним. Халлок спустил единственную спасательную шлюпку. Они втроем уселись в нее и взяли курс на порт острова. Больше их не видели.

Оставшиеся на борту не чувствовали себя спокойными, Моффат, один из трех матросов Морхауса, сказал, что, раз встреча с „Деи Грацией“ не состоялась, надо опять выходить в море и держать прямо на восток в направлении Испании. Задача была простой, он сам взялся управлять кораблем. Оказавшись в Испании, можно рассказать правдоподобную историю. К примеру, списать все на бурю, как говорил Халлок. Четверо, в том числе и я, были согласны с Моффатом, потому что не могли предложить других идей.

1 декабря ранним утром мы подняли якорь. Трое суток мы плыли, никого не встретив. На четвертый день утром увидели португальский пароход, и Моффат задал вопрос о нашем местонахождении. Моффат также спросил, не видел ли португалец „Деи Грацию“. Португалец ответил «нет» и удалился.

Нас снедало беспокойство. Мы спрашивали себя: если мы придем в Испанию, выдержит ли наша история о буре строгий допрос? Полиция рано или поздно поймет, что на корабле произошли серьезные события. Я помню, что был на камбузе, обдумывая все это, когда услышал крик Моффата на палубе. Трехмачтовый бриг на всех парусах шел прямо на нас левым галсом. Он очень походил на „Деи Грацию“. Мы едва могли поверить в это. Но это была она.

Мы легли в дрейф. Капитан Морхаус явился на борт. Он сказал, что тоже встретил португальский пароход, который сообщил, что мы его ищем. Мы рассказали Морхаусу обо всем, что случилось на „Марии Целесте“. Поразмыслив, он рассудил, что мы уже ничем не можем помочь Бриггсу и лучше придумать историю, которая бы нам не повредила. Он пообещал над этим подумать. Вы сами знаете, что он сообщил начальству. Конечно, он взял с нас клятву хранить тайну. Нам тоже было выгодно молчать».

Блестящий рассказ Китинга разъяснял исчезновение экипажа «Марии Целесты», историю со спасательной шлюпкой, повреждением форштевня. Неудивительно, что по прошествии столь длительного времени никто не обратил внимания на две несообразности, которые бросаются в глаза:

1. Нигде не упоминалось о маленькой Софи, которая была на корабле вместе с матерью.

2. Эффектный эпизод с фисгармонией, приговоренной к смерти и выброшенной в море, был совершенно неправдоподобным, потому что музыкальный инструмент находился на борту, когда бриг прибыл в Гибралтар.

Но кто в 1925 году помнил содержание официального доклада, составленного в Гибралтаре? Правда, несколько дотошных исследователей изучили рассказ, в том числе Хенсон Болдуин и Рене Жуан. Они заметили эти два противоречия и указали, что история с обедом в кают-компании и курицей, томящейся на огне, заимствована из одной новеллы, опубликованной в «Стрэнд мэгэзин». Морхаус ни словом не обмолвился об этом начальнику порта Гибралтара.

«Я ознакомился с архивами различных портов», – заявил Китинг. Те, кто не поверил его рассказу, действительно изучили архивные материалы. Начали они с архива порта Нью-Йорк, где хранились копии списка команды «Марии Целесты» в момент отплытия 7 ноября 1872 года. Там фигурировали следующие имена: Бенджамин Бриггс, капитан, Эндрю Джиллинг, помощник капитана, Альберт Ричардсон, боцман; матросы: Волкерт Лоренсен, Бой Лоренсон, Адриан Мартенс, Готтлиб Гондешаль; кок Эдвард Хид. Ни свирепого Балтиморского Быка, ни бывшего конюха Венхольта, ни Пембертона. За исключением Бриггса, команда «Марии Целесты» не имела ничего общего со списком Китинга.

Все деревни в окрестностях Ливерпуля были тщательно обысканы: никаких следов старого моряка-кока Пембертона. Ничего. Пембертона попросту не существовало. Никогда не было на свете. Окончательная разгадка великой тайны Атлантики была всего лишь остроумной фальсификацией. Написано было так ловко, что рассказ еще долгие годы вводил в заблуждение тех, кто интересовался тайной «Марии Целесты».

И что теперь? К нераскрытой тайне обратился и доктор Кобб, внучатый племянник капитана Бриггса, в своей книге «Розовый дом». Это семейная история. Кстати, фисгармония с «Марии Целесты» по-прежнему стоит в их доме. И это единственный очевидный факт. Что касается исчезновения всех, кто был на бриге, доктор Кобб предложил некую гипотезу:

«Днем 24 ноября 1872 года капитан Бриггс, опасаясь взрыва груза из-за паров спирта, посадил жену и дочь в шлюпку вместе с боцманом Ричардсоном и одним матросом, чтобы позаботиться о них. Другому матросу было поручено удерживать лодку на некотором расстоянии от борта корабля. Помощник капитана Джиллинг и еще один матрос сняли лотлинь, сделав из него буксирный трос. Капитан спустился за секстантом и документами корабля. Кок, естественно, забрал припасы, поскольку их не нашли на борту „Марии Целесты“. В этот момент, возможно, произошел взрыв, который вырвал крышку люка, опрокинув ее на палубу. Команда поспешила покинуть корабль…»

Описание гипотетического хода событий очень детально, но ясности оно не внесло. По мнению доктора Кобба, налетела крутая волна и «Мария Целеста» отправилась в свободное плавание, порвав буксировочный трос. Шлюпка осталась дрейфовать со всеми пассажирами. «Я не претендую на то, что моя теория полностью разрешит загадку, но я утверждаю, что все эти рассуждения основаны на известных фактах».

Быть может. Но почему капитан Бриггс забрал «судовые документы», но не захватил бортовой журнал? Каким образом парусник без единого человека на борту и всего под двумя парусами мог пройти с 24 ноября по 4 декабря, за десять суток, 500 миль, не дрейфуя, не сбиваясь с правильного курса, до места встречи с бригом «Деи Грация»? Действительно ли два корабля, вышедшие одновременно из Нью-Йорка, потеряли друг друга из виду? Если да, то эта последующая встреча на просторах Атлантики разве не выглядит настоящим чудом с учетом вышеописанных обстоятельств? Все эти вопросы, как, впрочем, и другие, ждут ответов. Гипотеза доктора Кобба остается гипотезой. «Мария Целеста» вот уже более ста лет хранит свою тайну.

Несмотря на постоянное совершенствование навигационных инструментов и систем безопасности, океан остается грозным. Но «морские загадки» возникают все реже теперь, когда суда связаны между собой и с землей посредством обширной невидимой сети, с помощью радио.

Нью-Йорк. Вечер 14 апреля 1912 года. Огромный магазин Ванамейкера уже закрылся, но на этаже, где располагается дирекция, у телефона дежурит молодой парень Дэвид Сарнов. Вместо ужина он по привычке обошелся сэндвичем. К счастью, чтобы скоротать время, когда никому в голову не приходит позвонить, Сарнов, который недавно смастерил маленький приемник, постоянно крутит кнопки настройки. Вначале он услышал банальный разговор двух радиолюбителей – те договариваются о вечерней встрече. Он говорит себе, что в следующий раз, когда ему повысят зарплату, он купит необходимое оборудование, чтобы превратить свой аппарат в приемник-передатчик. И вдруг, сквозь треск помех, он ловит конец сообщения, переданного азбукой Морзе: «…CQD MGY…» Как все, Сарнов знает значение букв CQD, это сигнал бедствия на море – Come Quick Danger («скорее все на помощь»), но что за корабль скрывается под буквами MGY? В эфире наступила тишина. И вдруг Дэвид слышит ту же морзянку с более подробным сообщением: «Боже, старина, это CQD. Координаты 41°46′ север, 50°14′ запад. Мы столкнулись с айсбергом. Поспешите!»

«Это уже интересно, – думает Дэвид. – Но кто столкнулся с айсбергом и кто просит о помощи?» Несколько минут терпения, и он получает ответ… «Карпатия», английский лайнер компании «Кунард лайн», отвечает: «Немедленно идем к вам». Сообщение адресовано «Титанику», пароходу английской компании «Уайт стар». Оба корабля на этот раз указали свои названия полностью.

Раздался телефонный звонок. Возбужденный новостью, Дэвид забыл о служебных обязанностях и не снял трубку. Он названивал по второй линии одному из своих знакомых, которого недавно взяли на испытательный срок в нью-йоркскую газету, в отдел происшествий. Приятель вначале решил, что его разыгрывают. Разве «Титаник», отправившийся в свое первое плавание с толпой знаменитостей на борту, не был непотопляемым? В прессе только об этом и писали… Нет, «Титаник» попросту не мог терпеть бедствие. Дэвид, однако, не шутил и говорил уверенно. Для начинающего журналиста такая сенсация подобна манне небесной! Молодой репортер решился разбудить своего строгого начальника, а Дэвид все внимание вновь переключил на эфир.

В это время на расстоянии примерно 2 тысяч километров радист «Титаника» Филлипс продолжал слать сообщения о бедствии: «„Титаник” всем…» Его часы показывали половину первого ночи. Капитан Смит отдавал приказы офицерам: «Подготовить спасательные шлюпки, принести списки людей, приписанных к каждой шлюпке, собрать пассажиров на палубе». Каждый реагировал в соответствии со своим характером. Сильнейший толчок в 23.40 ощутило большинство находившихся на борту, но каждый оценил его по-своему. За недостатком опыта он ни у кого тревоги не вызвал. Все знали, что шестнадцать водонепроницаемых отсеков – техническая революция! – оберегали их лайнер от катастроф. Разве он не оставался на плаву во время испытаний, когда были затоплены два отсека?

Дж. Б. Немей, президент компании «Уайт стар лайн», понял, что корабль с чем-то столкнулся. Поспешно накинув на пижаму халат, он принялся искать капитана. Пассажиры беспечно танцевали под звуки полусонного оркестра или допивали «последнюю» порцию спиртного в одном из баров. Многие уже спали или читали перед сном в своих каютах. Всех попросили надеть спасательные жилеты и выйти на палубу. Многие подумали, что это учебная тревога. Призрачный силуэт айсберга исчез во мраке столь же неожиданно, как и появился. Никто еще не знал, что случилось с бортом «Титаника». Зияющая пробоина длиной в сотню метров. Шесть из шестнадцати отсеков были затоплены.

Машины остановились. Перегородки котельной № 6, соседствующей с затопленным отсеком, не выдержали первыми, потом пришла очередь котельной № 5. В первом отсеке ламповщик Сэмюэл Хемминг услышал необычный свист. Он бросился вперед, в носовой отсек, где лежали якорные цепи, – там бурлила вода, а воздух со свистом вырывался наружу через пробоину. Во втором, соседнем отсеке, где жили кочегары, их бригадир Чарльз Хендриксон услышал плеск воды: вода без преград врывалась в нижнюю часть, заливая коридоры. Почтовое бюро располагалось в пятом отсеке. Почтовый служащий застыл от удивления, увидев, как из-под двери хлещет вода. У него было два мешка писем. Его друзья прибежали на зов из соседней каюты. «Быстрее в отдел разборки!» Вода уже лилась из-под дверей кают третьего класса.

Наверху президент компании Дж. Б. Исмей совещался с капитаном Смитом. Муди, шестой офицер, с двумя списками в руках, сообщал катастрофические цифры: шлюпки рассчитаны на 1178 мест, а на борту «Титаника» 2207 человек!

– Сажайте женщин и детей, – распорядился капитан Смит.

Шлюпки уже висели на уровне посадочной, или прогулочной, палубы с грузом галет, пресной воды и фонарей. Они были готовы к спуску на воду.

Один из пассажиров первого класса вошел в большую пустую гостиную. Он еще не совсем проснулся. Опершись на перила из кованого железа, тянувшиеся вдоль дубовых панелей, он глянул на часы, сравнил время с напольными часами, которые поразили его в момент посадки: две бронзовые нимфы по бокам и три аллегорические фигуры сверху. Слава и Честь возлагали венок на голову Времени. Мерное тиканье. Стрелки циферблата подтверждали показания его часов: тридцать пять минут первого ночи. Он окончательно проснулся и проворчал: «Ну и мысль! Проводить учения среди ночи! Завтра пожалуюсь Исмею!» Но, будучи человеком дисциплинированным, направился на прогулочную палубу.

За одним из столов ресторанного зала первого класса четыре официанта сражались в покер, пока до них вдруг не дошло: что-то идет не так. Однако они спокойно собрали карты и фишки и только потом отправились узнать, что случилось.

Корабль уже дал крен 5 градусов на правый борт и наклонился вперед. Команда еще этого не ощущала. Паника началась среди эмигрантов из третьего класса – их каюты уже были затоплены. Они выбрались наверх, прижимая к груди свои жалкие пожитки. По всей видимости, плохо понятое распоряжение вызвало у них гневный протест. Послышались первые крики, потом ругательства на разных языках. Матери поднимают своих детей, отцы пытаются прорвать цепь охраны. Офицерам с револьверами в руках удается навести относительный порядок и выстроить шестьсот несчастных в длинные очереди.

Тем временем посадка женщин из первого класса продолжается. Только не обремененные семьями женщины подчиняются без ропота. Остальные отказываются расставаться со своими сыновьями или мужьями. Миссис Смит хотела разделить с мужем триумф, теперь ей придется разделить драму. Капитан настаивает:

– Женщин и детей сажают первыми, потому что таков обычай. «Титаник» – как всем известно – построен очень надежно и не утонет. Все будут спасены.

– Я хочу спастись только вместе с тобой.

Последний довод все же убеждает миссис Смит:

– Не думал я, что мне однажды придется отдавать тебе приказ. Но сейчас я прошу тебя подчиниться.

Примерная супруга понимает, что единственный случай неповиновения может подорвать власть капитана. Одна молодая женщина пытается сопротивляться. Для миссис Джон Джейкоб Астор так плачевно кончается долгое и чудесное свадебное путешествие. Ее муж, потомок «короля отелей», показывал ей Европу. Накануне она объявила ему, что на свет божий скоро явится маленький «принц отелей». Пришлось усадить ее в шлюпку силой. Тем временем одна пассажирка, воспользовавшись замешательством, выпрыгнула из шлюпки с криком: «Раз вы не хотите брать моего датского дога, я предпочитаю умереть вместе с ним!»

Впервые в воздухе повисло слово «смерть».

Наконец шлюпка № 7 спущена на воду. Время спуска 0.45.

В Нью-Йорке, сидя перед своим приемником, Дэвид Сарнов буквально вопит, передавая то, что слышит в наушниках, своему приятелю. Журналист уже прибежал к другу и говорит по телефону со своим главным редактором, который передает сведения дальше. «Франкфурт», пароход немецкой компании «Ллойд», направляется, как и «Карпатия», к месту бедствия. Немецкому судну надо пройти еще 60 миль, но его местонахождение точно не известно. Американское судно «Вирджиниан», канадский «Маунт Темпл» и русский корабль «Бирма» также спешат к «Титанику». Но успеют ли они?

«Карпатия» шла на максимальной скорости. Гарольд Томас Коттэм, радист, потерял связь с «Титаником» – его сигнал CQD ослабел. Капитан Артур Рострон не мог поверить в кораблекрушение. Легкая авария казалась ему более вероятной. Однако он предусмотрительно проверил прожектора, чтобы освещать море, приказал подготовить шлюпки, а также веревочные трапы для спасения потерпевших кораблекрушение.

На борту «Титаника» посадка в шлюпки продолжалась. Женщины, в вечерних платьях, в ночных рубашках, в меховых манто, целовали детей, другие судорожно прижимали к себе шкатулки с драгоценностями, третьи хватали что под руку попадется – компас, шляпную коробку, апельсины. Шлюпки спускались одна за другой. Когда была спущена шлюпка № 6, дежурный офицер заметил, что в ней всего 28 женщин вместо предусмотренных 65. Но изменить уже ничего было нельзя.

Пассажиры из третьего класса, устав ждать своей очереди, решили добраться до места посадки через внутренние помещения корабля. Началась отчаянная гонка по коридорам и лестницам. Малознакомые с этажами роскоши, испуганные мыслью о грозящей опасности, многие из них отказались плутать по лабиринтам и с облегчением нашли путь в свою столовую, где со страшным смирением бедняков верующие и неверующие эмигранты принялись истово молиться.

Президент «Уайт стар» Немей, по-прежнему в халате, высказывал свою точку зрения на айсберг, спасательные работы и все предпринимаемые меры. Вскоре его «Не лучше ли…» сменились на «Я требую, чтобы…». Капитан, до этого момента сохранявший самообладание, не стерпел. Его офицерам в последнюю минуту удалось бросить Немея, размахивающего руками, в его халате и с его бессмысленной властью, в опускающуюся шлюпку. Настал черед мужчин. Оставшиеся женщины из третьего класса, самые робкие и самые издерганные, плакали в своих закутках так тихо, что о них забыли.

«Титаник» кренился все больше. Если первые шлюпки спустились на воду полупустыми, шлюпки с мужчинами быстро оказались перегруженными. Перепалка, брань, толкотня, удары, потасовки. Кто-то упал в море. За ним посыпались другие, оступившись или с чьей-то помощью.

Миссис Райерсон, спускавшаяся на борту шлюпки № 4, увидела квадратный иллюминатор своей роскошной каюты на палубе С, опустившийся до уровня моря. Туда врывалась вода, она поднимала и разбрасывала мебель, комод и роскошные кресла, ударяя их о переборки. Когда шлюпка удалялась от корабля, пассажирка увидела, что «Титаник» сильно накренился. К плеску волн примешивались неуместные звуки веселого регтайма. Надев спасательные жилеты поверх одежды, музыканты оркестра принялись играть в гостиной первого класса самые веселые номера своего репертуара.

В 2.05 была спущена последняя свободная шлюпка. Остальные остались висеть на шлюпбалках, но крен мешал ими воспользоваться.

«Карпатия» неслась в темноте на всех парах. До расчетного места встречи, указанного в последних посланиях «Титаника», оставалось полтора часа ходу.

Дэвид Сарнов, склонившись над своим самодельным приемником, вытирал со лба крупные капли пота, тщетно надеясь поймать новое послание с терпящего бедствие судна. Короткий обмен мнениями между береговой службой на мысе Кейп-Рейс (Ньюфаундленд) и двумя судами, находящимися в море, убеждал в том, что, похоже, больше никто не ловит сигналов «Титаника».

Корабль кренился все сильнее. Маленькие настольные лампы, французского ресторана, с абажурами из разноцветного шелка разбились, усыпав осколками пол, но хрустальные люстры еще освещали розовый ковер и деревянные панели. Потом свет стал гаснуть. Кочегары, пытавшиеся все это время поддерживать давление пара, покинули свои рабочие места, когда вода дошла им до пояса.

Капитан вошел в радиорубку. Там был радист Филлипс с помощниками. «Вы больше ничего не можете сделать. Уходите». Филлипс попытался отправить еще одно послание, но сигнал передатчика был слишком слаб, чтобы кто-нибудь мог его услышать. Он с помощниками покинул радиорубку. Было 2.11.

В шлюпках сидели 600 человек. Некоторые пассажиры прыгали с борта в море, надеясь добраться до них. На лайнере оставалось полторы тысячи человек, среди них женщины и дети. Спасательных жилетов не хватало. Оркестр стих, потом заиграл церковный гимн «Ближе, Господь, к Тебе». Молодые моряки курили сигареты; пассажиры молились, стоя на коленях. На двух шезлонгах, прислоненных к перегородке, старая супружеская пара предавалась воспоминаниям. Старика звали Айсидор Штраус, он был владельцем крупнейшего магазина Нью-Йорка. Его жена спряталась во время насильственной посадки в шлюпки: «Мы слишком долго прожили вместе, чтобы я по своей воле рассталась с тобой. Куда ты, туда и я».

Оркестр заиграл псалом, но не смог его закончить. Крен усилился, все, что находилось на корабле, поехало вперед. Пять фортепьяно понеслись к носу, пробивая одну переборку за другой. Десятки пальм в кадках скатились в море. Ящики разбивались, вываливая содержимое: теннисные ракетки, клюшки для гольфа. Из других ящиков полетели орехи, яйца, бутылки с пивом.

Крен еще увеличился. Огромные волны проносились по палубе, собирая с каждым разом новый урожай жертв. Стоять на ногах уже было невозможно. В 2.17 погас свет. Нос «Титаника» почти вертикально уходил под воду. Одна труба оторвалась и рухнула в море среди барахтающихся людей. Сорвавшиеся с креплений машины давили кочегаров. На борту еще оставались люди, цепляющиеся за ограждение или взобравшиеся на винт. Внезапно лайнер вздрогнул, покачнулся, словно пытаясь в последнем усилии выровняться, потом медленно и торжественно ушел под воду. Было 2.20.

До сих пор неизвестно, сколько человек из полутора тысяч, остававшихся на борту, были еще живы, когда лайнер погружался в бездну. Море успокаивалось и выравнивало гигантскую воронку после погружения лайнера, вода была ледяная. Спасшийся помощник капитана Лайтоллер говорил, что в тело ему вонзились «тысячи острых ножей». Те, кто умел плавать, пытались добраться до шлюпок. Кое-кому помогли, но таких было мало. Других оглушали и отталкивали веслами. На всех языках слышались вопли о помощи. «Словно рев трибун после футбольного матча», – позже сказал кочегар Джордж Кемиш. Ответственный за шлюпку № 14 помощник капитана Лоу оказался в окружении четырех других шлюпок – № 10, 12, 4 и D. Ни одна из них не была полной. Он пересадил своих пассажиров в полупустые шлюпки и обратился с просьбой к добровольцам отправиться на спасение тех, чьи крики неслись над поверхностью моря. На все это ушел целый час. Спасатели смогли выловить всего четверых умирающих, в том числе радиста Филлипса, который вскоре скончался. Остальные утонули. В шлюпках № 1, 5 и 2 также были свободные места, но впавшие в истерику женщины вцепились в весла, мешая морякам проплыть каких-то 300 метров, отделяющих их от утопающих. Восемнадцать шлюпок спасли всего тринадцать человек, находившихся в воде.

К 3.30 призывы о помощи стихли. Только из лодок слышалось иногда, как кто-то затягивал псалом или вопил накачавшийся виски пьяница. Старшие шлюпок перекликались между собой в полной темноте. Вдруг в небе вспыхнула ракета. Все смотрели только на нее!

«Карпатия» наконец прибыла в точку 41°46′ северной широты и 50°14′ западной долготы. Капитан Рострой тщетно всматривался в море – «Титаника» не было видно. Можно было подумать, что радист Филлипс дал ошибочные координаты. Ростром на всякий случай выпустил ракету. К своему великому удивлению, он заметил слабые ответные огоньки, вспышки, которые быстро гасли, словно огоньки, бегущие по поверхности моря. Он велел включить прожектора. В лучах света появились плавающие ящики, различные обломки, потом шлюпки с людьми, махавшими фонарями, разжигавшими костры с помощью сухих вещей, газет, шляп… Отсутствие «Титаника» говорило об ужасающей катастрофе.

«Карпатия» остановилась. На помощь потерпевшим кораблекрушение понеслись шлюпки. Только в 8.30 последний из 700 спасшихся поднялся на борт «Карпатии».

Перед тем как покинуть район бедствия, Ростром подвел корабль к месту, где затонул «Титаник». Из полутора тысяч человек никого не осталось. Не было даже трупов на поверхности воды.

Когда после Второй мировой войны лайнеры оборудовали радарами – изобретением военных лет, все вздохнули с облегчением. Теперь можно было избежать напасти столкновений.

В июле 1956 года «Андреа Дорна» покинул Геную, направляясь в Нью-Йорк. «Крестный отец» итальянского лайнера, человек, который командовал флотами Франциска I и Карла V, умер четыреста лет назад. Его «крестнику» исполнилось всего три года. Имея в длину 241 метр, в ширину 28 метров при водоизмещении 29 тысяч тонн, он развивал скорость в 23 узла. Во время рейса на борту было 852 человека, пассажиры и команда.

В то же время и в том же направлении из Швеции вышел похожий лайнер «Стокгольм».

Пассажиры капитана Пьеро Каламаи наслаждались оссо буко, фритти де пеше, фаршированными цуккетти и прочими шедеврами итальянской кухни, запивая изысканные блюда фраскати, граньяно или кьянти. Они танцевали под модные мелодии.

Пассажиры капитана Гунара Нордессона не упускали случая полакомиться копчеными угрями и селедкой, приготовленной под сорока разными соусами, – прекрасной закуской для ароматной водки.

25 июля «итальянский ужин» на одном лайнере и «шведский ужин» на другом проходили в веселой атмосфере. Как на «Стокгольме», так и на «Андреа Дориа» обменивались адресами и обещаниями всенепременно встретиться, поскольку Нью-Йорк был уже рядом и можно было строить планы. Море оставалось удивительно спокойным. Легкий туман, поэтичный и таинственный, побуждал молодых женщин, гуляющих на палубе, дарить поцелуи, в которых они раньше кавалерам отказывали.

В 23.30 сильный удар заставил смолкнуть оркестры и пассажиров «Стокгольма». То же произошло на «Андреа Дориа». Короткое безмолвие разорвали вопли страха или боли. «Стокгольм» ударил итальянский лайнер прямо в середину левого борта. Через пробоину шириной 12 метров вода хлынула внутрь «Андреа Дориа». Очень быстро крен итальянского лайнера достиг 30 градусов, превратив половину спасательных шлюпок по левому борту в бесполезный груз. Шлюпки правого борта могли быть спущены на воду. Вскоре полсотни пассажиров «Андреа Дориа» перебрались на борт «Стокгольма», повреждения которого были поверхностными. «Иль-де-Франс», буквально прилетевший в ответ на сигналы бедствия, подобрал 758 человек. Капитан и команда, остававшиеся на «Андреа Дориа» до последнего мгновения, покинули лайнер в 10 часов утра следующего дня. В 10.30 лайнер ушел на дно.

Провели подсчеты: недосчитались 44 человек с «Андреа Дориа» и пятерых со «Стокгольма». Они утонули или погибли в момент столкновения. Дело попало в американский суд, но процесс не был долгим. Итальянская и шведская компании договорились выплатить жертвам и тем, кто имел на то право, крупные суммы. Эти люди сразу согласились на возмещение убытков, чтобы не ждать годами окончания судебных процедур. Обвиняя друг друга в тяжелых потерях, капитаны сыграли вничью. Никаких санкций не последовало. Пришли к заключению, что виноват во всем радар. То ли утонувшего судна, то ли судна, нанесшего удар. Был ли он плохо отрегулирован, или его показания неверно интерпретировали? Вопросы остались без ответа.

Лайнер-спасатель «Иль-де-Франс» получил заслуженную премию. Его капитану Раулю де Бодеану и нескольким офицерам вручили награды. Отремонтированный «Стокгольм» еще три года осуществлял те же рейсы. В 1959 году он был продан, на нем подняли немецкий флаг, и он продолжал плавать под несколько утопическим названием «Фолькерфройндшафт» («Дружба народов»).

Алену Бомбару, интерну в госпитале порта Булонь-сюр-Мер, часто приходилось сталкиваться с жертвами кораблекрушений. Большинство из этих людей умирали: их организм слишком ослаблен, обезвожен, не способен справиться с тяжелой психической травмой. Молодой врач считал такие смерти «бессмысленными». Он разработал теорию. По его убеждению, моря являются «естественной средой, безусловно опасной, но, несмотря на это, богатой всем, что необходимо для жизни или, по крайней мере, для выживания до тех пор, пока не придет помощь или человек не доберется до суши». Разве в «кубе воды не содержится в двести раз больше жизни, чем в кубе земли»? Тогда почему так много смертей? Не только потому, что спасательные шлюпки и плоты не такие, какими они должны быть, но и потому, что потерпевшие кораблекрушение не могут справиться со страхом и найти пищу.

И Ален Бомбар начинает анализировать все рассказы людей, выживших в кораблекрушениях. Первое очевидное заключение: в семи случаях из десяти крен гибнущего судна делает невозможным спуск на воду половины спасательных средств. Поэтому следует использовать надувные плоты – их можно спустить на воду вне зависимости от крена корабля и состояния моря.

Переход на моторной надувной лодке по неспокойному морю из Булонь-сюр-Мера в Фолкстон и обратно окончательно убеждает Алена Бомбара, что плавательное средство такого типа является идеальным для непосредственного спасения при кораблекрушении. После проведения повторных опытов в Океанографическом музее Монако Бомбар приходит к твердому заключению, что морская вода не столь губительна, как считается, и что разумное потребление спасает от обезвоживания в первые дни нахождения в море. Рыба, утверждает он, содержит пресную воду – достаточно извлечь ее с помощью соковыжималки. Таким образом, можно получить все необходимые для питания человека элементы. Что касается планктона, то он может снабжать организм нужным витамином С, без которого начинается цинга.

Его теория никого не убеждает. Бомбар решает доказать ее справедливость. Ему нужна надувная лодка, улучшенная по его чертежам, без двигателя, но с парусом. И он на ней пересечет Атлантику. Ему понадобился целый год, чтобы получить желаемую надувную лодку: 4,6 на 1,9 метра, квадратный парус и несколько самых примитивных принадлежностей. Бомбар назвал свою лодку «Еретик», ибо «мы попытаемся отправиться на плавучем средстве, признанном негодным для плавания, в определенную, заранее намеченную точку. Эта первая ересь напрямую касается морских специалистов, техников и мореплавателей. Более серьезным было то, что я покушался на всеобщую веру в невозможность прожить только за счет морских ресурсов и морской воды, которую, как считалось, пить нельзя».

Вначале Бомбар говорил «мы», потому что не планировал путешествовать в одиночку. Его компаньон Джек Палмер отказался от плавания после трудного перехода через Средиземное море (это была первая репетиция). Поэтому Бомбар в одиночку отошел от марокканского берега 24 августа 1952 года и через Канары направился к Антильским островам.

3 сентября, после одиннадцати суток плавания, он прибыл на остров Гран-Канария. «Еретик» в хорошем состоянии, «добровольная жертва кораблекрушения» – тоже, несмотря на несколько шквальных ударов. Бомбар проверил на практике свою теорию о морской воде, рыбе, планктоне и чувствовал себя превосходно.

Утром 19 октября он покидает Гран-Канарию. Другой возможной остановкой он наметил Антильские острова. В следующее воскресенье Бомбар делает в своем дневнике тревожную запись: «Не удается определить долготу». В понедельник у него день рождения. Ему исполняется двадцать восемь лет. «Судьба должна была быть снисходительной и преподнести мне праздничный подарок. Наживка на конце веревки тащилась позади лодки, как вдруг крупная морская птица, которую англичане называют буревестником (не помню французского названия), бросилась на наживку – летучую рыбу без головы. Несмотря на отвращение, я свернул птице шею». Мясо сырой птицы показалось путешественнику, не евшему ничего, кроме рыбы, вкуснее бифштекса, несмотря на привкус «даров моря».

28 октября вышли из строя единственные часы на борту. В ночь с 29 на 30 октября лодку атакует акула, но потом удаляется. Утром в дневнике уточнение: «Я потерял ноготь правого мизинца; более того, странное воспаление появилось на тыльной стороне кистей; я ужасно боюсь фурункулеза – он сопровождается страшными болями, но я не собираюсь его лечить, чтобы сохранить чистоту эксперимента». Надо сказать, что на борту был небольшой опечатанный ящик. В нем находились средства первой медицинской помощи. Бомбар считал делом чести не открывать его. «Пломбы» остались нетронутыми.

В тот же день встал вопрос: «Если бы я не был один, было бы мне легче?.. Но рассуждать на эту тему бессмысленно». В воскресенье 2 ноября Бомбар ныряет за улетевшей надувной подушкой. «Каков же был мой ужас, когда я хотел вернуться на борт! Я увидел, что лодка уносится от меня, а я никак не мог сократить разделявшее нас расстояние. Плавучий якорь, наподобие парашюта, превратился в парус. И больше лодку ничего не сдерживало». В конце концов Бомбар, который много тренировался и даже участвовал в заплывах через Ла-Манш, настиг «Еретика».

За лодкой следовали дорады – «опытные» избегали наживки, а «неофиты» жадно хватали. Каждое утро в лодку падали летучие рыбы. Неким подобием сачка-цедилки путешественник собирал планктон. В дневнике отражены ностальгические воспоминания: «Жарко. Сейчас бы кружечку пива! Больше всего я страдаю от отсутствия пресной воды. Мне надоело есть рыбу, но еще больше – пить ее!»

Наконец 11 ноября, на восьмидесятые сутки одиночного плавания, начался дождь-благодетель. Он растворяет соляной панцирь на теле и утоляет жажду – Бомбар собирает воду в брезент. Потом небо просветлело, над лодкой пролетает фаэтон, похожий на белую голубку с черным клювом. Эта птица может прилететь только из Америки. Настроение у него поднимается, как вдруг откуда ни возьмись – меч-рыба. Если она нападет, то может проткнуть лодку. К счастью, она уходит в сторону. Наверное, испугалась не меньше, чем Бомбар. Снова начинается дождь. В дневнике запись от 14 ноября: «За последние двое суток я настрадался больше, чем за все путешествие. Я покрыт мелкими нарывами, а на языке ощущаю соль. Пошел настоящий ливень, и все вымокло. Моральное состояние на высоте, но я уже устал от этой постоянной сырости…» Вскоре и моральному состоянию был нанесен удар. Во время штормов порвался парус, «Еретик» застыл в полной неподвижности. Ни одного корабля, никакой суши на горизонте. 1 декабря: «Напрасно я рассматривал свои фотографии из Франции, Касабланки и Лас-Пальмаса; меня охватила жгучая тоска. Испытание тянется слишком долго. Меня снедает ужасная неуверенность, я не знаю, где нахожусь. Я думаю, суша милях в двухстах, но доплыву ли я завтра или через десять, двадцать, тридцать суток?.. Хоть бы корабль увидеть! Если бы у меня было радио, я не ощущал бы такого одиночества».

Четверг 4 декабря: «Ничего не видно, по-прежнему ничего. Я начинаю чувствовать физическое истощение». На следующий день диарея, которая мучила его уже несколько дней, осложнилась кровотечением. «Если так будет продолжаться, лодка доплывет до берега, но я буду мертв». 8 декабря Бомбар записывает последние распоряжения, касающиеся жены и дочери, которой исполнилось три месяца. Но человек, оказавшийся в океане по собственной воле, все еще думает о своей миссии: «Хочу сказать вот что: нельзя допускать, чтобы другие потерпевшие кораблекрушение были обречены на смерть авторами книг для терпящих бедствие, в которых признаки приближения суши всегда ложны и лишают людей моральной стойкости».

8 декабря. Бомбар еще жив и в раздражении дополняет свою мысль: «Мне трудно поверить, что такие типы, как авторы книг для потерпевших кораблекрушение, пишут целые тома для американских ВМС и каждый раз ошибаются. Автор заявляет, что морскую птицу фрегат замечают в 300 милях от берега и даже более. Я видел ее в среду. В субботу утром я увидел сразу трех тропических птиц. Здесь я категоричен: трех сразу, и суша не может быть дальше 60–80 миль. Я должен был быть в 20 милях, но я ничего не вижу…» Ничего, кроме гигантского ската. Он оживляется, фотографирует его, не зная, к счастью, что чудовище может опрокинуть лодку одним ударом плавника или накрыть ее одним прыжком.

Только 11 декабря на горизонте появляется большой пароход. Он приближается. Увидит ли он крохотную лодку? Бомбар хватает солнечный семафор и отчаянно вертит им, пытаясь послать солнечный зайчик в глаз какого-нибудь матроса, как делают ребятишки с помощью зеркала. Ему удается привлечь внимание! Ерузовое судно, изменив курс, направляется к «Еретику».

Драма в духе Корнеля. Оставит ли Бомбар свой опыт незавершенным и продолжит путешествие на корабле, посланном Провидением? Весомый аргумент в пользу более легкого решения: суша находилась дальше, чем по его расчетам, а полеты птиц ввели его в заблуждение. До ближайшего острова Антильского архипелага оставалось еще 600 миль. Неужели не достаточно пятидесяти трех суток испытаний? Именно так, незавершенный эксперимент лил воду на мельницу скептиков. Нет, следовало продолжать. Еще двадцать суток отделяли смельчака от полного успеха. Пусть будет двадцать суток!

Ален Бомбар все же поднялся на судно. Он согласился принять чудесный душ и легкий, очень легкий завтрак – яичницу из одного яйца, крохотный кусочек говяжьей печени, ложку капусты и три фрукта. Это отклонение от «океанской» диеты остановило диарею, но вызвало другие расстройства пищеварения и – парадоксально – спровоцировало похудение Бомбара до опасного состояния.

«Аракака» – так называлось судно, – оказав моральную поддержку, удалилось. «Еретик» и его пассажир вновь оказались в одиночестве. Бомбар, как видно, не успел растратить свой запас терпения и надежды. 23 декабря 1952 года, через двенадцать суток после «передышки» на борту судна и шестьдесят пять суток с момента отплытия с Канарских островов, Бомбар достиг Барбадоса.

Будет ли применено на практике все, что можно извлечь из этого еретического опыта? В мореплавании, как и в других сферах, инновации порой наталкиваются на укоренившиеся привычки или чьи-то корыстные интересы. Но позволительно допустить, что благодаря этому врачу кораблекрушения все реже будут заканчиваться человеческими жертвами.

Глава девятая

«Свободный человек, любить всегда ты будешь море!»[2]

По сведениям некоторых испанских хронистов Средних веков, «странный краснокожий человек» приплыл на кантабрийское побережье в одиночку на «выдолбленном дереве». По-видимому, речь идет о пироге. Судя по описанию, этот человек был американским индейцем. Поскольку он очень плохо себя чувствовал, его немедленно доставили, но не к врачу, а к епископу. Он почти тут же умер, произнеся несколько непонятных слов.

Откуда он прибыл? Принесли ли его пирогу ветры и течения? Каким чудом он выжил? Если предположить, что он существовал в реальности и по своей воле покинул отдаленные берега, этот странный краснокожий человек может считаться предтечей мореплавателей-одиночек, победителей Атлантики, во всяком случае одним из первых таких путешественников.

Во все времена существовали люди, желавшие в одиночку помериться силами с океаном, схватиться с ним, что называется, врукопашную. Многие вышли в море, и больше о них ничего не известно. Только четыре века спустя после гипотетического прибытия странного краснокожего человека на испанское побережье можно с уверенностью назвать первого путешественника, который в одиночку переплыл Атлантический океан.

Альфред Джонсон, американский рыбак, чьи предки прибыли из Ливерпуля, в 1876 году решился на путешествие в одиночку, чтобы отпраздновать столетнюю годовщину независимости Соединенных Штатов. Он прекрасно знал все мели Ньюфаундленда, имел собственную плоскодонную рыбачью лодку – 5 метров в длину, без палубы и киля, – которую по этому случаю назвал «Сентениэл» («Столетие»). Он оборудовал палубу, соорудил киль, загрузил балласт и снабдил на первый взгляд избыточным парусным снаряжением: косым гротом, штормовым фоком, дополнительным фоком на случай ветра с кормы. Но размеры парусов соответствовали тоннажу лодки. Навигационные инструменты: горизонтальный компас и лаг.

Загрузив съестные припасы и пресную воду, Джонсон покинул Глостер (Нью-Джерси) 18 июня 1876 года, а окончательно отплыл из Шейк-Харбора (Новая Шотландия) десять дней спустя.

Вначале стояла хорошая погода, потом ветер посвежел. 7 июля морские волны намочили ту часть провизии, которую не удалось разместить в крохотном трюме. Пришлось выбросить ее за борт и урезать ежедневные порции. 15 июля Джонсон встретился с турецким трехмачтовиком, который указал ему координаты: они почти точно совпадали с точкой, рассчитанной им самим. Опыт, полученный в рыболовецких плаваниях, не прошел даром.

2 августа: сильный дождь с градом. Джонсон подбирает паруса, убирает мачту, идет по морю с помощью небольшого плавучего якоря, проверяет крепление балласта и решает поспать в ожидании затишья. Долго нежиться не удалось – сильная волна опрокидывает лодку.

Многие яхтсмены ставили свои парусники на киль после опрокидывания. Джонсону удалось это сделать после двадцати минут усилий, показавшихся ему вечностью в разбушевавшемся море. Потом несколько часов он вычерпывал воду, поскольку лодка была наполовину затоплена.

– Все мои припасы вымокли. Я разложил их на настиле, но начался ливень. У меня осталось всего несколько запаянных банок с консервами.

7 августа вновь появилось солнце, а вместе с ним и бриг, чье название «Альфредон» сверкало огромными медными буквами. Капитан, англичанин, перегнулся через борт:

– Вид у вас усталый, старина. Перебирайтесь на борт. Потом поднимем вашу лодку, если вы ею дорожите.

Альфред Джонсон поднял голову, окинул взглядом высокий борт брига, над которым торчали головы любопытных матросов. Он чувствовал: эти люди в полной безопасности. Быть может, он сделал все, что мог. Но в конце концов отрицательно покачал головой:

– Нет, спасибо, остаюсь здесь, у себя на борту.

Его борт – крохотная лодочка! Он согласился взять лишь продукты и питьевую воду. И долго смотрел вслед двухмачтовому красавцу-бригу, который, подняв все свои прямые паруса, удалялся от него. В тот же день, 7 августа, новая встреча. На этот раз с итальянским парусником «Принц Ломбардо». Джонсон опять уточнил свое местонахождение, которое примерно совпадало с тем, которое он рассчитал. Он сразу прикинул, что до побережья ему плыть еще несколько дней. И действительно, 10 августа он вошел в маленький порт в Уэльсе.

Прибыв в любой порт, вам надо выполнить все административные формальности. Судовые документы Джонсона, хоть и не раз подмокшие, можно было прочесть. Они доказывали, что «Сентениэл», приписанный к американскому порту Глостер, действительно прибыл из Шейк-Харбора (Новая Шотландия), откуда отплыл 25 июня 1876 года и по пути нигде не останавливался. Новость разлетелась по крохотному порту, и Альфреда Джонсона торжественно водили из одной таверны в другую. Но он решил добраться до Ливерпуля, колыбели своих предков, и снова вышел в море. 17 августа он достиг своей цели. Здешние моряки также отпраздновали его приход, но Ливерпуль был крупным портом и большим городом. Ни один журналист не подумал посвятить статью капитану-матросу «Сентениэла». Мир не узнал о его подвиге. Джонсон вернулся домой и снова принялся ловить рыбу на отмелях Ньюфаундленда. Дата его смерти неизвестна. Кое-кто встречал его в Глостере (Нью-Джерси) в 1930-е годы – ему уже исполнилось восемьдесят лет. Он совсем недавно перестал командовать своей рыбацкой шхуной, которую приобрел после долгих лет упорного труда. Когда ему напоминали о переходе через Атлантику, он со смехом отвечал, что для него это было нечто вроде отпуска, единственного отпуска, который он позволил себе за долгую жизнь.

Джошуа Слокам, канадец, родился в 1844 году и стал более известным мореплавателем, чем Джонсон, благодаря тому, что в одиночку прошел намного больше морских миль, а также благодаря своему чувству юмора, порой граничащего с эксцентричностью, и еще из-за одной особенности, о которой я хотел бы сказать под конец.

Его отец был служителем методистской церкви и одновременно мастерил деревянные сабо для моряков. Джошуа всегда говорил, что обязательно будет носить такую обувь. В четырнадцать лет он нанялся помощником кока. Высаженный на берег на первой же стоянке за то, что едва не отравил команду, он опять ушел в море – сначала юнгой, а потом матросом дальнего плавания.

В двадцать пять лет он уже стал капитаном трехмачтовика «Акиднек», купленного в основном на собственные накопления (ему немного помог отец). Он брал любой груз, доставлял его в любое место назначения и всегда ночевал только на борту своего судна. Когда он женился, супруга поселилась в его каюте, а чуть позже родила в открытом море мальчика, названного Виктором. Пеленки малыша спокойно сушились на палубе и в тот день, когда из-за плохой видимости или неудачного маневра Слокам посадил судно на мель в Паранагуа (Бразилия). Судно разбилось, груз пропал. К счастью, обошлось без жертв. Единственным имуществом, которое удалось спасти, были швейная машинка и немногие инструменты, позволившие бывшему капитану приступить к постройке собственными руками нового судна. Он спустил его на воду через несколько месяцев и назвал «Либертад». Оно напоминало сампан, распространенный в Юго-Восточной Азии. Джошуа набрал новую команду, состоявшую из единственного матроса-негра. Он с трудом добрался до Вашингтона, где бросил якорь 27 декабря 1888 года. Негр тут же покинул судно, опасаясь плавать на борту ненадежного «Либертада».

– Не может быть и речи, чтобы я с сыном оставалась здесь, – заявила миссис Слокам. – Найди нам квартиру. И что теперь будешь делать?

– Не беспокойся.

С двадцати пяти лет Джошуа был хозяином на судне, и наниматься помощником капитана ему не хотелось. А арматоры не доверили бы командование кораблем человеку, угробившему свое судно. Шли месяцы. В 1892 году его сбережения почти закончились. Слокам решил пойти мастером на судостроительное предприятие. Но тут ему встретился старый капитан-китобой.

– У меня есть для вас судно, – сказал старый морской волк. – Шлюп. Я его вам дарю. Оно называется «Спрей».

Радостный Джошуа тут же отправился осмотреть судно. Его немного удивило, что щедрый даритель повел его в поле. Там стояли накрытые брезентом развалины шлюпа, изъеденного древоточцем. Потребовался целый год, чтобы восстановить его, а вернее, построить новый «Спрей» по размерам прежнего. В конце концов ему оставили старое название, хотя исходные судовые документы были давно утеряны таможенными службами. Воссозданное судно имело следующие размеры: длина 11,3 метра, ширина 4,32 метра, высота борта 1,27 метра. Такелажное оснащение как у шлюпа: одна мачта, парус как у тендера, но без топселя, один только фок. Позже Слокам превратил шлюп в ял, добавив на краю кормы небольшую мачту, на которую поставил латинский парус.

Несколько лет прошли без удач и радостей. Слокам отправился на рыбную ловлю, но вернулся с пустыми трюмами. За это время скончалась и была похоронена его жена. Чуть позже молодой Виктор поссорился с отцом, считая его напыщенным пустозвоном. Слокам, похоже, не огорчился:

– Мне всего пятьдесят один год. Семьи у меня нет, и в деньгах я теперь нуждаюсь меньше. «Спрей» – хорошее судно. Я подумал и решил совершить кругосветное путешествие. В одиночку. Семейная жизнь мне не удалась.

2 июля 1895 года он отплыл из Ярмута (Новая Шотландия) и взял курс на Европу. Он решил, что общество ему не нужно, но вскоре понял, что одиночество его пугает. Очень пугает. Он даже боялся сойти с ума.

– Я принялся распевать во весь голос – стало веселее. Я подстраивал голос к вою ветра и шуму моря. Надо было видеть, как дельфины выпрыгивают из воды, чтобы послушать меня. Я распевал песни, знакомые с детства. «Падение Вавилона» дельфины любили больше всего.

Через несколько дней пение уже не помогало, да и усталости прибавилось. Слокам пустился на выдумки: отдавал приказы несуществующей команде. Задавал вопросы и отвечал на них:

– Встать по ветру на юго-восток. Как ведет себя судно, старпом?

– Очень хорошо, капитан, очень хорошо.

Через восемнадцать суток Джошуа Слокам прибыл на остров Фаял (Азорский архипелаг), где позволил себе закатить роскошный пир. «Сливы и местный сыр», – позже рассказывал он. И все это залил немалым количеством спиртного. Он вновь ушел в море, не отдохнув, и заснул прямо на палубе «Спрея». Ему снилось, что штурман «Пинты» из флотилии Христофора Колумба вместо него стоит у штурвала. Однако ночью 4 августа он все-таки прибыл в Гибралтар.

Отсюда маршрут кругосветного путешествия выстраивался сам собой: Суэцкий канал, Индийский океан, Тихий океан. Но в таверне Слокам услышал рассказы матросов о пиратах, которые свирепствуют в Красном море.

– Мне это не нравится. Обойду весь мир, направившись на запад.

Другими словами, сначала надо было вновь пересечь Атлантику. У марокканского побережья Слокам понял, что не все пираты разбойничают в Красном море, поскольку фелюга, которая бросилась в погоню за ним, вовсе не походила на спасательное судно и подошла к нему достаточно близко, чтобы он смог рассмотреть мрачные лица, не выражавшие никакой сердечности. Ветер постоянно крепчал, но прыгающая на волнах фелюга ни на дюйм не убирала квадратный парус. Внезапно Слокам увидел, как этот парус рухнул, словно сбитый мощной ладонью. У пиратов сломалась мачта.

За четверо суток одиночка доплыл до Пернамбуку. Южноамериканское побережье явно не приносило ему счастья, поскольку он посадил «Спрей» на мель с той же виртуозностью, как и «Акиднек» двадцатью годами ранее. Но на этот раз судно не было повреждено, и рыбаки ближайшей деревни помогли снять его с мели. Затем он останавливался в Ресифе, Рио-де-Жанейро, Монтевидео, Буэнос-Айресе. У мыса Кабо-Вирхенес перед ним встал выбор: идти до мыса Горн или войти в Магелланов пролив. Слокам выбрал пролив.

Вырвавшись из пролива на просторы Тихого океана, он посетил несколько архипелагов, причаливал к берегу или проходил мимо в зависимости от того, выглядел остров обитаемым или пустынным. Он придумал целую стратегию, как держать пироги туземцев на расстоянии: на борту там и сям торчали пугала, которые приводились в движение веревками, – их дергал Слокам, стоя на корме. После остановок в Сиднее и Мельбурне он провел южное лето 1897 года на Тасмании. И покинул остров в апреле. Кокосовые острова, остров Родригес, Дурбан. «Спрей» обогнул мыс Доброй Надежды накануне Нового года. Снова Атлантика. «Путешествие, как казалось мне, было почти закончено. Оставалась легкая часть пути».

На острове Святой Елены одиночка взял на борт козу, чтобы всегда иметь молоко. Из-за отсутствия травы и нехватки корма она сожрала все морские карты Слокама. Он высадил козу на острове Вознесения (1330 километров севернее острова Святой Елены). Одно живое существо, однако, совершило кругосветное путешествие вместе с ним. Это был американский паук, которого он заметил в момент отплытия и не стал убивать.

Джошуа Слокам бросил якорь 28 июня 1898 года в Ньюпорте (Новая Англия).

– Хватит путешествовать. Желаю пожить спокойно в собственном домике.

Он купил подходящий дом рядом с небольшим поселением Уэст-Тисбери. Журналисты спросили его, почему он выбрал это место.

– Я тут посетил несколько кладбищ, читал эпитафии и заметил, что здесь много людей умерли в возрасте ста лет или чуть-чуть не дотянули до векового юбилея.

Ко всеобщему удивлению, осенью он вновь ушел в море.

– Не хочу покупать пальто. Проведу зиму на каком-нибудь карибском острове.

И так он поступал каждый год, уплывая и возвращаясь с ласточками. Весной 1909 года, только вернувшись и весело отпраздновав шестьдесят пятую годовщину, он снова ушел в море:

– Я еще не готов удалиться на покой, а «Спрей» по-прежнему хорошее судно.

Он отплыл и исчез навсегда. Нашел ли он смерть в открытом море во время бури? Джошуа Слокам мог стать жертвой глупого происшествия, утонуть, упав за борт в полусотне метров от берега.

Поскольку первый моряк, совершивший в одиночку кругосветное плавание, не умел плавать. И никогда не думал этому учиться.

Пока Слокам совершал кругосветное путешествие, другой переход через Атлантику наделал много шума, по крайней мере в самом начале. Американцы Марбо и Самуэльсон, норвежцы по происхождению, не могут считаться мореплавателями-одиночками, поскольку переплыли Атлантику вдвоем. Еще одна особенность их подвига в том, что они желали выполнить переход ради денег и не скрывали своих намерений в момент отплытия:

– Наше плавание станет сенсацией. Мы будем показывать наше судно в Европе, в городах, где посетители будут платить деньги.

Марбо и Самуэльсон были уверены, что к ним повалят толпами, потому что их подвиг будет отличаться от предыдущих: они собирались пересечь Атлантику на веслах. Некто Р. К. Фокс, владелец журнала «Полис газетт», щедро финансировал задумку. Трансатлантическая лодка – 5,4 метра в длину – носила его имя. Мореплаватели отплыли из Нью-Йорка 6 июня 1896 года в 17 часов, после того, как было проверено, что у них нет с собой ни одного паруса.

1 августа они сошли на берег на британских островах Силли, а 7 августа отплыли в Гавр, пройдя Атлантику за 55 суток, что на 9 суток больше, чем затратил Альфред Джонсон. И они работали руками. Следуя по пути судов, они могли подтвердить свой подвиг многочисленными свидетельствами.

Распорядок времени на борту «Р. К. Фокс» доказал, что оба гребца в равной степени обладали силой воли и организованностью: с 8 часов утра до 20 часов вечера они гребли вместе; с 23 часов до 2 часов ночи Самуэльсон спал, а на веслах сидел Марбо, и так далее до 8 часов утра. Эти короткие передышки не спасли ладоней, кожа на них растрескалась и слезала лохмотьями. Мази не помогали. Приходилось орудовать веслами, несмотря на стертые в кровь руки. Оба в конце концов выиграли пари. Питались они холодной и сырой пищей. Несколько раз отбивались от акул и китов (тем хотелось поиграть!). Почти все время вычерпывали воду, которая постоянно захлестывала их перегруженную лодку. Один раз они перевернулись, потеряв часть снаряжения. Не важно, цель была достигнута, награда лежала на расстоянии вытянутой руки.

Увы, «Р. К. Фокс» привлекал гаврских посетителей всего четыре дня, потом интерес к ним пропал. Оба гребца поднялись на веслах по Сене до Парижа. Там им удалось заработать только на пребывание в столице. Европейские газеты, не совсем понятно почему, практически не упоминали о них. Как, впрочем, и американские, в том числе и «Полис газетт», – их редакторы внезапно заинтересовались делами мафии. Непризнанные герои, разочарованные и без гроша в кармане, думали найти больше понимания и восхищения в родной Норвегии. Увы, такое же фиаско. Странное проклятие лишило их какого-либо вознаграждения. Под конец удача все же улыбнулась Марбо: он умер в собственной постели, а Самуэльсон, охваченный манией преследования, кончил свои дни в психиатрической лечебнице.

Говард Блэкберн, канадец, родившийся 17 февраля 1858 года, начал служить на кораблях дальнего плавания с четырнадцати лет. До совершеннолетия он сходил на берег только затем, чтобы перейти с американского парусника на английский или обратно. В конце концов он получил американское гражданство. После шести лет дальних плаваний он купил небольшой домик в Глостере (Массачусетс) и уходил на лов трески в водах Ньюфаундленда. Он отпраздновал свое двадцатипятилетие на борту шхуны «Грейс Л. Фирс», капитан которой А. Гриффин по случаю выставил дополнительную кварту тростниковой водки.

Через неделю Говард все еще говорил об этом со своим приятелем Томом Уэлчем. Оба сидели в плоскодонной лодке, держа в руках удочки, а «Грейс» лениво покачивалась на небольшой волне. Поднялся юго-восточный ветер, внезапно поменявшийся на юго-западный и набравший приличную силу. На рыбную ловлю времени не оставалось. Оба схватились за весла и поспешили к своей шхуне. Но ее силуэт таял, исчезал. Пошел густой снег. Видимость упала до двух метров.

– Бросай якорь! – крикнул Говард приятелю. – Переждем непогоду.

Среди ночи снег прекратился. Над водой замигал огонек. Шхуна была, похоже, на расстоянии 2 миль, но им надо было идти к ней против ветра. Оба рыбака изо всех сил налегали на весла, но не продвинулись ни на метр из-за встречного ветра. Температура вдруг упала, лодка покрылась льдом, что утяжелило ее, лишив маневренности. Надо было скалывать лед, выбрасывать балласт, то есть выловленную рыбу. Блэкберн на всякий случай оставил одну рыбину, камбалу килограммов на тридцать.

Наутро «Грейс» окончательно исчезла из виду. Плоскодонку снесло. Оставалось только добираться до западного берега Ньюфаундленда. Пока Том Уэлч греб, Блэкберн снял рукавицы и принялся изготавливать плавучий якорь. Доделав его, он увидел, что Том, вычерпывая воду, случайно выбросил за борт его рукавицы. Они были уже далеко, их уносило течение. Вскоре Блэкберн перестал чувствовать пальцы. Он с силой растирал их, пытаясь восстановить кровообращение.

– Я выдохся, – сказал Том Уэлч. – Мы никогда не доберемся до берега.

– Не расстраивайся, я тоже буду грести.

– Без рукавиц?

– Да.

Говард взял весло, согнул пять затекших пальцев на рукоятке весла, прижал их. Он повторил операцию со второй рукой и вторым веслом. Остальное предоставил холоду. Теперь ничто не могло разжать два твердых кольца его омертвевших пальцев.

– Видишь, я могу грести.

Том Уэлч едва расслышал его. На вторую ночь он умер от переохлаждения, остались его рукавицы. Слишком поздно.

Прошли еще две ночи. Камбала замерзла так, что ее было не разгрызть. Сон означал смерть. Блэкберн орудовал веслами, пока не заметил землю. Но это была лишь торчащая среди моря скала, по виду необитаемая. Надо было двигаться дальше. На пятый день плоскодонка пристала к берегу рядом с покинутой хижиной. Блэкберн смог выспаться под крышей, закутавшись в лохмотья. Но еды не было. Чтобы выжить, следовало развести огонь, найти людей, пищу. Блэкберн опять сел в лодку, продел рукоятки весел в кольца своих заледеневших рук и двинулся вверх по реке. Хутор, до которого он добрался, назывался Литтл-Ривер. Там не было ни врачей, ни лекарств, но местные жители отогрели несчастного и оказали ту помощь, какую могли. Все десять пальцев на руках отвалились, пальцы на ногах тоже. Часть правой ступни также была отморожена.

Когда Блэкберн вернулся в Глостер (4 июня), то понял, что ни один владелец рыбацкой шхуны не возьмет на работу калеку. Но моряки сжалились над ним. Собранных денег хватило, чтобы выживший рыбак смог купить крохотное питейное заведение. Подавать выпивку можно с помощью ладоней.

– Можно и не только это, – говаривал Блэкберн.

Он занялся самовосстановлением по собственной методе. Его быстрые успехи обрадовали приятелей. Но они сочли Блэкберна чокнутым, когда он сообщил, что собирается отправиться на Аляску. От запада до востока Американского континента ходили слухи о речке Клондайк, воды которой несли самородки золота. Моряки Глостера снарядили шхуну, чтобы отправиться на Аляску, и Блэкберн добился, чтобы его взяли с собой. Вместе с ними он спустился на юг вдоль американского побережья, обогнул мыс Горн, поднялся вдоль тихоокеанского побережья на север. Во время стоянки в Сан-Франциско он споткнулся, упал и не смог встать на ноги.

– Кажется, я сломал ногу. – И он разразился отборной бранью.

Через несколько недель Блэкберн отправился в Глостер. По суше. Он вновь появился в своем питейном заведении на Мейн-стрит и живо носился между столиками на костылях.

– На этот раз он уже никуда не двинется.

Он вставал ранним утром и несколько часов работал в сарае позади своего бара. Никто не знал, что он там делал. Но однажды об этом узнали все. Прислонив костыли к стене, инвалид строил своими культями парусник: длина 9 метров, ширина 2,6 метра, высота борта 1,5 метра. На корме можно было прочесть сделанную не без юмора надпись – «Грейт Вестерн». 15 июня Говард Блэкберн объявил, что собирается пересечь Атлантику на своем суденышке. В одиночку.

Он отплыл 18 июня 1899 года в присутствии небольшой толпы. Люди были поражены, восхищены, обеспокоены и в целом настроены скептически. Пункт назначения: Глостер в Великобритании.

Через два месяца, день в день, Блэкберн добрался до устья реки Северн, потом бросил якорь в Глостере.

– Я прибыл из Глостера, штат Массачусетс.

Люди были поражены, как он ловко причаливает свое суденышко с помощью культей.

– Вы были на борту один?

– Конечно. Почему бы и нет? Кстати, погода была замечательной.

На этот раз пресса в Уэльсе, а затем и некоторые газеты Европы и Соединенных Штатов заговорили о мореплавателе-одиночке. Британцы, неизменные любители морских подвигов, были восхищены.

Блэкберн согласился продать свой «Грейт Вестерн», что позволило ему пересечь Атлантику с востока на запад на борту лайнера. «Любопытный опыт», – позже признался он. Перед тем как покинуть Англию, он сказал, посмеиваясь, своим поклонникам:

– Знаете, я могу сделать и кое-что получше.

Он сдержал слово. На новом суденышке, поменьше, построенном своими культями, «Грейт Рипаблик», он вновь ушел из Глостера и через тридцать восемь суток вошел в Лисабонский порт.

– Могу улучшить и это достижение.

Он попытался сделать это на плоскодонке. Но, дважды перевернувшись в американских территориальных водах, он счел более благоразумным не предпринимать новых попыток и отныне навсегда остался на суше. Он умер в своей постели в возрасте семидесяти с лишним лет от роду. Говард Блэкберн назван «обладателем высшей чести моряков». Неизвестно кем. Но никто никогда не оспаривал это звание.

До 1929 года одиночки пересекали Атлантику с запада на восток. Первый, кто пересек океан в обратном направлении – более трудном, – не имел ничего общего с морской профессией.

Родился он в Лавале в 1893 году. Закончил политехнический институт, был летчиком во время Первой мировой войны, блестящий теннисист, классный игрок в бридж (он играл против Альбаррана), Ален Жербо до начала своей морской карьеры имел репутацию талантливого сноба, дилетанта, слегка нерешительного. Он не решался жениться на чемпионке по теннису Сюзанне Ленглен, он испытывал сомнения, не решаясь пересечь Атлантику на самолете. Наконец он надумал пересечь ее на судне, отправившись из Европы.

Что бы о нем ни писали, его морской опыт был тогда почти нулевым: несколько выходов в море из Сен-Мало на рыбацких лодках, несколько попыток заняться парусным спортом на яхте – вот и все. Но Жербо считал, что политехническое образование может помочь добиться успеха, если приложить немного энергии. Энергии у него было в избытке.

– Конечно, – говорили ему друзья, – вы выберете английское судно?

– Конечно.

Жербо купил в Англии свой «Файркрест» («Огненный гребень»), крепкую яхту длиной 11 метров, оснащенную как тендер, которая участвовала в нескольких регатах. Возраст яхты – 28 лет. Это вовсе не дряхлое судно, если за корпусом хорошо ухаживали. Староваты, быть может, такелаж и парусное вооружение, но политехник Жербо этого не знает. Он перегоняет «Файркрест» через Лангедокский канал в Средиземное море, тренируется там, не особенно напрягаясь и не требуя многого от яхты. 25 апреля 1923 года он отплывает из Канн с намерением пересечь Атлантику. Остановка в Гибралтаре, откуда он уходит 6 июня.

«Я был менее удачлив, чем капитан Слокам, который мог долго плыть по ветру, не касаясь руля», – писал Жербо. Систем автопилотов тогда практически не было. Одна из самых больших трудностей, изматывающая силы мореплавателя-одиночки, особенно новичка, была невозможность плыть с закрепленным рулем, не выделывая в пути фантастических зигзагов. Чтобы поспать, ему приходилось ложиться в дрейф, то есть переставать следить за курсом. Жербо решил купить для хранения питьевой воды новые бочонки. Но из-за дубильной кислоты вода вскоре стала непригодной. У него осталось всего 50 литров в старом бочонке. Солонина, купленная у мошенника, протухла. Даже освободившись от ненужных бочонков и испорченной пищи, «Файркрест» едва тащился вперед.

А происшествия множились. Сломался узел гика у грота, лопнул фал кливера, потом топенант. «Шкоты рвутся один за другим». При суровом столкновении с Атлантикой такелажное и парусное вооружение выдают свой возраст. Рвутся два кливера, потом грот. Спустив его для починки, Жербо роняет парус за борт и прыгает за ним в воду, даже не привязавшись к судну. Невероятное везение: ему удается нагнать яхту. Вновь рвутся два кливера и грот.

Положение мореплавателя-одиночки начинает напоминать положение человека, потерпевшего кораблекрушение. Мяса нет, Жербо гарпуном добывает рыбу. Но теряет гарпун, к тому же выходит из строя печка на камбузе. Нет воды, начинаются муки жажды. К счастью, вскоре пошел дождь. Жербо пьет воду, собранную с помощью брезента. Паруса все время рвутся. «У меня скоро закончатся нитки для их починки». Свежеет ветер, начинается настоящая буря.

Жербо рассказал, что вскарабкался на мачту, чтобы спастись от громадных волн. Это признание (Слокам уже говорил о подобном) удивило многих моряков – они даже насмехались над ним: «Жербо-обезьяна». Мудро или нет карабкаться в бурю на мачту – вопрос открытый.

Хорошая погода возвращается, а с нею и жгучее солнце. Жербо уже сильно ослабел и измучен жаждой. Лихорадка не оставляет его. Он ушел из Европы два с половиной месяца назад и теперь находился недалеко от Бермуд, но капитан «Файркреста» поклялся пересечь Атлантику без остановок. Он починил печку, изготовил грубую наживку, немного порыбачил, зашил дыры в парусах. В тумане его едва не потопило греческое грузовое судно. Туман долго не рассеивался, наоборот, становился все гуще. Жербо думал, что находится на «пути кораблей», вблизи американского побережья. Можно сказать, что этот легкомысленный мореплаватель совершил неплохое путешествие. 15 декабря 1923 года он вошел в порт Нью-Йорк после 101 дня одинокого пребывания в море.

Никаких сенсаций и других важных происшествий в Соединенных Штатах на этой неделе не случилось. Огромные заголовки на первых полосах американских газет. Ажиотаж подхватила французская пресса, многие грешили откровенно шовинистическим бредом: Франция, мол, крупнейшая морская держава мира.

«В одиночку через Атлантику» – так называется книга Алена Жербо, вышедшая в 1925 году. Она сразу стала бестселлером. В это время автор вновь находился в море. Решив совершить в одиночку кругосветное плавание, Жербо, поменяв оснастку яхты, ушел из Нью-Йорка 1 ноября 1924 года. Он дошел до Бермуд, прошел Панамским каналом, делал остановки на Галапагосах, на одном из островов Гамбье, на Маркизских островах, на Туамоту, а 15 марта 1926 года он прибыл на Таити. 21 мая снова ушел в море, побывал на островах Бора-Бора, Самоа и на многих других тихоокеанских архипелагах. Потом были острова Реюньон, Дурбаи, мыс Доброй Надежды, снова Атлантика, остров Святой Елены, остров Вознесения, острова Зеленого Мыса, Азорские острова. Жербо прибыл в Гавр 26 июля 1929 года. Он отправился в Тихий океан в 1932 году на борту нового судна «Ален Жербо» – это был тендер длиной 10,45 метра. Еще раз пересек Атлантику, опять прошел Панамским каналом, много ходил по Тихому океану.

Такие путешествия не проходят даром. Очевидно, что Жербо приобрел богатый опыт за время своих плаваний. Тем не менее многие моряки отказывались признать его профессионалом.

Не у всех мореплавателей-одиночек приятный характер. Многие из них выбрали себе призвание не только из желания утвердиться в собственных глазах, преодолеть себя, но и по причине некоторой мизантропии. Ален Жербо был высокомерным, своенравным и самонадеянным человеком. Успех его книги «В одиночку через Атлантику» нанес ему скорее ущерб в среде моряков, потому что события в ней явно были преувеличены или искажены, череда непредусмотрительных и неловких поступков была представлена в виде последовательных подвигов. Морская терминология чередуется с довольно забавными фразами: «Буря внезапно умерила свою ярость, словно признавалась в поражении и отступала перед моим отважным судном». Шатобриан писал еще и не такие нелепости, но литературному гению все прощается. Невозможно не ощутить в ядовитой критике хорошо всем известную зависть специалистов к преуспевшему любителю. Критики только содействовали известности первого одиночки, пересекшего Атлантику с востока на запад.

Потребовалось двадцать шесть лет для повторения этого подвига. В 1949 году британец Эдвард Аллард, выйдя из Гибралтара в Нью-Йорк, потратил на двадцать один день меньше. Однако эти два достижения нельзя сравнивать: «Темптресс» Алларда был оборудован вспомогательным двигателем.

Годом позже Доусон, еще один британец, отправился из Плимута в Америку вместе с женой Энн тридцати пяти лет от роду.

– Мы по-прежнему влюблены. Этот переход будет нашим вторым свадебным путешествием.

Образцовая супружеская пара назвала свой парусник (без двигателя) «Рилайенс», что означает «Уверенность». Слишком уверенный в себе, Доусон, похоже, совершил неудачный маневр, поскольку парусник потерпел кораблекрушение в Ла-Манше менее чем в 10 милях от Плимута. Доусон погиб вместе с парусником, а Энн удалось спасти.

Трогательная вдова, по-прежнему очаровательная, прекрасно выглядела на фотографиях, опубликованных в газетах. Она получила тысячи писем с предложением руки и сердца. Но у нее были другие планы. Она купила крохотный шлюп (6,5 м), оборудованный радиопередатчиком, и в одиночку вышла из Плимута в 1952 году. Прибыла на Канары, откуда 20 ноября отплыла, добравшись 27 января 1953 года до Антигуа (Антильские острова): там отдохнула и задержалась. Наконец 25 ноября 1953 года она бросила якорь в Нью-Йорке. Она не спешила, но стала первой женщиной, чье имя вписано в почетный список одиночек, пересекших Атлантический океан.

Назвав имена Табарли, Муатесье, Чичестера, следует прекратить перечисление, потому что теперь устраиваются гонки одиночек, в которых участвуют десятки парусников. В дальнейшем читатель, чтобы узнать новости об атлантических гонках, должен «обращаться к своей любимой газете».

В то время как человек создает для себя электронно-вычислительный мир, а пешеход переживает стадию быстрого исчезновения во всех развитых странах, морские соревнования развиваются столь же стремительно, как и передовые отрасли техники. Британский «Ройал оушен рейсинг клаб» (Королевский клуб океанских гонок) учредил в 1925 году крейсерские гонки яхт I и II класса. Дважды в год участники гонки уходят с острова Уайт, минуют острова Силли и, обогнув ирландский островок Фастнет, возвращаются в Плимут за лаврами. Эти соревнования, 630 миль в открытом море, где постоянно дуют ветра и имеются опасные течения, долго считались самыми трудными в Европе. Похожие гонки были организованы в открытом море у восточного побережья Соединенных Штатов. Вся Атлантика, по всей ее ширине, стала местом морских гонок. Затем таковыми стали все океаны мира. Газеты теперь пишут о трансатлантических гонках одиночек, учрежденных в 1960 году, о гонке одиночек вокруг земного шара, учрежденных в 1968 году, используя примерно ту же терминологию, что и для автомобильных гонок. Однако достаточно увидеть несколько кадров из фильмов, снятых участниками, чтобы понять: хотя оборудование невероятно усовершенствовалось со времен пионеров, однако выход в открытые просторы океана остается необычным испытанием, зачастую с драматичным исходом.

В этих встречах с океаном есть свои различия, и не каждый любитель парусного спорта может равняться с чемпионами. Но таких любителей с каждым годом становится все больше: достаточно проехать вдоль нашего побережья, чтобы увидеть, как густеет лес мачт.

Это увлечение возникло во Франции довольно неожиданно. Вначале оно было в какой-то мере спонтанным, что и сказалось незамедлительно. Несведущие яхтсмены, неосторожные и безрассудно храбрые, пополнили армию погибших в море. Более строгий порядок выдачи навигационных свидетельств и рост числа школ, где учат управляться с парусами, уменьшили риск. Атлантика викингов, флибустьеров, моряков мыса Горн превратилась на американском и европейском побережьях в гигантскую школу мореходства. Укажем только одно название, самое известное: десятки тысяч французов стали неплохими мореплавателями под парусом, пройдя обучение в школе архипелага Гленан, в 8 милях от Конкарно. Сказать, что там обучаются «люди всех возрастов», будет преувеличением. Молодежи значительно больше, но есть и вполне солидные люди. Пятидесятилетние президенты и генеральные директора (в хорошей физической форме) приезжают на Гленан, чтобы получить навыки мореплавания. Зачастую обучение это очень сурово. Они учатся наравне со студентами, школьниками, рабочими, парикмахершами, врачами обоих полов, машинистками, нотариусами, коммерсантами, официантками, инженерами, банковскими служащими, священниками и представителями других профессий. Зов моря не знает различий – он влечет и пастухов с гор, и шахтеров из земных недр. По правде говоря, слово «увлечение», использованное в начале абзаца, больше не соответствует этому неугасающему энтузиазму. Разве плохо, что эта страсть охватывает год от года все больше молодых? Тех, кто по велению души стремится к океану, предпочитая малодушию риск. Все они знают, чего хотят от океана: настоящей жизни, настоящей свободы.

Тихий океан

Глава первая

С востока и с запада

Разговор о Тихом океане всегда приходится начинать с его необъятной величины. Достаточно посмотреть на глобус, чтобы убедиться: Тихий океан занимает примерно треть поверхности планеты – на его долю приходится половина всей водной массы. Не только на Земле, но и в Солнечной системе нет ничего равного этому океану.

Фотографии, сделанные с искусственных спутников, поистине впечатляют. Мы видим Великий океан, а не его условное изображение: над ним плывут облака, гремят грозы. Тихий океан столь огромен, что, если погрузить в него все континенты и острова, еще останется свободное место. А если на Таити вы сядете в самолет, летящий в Лос-Анджелес, то через двадцать минут внизу проплывут острова Туамоту, а потом – ничего, ни клочка суши, вплоть до посадки через восемь часов полета. Но есть и более длинный маршрут: Новая Зеландия – Сан-Франциско: 10 800 километров, более четверти окружности Земли, и половина пути проходит над водной пустыней. Естественно, что это необъятное пространство стало местом приводнения космонавтов, возвращающихся на родную планету.

Если вам случится идти или ехать вдоль побережья от Сан-Франциско или от Лос-Анджелеса, вы поймете, что этот океан по своим размерам не похож на другие не только из-за цифр и сравнений, поневоле крутящихся в вашей голове. Конечно, вам известно, что огромные волны, которые обрушиваются на берег, формируются в 9 тысячах километров от него, но здесь, в непосредственной близости от океана, вы, как никогда, ясно понимаете, что этот исполин – необузданный дикарь. Вдоль берегов тянутся бассейны (большинство местных жителей предпочитают не купаться в море из-за гигантских волн и акул), а между ними – кусты тамариска: скрученные ветром, корявые мученики с наполовину оборванными, присыпанными сероватым песком листьями. Операторы и фотографы, которым поручают рекламные съемки в бухте Сан-Франциско, вынуждены прибегать ко всяческим ухищрениям.

Тихий океан всегда был ареной головокружительных событий. С момента его рождения, с тех пор, как его воды перестали кипеть, каких только приключений тут не происходило! Их тысячи, миллионы. Разумеется, из великого множества удивительных историй мы выберем наиболее драматические, наиболее волнующие, наиболее проникнутые духом человека. Но начать хотелось бы с самого главного – с людей, живущих в этом сказочном мире.

На необъятных просторах Тихого океана рассеяно несметное количество мелких зерен-островов. Архипелаги разделены тысячами километров, и такие же расстояния отделяют их от Азии и Америки. Изучение насекомых и моллюсков, обитающих на этих островах, доказывает, что они всегда были отделены, изолированы от другой суши Великим океаном. На островах живут мужчины и женщины, они рождаются и умирают, продолжая свой род. Всегда ли эти люди обитали там? Нет, на островах Океании не обнаружено никаких следов человека эпохи палеолита. Жители Океании пришли извне. Откуда? Когда? Как?

Долгие тысячелетия, превосходящие наше историческое время, люди сторонились моря, считая его опасным чудовищем. Нам уже не узнать, когда этот страх был преодолен, и нам остается выдвигать все новые и новые гипотезы. Что касается Азии, древность китайской мореходной науки (форма и оснастка джонок, компас, математические и астрономические знания) наводит на мысль, что первыми моряками этого континента были китайцы: из устьев китайских рек и вышли в открытое море первые суда.

В начале христианской эры на острова Малайского архипелага приплывали целые флотилии джонок. А задолго до этой эпохи другие мореплаватели – на утлых суденышках, о которых у нас нет никакого представления, – двинулись с Малайских островов на восток. Согласно результатам недавних археологических раскопок, Марианские острова (в 1500 километров от Филиппин, в 2500 километров от Китая) были заселены примерно 4 тысячи лет назад.

Вопросом заселения Океании первыми заинтересовались лингвисты.

Рассматривая на карте россыпь островов, более густую на западе и все более редкую по мере продвижения на восток, инстинктивно ощущаешь, что поколения выходцев из Азии устремлялись на восток, осваивая один архипелаг за другим. Работы лингвистов подтверждают это впечатление: даже с учетом расхождения диалектов, когда жители разных архипелагов перестали понимать друг друга, неоспоримым остается факт, что все океанические диалекты происходят из одной группы малайского языка.

Большинство этнологов разделяли и разделяют эту точку зрения. Первые «колонисты», начавшие покорение Тихого океана, видимо, были «негритосами», изгнанными с юга Азии во время последнего ледникового периода. Речь идет о негроидах, мало похожих на любителей играть на укулеле (гавайской гитаре). Они ближе к горным и диким папуасам Новой Гвинеи. Следующая новая волна состояла из айноидов белой расы, которых так назвали из-за сходства с айнами – японскими автохтонами Хоккайдо. Смешение рас привело к появлению разных популяций Океании. Этнологи не всегда были единодушны относительно деталей этого процесса, но схему заселения Тихого океана выходцами из Азии признали почти все ученые.

После Второй мировой войны норвежец Тур Хейердал выдвинул иную гипотезу:

– Когда я посетил маленький островок Маркизского архипелага, старые туземцы рассказали мне древнюю легенду о Тики, боге-вожде, который привел их предков на Маркизские острова. «Вначале, – говорили они, – наша раса обитала в большой стране на востоке, за морями». Чуть позже я узнал, что Кон-Тики было самым древним именованием бога-солнца у инков. Я также обратил внимание, что большие статуи на Маркизских островах удивительно напоминали гигантские монолиты, следы угасших цивилизаций Южной Америки. И пришел к выводу, что по крайней мере часть тихоокеанских архипелагов была заселена выходцами из Перу.

Такова суть теории Тура Хейердала, которую он с жаром защищал. В 1945 году он передал одному американскому ученому рукопись под названием «Доисторические связи между Полинезией и Америкой».

– Я не согласен, – заявил этот исследователь, возвращая работу после прочтения. – Действительно, Южная Америка была местом зарождения нескольких удивительнейших цивилизаций прошлого, но мы не знаем точно ни что с ними случилось, ни когда это произошло. Однако мы можем с уверенностью утверждать, что ни один из народов Южной Америки не отправлялся на острова Тихого океана. И знаете почему? Ответ прост: у них не было подходящих судов.

– У них были плоты из бальзового дерева.

– Тогда попробуйте добраться из Южной Америки в Океанию!

И Тур Хейердал попробовал. Далее мы увидим, как он из Кальяо (Перу) приплыл на атолл Рароиа (архипелаг Туамоту) на плоту «Кон-Тики», названном в честь бога инков.

– Путешествие «Кон-Тики» ровно ничего не доказывает. Вовсе не индейцы Южной Америки создали цивилизацию полинезийцев, принеся сюда свои ремесленные навыки, астрономические знания, своих богов и их статуи. Полинезийская цивилизация совершенно самобытна. Задолго до того, как коренные жители, или автохтоны, Южной Америки рискнули двинуться по волнам Тихого океана на запад, обитатели Океании отправлялись на восток и высаживались на американский берег. На плоту можно с равным успехом добраться как из Полинезии в Перу, так и из Перу в Полинезию. Я это докажу.

Так говорил французский мореплаватель Эрик де Бишоп – удивительный человек, с которым мы встретимся в другой главе. 8 ноября 1956 года он отплыл на плоту с острова Таити и взял курс на восток, а 26 мая 1957 года, в 900 милях от чилийского побережья, потерпел крушение, и плот его пришлось отбуксировать в ближайший порт. Однако это не поколебало его уверенности в том, что в древние времена люди могли пересекать Тихий океан как в одном, так и в другом направлении. И нам придется согласиться с ним, хотя бы потому, что филологи не нашли другого языка, столь богатого морскими терминами, как полинезийский. В этом языке есть абсолютно все, что относится к навигации, метеорологии, космографии, океанографии. «Язык заядлых путешественников, опытных мореходов». Да и может ли быть иначе у народа, рассеянного на огромном морском пространстве?

Древние жители Океании были вынуждены, в силу своего географического расположения, стать непревзойденными мореплавателями. Их познания в астрономии, унаследованные от китайцев или инков, намного превосходили круг знания западных мореплавателей той эпохи. Им было известно, что Земля круглая, и в их языке были термины для столь абстрактных понятий, как «экватор», «тропики Рака и Козерога». Они дали имена двум сотням неподвижных звезд и пяти планетам, которые называли блуждающими звездами. Их опытные штурманы знали, в какой части неба находится та или иная звезда в то или иное время года, в тот или иной час ночи. Короче говоря, небо было для них часами, календарем и компасом.

Великолепная космическая цивилизация! Эрик де Бишоп утверждал, что она зародилась в Тихом океане (скажем осторожнее – приобрела там свои характерные черты) за несколько веков до рождения Иисуса Христа и стала распространяться на запад – до Молуккских островов, Явы, Индии, Персидского залива и даже Мадагаскара, а также на восток – в направлении Перу. Довольно спорное утверждение, которое к тому же не вносит ясности в проблему заселения Океании.

– Невозможно узнать, заселялась Океания с востока или с запада. А может быть, все было делом случая. Жители Океании – потомки жертв кораблекрушений, выброшенные в том или ином месте по воле урагана или из-за навигационных ошибок.

Имя автора книги, в которой изложена эта оригинальная гипотеза («Древние путешественники в Тихом океане», 1957), – Эндрю Шарп. Одно время фантастическая идея Шарпа пользовалась популярностью просто потому, что идея случайности всегда находит многочисленных приверженцев. Однако Шарп не объясняет, почему в эпоху, когда женщины практически никогда не ступали на борт лодки или иного плавучего средства, среди потерпевших кораблекрушение было столько женщин: без них, как известно, продолжение рода невозможно! Он также совершенно не учитывал тот факт, что жители Океании издревле владели наукой мореплавания. Конечно, веками бороздя волны, они не раз терпели кораблекрушение, тем более что этот «тихий» океан очень своенравен. И все же логичнее предположить, что островную империю строили не случайные жертвы кораблекрушений, а сильные волевые люди, сознательно отправлявшиеся на поиски новых земель. Эндрю Шарп никого не убедил.

Потом за дело взялись археологи, которые попытались восстановить историю заселения Океании, проводя систематические раскопки на громадном островном пространстве. Их заключения частично подтверждают выводы лингвистов. Судя по всему, первые мореплаватели, прибывшие из Азии, поколение за поколением осваивали Филиппины, Марианские острова, потом Фиджи, острова Общества, Маркизские острова, Гавайи, Новую Зеландию и, наконец, остров Пасхи.

Хотя относительно острова Пасхи единого мнения нет. Как только речь заходит об этой загадочной земле, каждый говорит свое. Всем известно, что там есть странные статуи, некоторые из них глядят в сторону моря, другие – внутрь острова. Часть статуй до сих пор лежит в карьере вулканического камня, где их высекали неведомые скульпторы. Каменные фигуры огромны – самая большая имеет в длину 22 метра и весит 20 тонн. Исследователи до сих пор спорят о том, как местные жители доставляли на место и устанавливали этих каменных гигантов.

– Ранее остров был зеленым и плодородным, здесь проживало намного больше людей, чем сейчас. Не так уж сложно представить себе, как тысячи людей сообща принимаются за дело при помощи катков, веревок, наклонных плоскостей.

– Остров является вершиной древнего вулкана, и у нас нет оснований считать, что некогда он был таким, как вы утверждаете. Только великаны или люди, обладающие сверхъестественной силой, могли транспортировать и ставить вертикально эти монолиты. Туземцы говорят о магической силе, называя ее мана. Скажем так: тайна остается нераскрытой.

Американо-норвежские археологические экспедиции, прибывшие на остров в 1961 году, ничего не выявили и не выяснили. Единственным четким выводом их отчета является следующее утверждение: «Облик статуй доказывает, что остров был заселен выходцами из Перу».

В 1963 году Франсис Мазьер, один из редких исследователей, знающих паскуанский язык, записал традиционную легенду о прибытии на остров полинезийского короля Хоту Матуа, покинувшего родную страну из-за какого-то стихийного бедствия. Исследователь нашел на острове черепа брахицефалов и долихоцефалов – представителей двух разных рас. По мнению профессора Гавайского университета Эмори, до острова Пасхи одна за другой докатились две волны мореплавателей: одна с Маркизских островов, другая из Перу. Но кто из них прибыл первым – на остров Пасхи, на Маркизы, на другие острова? На этот вопрос единого ответа нет, для каждого архипелага он будет свой.

Археологи и этнографы работают не покладая рук. Будем надеяться, что однажды ученые придут к согласию и мы узнаем, с большей или меньшей достоверностью, о самых первых приключениях людей на Тихом океане – о сказочной встрече бальзовых плотов, приплывших из Америки, и пирог, приплывших с запада и снабженных уже, быть может, своими удивительными балансирами. А пока расскажем о первом документально подтвержденном великом событии в истории Тихого океана – о встрече жителей Океании с европейцами, приплывшими к ним наиболее длинным путем.

Гуам – самый южный из Марианских островов, длина его 45 километров, ширина 12 километров. Гористый, вулканического происхождения остров покрыт великолепными лесами и окружен коралловыми рифами, словно стерегущими чудесные песчаные пляжи. Остров принадлежал США и был захвачен японцами 10 декабря 1941 года, через три дня после Пёрл-Харбора. Морская пехота США отвоевала остров в 1944 году, но группа японских солдат, не веря в капитуляцию Японии, отказалась сдаться в плен и укрылась в лесу. Последний из японцев сдался в феврале 1972 года.

Сейчас следов войны на Гуаме не осталось. Местные жители работают на плантациях кокосовых пальм или в гостиничном бизнесе, на аэродроме или на атомной электростанции.

Но давайте вернемся назад, в 1521 год. Как и сегодня, лазурные волны тропической части Тихого океана лениво набегают на пляжи серого песка. Сохнущие на берегу пироги с балансиром почти не отличаются от тех байдарок и каяков, на которых нынешние туристы совершают морские прогулки. Но зато на острове нет больших построек, лишь кое-где, на границе между пляжем и лесом, видны деревянные хижины, крытые пальмовыми ветвями. Местное население – две или три тысячи туземцев, не больше. Дети бегают голышом; женщины, крепконогие, но красивые, с распущенными волосами, носят подобие короткой юбки из волокон растений; мужчины, атлетического сложения, с пучком волос на макушке, ходят в набедренной повязке.

В то утро, которое нас интересует, небольшая группа мужчин удалялась от моря вглубь леса. Видите? Они несут железные топоры и большую примитивную пилу, и только у самого старшего из поклажи всего-навсего плетеный мешок. Старший идет впереди, внимательно смотрит по сторонам. По всей видимости, он ищет подходящее дерево. Наконец нашел: это тик с мощным и гладким коричнево-зеленым стволом. Мужчина останавливается, и спутники полукругом обступают его сзади.

Но они не спешат приступить к работе и даже кладут топоры на землю, себе под ноги. Один из них протягивает старшему простой железный ножик, смехотворно крошечный, если с его помощью они намерены свалить огромное тиковое дерево. Человек надрезает кору на уровне своей груди, потом извлекает из мешка еще живую рыбешку и, затянув незатейливую мелодию, засовывает рыбку в надрез, словно в небольшое дупло. Не прерывая пения, он закладывает туда же несколько кусочков кокосового ореха, щепотку муки, измельченные листья. Его спутники, притаптывая в такт, подхватывают ритуальную песню. Не сложно догадаться, что мы присутствуем при обряде заклинания, а мужчина, надрезавший кору, – жрец или колдун.

Выбранное дерево предназначено для изготовления пироги, и рубить его без исполнения магического обряда нельзя, иначе пирога выйдет негодной, а то и вовсе затонет сразу после спуска на воду. Ритуалы и верования, которые веками существовали на тихоокеанских архипелагах, сохранились до наших дней.

Магический обряд завершен, дровосеки принимаются за работу. До появления механических пил способов срубить дерево было немного: сначала делали глубокую зарубку у корня с той стороны, куда надлежало свалить дерево, потом начинали его пилить с противоположной стороны. Но наши микронезийские дровосеки XVI века работают совсем не так, как рабы или рабочие на конвейере. Они без умолку разговаривают, иногда поют. Время от времени они прерывают работу, усаживаются неподалеку, возвращаются, а потом, в середине дня, когда наступают самые жаркие часы, уходят в деревню: пришло время искупаться в море, поесть и отдохнуть. Вернутся ли они, чтобы завершить работу до конца дня, неизвестно. Быть может, придут сюда только на следующий день. Рубка дерева для изготовления пироги – священное дело. Оно не терпит поспешности, ни в первый день, ни в последующие, когда, повалив дерево и придав стволу общую форму пироги, его поволокут в деревню. Все это не прекращая ритуальных песнопений. Так поступали их предки, поколение за поколением. И так же будут поступать их дети. Ничего не меняется на Гуаме с тех пор, как белопенные тихоокеанские волны лижут прибрежный песок.

Впрочем, нет, кое-что все-таки меняется. Их далекие предки рубили деревья и обрабатывали стволы при помощи каменных топоров и огня, а у них в 1521 году уже есть железные орудия – предметы для них редкие и драгоценные. Мы с вами знаем, что эти инструменты доставили сюда арабские купцы, сначала добравшись до Филиппин, а потом продвигаясь все дальше на восток, от острова к острову, и всюду занимаясь торговым обменом. Но аборигены Гуама не знают, откуда появились у них эти железные инструменты, да и вряд ли задаются таким вопросом. Любознательностью они не страдают.

Дерево, уже напоминающее очертаниями пирогу, с помощью катков перевозится в деревню. Транспортировка по пересеченной местности занимает несколько суток, ибо колдун часто останавливает людей для выполнения магических ритуалов. Никто никуда не торопится. Изготовление пироги – это не просто полезное дело. Это – церемониал. Пирога для ее владельца – кормилица, залог выживания, и относится он к ней почти так же, как ребенок к отцу и матери.

Медлительность при изготовлении лодки вызвана вовсе не ленью туземцев. С момента, когда сердцевина удалена, ствол обтесан, мачта установлена и лодка снабжена поплавком-балансиром (со всем этим европейцы управляются за несколько дней, у туземцев работа продолжалась три месяца), процесс невероятно ускоряется. К примеру, парус изготавливается за один день, с восхода до захода солнца, хотя работа эта требует большой тщательности. Так велит ритуал.

Готовая лодка получает имя. Для всей деревни пирога на несколько дней становится центром внимания. Владелец, его родственники и друзья говорят только о ней, всячески ее расхваливая. В день, назначенный для спуска на воду, главы соседних деревень являются для участия в гонках. Негласное соглашение требует, чтобы регату выиграл глава деревни, где спущена на воду новая пирога, а сама пирога должна занять почетное место.

Пирога, изготовленная зимой 1521 года туземцами одной из деревень Гуама, должна обойти морем весь остров, чтобы быть представленной другим деревням. Такой обход сопровождается празднествами и ритуалами.

В 1972 году Ален Кола победил в трансатлантической гонке яхт-одиночек на тримаране «Пен Дюик IV», который ранее принадлежал Эрику Табарли (на нем Табарли совершил кругосветное плавание). Тримаран – это не что иное, как большая пирога с двумя балансирами. Профессиональные западные моряки с ухмылкой встретили победу Кола: дескать, тримаран не настоящее судно, но в их словах сквозила зависть. Пирога с балансиром – действительно необычное плавательное средство, но это поистине гениальное изобретение.

Все видели такие пироги на фотографиях и в кино. Нынешние пироги, за исключением некоторых деталей, в точности такие же. Они немного отличаются друг от друга на различных архипелагах Тихого океана.

Пироги Микронезии, Меланезии и Полинезии имеют один балансир, или поплавок, закрепленный на конце отходящих от лодки параллельных брусьев. На Филиппинах пироги снабжены двумя балансирами, которые работают следующим образом: поплавок с подветренной (противоположной от ветра) стороны стремится уйти под воду, но благодаря своей плавучести не позволяет лодке перевернуться; поплавок с наветренной стороны приподнят и не касается воды, а его вес уравновешивает пирогу. В Микронезии и Меланезии одиночный поплавок находится всегда с наветренной стороны – его вес противодействует давлению ветра на парус. Нос и корма у таких пирог совершенно одинаковы, чтобы при смене ветра можно было, не разворачиваясь, плыть в ту или иную сторону. В Полинезии (один балансир) нос и корма пироги различаются, и плавание осуществляется лишь в одну сторону. Балансир работает благодаря либо своему весу, либо плавучести в зависимости от направления ветра. На просторах Тихого океана встречаются пироги разных размеров: очень маленькие и легкие – для плавания в лагунах атоллов или вблизи берегов, зачастую на них используется весло; пироги средних размеров предназначены для ловли рыбы в море; и, наконец, существуют пироги дальнего плавания, которые курсируют внутри архипелага или ходят от одного архипелага до другого. Все пироги выдалбливаются из цельного ствола. Таким образом, даже самые крупные пироги, которые способны противостоять опасной громаде Тихого океана, редко превышают 10–12 метров в длину.

Именно на таких больших пирогах в конце зимы 1521 года туземцы нескольких деревень Гуама отплыли на другие острова для обмена товарами. Такие торговые плавания осуществлялись с X века и продолжались до конца XIX века.

В момент отплытия собравшиеся у воды женщины плачут и причитают – такова традиция. Но они ни под каким предлогом не должны лить слезы, пока флотилия будет находиться в открытом море. В это время им полагалось соблюдать и другие табу: не выходить в одиночку за пределы деревни, не принимать в доме мужчин и так далее – одним словом, хранить верность. Женщина, нарушившая табу, знала, что ее муж будет извещен о ее проступке: его пирога необъяснимо резко замедлит ход, и он сразу все поймет.

Флотилию вел «мудрец», точнее, опытный лоцман, а мы уже знаем, какими искусными моряками были островитяне. Когда они хотели, чтобы ветер поднялся, утих или изменил направление, они прибегали к магическим ритуалам. Пироги никогда не шли тесным строем, а находились друг от друга на расстоянии, но в пределах видимости. Так что флотилия была рассеяна на довольно большом пространстве.

Внутри архипелагов море между островами зачастую бывает неглубоким, а дно усеяно рифами и подводными скалами, едва скрытыми под водой; отдельную опасность представляли сильные, коварные течения. Но опыт и острое зрение позволяли туземцам вовремя заметить и миновать опасные места. Впрочем, морские опасности были не единственным злом – на некоторых островах жили воинственные племена.

В тот год, когда аргонавты с Гуама вернулись из плавания домой, после шумных праздников, традиционно устраиваемых по возвращении экспедиции, моряки несколько недель приводили в порядок свои пироги. Не успели они закончить работу, как два их соплеменника, ловившие рыбу в открытом море, на всех парусах примчались в деревню и сообщили, что заметили на горизонте три идущих с востока судна – громадных, невиданных.

Никто из местных жителей никогда не видел, чтобы из открытого моря к ним приплыл большой корабль. Никто из них вообще никогда не видел большого корабля. А на этих судах, как доложили рыбаки, по нескольку вертикальных мачт и огромные паруса.

То были три корабля Магеллана. Они пересекли Атлантику и теперь бороздили Тихий океан.

Тихий океан был открыт с суши. Во вторую неделю сентября 1513 года Васко Нуньес де Бальбоа, губернатор Дарьена, первого испанского города, покинул атлантическое побережье и пересек узкий перешеек, соединявший две огромные части Американского континента. Его сопровождали 192 солдата в шлемах, кирасах, вооруженные пиками и арбалетами. Отряд захватил с собой свору крупных собак. Из-за трудностей похода экспедиция сократилась до 28 человек. Прибыв на берег неизвестного моря, Бальбоа зашел в воду по грудь и прокричал, что именем короля Испании вступает во владение этим морем. Открывшиеся взгляду бескрайние водные просторы были названы Южным морем, так как оно тянулось к югу от перешейка, ориентированного на юго-запад. Это название долгое время оставалось неизменным. Еще в конце XVIII века карибские флибустьеры называли Тихий океан Южным морем.

В 1516 году португальский дворянин Магеллан предстал перед королем Мануэлом I и сказал, что берется отыскать западный путь к берегам богатых пряностями Молуккских островов. Прежде в Ост-Индию португальцы плыли путем, открытым Васко да Гамой, – вокруг Африки, минуя мыс Доброй Надежды. Магеллан считал, что на Молуккские острова можно приплыть с противоположной стороны, если найти водный проход на новом континенте. Мануэл I не стал его слушать, и Магеллан уехал в Испанию, где добился аудиенции у короля Карла I, будущего императора Карла V, и обратился к нему с тем же предложением. Испанский король ответил согласием.

20 сентября 1519 года флотилия из пяти судов отплыла из Санлукар-де-Баррамеда, в устье реки Гвадалквивир. Переход через Атлантику оказался невероятно долгим, поскольку экспедиция попала в зону полного штиля. Потом начались поиски прохода – они продвигались вдоль американского побережья навстречу ледяным бурям Южного полушария. Кроме того, Магеллан раскрыл заговор трех капитанов своей небольшой флотилии. Один из его кораблей, «Сантьяго», потерпел крушение; другой, «Сан-Антонио», вернулся в Испанию. Три оставшихся судна вошли в длинный скалистый проход, который сегодня называется Магелланов пролив и соединяет два океана.

Если проследить по карте путь Магеллана, проделанный по Тихому океану – к северу, к северо-западу, чуть больше к северу, потом прямо на запад, – складывается впечатление, что мореплаватель старался обойти все острова, рассеянные по океану.

Первое плавание Колумба через Атлантику, от Лас-Пальмаса до Сан-Сальвадора, заняло всего тридцать шесть суток, хотя на борту его судов был годовой запас провизии. Когда Магеллан вышел в Тихий океан, его путешествие длилось уже год. Паруса и такелаж судов пришли в плачевное состояние, и, несмотря на строжайший режим экономии, введенный для всех на время зимовки, запасов провизии оставалось слишком мало. Моряки засаливали рыбу, выловленную у американских берегов Атлантики, не гнушались и мясом пингвинов.

Ветер неумолимо гнал каравеллы по неведомому океану. Магеллан располагал теми же морскими инструментами, что и Колумб: астролябией, компасом, лагом, песочными часами и механическими, приобретенными у часовщика в Кадисе. Эти инструменты позволяли определять долготу примерно с той же точностью, с какой это делал Колумб.

В первые дни плавания по Тихому океану дул ровный попутный ветер. Ночью «Консепсьон» и «Виктория» ориентировались по огням, зажженным на корме «Тринидада» – флагманского корабля Магеллана. К северу от 34-й параллели ветер немного ослабел; ночи стояли великолепные. Тогда Магеллан и дал Южному морю название, которое сохранилось навсегда, – Тихое море (Тихий океан).

Дальше к северу ветер ослабевает еще больше, а жара усиливается. Корабли идут по сверкающему морю под огненным небом. Прошло больше месяца, как южная оконечность Америки была потеряна из виду.

И вот последние запасы соленой рыбы и мяса пингвинов съедены, пришлось питаться одними галетами. «Галеты, – писал Пигафетта, летописец экспедиции, – из хлебных сухарей превратились в смесь пыли и мышиного помета. Вода протухла, отвратительно пахла, пить ее было невыносимо». К галетам подмешивали древесные опилки, норму воды уменьшили до одного стакана в день на человека. Над океаном, спасаясь от акул, носились стаи летучих рыб, некоторые рыбы падали на палубу, и голодные моряки хватали их и пожирали сырыми. Среди матросов завелся обычай устраивать охоту на крыс – потом он еще долго сохранялся на старых парусных судах: «охотник» укладывался прямо на пол где-нибудь в темном закоулке с кусочком заплесневелой галеты в зубах и, когда подбегала крыса, хватал ее голыми руками. Каждая стоила полдуката золотом.

В начале похода Магеллан объявил, что ни при каких обстоятельствах экспедиция не повернет назад: «Если надо, будем есть кожу на реях». И настал день, когда Пигафетта записал в своем дневнике: «Чтобы не умереть с голоду, мы ели куски кожи, которой обтянут большой рей. Пробыв больше года под дождями и ветрами, кожа так задубела, что ее приходилось вымачивать в морской воде четыре-пять дней, чтобы размягчить, а после сварить и съесть».

Погода стояла прекрасная, но на всех судах разом объявился невидимый враг, который в ту эпоху доставлял судовым командам множество бед: цинга.

Полностью лишенные свежей пищи, иными словами, жизненного минимума витаминов, девятнадцать моряков Магеллана умерли от цинги – у них гноились десны, выпадали зубы, распухало нёбо, отекали ноги. Заболел и сам Магеллан, однако сумел выстоять.

На горизонте заметили несколько скалистых островов, которые Магеллан назвал «Несчастными». Наконец 14 января 1521 года показался остров, сплошь покрытый лесом, – но его, как назло, окружали непреодолимые рифы; 25 января – новый остров, новая надежда: увы, море вокруг кишело акулами. Остров так и назвали – Тибуронес, то есть Акулий.

Утром 6 марта, на сто десятые сутки отплытия с Огненной Земли, на горизонте появились три новых острова: не голые скалы, а берега, покрытые богатой растительностью. На одном внимание привлекал пляж с золотистым песком. Почти все историки сходятся во мнении, что речь шла о самом южном из Марианских островов, о Гуаме.

Корабли находились еще на большом удалении от пляжа, когда на море появилось множество пирог с балансирами. Рослые, обнаженные, светло-коричневые, с длинными волосами, собранными на макушке в пучок, туземцы виртуозно владели веслом. Еще мгновение, и они оказались на борту – дружелюбные, улыбчивые, болтливые. Простодушные туземцы хватали все, что подворачивалось под руку. Измученная команда не реагировала. Дикари утащили даже корабельную шлюпку.

Магеллан отвел свои суда в открытое море, где дрейфовал всю ночь, не теряя остров из виду. Похоже, он колебался, поскольку давал себе слово не обижать туземцев. Но в то же время он, как и все, понимал, что речь идет о жизни или смерти, – надо любой ценой запастись провизией. На берег был высажен небольшой десант; моряки вернули украденные с кораблей вещи и доставили на борт рыбу, свиней, кокосовые орехи, бананы. В ходе этой вылазки семь дикарей были убиты. Когда Магеллан отплывал, его корабли окружало множество пирог, с которых в чужестранцев летел град камней. Магеллан назвал этот остров Воровским.

Так прошло первое столкновение европейцев с аборигенами Океании. Но не стоит делать поспешных обобщений. В отличие от обитателей некоторых других островов гуамцы относились к разновидности «хороших дикарей», были настроены миролюбиво и никому не хотели причинять вреда. Просто понятие собственности, присущее западному человеку, было им неведомо: по их представлениям, любой предмет, не защищенный табу, принадлежит тому, кто сумел его взять.

Измученные голодом и цингой стали возвращаться к жизни. Магеллан решил дать людям передышку, и корабли пристали к зеленому и, по всей видимости, незаселенному острову. И тотчас же туда устремились туземцы на пирогах. Магеллан велел команде укрыться в лесу, а сам вышел на песчаный берег в сопровождении раба Энрике и хрониста Пигафетты. Энрике был малаец, уроженец Суматры; в Европу его привез португальский корабль, который доставлял пряности привычным торговым путем: Индия, мыс Доброй Надежды, побережье Африки. Магеллан привязался к Энрике и даже в своем завещании даровал Энрике свободу и назначил ему пенсию.

Состоялся обмен приветствиями. Новые туземцы выглядели иначе, чем гуамские «воры». В обмен на безделушки и гребенки они принесли большие корзины, наполненные рыбой.

28 марта флотилия приблизилась к третьему острову. К судну подошла пирога, в ней сидело восемь мужчин.

– Спроси их, как называется остров, – распорядился Магеллан, обращаясь к верному Энрике.

Тот, недолго думая, обратился к туземцам на малайском, своем родном языке. От изумления местные жители онемели, а потом заговорили все разом: они понимали язык Энрике! Выходит, первым человеком, который совершил кругосветное плавание, был не белый, не европеец, а раб-малаец. Некогда он покинул Суматру, побывал в Индии, обогнул мыс Доброй Надежды, посетил Лисабон, а потом пересек Атлантику, обошел Патагонию и преодолел просторы Тихого океана.

Остров назывался Массауа, и правил там царек по имени Каламбу.

Ни малаец Энрике, ни Магеллан, ни моряки не осознали, по-видимому, всей важности своего невиданного подвига. Их занимала лишь одна мысль: Молуккские острова совсем рядом, а на них можно добыть пряности.

Восемь туземцев приняли подарки, потом пирога удалилась. Через несколько часов появились две большие лодки. В одной из них под балдахином из плетеного тростника восседал вождь. На борт адмиральского судна поднялась небольшая делегация, но вождь остался в лодке.

На следующий день Энрике высадился на острове, принял подарки и убедил вождя нанести визит Магеллану. Каламбу прибыл и на сей раз взошел на борт адмиральского судна «Тринидад». На нем был вышитый саронг, его волосы свободно падали на плечи. С ним прибыли шесть приближенных.

– Вам надо нанести визит великому правителю всех островов, – сказал он Магеллану. – Это раджа Хумабон. Он живет в Себу.

Себу – портовый город на острове того же названия в Филиппинском архипелаге. 4 апреля флотилия, возглавляемая Каламбу, покинула Массауа и 7 апреля подошла к Себу.

Уже на подходе Магеллан определил, что это большой порт. На рейде стояли чужеземные джонки. Для большей торжественности корабли произвели приветственный залп из орудий. Туземцы разбежались в разные стороны. Магеллан немедленно послал Энрике на берег заверить раджу, что чужестранцы прибыли с мирными намерениями. Раб объяснил Хумабону, что Магеллан, его хозяин, служит величайшему монарху на земле. По приказу испанского короля он пересек океан, чтобы добраться до островов пряностей, и специально завернул выразить почтение королю Себу. Он просит лишь об установлении деловых отношений.

Хумабон вовсе не был наивным дикарем. В своих владениях он ввел портовый сбор для прибывающих судов и холодно объявил Энрике, что его хозяин обязан подчиниться правилам.

– Столь могущественный адмирал, как мой хозяин, не может платить никаких пошлин!

– Все платят.

Властитель даже призвал в свидетели купца-мавра, который только что прибыл из Сиама на небольшой джонке и беспрекословно уплатил пошлину.

Едва бросив взгляд на суда Магеллана, мавр догадался, что христиане вот-вот откроют последние, пока еще неведомые им острова пряностей. Что делать? «Не стоит торопить события, – подумал он, – потом решим, как поступить». Он с глазу на глаз дал Хумабону совет: не вступать в конфликт с чужеземцами. Хумабон удивился, но освободил суда гостей от пошлины и пригласил посланцев Магеллана на пир. Угощение подавали на фарфоровой посуде, прибывшей прямо из Китая. Значит, Китай совсем рядом. Мечта Христофора Колумба добраться до Индии западным путем сбылась, и осуществил ее Магеллан.

Начался оживленный торговый обмен. Наибольший интерес у туземцев вызвало железо, твердый металл, который в их глазах был полезнее золота. За 14 фунтов железа они отдавали 15 фунтов золота, и Магеллану стоило большого труда запретить матросам обменивать на золото все подряд.

Он опасался, что, если туземцы поймут истинную ценность золота, то начнут заламывать большую цену.

Отношения стали до такой степени дружественными, что правитель Себу и его приближенные выразили желание принять христианство. Вот что записал в своем дневнике Пигафетта об этом внезапном обращении в новую религию: «Магеллан предупредил их, что нельзя принимать христианство из страха или желания доставить нам удовольствие. Если они действительно хотят стать христианами, то должны это сделать по доброй воле и из любви к Богу. Если не желают переходить в христианство, никто не будет держать на них зла, но сознательно обратившиеся к христианской вере будут вознаграждены большой любовью и уважением. Все единодушно пожелали стать христианами – не из страха и не из желания угодить Магеллану, но по собственной воле. Они дали понять, что полностью полагаются на него и он должен относиться к ним как к своим подданным. Магеллан со слезами на глазах обнял их, взявши за руки властителя Себу и царька Массауа, поклялся своей верой в Бога и преданностью государю, что отныне они будут жить в вечном мире с королем Испании. Они дали такое же обещание».

Отчет Пигафетты, изобилующий всевозможными подробностями, зачастую кажется весьма правдоподобным изложением событий. Но совершенно очевидно, что историограф писал по принятой в то время схеме. Эпизод с дикарями, по какому-то наитию обратившимися в новую веру, встречается во многих рассказах той эпохи. На самом же деле к этому шагу туземцев принуждали – иногда вежливо, иногда нет. По возвращении путешественникам полагалось отчитаться о числе обращенных в истинную веру язычников. По молчаливому соглашению, алчные намерения европейцев прикрывались проповедью христианства. Хотя в лоно Церкви мог привести не только страх. Нередко туземцы соглашались стать христианами просто из выгоды, интереса, хитрости и любопытства – в надежде, что новый бог сделает их столь же могущественными, как люди, призывавшие ему поклоняться. Едва ли Магеллан угрожал властителям Себу. А старый хитрец Хумабон пытался извлечь максимальную выгоду из ситуации, сложившейся с приходом европейцев.

Себу, 14 апреля 1521 года. Магеллан еще не покидал своего корабля, но вел постоянные переговоры через Энрике и Пигафетту. Свой первый выход на берег он решил обставить со всей торжественностью.

Вот он приближается к берегу. Впереди движутся сорок вооруженных солдат, позади – офицеры и знаменосец. В миг, когда его нога ступает на сушу, корабли производят залп из всех орудий. Толпа в испуге разбегается. Но, увидев, что их правитель спокойно восседает на троне (он был предупрежден), свита поспешно возвращается, чтобы присутствовать при установке большого креста, перед которым правитель Себу, его сын и многие приближенные принимают крещение. Вместо языческого имени Хумабон правитель получает имя Карлос, его супругу нарекают Жанной, а дочерям дают имена Екатерина и Изабелла. Высшее общество острова и соседних островов не желает отставать, а потому корабельный священник до поздней ночи крестит обступивших его людей – десятки, сотни людей. А на следующий день прибывают туземцы со всей округи, прослышавшие про великолепную церемонию, которой руководит колдун-чужестранец. За несколько дней почти все вожди соседних племен приняли крещение и присоединились (не вполне понятно, как именно) к договору о союзе и дружбе между Магелланом и правителем Себу. В договоре сказано, что испанцы получают исключительное право на торговлю с островом Себу и соседними островами. В обмен Магеллан гарантирует новоявленным христианам защиту испанской державы.

Через неделю после церемонии адмирал получает послание от своего «протеже» Хумабона:

– Силапулапу поднял мятеж. Он отказывается повиноваться и грозит запретить вождям островов привозить мне товары для торговли с испанцами.

Силапулапу был мелким царьком крохотного острова, чье название с тех пор приобрело печальную известность: Мактан.

21 апреля 1521 года. Десант из шестидесяти солдат под командованием самого Магеллана садится в шлюпки, чтобы пересечь пролив, разделяющий Себу и Мактан. На угрозу Магеллана применить силу Силапулапу отвечает, что «у его воинов тоже есть копья». Хумабон предложил Магеллану тысячу своих воинов. Адмирал отказался. Ему хотелось продемонстрировать силу своих войск. У Силапулапу имелась примерно тысяча человек, с луками и стрелами, а испанцы, хоть и малочисленные, были вооружены мушкетами и бомбардами.

Шлюпки испанцев приближаются к Мактану при свете дня. На берегу их поджидает туземное войско. Внезапно одна из шлюпок садится на мель, затем другая, третья… На расстоянии двух полетов стрелы от берега остров окружен коралловым рифом. Глубина здесь не более метра.

– Сорок человек следуют со мной, – приказывает Магеллан. – Мушкеты и бомбарды остаются в лодках – поддерживать огнем наше наступление.

Испанцы уверены, что при первых же выстрелах дикари обратятся в бегство. Они выпрыгивают из лодок и бредут к берегу по пояс в воде. Их грудь защищена кирасой, они вооружены пиками, шпагами и алебардами. Туземцы немного отходят вглубь, выпускают наудачу несколько стрел. Как только десант достигает суши, из шлюпок открывают огонь. Но ядра бомбард не долетают до берега. А пули мушкетов на таком расстоянии теряют убойную силу и не пробивают даже щиты туземцев.

– Прекратить огонь! – кричит Магеллан оставшимся в шлюпках солдатам.

Но те его не слышат. Полчаса бомбарды и мушкеты ведут бесполезную пальбу под крики и смех туземцев. Вот как описал Пигафетта конец сражения:

«Когда туземцы сообразили, что наши пули и снаряды им не страшны, они перестали отступать и, все громче крича, только прыгали из стороны в сторону, увертываясь от пуль. Прикрываясь щитами, они постепенно приближались и наконец обрушили на нас такой ураган стрел, что мы едва могли обороняться».

Чтобы отвлечь нападающих, Магеллан посылает нескольких человек поджечь соседние хижины. Туземцы бросаются в атаку.

«Когда они поняли, что у нас защищена грудь, а ноги открыты, они принялись стрелять по ногам. Капитану в ногу попала отравленная стрела, и он отдал приказ организованно, шаг за шагом, отступать».

За исключением семи или восьми человек, в беспорядке обратились в бегство. Туземцы преследовали врагов по неглубокой воде. По одежде они сразу узнали вождя белых… Магеллана теснят, он вонзает алебарду в грудь дикарю, но не в силах ее вырвать. В то же мгновение камень, пущенный из пращи, попадает ему в правый локоть. Пигафетта тоже ранен. Магеллан безуспешно пытается выхватить шпагу из ножен. Ему подбивают левую ногу, и он падает в воду. Его пронзает десяток копий.

«Так, – пишет в заключение Пигафетта, – был убит наш светоч, наша отрада, наш предводитель».

После смерти вождя испанцы повели себя самым жалким образом. Вместо того чтобы организовать контратаку и отбить тело Магеллана, они предложили царьку Мактана обменять останки прославленного капитана на стекляшки.

– Тело нашего врага не продается! – воскликнул Силапулапу.

И оставил его себе в качестве трофея.

Весь архипелаг узнал, что сразить повелителя грома и молнии Силапулапу было не труднее, чем подбить птицу.

Нам никогда не узнать, что стало с телом Магеллана.

Отношение туземцев разом переменилось, и не только из-за поражения испанцев и жалкой торговли за тело Магеллана. После долгих месяцев воздержания матросы при первой возможности набрасывались на туземных женщин. Магеллану кое-как удавалось держать их в узде, но, когда он погиб, матросы вконец распоясались.

Офицеры избрали двух преемников Магеллана: адмиралом назначили его шурина Дуарте Барбозу, который несколькими днями ранее был разжалован из-за непристойной оргии, а его помощником – капитана корабля «Консепсьон» Карвальо. Барбоза начал с того, что совершил непростительную глупость, которая обернулась трагедией.

Малаец Энрике, до последнего сражавшийся рядом со своим хозяином, был ранен и лежал в полузабытьи на борту «Тринидада». Барбоза бранью и тумаками заставил его подняться:

– Теперь ты мой раб и должен работать. Встать! Или отведаешь плетки!

Все, кто при этом присутствовал, молча смотрели, как малаец с трудом поднимается и, не произнеся ни слова, направляется в кубрик.

Через несколько дней, перед самым отплытием, Барбоза решил обменяться с властителем Себу еще кое-какими товарами. Кого послать к нему с предложением, как не Энрике? Малаец выполняет приказ и возвращается с ответом: правитель приглашает нового адмирала и всех офицеров, готовых последовать за ним, на праздничный пир.

– Наверняка это ловушка, – считает Карвальо.

Барбоза пожимает плечами. Офицеры почти в полном составе покидают корабли и занимают места за пиршественным столом. Среди тех, кто остался на борту, раненый Пигафетта.

К вечеру он видит спешащую на веслах шлюпку с Карвальо и альгвасилом Эспиносой.

– Готовится предательство. Быстро, людей и оружие!

Но с берега уже доносятся крики – избиение испанцев началось.

Карвальо отдает приказ открыть огонь, и от пушечного ядра загорается несколько хижин. Затем следует ужасная сцена. Один из офицеров сумел избежать расправы и что есть духу бежит к берегу. Туземцы настигают его, связывают, о чем-то спорят с ним. Энрике рядом, он переводит. Один из кораблей подходит к берегу на расстояние слышимости. Карвальо велит прекратить огонь. Окруженный дикарями офицер – его зовут Серран – кричит, что туземцы согласны отпустить его за выкуп:

– Они требуют две бомбарды и два медных мушкета.

– Пусть сначала отпустят вас!

– Они не хотят. Сначала надо прислать шлюпку с выкупом.

Серран, срывая голос, кричит все это испанцам, пока обступившие его туземцы потрясают копьями. Карвальо задумался. Послать шлюпку? А вдруг туземцы заберут шлюпку и выкуп, а пленника не отпустят?

Минута тянется бесконечно, потом Карвальо поворачивается к берегу спиной и дает команду поднять грот.

«Тринидад», «Консепсьон» и «Виктория» развернули свои форштевни в открытое море. На берегу в тело Серрана вонзились копья. И следом туземцы валят на землю большой крест, который поставили во славу бога белых.

В итоге испанцы потеряли, кроме Магеллана, двух капитанов, которые лучше других знали побережье Восточной Индии, – Барбозу и Серрана. Переводчик Энрике добровольно остался в Себу. Из 265 человек команды уцелело всего 50 – едва хватило, чтобы выйти в море на двух суднах. Было решено пожертвовать каравеллой «Консепсьон», которая давно дала течь.

Из Севильи в экспедицию отправилось пять судов. Первой жертвой стал «Сантьяго», разбившийся у берегов Патагонии. «Сан-Антонио», посланный на разведку в пролив, ныне именуемый Магеллановым, вернулся в Испанию. Теперь лишились и «Консепсьона». Остаются «Тринидад», бывший адмиральский корабль Магеллана, и самый маленький корабль флотилии – «Виктория».

Полгода уцелевшие члены экспедиции разбойничают на Малайских островах. Они захватывают джонки на море и занимаются грабежом на берегу: берут в плен вождей и требуют за них выкуп. Они распутничают и устраивают оргии. Карвальо подает пример, живя на борту судна сразу с тремя малайками. Даже его соратникам показалось, что это уж слишком, и его сместили. И вот новые выборы. Избран триумвират: альгвасил Гомес де Эспиноса и штурманы Бонсеро и Элькано. Хуан Себастьян Элькано, баск по происхождению, был замешан в мятеже на Атлантическом побережье Южной Америки. Магеллан его помиловал и позволил остаться на прежней должности, и с тех пор он присмирел, но теперь решил, что настал его час. Он отправится на Молуккские острова, загрузит побольше пряностей и вернется в Испанию.

По пути испанцы захватили большой корабль, разграбили его и захватили в плен туземца, уроженца острова Тернате.

– Ты знаешь эти места. Если дорожишь жизнью, веди нас к Молуккским островам.

8 ноября 1521 года «Тринидад» и «Виктория» бросают якоря перед Тидоре. «Штурман, – пишет Пигафетта, – заявил нам, что это один из Молуккских островов. Мы возблагодарили Бога и на радостях дали несколько пушечных залпов».

Тидоре был чудесен, жители проявляли неслыханную сердечность. Вождь туземцев оказал испанцам радушный прием и без возражений признал верховенство испанского короля. Испанцы загрузили в трюмы внушительное количество драгоценных пряностей, провизии и золотого песка.

– Вот где рай, – мечтательно говорили испанские моряки, – хорошо бы остаться здесь навсегда.

Но 18 декабря триумвират Эспиноса – Бонсеро – Элькано отдает приказ об отплытии. И почти тут же «Тринидад» садится на мель и дает течь. Отплытие под вопросом.

– Нет, – заявляет триумвират после обсуждения.

Альгвасил Гомес де Эспиноса и пятьдесят матросов остаются для подъема и ремонта «Тринидада». Корабль возьмет курс на Америку и пройдет северной частью Тихого океана. «Виктория» вернется в Испанию в обход мыса Бурь (мыса Доброй Надежды).

«Виктория» в одиночестве покинула Тидоре. Ею командовал Элькано, который старался поживиться пряностями и на других островах Малайзии. Плавание среди островов длилось долго, потому что Элькано хотел покупать дешевле, да и привычка пиратствовать не забылась. Только 13 февраля 1522 года «Виктория» окончательно отплыла с Тидоре[3] в Севилью. Расстояние – 30 тысяч километров.

Морской путь из Ост-Индии в Испанию был далеко не таким пустынным, как просторы Тихого океана, которые пересек Магеллан. Здесь имелись порты, ходило множество судов. Но порты и суда принадлежали португальцам, и, значит, всякая стоянка исключалась. Кроме того, до Элькано дошел слух, что на поиск экспедиции Магеллана послан португальский военный корабль и у него есть приказ уничтожить суда и людей. Испанцы вторглись в португальские владения, и после смерти адмирала команда, судя по всему, занялась морским разбоем.

В момент отплытия с Тидоре Элькано предупредил команду:

– Никаких остановок, главное – не попасть в руки португальцев.

Он еще не знал о судьбе моряков «Тринидада», которые отплыли с острова в апреле 1522 года.

Вскоре потрепанное непогодой судно вернулось на Молуккские острова, где на него напала португальская эскадра. Судно затонуло. Команда, 45 человек, целых пять лет томилась в тюрьмах, в жутких условиях. Домой вернулись только четверо.

Элькано взял курс на юго-запад, хотел пройти подальше от мыса Бурь – мыса Доброй Надежды. На борту все шло без сбоев; Элькано крепко держал власть в руках и, как многие баски, был прирожденным мореплавателем.

Недели шли за неделями, и, пока «Виктория» пересекала Индийский океан, моряки видели только море и небо. Внезапно на борту объявился незримый враг.

Провизией запаслись на пять месяцев, в основном мясом, но его не сумели хорошо засолить, и под испепеляющим солнцем оно протухло. Пришлось выбросить его за борт и перейти на рис. Если несколько недель питаться одним рисом, начинается авитаминоз, потом приходит цинга. Цинга свирепствовала на борту «Виктории», трупы выбрасывали за борт, как перед этим выбросили тухлое мясо.

Матросы умоляли Элькано сделать короткую остановку к востоку от мыса, в устье Рио-дель-Инфанте[4]. Увы, местность пустынна и неплодородна. Больные умоляют: надо отправиться в португальский Мозамбик.

– Корабль захватят, но мы останемся в живых!

– Никогда!

И Элькано хватается за рукоять шпаги. Бывший мятежник говорит и действует точно так же, как Магеллан.

В районе мыса Доброй Надежды буря сломала фок-мачту «Виктории» и расщепила грот-мачту. Измученные матросы, едва держась на ногах, как могли, исправили поломку. Борясь с сильнейшими встречными ветрами, Элькано двадцать раз повторял попытку обогнуть опасный мыс. Наконец ему это удалось, и судно вышло в Атлантику. Цинга на борту продолжала косить людей; всего погиб двадцать один человек. 9 июля на горизонте появились острова Зеленого Мыса. Провизии осталось на два дня.

– Здесь сделаем остановку, – говорит Элькано. – Но будьте осторожны, острова принадлежат португальцам. «Виктория» бросит якорь в открытом море. За провизией поплывете на шлюпке. И никому ни слова, что мы из экспедиции адмирала Магеллана! Говорите, что плывем из Америки, а сюда занесло бурей. Дайте клятву, речь идет о нашей жизни.

Матросы поклялись, шлюпка направилась к суше. Португальцы согласились продать мясо, овощи и фрукты. Сыграла роль морская солидарность. Шлюпка трижды отправлялась за продуктами без всяких происшествий. Но вернувшиеся на борт матросы в недоумении сообщили:

– Португальцы утверждают, что сегодня четверг.

– Четверг? – удивляется Элькано. – Сегодня среда, если я не ошибаюсь.

Эти мореплаватели, как и моряки всего мира, еще не ведали той истины, которая вскоре взволнует весь научный мир. Во время кругосветного плавания прибавляются или теряются сутки – в зависимости от направления похода.

После возвращения экспедиции астрономы разъяснят эту тайну календаря. Земля не просто круглая, но еще и вращается, а потому, плывя без остановки на запад, те, кто совершил кругосветное плавание, за год теряют сутки в связи с видимым вращением солнца.

…Шлюпка в четвертый раз отплывает на остров. Элькано наблюдает суету в порту. Крупное судно, полное вооруженных людей, отходит от причала и направляется к «Виктории». Неужели кто-то из матросов неосторожно проговорился, пытаясь получить спиртное в обмен на пряности? Все возможно. Элькано унаследовал решительность Магеллана. Ударом топора рубится трос якоря, поднимаются паруса! Весь день «Викторию» преследуют четыре португальских корабля, но она пытается уйти, подняв все паруса.

Однако и на всех парусах истрепанная «Виктория», скрипя такелажем, еле двигалась. Из 66 человек команды, отплывших с Островов пряностей, осталось только 18, и те были почти инвалидами. Трюм «Виктории» заливало, приходилось без устали откачивать воду, а четыре португальских парусника не отставали.

– Капитан, сбросим груз в море, тогда сумеем набрать скорость!

Элькано велел выкинуть за борт 10 тонн корицы – и все. Он мечтал вернуться на родину, но не нищим. Его энергия сумела воодушевить едва живых моряков. В конце концов португальские преследователи отстали. С островов Зеленого Мыса судно ушло 13 июля. И только 4 сентября 1522 года раздались крики радости: люди увидели мыс Сент-Винсент.

6 сентября «Виктория» вошла в порт Санлукар, откуда некогда отплыла. Ее взяли на буксир, чтобы провести по Гвадалквивиру. Собравшиеся на берегах жители и моряки с недоумением смотрели на истерзанный корабль, спрашивая себя, откуда он прибыл. Название «Виктория» им ничего не говорило. Испанцы уже давно считали, что экспедиция Магеллана сгинула со всеми людьми и грузом. О ней почти забыли.

Экспедиция вернулась на единственном судне с 18 моряками на борту. Но она выполнила свою миссию и привезла пряности. За 1080 суток она прошла 46 280 морских миль, или 85 700 километров. Сидя в своей каюте, Элькано писал отчет для короля: «Довожу до сведения Вашего Величества, что мы нашли камфору, корицу и жемчуг. Покорнейше просим оценить по заслугам тот факт, что мы совершили кругосветное плавание. Отплыв на запад, мы возвратились с востока».

Элькано был принят Карлом V и возведен в дворянское достоинство. Все выжившие получили вознаграждение. О стоимости пряностей в ту эпоху говорит одна деталь из бухгалтерских книг: хотя те, кто финансировал экспедицию Магеллана, давно потеряли надежду вернуть вложенные деньги, груз маленькой «Виктории» полностью покрыл их расходы и даже принес доход в 4 процента.

Наследники Магеллана должны были, по контракту с королем, получить пятую часть от всех доходов экспедиции. Кроме того, правительство было обязано передать им в управление открытые острова. Но потребовать наследство было некому. Жена Магеллана умерла, как и их старший сын; умер и второй сын, которого мореплаватель так и не увидел, поскольку тот родился после отплытия экспедиции. Пигафетта предварил свой отчет следующими словами:

«Надеюсь, что слава столь благородного капитана со временем не угаснет. Среди многочисленных добродетелей, которые украшали его, одна была особо замечательной: он всегда был самым стойким, даже в тяжелейших испытаниях. Он терпеливее других переносил голод. Не было человека на земле, более сведущего в картах и науке мореплавания. В моих словах заключена правда о его открытиях, о том, что до него не могли ни увидеть, ни открыть».

Слава Магеллана осталась жить в веках. Для совершения подвига более великого, чем его подвиг, человеку потребовалось покинуть планету Земля.

Глава вторая

Пионеры и робинзоны

Бадахос, испанский городок рядом с португальской границей, находится на широте Лисабона. Бывшая столица небольшого мусульманского королевства, он занял после Реконкисты стратегическое положение. В 1524 году там жили примерно 15 тысяч человек (сейчас здесь 100 тысяч жителей) – значительное население для Испании той поры. Весной того года он насквозь пропах навозом из-за множества ослов, мулов и лошадей, двигавшихся по грязным и пыльным улицам городка или привязанных возле убогих постоялых дворов. В Бадахосе состоялась, если так можно сказать, первая международная конференция. Таково было непосредственное следствие успеха экспедиции Магеллана.

Почти сразу после прибытия в Санлукар «Виктории» под командованием Элькано португальское правительство направило в Севилью ноту протеста: «Наши права в Тихом океане были попраны». Испанское правительство утверждало обратное. На конференцию в Бадахос прибыли мореплаватели и космографы. Научное собрание должно было решить, пересекла ли экспедиция Магеллана, приплывшая с Молуккских островов, долготу, установленную во время раздела мира папой Александром VI в 1494 году. Даже для переговорщиков, желавших добиться согласия, решение было трудным: ни одни часы в мире не были достаточно точными для верного расчета долготы. Во время переговоров нередко слышались брань и удары кулаком по столу. Испанцы и португальцы расстались, так и не придя к решению. Никто из присутствовавших, похоже, не сознавал, сколь смехотворной была эта дискуссия в захудалом Бадахосе о разделе водной стихии, занимающей треть планеты.

Магеллан совершил беспримерный подвиг, а два или три века спустя мир узнает имена Бугенвиля, Лаперуза, Дюмон-Дюрвиля, исследовавших тихоокеанские просторы и оставивших увлекательные путевые записки. Но между двумя этими эпохами Тихий океан бороздили с востока и с запада сотни небольших парусников, тесных и зловонных, зачастую с командой лихих авантюристов, висельников, флибустьеров, торговцев, китобоев, охотников на тюленей и акул. За это время Тихий океан неоднократно пересекали мореплаватели, чьи имена известны лишь морским историкам и фанатичным любителям истории путешествий. Кто, кроме специалистов и таких увлеченных любителей, знает имена Лоайсы или Урданеты, испанских монахов-моряков, португальского штурмана Кироса и экстравагантной «адмиральши» Изабеллы де Баррето? Мы на какое-то время взойдем на борт их судов и возблагодарим Небеса, что наше путешествие пройдет лишь на бумаге!

После бадахосской конференции испанское правительство решило закрепиться на Молуккских островах, в сокровищнице пряностей, и снарядило морскую экспедицию, которая должна была добраться до островов тем же путем, что и Магеллан: пересечь Атлантику, с юга обогнуть Американский континент, пересечь Тихий океан, – семь кораблей с экипажем численностью 450 человек под командованием монаха по имени Гарсиа Хофре де Лоайса. В те времена среди монахов было много невежественных, но в этой среде встречались и образованные люди, сведущие в математике и космографии, вполне подходящие для дальних плаваний. По прибытии на Молуккские острова Лоайса должен был стать их губернатором. Баск Элькано, вернувший на родину уцелевших членов экспедиции Магеллана, также участвовал в этом походе в качестве главного штурмана и заместителя командира экспедиции.

Начало не сулило ничего хорошего. «Анунсиада» затонула еще в Атлантике; «Сан-Габриель» попал в бурю, повернул обратно и пропал. Корабль Элькано «Эспирито-Санто» потерпел кораблекрушение в Магеллановом проливе, проход по которому занял три месяца. Элькано чудом спасся и перебрался на флагманское судно «Санта-Мария де ла Виктория». В западной части пролива буря рассеяла остатки эскадры. Уцелело всего два корабля.

На борту «Санта-Марии» не было такого хрониста, как Пигафетта, и историкам, пытавшимся воссоздать подвиг Лоайсы, который после Магеллана пересек Тихий океан с запада на восток, пришлось довольствоваться сухими записями в бортовых журналах. Имена, даты и даже громадные расстояния ничего не говорят, если не постараться представить себе хотя бы приблизительно, как малы были суда дальнего плавания той эпохи (от 20 до 25 метров в длину) для того количества людей, которое размещалось на борту.

Не следует забывать о скученности, тесноте, разных неудобствах. Долгие месяцы плавания люди спали не раздеваясь, на палубе или в трюме, в зависимости от погоды. При отсутствии туалетов естественные нужды справлялись прямо через борт (если позволяла погода), уксус был единственным средством гигиены, пища портилась уже через две недели похода, расход пресной воды был строго ограничен. Если же вам нужно было помыться или постирать белье, приходилось черпать забортную воду – когда качка не слишком сильная. (Кстати, вы пробовали стирать морской водой?) И такая жизнь длилась месяцами, а если вы, не дай бог, получили ранение или заболели, то вам оставалось лишь читать покаянные молитвы.

Такая судьба постигла и Лоайсу, главу экспедиции. Он добрался (как и Магеллан) до острова Гуам, затем в районе Филиппин потерял предпоследний корабль, а 30 июля 1528 года умер от истощения на Молуккских островах. Элькано, который заменил его, был также в нелучшем физическом состоянии и скончался через три дня после того, как возглавил экспедицию.

Помолчим минуту. Вблизи острова Хальмахера, что в Молуккском архипелаге, медленно движется «Санта-Мария де ла Виктория», второе в истории мореплавания судно, добравшееся до этих мест из Европы. Новый штурман монах-августинец Урданета дает команду; матросы приносят на корму большой продолговатый сверток, к которому привязано несколько булыжников, и кладут его на навощенную доску. Отходная молитва уже прочитана, штурман-монах осеняет усопшего крестом, матросы приподнимают конец доски – плюх! Судно набирает ход и удаляется на всех парусах. «Санта-Мария» продолжает путь. Первый капитан, совершивший кругосветное плавание, умер в море. Элькано опущен в воды этого громадного океана, который покорил сначала Магеллан, а за ним – Лоайса.

Станет ли штурман-монах Урданета, который приведет «Санта-Марию» к острову Тернате, губернатором Молуккских островов? Это противоречило бы уставу ордена, кроме того, на Тернате обосновались португальцы, и они угрожают вновь прибывшим. Карл V, извещенный о ситуации (на обмен депешами ушло более года), отдает испанцам приказ: «Возвращайтесь!» А португальцам, которые здесь уже хозяйничают, король продает «колонии Молуккских островов» за 350 тысяч дукатов. Португальцы выплачивают требуемую сумму, чтобы не ссориться с могущественным императором. Что касается Карла V, то его теперь интересует золото, а не пряности. Политические цели с каждым днем требовали все больше золота.

Вся история географических открытий убеждает нас в том, что по крайней мере до XVIII века научный интерес вдохновлял путешественников далеко не в первую очередь. Разбогатеть, сколотить капитал – вот зачем люди отправлялись в дальние плавания. В этом смысле с тех пор мало что изменилось. Конечно, миссионеры отправлялись в путь, чтобы нести туземцам Слово Божие, хотя зачастую жажда наживы оказывалась важнее. Но случалось, что религиозные побуждения бывали вполне искренними.

15 августа 1534 года в склепе небольшой часовни (ныне не существующей) на Монмартре, в пригороде Парижа, собрались шесть мужчин в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет. Через некоторое время к ним присоединился еще один, постарше, облаченный в сутану, – некрасивый, тщедушный, хромой. На мгновение преклонив колени, он заговорил:

– Наша миссия по распространению христианства не будет иметь успеха, если мы не заручимся поддержкой высоких церковных иерархов. Но прежде нам нужно доказать, что мы без всяких условий готовы служить Церкви.

По-французски священник говорил с акцентом. Это был испанский баск, сорока трех лет, и звали его Игнатий Лойола. Младший ребенок в семье, где было тринадцать детей; паж при испанском дворе, безнадежно влюбленный в королеву; бретер и повеса, заставлявший забыть о своих физических недостатках благодаря безумной отваге, и дуэлянт, убивший соперника. Нога, сломанная при осаде Памплоны, приковала его к постели, лишив возможности вести светскую жизнь. У него вдруг появилось время основательно изучить жизнь Христа – и по-настоящему уверовать.

Сверх меры охваченный религиозным пылом, так что это вызывает подозрения даже у инквизиции, он пишет книгу, ставшую одним из «бестселлеров» религиозной литературы: «Духовные упражнения», а в 1534 году становится магистром искусств в Парижском университете. Его слушателями в крохотной часовне Монмартра были молодые испанцы и португальцы, прибывшие в Париж за университетскими знаниями и уже знакомые с «Духовными упражнениями». Один из них, дворянин, уроженец Памплоны, преподаватель коллежа в Бове, носил имя Франсиско Хавьер и отличался атлетическим сложением, пылким нравом и благородством помыслов.

В те времена дела в Церкви вершились неспешно. Только в 1537 году Франсиско Хавьер, рукоположенный в священники, приехал в Рим вместе с Игнатием Лойолой и его учениками. И лишь в 1540 году папа Павел III (есть великолепный портрет папы, написанный Тицианом) признал абсолютную преданность группы, прибывшей из Парижа, и издал буллу, основав орден Иисуса.

Накануне посол Португалии в Риме сообщил понтифику, что король Жуан III просит предоставить ему надежных миссионеров для отправки в Ост-Индию. Павел III обратился к Лойоле, и тот указал на Франсиско Хавьера и еще одного иезуита. В конце концов Хавьер в одиночестве отплыл из Лисабона на паруснике остиндского флота.

Считать ли этого апостола Ост-Индии искателем приключений или просто путешественником – факт остается фактом: немногие избороздили Тихий океан, как он, побывав на Зондском архипелаге и Молуккских островах, в Китае и Японии. Прибыв в Ост-Индию, где португальцы основали множество прибрежных колоний, он был настолько потрясен увиденным, что без колебаний отправил послание лично королю Жуану III: «Слишком часто обращением в христианство прикрывают постыдную жажду наживы и бессовестную эксплуатацию людей. Когда-нибудь Вашему Величеству придется давать отчет перед Господом Богом».

Полтора года Франсиско Хавьер проповедовал и обращал в христианство туземцев на Молуккских островах. На полуострове Малакка он встретил японского купца Ядзиро и, наслушавшись его рассказов, решил: и в этой стране также есть души, которые надо обратить к Христу.

В 1549 году через Малакку и Кантон[5] Франсиско Хавьер добирается до Кагосимы, на южной оконечности острова Кюсю, самого южного среди крупных островов Японии.

В 1545 году город представлял собой скопление невысоких домов с черепичными или соломенными крышами в окружении тенистых долин и вулканических гор, покрытых сосновыми лесами. По преданию, именно этот остров избрал для своего сошествия на Землю Ниниги, внук богини Солнца и предок всех микадо (японских императоров). Религия японцев – синтоизм, приправленный буддизмом и конфуцианством. При отсутствии священного писания, строгих догм и обрядности, синтоизм больше напоминает духовно-философское учение о нравственности в широком смысле. Главная роль отводится культу предков.

Франсиско Хавьеру японцы сразу пришлись по душе: «Насколько я могу судить, добродетелью и честностью они превосходят другие известные нам народы. Они приветливы и доброжелательны; в них нет коварства, и честь им всего дороже». Все, что миссионер написал о политической и социальной структуре Японии той эпохи – централизованная власть, единый язык, учебные заведения, подобные европейским университетам, почти полное отсутствие неграмотных, – впоследствии подтвердилось.

Сегодня можно только удивляться, с каким интересом и даже пылом Япония встретила первого католического проповедника. Больше двух лет Франсиско Хавьеру сопутствовал успех. Японию он покинул 30 ноября 1551 года, поручив двум иезуитам продолжить свою миссию. Им помогали многие новообращенные из местных жителей. На острове Кюсю христианство приняли десятки тысяч людей. Через тридцать лет после отъезда Франсиско Хавьера количество новообращенных достигло 150 тысяч.

Этот успех, вероятно уникальный в истории христианского миссионерства, был практически сведен на нет жестокими гонениями, начавшимися в 1616 году. Рассказ о причинах этих драматических перемен не входит в задачи данной книги, тем более что Франсиско Хавьер до конца своей земной жизни об этом не знал.

В 1552-м, через год после отбытия из Японии, португальский парусник «Санта-Крус» стал на якоре перед бесплодным и пустынным островком Шанчуань, расположенным неподалеку от Кантона. На берег проповедник сошел глубокой ночью, словно в шпионском романе. История и впрямь почти детективная.

Иезуиту нужно было тайно проникнуть в Китай, чтобы вызволить португальцев, томящихся в кантонских застенках, где их ждала неминуемая гибель. Они поплатились за разбойные действия португальской эскадры – Китай даже ввел запрет на въезд иностранцев. Франсиско Хавьер заручился поддержкой контрабандиста, который за груз перца большой ценности тайно переправил его в Китай. «А уж там, в Китае, я с Божьей помощью сумею повлиять на власти».

Но миссионер допустил оплошность, заранее оплатив услуги контрабандиста. Он все ждал и ждал на неприютном острове, но никто не появлялся. Прошло несколько дней, и на него «напала лихорадка». Франсиско Хавьер был крепкого сложения и не стар, ему только минуло сорок шесть лет, но годы странствий и лишений сказывались на его здоровье.

Проповедника сопровождал верный слуга-китаец Антонио. Он перевез хозяина на борт «Санта-Круса», еще не снявшегося с якоря. Но поднялся сильный ветер, и на море началось такое волнение, что больной был не в силах оставаться на судне. Наутро шлюпка, не раз рискуя перевернуться, снова отвезла его на берег злосчастного острова. Измученный, вымокший до нитки и продрогший, Франсиско Хавьер впал в полузабытье. «Он говорил по-баскски и читал псалмы, – рассказывал позже слуга. – С именем Иисуса на устах и с миром в сердце он отдал душу Богу». Это случилось 3 декабря 1552 года, в два часа ночи. «Санта-Крус» доставил тело усопшего в Гоа, где оно покоится и поныне.

Незадолго до своей гибели от рук туземцев Магеллан назвал группу островов, где расположен Себу, архипелагом Святого Лазаря, потому что именно здесь моряки, умиравшие от истощения, вернулись к жизни. Позднее другие мореплаватели назвали архипелаг Филиппинами в честь принца Филиппа, наследника Карла V. Став королем, Филипп решил окончательно присоединить эти острова к Испании.

Монах-августинец Урданета после экспедиции Лоайсы вернулся в свой монастырь. Он предавался самобичеванию в келье, когда ему передали распоряжение приора: отложить все дела и собираться в Америку.

– Вице-король Мексики снаряжает экспедицию на Филиппины. Вы назначаетесь штурманом. С вами поплывут четверо наших братьев.

Монахи-моряки всегда высоко ценились. В экспедиции под командованием Мигеля Лопеса де Легаспи принимали участие 5 кораблей и 400 человек. 3 февраля 1565 года Урданета благополучно привел флотилию на Филиппины. Через три месяца Легаспи приказал ему на одном из судов вернуться в Мексику с грузом пряностей.

Урданете предстояло пересечь Тихий океан с запада на восток – этого еще никто и никогда не совершал.

– Сначала пойдем на северо-запад, чтобы избежать встречных течений, – сказал Урданета. – А там посмотрим.

У монаха была одна идея, и он хотел ее проверить. Умело используя переменные ветры и следуя вдоль побережья Японии, Урданета прошел в более высокие широты. На 43° северной широты он убедился в том, что интуиция его не подвела: здесь преобладали попутные ветры, воспользовавшись которыми, он поплыл на восток-юго-восток и дошел до калифорнийского побережья, откуда спустился к порту Акапулько; там он и причалил 30 октября 1565 года. Урданета с непревзойденным успехом использовал при плавании по водным просторам в обоих направлениях (12 000 километров туда и столько же обратно) течения и попутные ветры, открыв путь из Мексики на Филиппины, который стал обычным путем галионов. Создав этот навигационный шедевр, он вернулся в обитель.

В XVI веке существовало некое основанное на религии географическое представление: Создатель точно уравновесил на Земле сушу и море. Поскольку в Северном полушарии обнаружились огромные водные просторы (подвиг Урданеты показал, что к северу от экватора Тихий океан пуст), значит на юге должен существовать большой континент, уравновешивающий океан. Даже когда голландцы ван Димен и Тасман исследовали берега Австралии (с 1616 по 1643 год), поиски пресловутого Южного материка не прекращались. Но об Австралии, которую омывает не только Тихий, но и – в большей мере – Индийский океан, мы подробнее поговорим в книге об Индийском океане.

В 1567 году вице-король Перу Франсиско де Толедо устраивал в своем дворце в Лиме пышные приемы. Однажды вечером он выслушал математика-мореплавателя по имени Гамбоа, который рассказал ему один эпизод из истории инков:

– Вождь Тупак Юпанки после девятимесячного плавания по Тихому океану наконец ступил на сушу. То был обширный материк в южной части океана.

– Когда это случилось?

– Трудно сказать точно. Календарь инков отличался от нашего. Но из летописей известно, что Тупак Юпанки привез из экспедиции черных рабов, а также большое количество золота и серебра.

Нередко рассказы о легендарных подвигах оказывались чистым измышлением с целью восхваления того или иного правителя. Но жажда золота у испанцев была неистребима. 20 ноября 1567 года Франсиско де Толедо отправил из Лимы два корабля с экипажем сто пятьдесят человек, среди которых было четыре монаха. Одним судном командовал Гамбоа. Номинальным главой экспедиции был Альваро Менданья де Нейра, молодой человек двадцати двух лет, совершенно несведущий в искусстве мореплавания. Но у него имелось неоспоримое достоинство: он был племянником вице-короля.

15 января 1568 года экспедиция открыла островок, названный Хесу. Моряки разглядели на нем пальмы и пироги. Но причалить они не сумели из-за сильного течения. Чуть позже один из кораблей едва не сел на коралловый риф. 17 января суда подошли к гористому острову, который назвали Санта-Исабель. На этот раз высадка состоялась. Был составлен протокол о присоединении острова к Королевству Испании. Вскоре выяснилось, что вопросы подданства туземцев никоим образом не беспокоили, а любимым занятием у них было поедание себе подобных. (В качестве торжественного дара один из вождей преподнес Менданье запеченную молодую человечину, самую отборную и сочную часть. Ужаснувшийся испанец велел похоронить останки, но туземцы сочли такой поступок оскорблением.) Испанцев не оставляла надежда обнаружить Южный материк, но им встречались лишь разрозненные острова. Один из них, по словам туземцев, назывался Гуадалканал. Это название, остававшееся безвестным долгие века, прогремело во время Второй мировой войны. Потом на одной из островных групп наконец обнаружились следы золота, и по этой причине Менданья назвал их Соломоновыми. Так они называются до сих пор. До Акапулько экспедиция, борясь со штормами, смогла добраться 22 июня 1569 года, так и не обнаружив Южного материка.

– Я уверен, что он существует, – твердил Гамбоа Менданье.

Оба вернулись в Перу, и Менданья принялся упрашивать дядю снарядить вторую экспедицию. Вице-король отвечал:

– Настали суровые времена. Английские корсары грабят наши владения.

Речь шла о Дрейке и Кэвендише, которые промышляли у берегов Чили, Перу и Мексики. А после разгрома Непобедимой армады в 1588 году стало еще тяжелее.

– Сейчас, как никогда, требуется золото! – подхватывал Менданья. – А на Южном материке его полно.

Спор растянулся на годы. Упрямец так умело искушал Толедо блеском золота, что тот наконец уступил. 16 июня 1595 года Менданья отплыл из Панты (Перу) на четырех судах и с четырьмя сотнями людей. Штурманом назначили португальца Кироса, «переметнувшегося» к испанцам. О нем почти ничего не известно, а жаль: это была необычная личность, в его характере странно сочетались мистицизм и стремление действовать.

Если повторять одно и то же двадцать пять лет подряд, то и сам уверуешь в свои слова. Менданье исполнилось сорок восемь лет, и он был до того убежден в существовании Южного материка, что всерьез собрался основать там колонию и даже взял на борт полсотни семей. Его самого сопровождала молодая красивая жена, Изабелла де Баррето. Мечтая о славе Колумба Тихого океана, он пытался заранее выговорить себе всевозможные права и привилегии.

– Я стану вице-королем всех открытых земель и получу право чеканить монету.

Вице-король Перу сказал «да», рассудив, что не особо рискует. Как и во время первого путешествия, на пути к большому Южному материку морякам встретились неведомые прежде острова. Менданья назвал их Маркизскими в честь своего покровителя, маркиза Мендосы. Туземцы то подносили гостям щедрые дары, то встречали их отравленными стрелами. Матросам очень нравились местные женщины, и они не прочь были бы остаться здесь насовсем:

– Зачем плыть дальше?

– Найдем большой материк и уж там-то заживем в свое удовольствие, – отвечал Менданья. – В путь!

Экспедиция двинулась на запад-северо-запад, одолев за три месяца большое расстояние, несмотря на встреченный циклон, потопивший одно судно. Наконец показался еще один большой остров, тут же названный Санта-Крус (англичанин Картерет переименовал его в остров Эгмонта). За неимением Южного материка Менданья согласился основать здесь временную колонию.

Поначалу враждебно встретившие их туземцы постепенно смягчились. Старый вождь по имени Малоте сдружился с Менданьей. Благодаря его содействию на Санта-Крусе появилась испанская деревня. Вырыли колодец, построили ратушу и церковь, где каждое воскресенье служили мессу.

– Нам здесь все нравится, – говорили отцы семейств и их жены.

Матросы и прочие испанцы-холостяки присоединились к общему хору, но они увивались вокруг туземных женщин, из-за чего без конца возникали ссоры, а потом драки и убийства, приведшие к мятежу холостяков. Менданья командовал, не покидая судна, – слишком мягко, по мнению Кироса, а главное – Изабеллы, которую весть о мятеже вывела из себя:

– Необходимо примерное наказание.

Она сама сошла на землю с отрядом солдат, и те схватили нескольких мятежников. Изабелла заявила:

– Нужны три головы.

Головы троих казненных были выставлены на пиках на всеобщее обозрение. Туземцы наблюдали, раздумывали, а потом – стали на сторону мятежников. Беспорядки возобновились, старого Малоте убили. Одновременно среди испанцев вспыхнула эпидемия. Какая болезнь их поразила, неизвестно, но Менданья умер одним из первых. Это случилось 17 октября 1595 года. Перед смертью он успел официально передать командование экспедицией своей жене Изабелле, которой было лишь двадцать восемь лет. Что было дальше? Ни один кинопродюсер не примет такой сценарий, но поверьте, что все так и было.

Изабелла созвала офицеров:

– Вот что мы сделаем: возьмем на борт всех женщин и детей, а также всех тех, кто заодно с нами. Отправимся в Манилу за подкреплением. Потом вернемся сюда и накажем дикарей и мятежников.

На острове осталось всего пятнадцать бунтовщиков. Их судьба и поныне неизвестна. Перед отплытием, 15 ноября, менее чем через месяц после смерти мужа, Изабелла сочеталась браком с красавцем Франсиско де Кастро, который отправился в экспедицию на правах любовника прекрасной брюнетки. Поздравления, пиры. 18 ноября 1595 года суда покидают Санта-Крус. Штурманом назначен Кирос.

Три обычных для той эпохи небольших судна, а на борту около четырехсот человек – представьте себе тесноту и скученность. Пример Изабеллы, обвенчавшейся с бывшим любовником и чуть ли не в открытую демонстрировавшую свои чувства, действовал на всех как афродизиак. За несколько дней три испанских судна превращаются в корабли безумцев, где царит сладострастие, хотя эпидемия продолжает свирепствовать.

Трупы без особых церемоний выбрасывают за борт – сорок семь умерших за один месяц. Странная оргия продолжается, но люди начинают испытывать голод. Изабелла, словно околдованная своим Франсиско (религиозная церемония, похоже, распалила ее страсть), остается чуть ли не единственной верной супругой в этом сумасшедшем доме и, желая сохранить мужа в отличном физическом состоянии, подкармливает его, поскольку хранит ключи от камбуза. Кирос умоляет выдать продуктов, воды и масла для экипажа и прочих пассажиров. Немыслимая роскошь и беспримерная дерзость: Изабелла использует пресную воду для своего туалета и стирки белья! Однако никакого бунта, все, похоже, околдованы сиятельной адмиральшей.

Гуам тогда еще именовался Воровским островом, как его назвал Магеллан семьдесят четыре года назад. И железо на нем по-прежнему было редким и ценным металлом. В обмен на изделия из железа уцелевшие члены экспедиции Менданьи, добравшись до этого острова, получили воду, рыбу, фрукты, овощи.

– Видите, какой славный у вас предводитель! – хвастливо заявляет Изабелла.

Даже Кирос, главный штурман, целует край ее платья. Манила недалеко. 11 февраля 1596 года три судна бросают якорь в порту. Уже никто не заикается о возвращении на Санта-Крус. Изабелла и ее муж через некоторое время всходят на борт одного из галионов, совершающих регулярные рейсы между Филиппинами и Акапулько. Покорный Кирос уезжает вместе с ними. В Мексике он заявляет, что без промедления отправляется в Испанию: нужно разработать новый проект обращения в христианство далеких племен.

– Проекты подождут, – говорит Изабелла. – Сначала сопроводите нас до Перу.

По-прежнему очарованный Кирос послушно согласился и на это путешествие. Да и кто мог противиться обаянию Изабеллы? Но далее следы несравненной соблазнительницы теряются.

В последней четверти XVII века французские и английские флибустьеры, промышлявшие в Карибском море, перебираются на Тихий океан – кто через Панамский перешеек, кто вокруг мыса Горн. Им надоели ограничения, введенные правительствами после подписания соответствующих договоров с Испанией. «В Южном море никакие договоры не действуют, – говорили эти авантюристы, имея в виду Тихий океан. – Там до нас не доберутся». Хорошо известно, как флибустьеры грабили испанские поселения на западном побережье Американского континента, доходя до самой Калифорнии.

Среди флибустьеров встречались весьма образованные люди, которые внесли весомый вклад в расширение географических и гидрографических знаний своей эпохи. Именно благодаря Генри Моргану, Дрейку, Равено де Люсану, Дампиру карты американского побережья Тихого океана были перепроверены, уточнены, избавлены от ошибок, которые сознательно вносили испанцы, чтобы сберечь свои богатства. Уильям Дампир преследовал и грабил испанские галионы от побережья Перу до Филиппин, но одновременно вел дневник путешествий, составлял карты, собирал гербарии, делал зарисовки.

Однако память, которую оставили по себе в этих местах флибустьеры-исследователи, вовсе не облегчила положение первой экспедиции, прибывшей из Европы с честными коммерческими целями.

И сегодня некоторых торговцев, стремящихся к наживе, подстерегают опасности, однако торговцам тех времен требовалось небывалое мужество – они рисковали не только деньгами, но и жизнью. На суше орудовали бандиты, на море – пираты, да и само море было полно опасностей.

В то время в Париже была основана Компания Южного моря с капиталом 800 тысяч ливров. В порту Ла-Рошель готовилось «грандиозное плавание». Семь кораблей должны были принять на борт 680 членов команды и военные силы в составе шести рот пехоты и одной роты кадетов, которыми командовали 42 офицера. Кроме того, брали «изрядное число разных ремесленников и прочих». Предполагалось не только торговать, но и основать колонию. Как только стало известно о планах, толпы желающих ринулись в Ла-Рошель, и господин де Жен, назначенный главой экспедиции, мог выбирать лучших. В роте кадетов насчитывалось, кроме офицеров, не менее 60 дворян. В ожидании посадки эта золотая молодежь демонстрировала девицам Ла-Рошели красивую форму – «синюю, с узкими золотыми галунами и белым плюмажем на шляпе».

Неизвестно, что за безумный бухгалтер, что за кассир-растратчик решил выдать военным и морякам денежное содержание за несколько месяцев вперед, да еще объявить, что Компания Южного моря «берет на себя все расходы в кабаках». За несколько дней Ла-Рошель превратилась в Содом и Гоморру, в развратный Вавилон, и парижским владельцам компании пришлось срочно послать на место финансового ревизора. Через несколько дней они получили отчет и схватились за головы: «Теперь для осуществления отплытия вновь нужна сумма, равная всему первоначальному капиталу, а именно 800 тысяч ливров».

Принятое в этой чрезвычайной ситуации решение выглядело разумным: снизить расходы, отправив только четыре корабля с меньшей командой и меньшим количеством войск. Дебоши вызвали возмущение в городе, и руководителю экспедиции пришлось уйти в отставку. Его заместитель Гуэи де Бошей хотел последовать за ним. Но владельцы компании уговорили его остаться и назначили главнокомандующим. И 17 декабря 1698 года четыре корабля отправились в путь. В штабе экспедиции состояли, кроме капитанов и штурманов, инженер-гидрограф Жак Дюплесси и историограф. Привлекли и нескольких флибустьеров, хорошо знавших места, куда направлялась экспедиция.

Уже на второй день на флотилию обрушилась сильнейшая буря. Один из сильно поврежденных кораблей развернулся и ушел в Ла-Рошель, второй потерпел крушение у берегов Бретани. Два корабля, отставшие в районе Рио-де-Жанейро, подошли к Магелланову проливу только 24 июня 1699 года, через полгода после отплытия.

Магеллан прошел этот скалистый пролив длиной 600 километров за четыре недели. Экспедиция Бошена потратила на это еще полгода.

Отчет гидрографа Дюплесси столь же точен и обстоятелен, как и отчет Пигафетты об экспедиции Магеллана. Очень живо изображены европейцы, страдающие от холодов южной зимы, когда корабли пробирались в мрачном лабиринте со средней скоростью 3,5 километра в сутки. Ветер, врывавшийся в проход между высокими каменными стенами, покрытыми льдом и снегом, всегда был встречным. Приходилось лавировать среди скал, где течения непредсказуемо меняют направление. Ночью плыть было невозможно, и на исходе каждого дня бросали якорь, а вернее, опасаясь потерять его из-за скалистого дна, спускали шлюпку и крепили якорь на каком-нибудь островке с подобием пляжа у подножия отвесной скалы. Матросы увязали в снегу и брели по ледяной воде. Корабельный хирург, вооруженный инструментами, более похожими на столярные, ампутировал обмороженные конечности, и его решительность и мастерство нередко спасали пациентов от смерти.

Однажды один из штурманов-флибустьеров узнал жалкую стоянку испанцев с названием Голодная гавань. Иногда в пролив заплывала патагонская лодка, длинная изогнутая пирога с разведенным на борту огнем. Патагонцы предлагали в обмен на безделушки рыбу или присоленную птицу. К счастью, холода стали слабеть, но декабрьское лето на Огненной Земле больше напоминает европейскую зиму.

Так прошло шесть месяцев. 29 декабря 1699 года Гуэи де Бошей, отчаявшись найти выход из пролива, разворачивается и плывет на стоянку в Голодную гавань. И тут – о чудо! – задул юго-восточный ветер. Новый разворот. До выхода в открытое море остается всего (или целых) три недели.

Выйдя из пролива, Гуэи де Бошей направляется вдоль американского побережья на север с целью открыть французский торговый путь и основать колонию. Подходящих мест на южном побережье мало, узкая полоска земли, постоянно заливаемая волнами, которые ветры Тихого океана гонят к Кордильерам; снег зимой, дожди и туманы летом. Приемлемое место удается найти чуть севернее, там есть даже многообещающая растительность, но тех, кто без опаски приближается к берегу, встречают прицельные залпы, а потом и тучи отравленных стрел: испанцы, призвав на помощь индейцев, защищают свои владения от тех, кого приняли за флибустьеров. «Береговые братья» оставили по себе такую память, что туземцы готовы даже сотрудничать с колонизаторами-испанцами, лишь бы отвадить нежеланных гостей.

Не менее враждебный прием ожидал французов и в Перу. Напрасно Гуэи де Бошей посылал парламентеров, чтобы продемонстрировать мирные намерения: «Мы просим лишь пресной воды и провизии. Предлагаем в обмен чудесные ткани». Бесполезно. Вице-король строго-настрого запретил любой контакт с французами. Тогда Бошен пригрозил, что высадится на берег и силой возьмет все то, что ему не хотят продать или обменять. Никакого ответа.

Любопытно наблюдать, как монолитная стена отказов начинает давать трещины. Точно так же и сегодня никакой запрет не устоит перед перспективой получить барыш. И хотя приказы вице-короля строги, а память о зверствах флибустьеров жива, торговцы уже навострили уши, прознав, что французы, курсирующие вдоль побережья, предлагают торговлю или обмен. Наконец в Арике (на нынешней границе между Чили и Перу) происходит знаменательное событие. Бошен сообразил отправить в качестве посланника священника, чье облачение не внушало опасений, и испанцы согласились его выслушать. «Наше предприятие носит мирный характер…» и так далее. Святому отцу не пришлось долго уговаривать торговцев, они уже и сами смекнули, что приказы губернатора только вредят делу и о них можно, пожалуй, забыть.

Гуэи де Бошен получает воду и провизию, а суперкарго начинает бойко торговать французскими тканями: выручка составила 50 тысяч экю, а это груз только одного судна, на котором море подпортило часть товара. Не менее успешно шла торговля в Кальяо и Биско, совсем неподалеку от Лимы, правда Бошена предупредили, что вице-король снаряжает три военных корабля для охоты за французами. Впрочем, в Перу дела делаются не быстро.

– Нам больше нечего продавать, – объявляет Бошен, – теперь займемся исследованиями.

Решительно повернувшись кормой к берегу, он берет курс прямо на запад, и через трое суток раздается крик дозорного: «Земля!» Моряки подошли к одному из Галапагосских островов. И сегодня этот вулканический архипелаг считается одним из самых негостеприимных мест планеты. Правительство Эквадора охраняет обитающих на островах гигантских игуан и черепах, нелетающих птиц и другие виды диковинных реликтовых животных, представляющих большой научный интерес. Даже самые отважные из участников экспедиции Бошена, увидев это скопление чудовищ, настояли на скорейшем отплытии.

Гуэи де Бошей уже собирался вернуться в Европу, но надо было пополнить запасы, и экспедиция вернулась в Перу. Тамошний губернатор был все так же непреклонен, но, к счастью, все так же бессилен. Военные корабли, которым надлежало охотиться на французов, бездействовали в порту Лимы, ожидая пушек и экипажей. Зато прибрежные торговцы, как стервятники, набросились на французские суда:

– Быть не может, что вам больше нечего продать! Купим что угодно.

Пошарив на дне трюмов, нашли для продажи «испорченные и неиспорченные ткани, остававшиеся на борту. Больше совсем ничего не осталось». Трудностей с припасами не возникло. Экспедиция вышла из Ило, близ Арики, 5 декабря 1700 года и встала на стоянку в Рио-де-Жанейро, обогнув мыс Горн и не заходя в Магелланов пролив. Обойти мыс Горн с запада на восток в сотни раз легче, чем в обратном направлении, – из-за преобладающих ветров.

В Рио Бошен и его спутники узнали, что герцог Анжуйский, внук Людовика XIV, недавно стал королем Испании.

– Какое счастье! Больше не будет запретов для французских судовладельцев, желающих торговать с Перу. Перед нами откроются все порты.

Оптимисты заблуждались. Испания желала сохранить исключительные права на торговлю с этими регионами. Людовик XIV запретил французским арматорам посылать туда суда под страхом самой суровой кары. В 1713 и 1714 годах Бурдас Деламар, торговец и судовладелец из Сен-Мало, дважды попадал в тюрьму за нарушение запрета. Во второй раз он оказался в Бастилии, где просидел более года. Его имущество было конфисковано.

Министр Поншартрен вел слежку и подвергал обыску все суда, уходившие из Сен-Мало, считая подозрительным любой товар, который можно сбыть в Перу. И подозрения были не напрасны. Никакие запреты не останавливали отважных и изобретательных моряков Сен-Мало, ставших большими специалистами по части контрабандной торговли. Модницы-испанки Южной Америки не хотели обходиться без бретонского полотна, парижских украшений. А назад из Перу корабли Сен-Мало везли серебряные слитки и золотой песок. Доход в десять раз превышал штрафы, которые были вынуждены платить контрабандисты. Их не пугала даже тюрьма.

Несмотря на неудачу с основанием колонии и убытки, экспедиция Гуэна де Бошена проторила новый путь. Сторонники торговли с заокеанскими испанскими колониями выдвигали безупречные аргументы в духе эпохи:

– Наша торговля самая выгодная, это даже выгоднее торговли с Ост-Индией и Китаем. Мы не станем обменивать один товар на другой – ввоз иноземных товаров наносит ущерб национальному производству. Мы будем черпать из самого источника богатств. Избавлять королевство от лишних товаров и привозить золото и серебро. Таков наш девиз, и так мы служим нашему государству.

В книге «Кругосветное путешествие» капитана Вудса Роджерса, изданной в Лондоне в 1712 году, приводится рассказ об одном происшествии, имевшем место 31 января 1709 года:

«В то утро, в 7 часов, мы прибыли на Хуан-Фернандес. Наша шлюпка доставила с берега большое количество раков, а также человека, одетого в козлиные шкуры и на вид еще более дикого, чем владельцы этих шкур. Он жил на острове уже четыре года и четыре месяца. Это был шотландец, звали его Александр Селькирк. За время своего одиночества он почти разучился говорить, и мы понимали его с трудом; от каждого слова в его памяти осталась только часть. Мы предложили ему глоток горячительного, но он отказался, поскольку давно пил только воду».

Архипелаг Хуан-Фернандес, названный по имени его открывателя, находится в Тихом океане, в 600 километрах к западу от Вальпараисо. В 1709 году никто и предположить не мог, что спасение неизвестного моряка послужит основой создания одного из известнейших произведений мировой литературы, а приключения Селькирка, беллетризованные и дополненные красочными подробностями, будут завораживать многие поколения читателей «Робинзона Крузо».

Писателю Андре Мальро принадлежит следующее суждение: только три книги «не теряют своей истинности» для всех, кто много пережил и выстрадал, – «Дон Кихот» Сервантеса, «Идиот» Достоевского и «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо.

Мысль написать роман пришла в голову Даниэлю Дефо, когда он прочитал рассказ капитана Вудса Роджерса и интервью, опубликованное 1 декабря 1713 года журналистом Стилом в «Инглишмен». Роман вышел в свет в 1719 году, и успех был ошеломляющим. Интерес к нему сохраняется до сих пор. Во Франции, по крайней мере до Первой мировой войны, как только ребенок начинал бегло читать, первым семейным подарком был «Робинзон Крузо».

Александр Селькирк родился в графстве Файф, соседствовавшем в 1676 году с Селькирширом. Его морская карьера затерялась в туманах океанов, по которым он немало ходил. Первый его след обнаруживается в 1704 году на борту «Пяти портов», парусника некоего Страдлинга, где он служил боцманом. В море у берегов Чили на судне появилась течь. Ближайшей землей был островок в архипелаге Хуан-Фернандес. Селькирк высказал свое мнение:

– Капитан, надо остановиться здесь и заделать течь…

– Нет, – возразил Страдлинг, – нам необходим оборудованный порт.

– До порта мы не дотянем. Давайте высадимся на острове.

– Ни за что!

Моряки повздорили, и боцман заявил Страдлингу, что тот никчемный капитан и что он, Селькирк, был бы в большей безопасности на любом островке в океане, чем на судне с таким горе-командиром. Страдлинг поймал его на слове и высадил на пустынном острове.

Оставшись в одиночестве на берегу, Селькирк тут же пожалел о своем упрямстве и стал отчаянно размахивать руками, чтобы шлюпка вернулась, но старший матрос шлюпки получил от капитана строгий приказ не обращать внимания на сигналы. Вскоре парусник «Пять портов» скрылся из виду. В судовой роли Страдлинг рядом с именем Селькирка написал: «Пропал без вести».

Чтобы выжить, Селькирку не пришлось, как Робинзону, начинать с поисков остатков кораблекрушений. Его ссадили на берег с полным комплектом постельных принадлежностей, оставили ему хорошее кремниевое ружье, фунт пороха и достаточный запас пуль. В его сундучке, кроме одежды, имелись кремниевая зажигалка, табак, топор, нож, чайник и Библия. Кок снабдил его провизией на несколько дней. Но судьба распорядилась так, что островок лежал вдали от привычных морских путей. Селькирк ждал своих спасителей четыре года и четыре месяца.

В самом начале своего отшельничества он обнаружил странные следы: каменную пирамидку, кусочек ржавого железа, изогнутого в форме рыболовного крючка. Он обследовал остров, но тщетно: никого. Человек, который оставил следы на острове, покинул его двадцатью годами раньше. То был индеец из племени москито, приплывший вместе с английскими флибустьерами и «забытый» ими при поспешном отплытии. В 1684 году знаменитый английский флибустьер Дампир, о котором мы уже упоминали, забрал его с острова.

Селькирк сумел убедить себя в том, что одиночество его не угнетает. Больше всего ему досаждали полчища крыс, которые по ночам грызли его одежду, а иногда кусали за пальцы ног. К счастью, эти животные были не единственными, кто сбежал с испанских или английских судов, пристававших к острову. Были там и кошки, которые тоже успешно размножались. Постепенно Селькирку удалось приручить несколько кошек и таким образом решить проблему с крысами.

Добывать пропитание большого труда не составляло. Еще не истратив запасы пуль, Селькирк собрал стадо коз: он ранил одичавших животных в ноги и потом их выходил. Так что в дальнейшем он мог уже без помощи огнестрельного оружия забивать очередное животное по мере надобности. Хромоногие козы принесли потомство, и козлята были привязаны к хозяину, всюду за ним ходили, лизали ему руки и ноги. Подрастая, козы начинали давать молоко: Селькирк пил его сам и давал своим кошкам.

Некоторое время спустя Селькирк уже не мог заставить себя убивать доверчивых животных. Он привык обходиться без мяса. Дикой репы и пальмовой капусты было вдоволь, водились гигантские раки и черепахи, а моллюсков он едва успевал собирать. Но одежда его истлела и висела лохмотьями. Только козьи шкуры могли заменить рубаху, штаны и одеяло. Только шкуры, растянутые над примитивной хижиной, спасали от жгучих лучей солнца и ливней. Селькирк занялся физическими упражнениями и вскоре смог прыгать не хуже кабри (дикой козы) и бегом догонять старых диких козлов. Хорошо наточенный нож довершал остальное.

Рыба вызывала у него крапивницу. Как-то раз он попытался испечь дораду на ароматном костре из поленьев перечного дерева (огонь он разжигал трением двух палок – кремниевая зажигалка давно вышла из строя), но опыт не удался. С тех пор рыбой питались только кошки.

Здоровая жизнь на свежем воздухе, небогатая жирами пища, отсутствие спиртного, постоянный физический труд превратили моряка в настоящего атлета. Селькирк, одиночество которого усилило его набожность, каждый день вслух молился, распевал псалмы, читал Библию, размышлял и выцарапывал на коре деревьев глубокомысленные сентенции.

Дважды испанские суда, привлеченные дымом костра или необходимостью пополнить запасы пресной воды, подходили к его острову. Шотландец Александр Селькирк, как истинный патриот, не желал обращаться за помощью к врагам. К тому же однажды его чуть не подстрелили. Он насилу унес ноги и всю ночь провел на дереве, под которым устроили бивуак испанцы.

В другой раз он преследовал дикую козу и не заметил, что за кустарником скрывается овраг. Вслед за козой Селькирк скатился вниз и трое суток пролежал без сознания – он вычислил время своего беспамятства по росту луны. Рядом лежала мертвая коза, смягчившая его падение и спасшая ему жизнь. Селькирку пришлось выбираться из оврага и тащиться до хижины добрый километр. Там, обласканный кошками и вылизанный козами, он приходил в себя двенадцать суток, питаясь молоком прямо из козьего вымени. Вскоре он вернул себе былую силу и ловкость.

Мимолетность дней, которые он исправно отсчитывал, делая зарубки на дереве с каждым восходом, его не волновала. Можно сказать, что Селькирк был счастлив на своем острове. Вернувшись в Англию, он поведал журналисту Стилу: «Никогда я не чувствовал себя таким добрым христианином, как на Хуан-Фернандесе». Он даже сожалел, что вернулся к людям: «Несмотря на все удовольствия, общество не может дать мне спокойствия моего одиночества».

Мораль этой истории «подлинного Робинзона Крузо» в том, что тот же Стил, встретив на улице Александра Селькирка через несколько месяцев после первого разговора с ним, едва узнал его, «настолько привычное общение с жителями городка лишило его облик печати одиночества и резко изменило выражение его лица». Стил удивился и поздравил Селькирка с тем, что он выглядит вполне благополучным. И услышал ностальгический ответ:

– У меня теперь восемьсот фунтов капитала, но я далеко не столь счастлив, как тогда, когда не имел ни гроша.

Говорил ли Селькирк искренне? Во всяком случае Даниэль Дефо вложил в уста своего Робинзона похожую фразу: «Я начинаю ощущать до глубины души, насколько жизнь, которую вел на острове, невзирая на тяжкие обстоятельства, была более счастливой, чем проклятая и ненавистная жизнь, которой жил в прежние времена».

Увы, не все, кого судьба забросила на необитаемый остров, могли подписаться под словами Робинзона. Зачастую их участь бывала трагичной.

«На острове царит такая нищета, что нельзя даже говорить о переходе от первобытного состояния к нашей цивилизации. Остров Пасхи не просто гибнет, а разлагается от безысходной нищеты». Эти строки написаны ученым-антропологом Альфредом Метро после посещения острова Пасхи в 1934 году с научной экспедицией. Но они лишь слегка приподнимают завесу над этой драмой.

Остров Пасхи – о нем упоминалось в начале книги, когда шла речь о заселении Тихого океана, – широко известен. Все видели фотографии гигантских статуй (некоторые превышают 10 метров в высоту и весят до 20 тонн), известно и об их тайне. Кто их создал, кто доставил из каменоломни на место, кто сумел установить их вертикально – без подъемных механизмов, на крохотном, малонаселенном островке, удаленном на 3 тысячи километров от Американского континента? Эта загадка будоражит умы: таинственный остров Пасхи, мечты о сгинувшей расе гигантов-скульпторов, изваявших и воздвигнувших громадные статуи… И почти полным молчанием окружена мрачная история острова Пасхи с момента его открытия европейцами, если не считать редких свидетельств, таких как у Альфреда Метро или Франсиса Мазьера, который, как я уже говорил, жил на острове вместе с паскуанцами и изучил их язык.

Эта история длится с 1722 года (Селькирк – Робинзон к этому времени уже умер) до наших дней. Чтобы последующие страницы не были слишком мрачными, расскажем обо всем в общих чертах, не останавливаясь на самых драматичных деталях. Но умолчать об этом невозможно.

1722 год. Три голландских парусника, отплывшие из Чили под командованием капитана Роггевена, идут на запад примерно по 26-й параллели южной широты. Якоб Роггевен, шестидесяти трех лет, официально считался путешественником, но любой путешественник той эпохи не упускал возможности заработать. Капитан занят поисками золота в южных землях. Надежда отыскать богатый материк еще жива.

Когда впередсмотрящий на корабле сообщает, что видит землю, Роггевен отдает приказ направляться к берегу и посылает за подзорной трубой. Три четверти неба затянуто тучами, но видимость хорошая, дует попутный восточный ветер, на море небольшое волнение. Наступил полдень Пасхального воскресенья.

Вскоре становится понятно, что перед ними остров. Кое-где высятся отвесные скалы, в других местах из-под воды выступают рифы. Видны темные, серо-коричневые, возвышенности, вздымающиеся на несколько сотен метров. По форме вершин они напоминают вулканы. По мере приближения к острову становятся различимыми каменные осыпи, склоны, заросшие низкой травой, отдельные деревья. Другой растительности нет. Роггевен обходит вокруг острова. На склонах западного берега высятся огромные странные статуи. «Несомненно, из глины», – записал голландец. Они его не интересуют. Роггевен склоняется над картой, наносит на нее точку, а рядом пишет: остров Пасхи. Стоит ли делать стоянку на бесплодном острове?

Однако капитана заинтересовала одна деталь. Еще до появления на горизонте острова он заметил необычное явление: стрелки обоих компасов его корабля начали хаотично дергаться. Иногда отклонялись на четверть круга, успокаивались и вновь смещались. Позже капитаны остальных двух судов докладывают Роггевену, что наблюдали такое же магнитное явление. Может быть, это заставило путешественника бросить якорь у западной стороны острова, укрытой от волнения? С вставших на якорь судов виднеются несколько жалких хижин и толпа туземцев. Островитяне еще ни разу не видели кораблей. От берега отходит пирога.

В ней лишь один туземец среднего роста, не очень смуглый, в набедренной повязке. Он улыбается, много говорит на непонятном языке. Его все удивляет, он с любопытством дотрагивается до разных предметов, щупает одежды голландцев. Когда ему дарят несколько стеклянных ожерелий, он смеется и начинает приплясывать от радости. Прекрасное начало.

Туземец с подарками уплыл. Больше ни один островитянин не появился. Три корабля простояли на якоре всю ночь. Утром голландцы обнаруживают вокруг судов два десятка пирог, с которых доносятся радостные крики. Туземцы приветливо машут руками.

– Пусть поднимутся на борт, – говорит Роггевен.

И случается то же недоразумение, которое спровоцировало конфликт между Магелланом и гуамцами. Общественные нравы европейцев и туземцев разделяет глубокая пропасть, у островитян иное понятие о собственности: короче говоря, все, что не является табу, разрешено. Очевидно, что ни одно табу не защищает удивительные предметы, имеющиеся на борту этих судов. По словам голландцев, «было совершено несколько краж».

В те времена социальная мораль европейцев проста и репрессивна: наказание призвано преподать урок – внушить, что продолжать воровство не следует. Через несколько часов после «краж» шлюпка высаживает на берег взвод голландцев. Любопытные островитяне выходят навстречу. Приказ, залп, несколько туземцев падают.

Можно ли исправить недоразумение? Несомненно, да, поскольку последующие посещения острова не завершаются трагически. Когда в 1770 году вице-король Перу посылает военный корабль на остров Пасхи, чтобы присоединить его к владениям Испании, обошлось без насилия. Островитян даже попросили подписать официальный акт: они начертали на нем странные символы в виде птиц, напоминающие символы на табличках, найденных на острове, которые так и остались нерасшифрованными. В 1771–1772 годах были предприняты еще две перуанские картографические экспедиции, обе завершились мирно. Но стоит отметить, что во время этих посещений туземцев на борт кораблей не пускали.

В 1774 году на остров прибывает Джеймс Кук, движимый научными интересами, но, как мы увидим позже, ставящий во главу угла британские интересы и предпочитающий действовать силой. Паскуанцы, сыновья и внуки тех, кто с добрыми намерениями встретили голландцев Роггевена, оказали столь же сердечный прием англичанам Кука. Но разве за пятьдесят лет могла измениться их многовековая ментальность, ведь они встречались с белыми всего в четвертый раз? Снова воровство на борту кораблей, новые ружейные выстрелы и гибель людей. По документам видно, что украденные вещи – кое-какая одежда и шляпы моряков – не имели особой ценности. Трагическое недоразумение повторилось.

Правда, одному французу хватило ума и человечности, чтобы преодолеть это заклятие. Когда Жан Франсуа де Лаперуз в 1786 году высадился на острове Пасхи, туземцы снова украли несколько вещей на его судах. Но на сей раз выстрелов не было, не было наказания. Напротив, Лаперуз раздал растения и семена, кур и коз. Итог: бухта, где стояли на якоре суда этого дворянина, до сих пор носит его имя. Так решили туземцы.

Я уже упоминал, что китобои, охотники за тюленями, разного рода контрабандисты начиная с XVI века бороздили Тихий океан во всех направлениях на своих зловонных суденышках. Мужественные моряки, спору нет, но среди них были и настоящие висельники. Подобный сорт людей существовал и в начале XIX века, и, хотя они плавали по громадному океану на все более крупных судах, среди них по-прежнему встречалось настоящее отребье, насильники и закоренелые преступники.

Американские охотники на тюленей, заявившиеся на остров Пасхи в 1805 году на борту шхуны «Нэнси», приписанной к Нью-Лондону (Коннектикут), были отъявленными мерзавцами. Рассудив, что у них мало рабочей силы для охоты, они похитили двенадцать местных мужчин, затащили их на свое судно и заковали в цепи. Потом похитили десять женщин, изнасиловали и тоже заковали в цепи. После чего «Нэнси» ушла в море.

– Через трое суток снимем с дикарей цепи, – заявил капитан. – Мы будем далеко от острова, и они не сбегут.

Негодяй ошибался. Едва их расковали, как мужчины и женщины, не перемолвившись ни словом, прыгнули за борт. Никакой земли на горизонте. «Одни поплыли на юг, другие – на север». Несомненно, смерть казалась им предпочтительней того, что они уже вынесли.

В 1811 году китобои трехмачтовика «Пиндос», также американского, бросили якорь у острова Пасхи, но действовали умнее. Были спущены три шлюпки. Капитан приказал доставить пресную воду и фрукты. Когда шлюпки отходили, помощник капитана крикнул:

– Захватите женщин!

Шлюпки вернулись с припасами и «тем же количеством девушек, сколько насчитывалось моряков». Обстоятельства их похищения точно не известны. Празднество на борту «Пиндоса» продолжалось всю ночь. Утром девушек погрузили в шлюпки, но на берег не отвезли.

– Прыгайте и плывите!

Тех, кто не понимал, сталкивали в воду. Им предстояло преодолеть большое расстояние, но плавали они хорошо. С борта «Пиндоса» первый за ними наблюдал помощник капитана, и вдруг его осенило. Он сходил за ружьем и принялся стрелять по плывущим девушкам. Головы с распущенными волосами одна за другой исчезали под водой и больше не появлялись. Китобои корчились от хохота. Этот помощник капитана давно умер, и его прах в могиле смешался с землей, но имя Уоден стоит одним из первых в списке садистов.

Есть города, целые территории, которые как будто обречены на несчастья. Почти никогда не известно почему. Может быть, гигантские статуи острова Пасхи преследует злой рок? Или во всем виноват непонятный магнитный феномен, воздействующий на компасы?

Полвека после «Пиндоса» на острове все было спокойно. Прибыли даже миссионеры, чтобы обратить туземцев в христианство. Паскуанцы страдали только от жизненных тягот на своей неплодородной земле, обдуваемой ветрами.

12 декабря 1862 года. Шесть перуанских кораблей бросают якоря в бухте Ханга-Роа на западе острова. На этот раз речь не идет о развлечениях. Намерения прибывших хорошо известны по многочисленным отчетам о последующих событиях. Шесть судов принадлежат рабовладельцам. Перу нуждается в рабочей силе для разработки залежей гуано на островах Чинча (или Чинчос), расположенных недалеко от побережья на широте Писко. Работорговцам поставлена задача «набрать добровольцев» на острове Пасхи. Набор производится следующим образом.

Восемьдесят человек высаживаются на остров и под угрозой оружия окружают тысячу паскуанцев, у которых нет другого средства защиты, кроме деревянных копий с обсидиановым наконечником. Среди захваченных в плен правитель острова Маврата и его семья. Но женщины и дети не интересуют похитителей, их изгоняют ударами приклада, а поскольку многие уходить не желают, их бьют по голове или расстреливают. Слышны и другие выстрелы: работорговцы преследуют мужчин, пытающихся скрыться в глубине острова. Затем пленников перевозят на корабли. На острове царит гробовая тишина. Через трое суток флотилия отплывает.

Работорговцы совершили ошибку: после острова Пасхи они напали на остров Рапа в архипелаге Тубуаи (Французская Полинезия). Жители оказали упорное сопротивление, одно работорговое судно было захвачено и отведено на Таити. Команду судили, приговоренных посадили в тюрьму. Дело получило международную огласку. Франция и Англия выразили официальный протест Перу.

Но большинство похищенных паскуанцев уже гнули спину на островах Чинча под плетями надсмотрщиков. Когда перуанское правительство под давлением международной общественности приказало освободить пленников, 80 процентов несчастных людей уже умерло. Всего 100 человек отправили обратно. Во время транспортировки (в жутких условиях) 85 человек умерли от оспы. Последних пленников на родине встретили со слезами и объятиями. Однако кроме трагических воспоминаний, они привезли на остров страшный вирус. За несколько месяцев от оспы вымерла половина населения. В самые лучшие дни на острове жило 5 тысяч человек. После всего случившегося и эпидемии осталось всего 600.

В 1872 году на борту корвета «Флор» на остров Пасхи прибыл Пьер Лоти. Прошло десять лет с возвращения домой 15 пленников перуанских властей. «Тропинки усыпаны костями, – пишет Лоти, – встречаются даже целые скелеты, лежащие в траве». После этого визита проходит еще столетие. В Музее человека можно увидеть гигантскую голову, привезенную с острова писателем-моряком. Удалось ли снять заклятие, которое висело над островом?

На этой бесплодной земле появлялись миссионеры, географы и другие ученые. В 1888 году чилийское правительство сдало остров в аренду одной британской компании, которая завезла туда овец. Эти миролюбивые животные превратились в оккупантов, которым паскуанцы были вынуждены отдать все земли. В 1904 году на острове было 47 000 овец, 1000 коров, 1000 лошадей, 50 чилийских военных и 1000 паскуанцев.

В 1970 году паскуанцы все так же бедны. Чилийское правительство плохо относится к этим несчастным. Им запрещают покидать остров и даже ограничивают (из-за овец) передвижение по нему.

– Опасайтесь их, они думают только о том, как бы украсть, – предостерегают местные власти редких посетителей.

На смену вековым табу пришла нищета. Паскуанцы с неприкрытым восхищением разглядывали пассажирский лайнер «Франция», огромный по сравнению с их островом. Роскошные интерьеры корабля, если бы они могли их видеть, свели бы их с ума. Пассажирам, ежедневные расходы которых на одну душу равны расходам одной паскуанской семьи за все годы жизни, было продано несколько «занятных сувениров». Единственная надежда улучшить и изменить судьбу островитян – в ежегодном притоке туристов. Наверное, помогло бы и строительство аэропорта… И тогда, как знать, гигантские статуи стали бы наконец источником блага для коренных жителей.

Глава третья

Бугенвиль, или Цивилизация

Мало кто из наших сограждан не знает, что Бугенвиль был знаменитым мореплавателем, первым французом, обогнувшим земной шар. И совсем не многим известно, что он был одним из самых интересных и привлекательных людей той эпохи. Наши школьные учебники слишком сдержанны в отношении великих моряков. Луи Антуан де Бугенвиль повторял:

– Все мои надежды на славу заключены в цветке.

Он намекал на бугенвиллею, тропическое растение с яркими пурпурными и фиолетовыми соцветиями, открытое во время кругосветного плавания. Ботаник Коммерсон назвал этот кустарник его именем. Но слава Бугенвиля в те времена не нуждалась в цветке. Рассказ о своем путешествии, который он опубликовал под названием «Путешествие вокруг земли на королевском фрегате „Сердитый“ и военно-транспортном судне „Звезда“», сразу сделал его знаменитым в Европе и даже в Америке. Философ Дидро отдал ему должное в памфлете «Дополнение к путешествию Бугенвиля», рукописные копии которого ходили в кругах образованных людей и острословов того времени:

«Изучение математики, которое предполагает малоподвижный образ жизни, занимало все его молодые годы. И вдруг он неожиданно отказывается от созерцательной жизни отшельника, чтобы избрать активное и трудное ремесло бродяги и разностороннего путешественника… Другой явной странностью было противоречие между характером этого человека и его предприятием. Бугенвиль склонен к светским развлечениям: любит женщин, театр, изысканную кухню. С равным удовольствием окунается в светскую жизнь и отдается той переменчивой стихии, которая несет его по волнам. Он любезен и весел: истинный француз…»

Луи Антуан де Бугенвиль, протеже Людовика XV, обласканный Людовиком XVI, введенный Директорией в состав Института Франции (Французской академии наук), назначенный сенатором и удостоенный графского титула Наполеоном I, был прежде всего парижанином. Его дед занимал пост прокурора в Шатле[6], отец стал парижским нотариусом. Когда в 1741 году нотариус вошел в городской совет, ему за заслуги было пожаловано дворянство и герб с изображением «черного орла с распростертыми крыльями на серебряном фоне». Луи Антуан с детства (тогда ему было двенадцать лет) гордился честью, которой удостоилась его семья. Городской советник хотел, чтобы его сыновья стали юристами. Старший, Жан Пьер, не слишком крепкий здоровьем и не столь деятельный, последовал родительским советам и после получения классических знаний принес присягу, став парламентским адвокатом. Луи Антуан, бывший на семь лет моложе брата, изучал право, но прикидывал на себя различную военную форму, тайно решив стать Черным мушкетером: «…эта служба открывает доступ ко двору и обеспечивает получение достойной должности в соответствии с рангом». Он не осмеливался поделиться своими планами с отцом, но открылся брату, что последнего не удивило.

– Если бы здоровье мне позволило, я стал бы мореплавателем, путешественником.

Он показал брату свой труд «Жизнеописание Пифея Массалийского», который писал по просьбе новых друзей, Фрере и аббата Ротлена, географов и историков, говоривших только о далеких и неведомых землях. Луи Антуан прочел рукопись, загорелся новой страстью и решил вступить в кружок брата. Там он познакомился с математиками Клераном и Даламбером и живо заинтересовался геометрией, арифметикой и алгеброй.

Отец Ив Пьер де Бугенвиль с сожалением узнал, что сын вступает в ряды Черных мушкетеров, но противиться не стал.

Через три года Луи Антуан становится помощником интенданта Пикардийского полка. В августе 1754 года он уже адъютант знаменитого генерала Шевера. Чуть позже он увлекся дипломатией, а поскольку у этого любезного дворянина, веселого и хорошо сложенного, покровителей, а особенно покровительниц хватает, Луи Антуан послан в Лондон с чрезвычайной миссией в ранге секретаря посольства, которым руководит герцог Мирпуа.

Эти разнообразные занятия все же не мешали ему помнить фразу своего бывшего учителя математики великого Даламбера: «Мир нуждается в трактате об интегральном исчислении, но среди нас нет никого, кто бы успешно справился с задачей».

Луи Антуану было всего двадцать три года, когда он не от самонадеянности, а просто из любопытства, будучи богато одаренным человеком, принялся в свободные часы писать «Трактат об интегральном исчислении», который сразу по публикации в 1754 году поразил математиков той эпохи своим совершенством. В двадцать шесть лет автор был представлен в Парижскую академию наук и избран членом ученого Королевского общества в Лондоне.

Закончив дипломатическую службу, Бугенвиль возвращается к военной карьере в чине капитана в драгунском полку Апшона и, поскольку война столкнула в Канаде англичан и французов, предпринимает первое большое морское путешествие в качестве пассажира на борту «Единорога», чтобы присоединиться к маркизу Монкальму.

Французы отлично сражались, но остро нуждались в средствах и людях. Зная, что у адъютанта обширные знакомства при дворе, Монкальм послал его в Париж.

– Постарайтесь отстоять наши интересы и добиться подкрепления.

Во Франции тогда говорили только о разрыве союзов и предательстве короля Пруссии, который организовал изоляцию Франции, а потом толкнул ее в объятия Австрии. Война казалась неизбежной[7]. Бугенвиль нашел поддержку у маркизы де Помпадур, приятельницы его дяди д’Арбулена. Она убедила маршала Бель-Иля, военного министра, послать кое-какие войска в Америку. Но надо было, чтобы военный министр согласился обеспечить и транспортировку. Этим занимался бывший глава полиции Беррье, человек энергичный, но грубоватый. Тот принял Бугенвиля холодно и проводил его отказом, произнеся знаменитую фразу:

– Месье, когда пылает дом, конюшнями не занимаются!

Реплика Бугенвиля также достойна сохраниться в памяти потомков:

– По крайней мере, господин министр, нельзя сказать, что вы выражаетесь как лошадь!

Не получив и четверти того, что просил, Луи Антуан отплыл в Квебек на корабле «Шезин». Французы капитулировали в 1760 году, уступив превосходящим силам англичан. Отпущенный под честное слово «больше не воевать», Бугенвиль вернулся во Францию. Нельзя сказать, что это обязательство соблюдалось неукоснительно: в 1761 году Луи Антуан принял участие в войне против Пруссии (в том же году после ранения он возвращается в Париж).

У его брата Жана Пьера участились приступы астмы. Но он нашел в себе силы и помог Луи Антуану составить прекрасный проект передачи Франции островов к востоку от побережья Аргентины, на которых уже обосновались выходцы из Сен-Мало (малойцы, или малуинцы), назвавшие острова Мальвинскими. Увы, когда Бугенвиль возвратился во Францию, то узнал, что «его» острова проданы Испании. Его даже послали уладить все формальности.

Тогда военным и морским министром был герцог де Шуазёль. Бугенвиль добился у него аудиенции:

– Господин министр, новая миссия, которую мне доверили от имени короля, оказалась неприятной. Конечно, я ее выполнил. Но весь мир знает, что мы потеряли Канаду, Луизиану, Гвиану, а теперь и Мальвины. Мне кажется, необходимо совершить что-то такое, что заставит забыть о наших поражениях. Надо предпринять что-нибудь значительное.

– Но что? – осведомился министр.

– Кругосветное путешествие. Научное путешествие вокруг земного шара. Я предлагаю после захода на Мальвины вернуться через Тихий океан, как хотел Магеллан.

Шуазёль поддержал идею, а король ее утвердил. Земной шар обогнули двенадцать мореплавателей. Бугенвиль станет тринадцатым и первым французом среди них. Ему дали два корабля, фрегат «Сердитый» и военно-транспортное судно «Звезда», которым надлежало совершить этот поход. Маршрут и задачи экспедиции были государственной тайной вплоть до нового распоряжения.

Снаряжение научной экспедиции объяснялось также все еще живой в конце XVIII века верой в существование если и не огромного Южного материка, о котором мечтали мореплаватели и географы века XVI, то по крайней мере множества «южных земель». Бугенвиль должен был от имени короля объявить собственностью Франции все территории, которые сумеет открыть. Кроме того, по пути ему надлежало собирать политическую и военную информацию об английских, испанских и голландских колониях в южных морях и, наконец, – едва ли не главная цель – постараться добыть на Молуккских островах, которые, быть может, и не так уж оберегались Голландией, «драгоценные семена и саженцы пряных растений». Привезенные семена и саженцы будут акклиматизированы на Иль-де-Франс (остров Маврикий), где климат такой же, как и на Молуккских островах. Там эти растения могут прижиться, и операция окажется выгодной для французской казны.

Пьер Антуан Верон, королевский астроном, и Филибер Коммерсон, королевский врач, естествоиспытатель и ботаник, также отправятся в путешествие. Господин Пуасонье, личный врач его величества, потребовал, чтобы в экспедицию взяли машину для опреснения морской воды, лично им изобретенную и названную «перегонным кубом». Этот аппарат так заинтересовал философов, что Вольтер пожаловался Даламберу: «Неужели я умру, не узнав, взаправду ли Пуасонье опреснил морскую воду? Это было бы жестоко!»

Судовой врач Луи Клод Лапорт со своим помощником Виве должны были следить за здоровьем экипажей. Людовик XV разрешил юному принцу Нассау-Зигену отправиться с экспедицией в качестве иностранного военного добровольца. 216 человек покинули Брест 5 декабря 1766 года на «Сердитом» – военном корабле длиной 38 метров и водоизмещением 960 тонн.

Не полностью оснащенная «Звезда» под командованием Шенара де ла Жироде должна была присоединиться к Бугенвилю на Мальвинах со 116 членами экипажа и дополнительным запасом провизии. Она прибыла на Мальвины только 20 июня 1767 года, после очередной продажи архипелага, перешедшего в руки англичан (переименовавших Мальвины в Фолклендские острова). Великое путешествие могло начинаться.

1 декабря 1767 года «Сердитый» и «Звезда» след в след вошли в коридор-лабиринт, именующийся Магеллановым проливом. В Тихий океан оба судна вышли только 25 января. Слегка разочарованный Бугенвиль отмечает в дневнике, что двумя с половиной веками ранее Магеллан проделал этот путь всего за месяц и пять суток. Он также опроверг давнюю легенду об огромном росте патагонцев: «Конечно, это высокорослые люди, но самый высокий из них имел рост в пять футов девять дюймов (примерно 1,76 метра)». И приводил еще одну деталь: «Патагонцы справляют малую нужду, сидя на корточках. Может, это самый естественный способ? Если так, то Жан-Жаку Руссо, который неловок в этом деле, стоит избрать здешний способ оправляться по малой нужде. Он возвращает нас к дикарям!» Бугенвиль никогда не простил писателю-философу одну фразу: «Не стоит ли спросить, моряки относятся к людям или животным?»

Ровное настроение, доброта и оптимизм главы экспедиции во многом помогли ее членам преодолеть бури и лишения во время тяжелого перехода по проливу. Выйдя на океанские просторы, он направляется на северо-запад. Погода улучшилась, но холод и снега пролива не прошли без следа. Бугенвиль обеспокоен: «Вот уже две недели многие страдают от боли в горле. Похоже, они вызваны туманными водами пролива, поэтому ежедневно в бочку с пресной водой бросаются раскаленные докрасна ядра и туда же выливается пинта уксуса».

В пятницу 4 марта 1768 года под перегонным кубом развели огонь, чтобы опреснить морскую воду. За восемнадцать часов получен «бочонок и ведро воды». С научной точки зрения опыт был убедительным, но полученная вода имела неприятный вкус. Кроме того, отсутствие свежих продуктов вызвало вполне ожидаемую болезнь, а именно цингу.

15 марта «Звезда» сигнализировала о появлении четырех островков, которые на самом деле оказались четырьмя вершинами одного атолла. Затем мореплавателям встретился более обширный остров. Песок на пляжах был удивительно белым, а дикари, которые выбежали на берег, потрясая копьями, – очень черными. Море бурунами кипело вокруг острова, и пристать не решились, несмотря на многообещающие кокосовые пальмы. Остров назвали островом Копьеносцев (Акиаки). Недоступными оказались и другие десять островов. Бугенвиль сделал отметку на карте: «Опасный архипелаг».

В субботу 2 апреля появилась новая земля. Она выглядела безопасной, несмотря на отвесные скалы.

– У нас на борту тридцать больных цингой, – сказал хирург Виве. – Надо пристать к берегу и раздобыть свежую пищу!

Корабли лавировали вблизи побережья. «Более ста пирог сгрудились вокруг кораблей, – читаем мы в дневнике Бугенвиля. – Все держат ветки деревьев, символ мира. Один мужчина, выделявшийся огромной шевелюрой, из которой торчали твердые косички, передал нам поросенка и кое-какие фрукты, в частности кокосовые орехи и бананы. Мы обменяли все это на безделушки. Ни один из островитян не пожелал взойти на борт».

Совсем другие события происходили на «Звезде». Один дикарь, поднявшийся на борт, отказывался покидать корабль. Луи Каро так описал его: «На нем было три или четыре накидки из белого хлопка с отверстием для головы. Мужчина совсем не удивлялся тому, что находится среди нас». Французские моряки не знали, что они не были первыми европейцами, подошедшими к этому острову. За год до них здесь останавливался английский капитан Уоллис. Он не поладил с аборигенами и презрительно отказался признавать местное название острова О’Таити, написав на английских секретных картах: «Земля Георга III».

Виве на борту «Звезды» беседовал с дружелюбным дикарем: «Тот знаками нас спросил, прибыли ли мы со стороны солнца и были ли мы детьми солнца». Этот мужчина, которого они поняли, называл себя Аутуру. Он «не был ни красив, ни уродлив» и сдружился с членами экипажа. Все шло хорошо до появления некоего Баре, слуги ученого Коммерсона. Увидев его, Аутуру невероятно разволновался. Жестами он стал делать откровенные предложения несчастному слуге, который, покраснев, обратился в бегство, а присутствующие принялись обсуждать странные нравы туземцев. Последующие события, однако, доказали, что остров вовсе не был обиталищем гомосексуалистов.

Отыскав хорошую стоянку, корабли бросили якоря. Тут же на пирогах появилось множество девушек, очаровательных и практически обнаженных. Мужчины, сопровождавшие их, приглашали моряков смелее выбирать подругу для любовных утех. Французы пришли в страшное возбуждение. «Но приказ короля, – отметил Бугенвиль, – запрещал матросам принять столь откровенное приглашение. Нам удалось сдержать околдованных девушками мужчин».

Только одному моряку удалось сбежать на берег. Это был кок.

Бугенвиль записал все, что он рассказал по возвращении: «Едва я ступил на сушу вместе с выбранной красавицей, меня тут же окружила толпа туземцев и мгновенно раздела догола. Я тысячи раз считал себя погибшим, не зная, чем завершатся победные крики туземцев, которые в этой сутолоке разглядывали все части моего тела. Рассмотрев меня, они вернули одежду, засунули в карманы все, что из них достали, и вытолкнули вперед девушку, предлагая утолить пыл, который привел меня на их землю. Тщетно».

Далее Бугенвиль записал: «Островитянам пришлось доставить на борт беднягу-кока, который сказал, что, сколько бы я его ни отчитывал, мне не нагнать на него страха, испытанного на берегу». Кока не наказали.

Эта история вызвала на борту обоих кораблей однозначную реакцию: все считали позорным тот факт, что у дикарей сложится ошибочное впечатление о французах. Оба экипажа мечтали уладить это недоразумение при первой же возможности. Ведь стоянка обещала райские наслаждения. Бугенвиль дал острову дикарей, которые называли его О’Таити, другое имя – Новая Кифера.

В бортовых журналах «Сердитого» и «Звезды» пребыванию на Таити отведено столько страниц, что с трудом верится, как подобный энтузиазм могла вызвать короткая, десятидневная, стоянка. Строки, написанные ученым Коммерсоном, звучат лирически:

«Рожденные под прекрасным небом, вскормленные плодами щедрой земли, не имеющие культуры, управляемые главами семейств, а не королями, туземцы не ведают других богов, кроме бога любви. Ему отдаются все дни, весь остров является его храмом, каждая женщина – алтарь этого храма, каждый мужчина – жрец. Вы спросите, что за женщины? Красотой они соперничают с грузинками и обнаженными грациями!»

Принц Нассау высказался как материалист: «Мужчины и женщины красят спину синей несмываемой краской, что не вызывает неприятных ощущений…» Как и кок, он потерпел личное поражение: «Юная девушка была очень красива, но европейские предрассудки требуют большей скрытности». И действительно, посмотреть на его подвиги сбежалось с полсотни туземцев. Его друг Феше написал: «Мы прячемся в укромном месте, чтобы заняться столь естественным делом, они же исполняют это публично и очень часто. Некоторые французы, не столь озабоченные целомудренностью, с большой легкостью преодолели свои предрассудки».

Позже было замечено, что туземцы почитали еще одного бога – Гермеса, покровителя воров. С кораблей, из складов, устроенных на суше, из карманов французов исчезали различные предметы. Галантные беседы с матросами и офицерами предоставляли ловким ворам множество возможностей. Следовало принять соответствующие меры, иногда даже прибегали к палочным ударам. Всеобщая эйфория пошла на спад. Ограбленные матросы хотели завладеть несколькими свиньями, но хозяева воспротивились. В результате два туземца были убиты. Жители стали покидать свои хижины, чтобы укрыться в горах. Озлобленные туземцы могли отомстить, и Бугенвиль решил принять строгие меры.

Два виновных матроса были прикованы цепями к столбу, вперед вышла расстрельная команда, зарядила ружья. Тут же прибежали туземцы и стали слезно умолять пощадить убийц их соплеменников. Бугенвиль выслушал их и раздал подарки в знак примирения: железные инструменты мужчинам, пестрые ткани женщинам. Он посеял на Новой Кифере рожь, посадил огородные травы и лук, подарил королю индюшек и индюков, уток и селезней, чье потомство до сих пор обитает на Таити.

Гербарий натуралиста Коммерсона пополнился экзотическими растениями и цветами. Заниматься сбором коллекции ему пришлось в одиночку, потому что таитяне без конца приставали к его слуге Баре. Никто не мог объяснить, почему именно этот невысокий, без особого шарма малый привлекал дикарей, хотя среди французских матросов было немало красивых мужчин.

Бугенвиль решил, что пора отплывать. Напоследок он перевез на берег дубовую пластину с гравировкой: это была копия акта присоединения Новой Киферы к Франции.

15 апреля был дан сигнал к отплытию. Как только на кораблях начали выбирать якоря, в море показалось множество пирог с плачущими мужчинами и женщинами. Даже король явился попрощаться с гостями. В знак восстановленного доверия он попросил Бугенвиля взять с собой его племянника, того самого Аутуру, который первым побывал на «Звезде». Глава экспедиции согласился оказать протекцию знатному пассажиру и вскоре вернуть его обратно.

Первые дни плавания были печальными. Каждый думал о радостях, испытанных на счастливом острове. Однако некоторые детали общественного устройства на Новой Кифере, сообщенные Аутуру Бугенвилю, умерили его восхищение политическим укладом жизни на острове. Только вожди имели право питаться мясом; дрова, которые они жгли, относились к породе деревьев, запрещенной для простых смертных; смертью зачастую карались незначительные проступки. Еще одно, более серьезное, разочарование постигло главу экспедиции. Весьма озабоченный здоровьем ближних, Бугенвиль велел оставлять на борту во время всего пребывания на острове матросов с симптомами некоторых венерических заболеваний, чтобы не заразить туземцев, не тронутых «скверной цивилизации». Но пришлось признать, что большинство французов, бывших до этого здоровыми, заразились. «Скверна цивилизации» была занесена на остров матросами Уоллиса. Бугенвиль с сожалением записал в дневнике: «Прощай, счастливый народ. Я никогда не устану с восхищением вспоминать о редких моментах, которые провел среди вас. И пока буду жив, буду восхвалять счастливый остров Киферу, это – подлинная Утопия».

Были открыты и другие острова, где прием был откровенно враждебным, и, к отчаянию Бугенвиля, его людям приходилось иногда прибегать к оружию. Но подобные стычки не были весомой причиной, чтобы отказаться от присоединения к Франции этих неведомых земель официально. Острова стали именоваться Дюкло, Бурнан, Орезон, Бушаж, Сюзанне, Керюэ: каждый из членов штаба Бугенвиля становился крестным отцом одного из островов. Эта щекотка самолюбия помогала выносить лишения и отвратительную воду из перегонного куба. Повседневный рацион иногда разнообразила рыба.

Еще одно происшествие дало повод для развлечения экипажей. Однажды, когда капитан «Звезды» де ла Жироде прибыл на борт «Сердитого» с привычным отчетом, Бугенвиль обратил внимание на странный вид своего подчиненного. Капитан заговорил о крайне деликатных вещах. Речь шла о слуге Коммерсона.

Настойчивые приставания таитян к Баре давно вызвали некоторые подозрения. Грубая речь, физическая сила, выносливость слуги соответствовали облику мужчины, но отказ обнажать торс, отсутствие и намека на бороду, даже голос вызывали сомнения. «Высокая грудь, – позже рассказывал Виве, – маленькая круглая головка, усеянное веснушками личико, нежный и тихий голосок, ловкость движений и деликатность явно намекали на ее пол. Рисовался портрет довольно некрасивой и плохо сложенной девушки».

Ла Жироде вначале закрывал на это глаза, уважая хозяина слуги, но ропот матросов вынудил его сказать Коммерсону, «что не стоит спать со слугой, прячась в своей каюте». Баре покинул каюту хозяина и перебрался в гамак в кубрике команды. И соседи решили выяснить всю подноготную. Слуга звал на помощь, клялся, что он не женщина, а тот, «кого Великий Господь избрал хранителем своего сераля». Подобная ситуация требовала разрешения.

Бугенвиль посмеивался, слушая доклад:

– Как видно, мне придется, следуя приказам короля, убедиться в том, что подозрения обоснованны.

При первых же вопросах, которые задал Бугенвиль, слуга, вызванный на «Сердитый», расплакался и во всем сознался. Капитан дословно записал эту исповедь:

«Я родилась в Бургундии, осиротела. Проиграв судебный процесс, осталась ни с чем и тогда решила скрыть свой пол».

Она нанялась на корабль, зная, что речь идет о кругосветном плавании. Это-то и возбудило ее любознательность.

Но она яростно отрицала любую «греховную связь» с хозяином, утверждая, что он считал ее юношей. Никто этому не поверил. Улыбающийся Бугенвиль, не колеблясь, наказал смущенного ученого «месячным арестом за нарушение устава Морского флота», который не допускал присутствия женщин на борту.

Позже, когда Филибер Коммерсон решил продлить до двух лет свое пребывание на Иль-де-Франс (остров Маврикий), служанка-любовница осталась с ним. После смерти своего хозяина в 1773 году Баре, вновь ставшая Жанной, вышла замуж за колониста.

А пока очертания острова, где предполагалась стоянка, вырисовывались только в воображении изголодавшихся людей. «Мы давно едим то же, что и команда», – писал Бугенвиль в середине мая. Рацион состоял из бобов, прогорклого сала и небольшого куска соленой свинины. Через две недели Бугенвиль записал: «На обед мы ели крыс, их мясо показалось нам вкусным».

Чтобы разнообразить меню, коки стряпали рагу из мешков для муки, сшитых из коровьих шкур. Их вымачивали в воде из перегонного куба, долго томили на огне, потом очищали от волос. Шкуры оказались намного хуже по вкусу, чем крысы. 15 июня опечаленный Бугенвиль записал: «У нас осталась одна тощая коза, верный спутник в наших приключениях, начавшихся на Мальвинах, где я и взял ее с собой. Эта Амальфея[8] ежедневно давала немного молока. Оголодавшие желудки открыто призывали забить ее. Мне оставалось только пожалеть ее, а мясник оросил слезами жертву, принесенную нашему голоду». Двух собак, последних живых существ на борту, за исключением крыс, также съели. Изредка разнообразие в меню вносила рыба, но она не утоляла голода и не приносила облегчения все более многочисленным жертвам цинги. Корабли шли среди островов, неподалеку от побережья Новой Гвинеи. Моряки, проходя мимо, дали им название Новая Бретань.

Наконец экспедиция добралась до Молуккских островов – родины пряностей. Однако в тот момент поиск пряностей занимал Бугенвиля менее всего. Его беспокоило здоровье моряков.

Требовалась срочная остановка, но как было знать, не слишком ли это рискованно? Последние новости из Европы они получили два года назад. Не оказалась ли Франция с тех пор в состоянии войны с Голландией? Было известно, что с 1713 года, со времени Утрехтского мира, Ост-Индская компания запретила не принадлежащим ей иностранным судам заходить на Молуккские острова из опасений, что моряки вывезут пряности или семена пряных растений.

Бугенвиль решил рискнуть остановиться в порту Буру. Голландский резидент, славный человек, после тщательного досмотра судов убедился в отсутствии пряностей и дал разрешение на стоянку. Чтобы отпраздновать нарушение регламента, французский штаб и голландские чиновники устроили торжественный ужин. Не без юмора Бугенвиль записывает: «Я лично заявляю, что этот ужин был одним из самых восхитительных мгновений в моей жизни!»

Пока моряки поправляли здоровье, он сумел собрать кое-какие сведения, касающиеся гвоздики. 6 сентября 1768 года, загрузив животных и прочие «полезные продукты» (оленье мясо, птицу, масло, кокосовые орехи, бананы, грейпфруты, лимоны), полученные от резидента Буру в обмен на звонкие пиастры, корабли взяли курс на Батавию, куда прибыли через двадцать два дня. Ни один француз здесь еще не бывал. Бугенвиль и его офицеры отметили на своих картах острова, рифы и течения, тайну которых голландцы тщательно охраняли. Принц Нассау писал: «Любой буржуа, обосновавшийся на Молуккских островах, дает клятву не предпринимать ничего против интересов компании (Ост-Индской). Недавно один житель Батавии был бит кнутом, отмечен позорным клеймом и сослан рабом на маленький остров за то, что продал карту Молуккских островов англичанину».

Резидент Батавии, некто ван ден Пара, согласился продать необходимые продукты и вылечить больных в госпитале компании. Двухнедельная стоянка позволила больным цингой вновь обрести вкус к жизни. Хуже обстояло дело у страдающих венерическими заболеваниями, которые тогда назывались «приливами крови». Здоровые моряки находили Батавию приятной, жителей Батавии дружелюбными. Когда 10 октября состоялось отплытие, на борту обнаружилось шесть лишних пассажиров. Все они были уроженцами Франции и оставили свою службу в Ост-Индской компании, чтобы вернуться на родину. Один из них был барабанщиком, двое – плотниками, еще двое – каменщиками. Только один когда-то был моряком. Они откровенно рассказали Бугенвилю все, что знали, о местной администрации и о тонкостях торговли пряностями. Начальник экспедиции внес их имена в списки команды.

7 ноября на горизонте показался остров Иль-де-Франс – Маврикий. В 8 часов вечера Бугенвиль выстрелом из пушки запросил местного лоцмана. В полночь тот прибыл на борт судна «Сердитый» – и через три часа посадил корабль на мель в бухте Томбо. Отстранив неумелого лоцмана, Бугенвиль сумел снять корабль с мели. «Это лоцман, – записал он, – по имени де ла Гранж. Для сведения других». Стоянка продолжалась один месяц и три дня.

Больных доставили в Порт-Луи. Специалисты занялись устранением течи «Звезды», отремонтировали поврежденную бурей стеньгу на «Сердитом».

На острове власть делили между собой губернатор Дюма, бригадный генерал Королевской армии, которого Бугенвиль знал по прежней службе, и интендант Пуавр. Они ненавидели друг друга и вечно строили козни, характер у обоих был деспотичный и склочный. Каждый надеялся добиться отзыва врага в Париж. Бугенвиль сначала пытался их примирить, но его усилия оказались тщетными. Тогда он решил вести дела и с тем, и с другим, приняв вначале приглашение Дюма посетить его имение Редюи, райское местечко, потом побывал в гостях у Пуавра, в имении Монплезир.

Аутуру, таитянский «дикарь», был на всех приемах и уже предвкушал удовольствия французской столицы. Он покорял хозяев «естественными» манерами и наивной спонтанностью. Но за ним приходилось присматривать и сдерживать его инстинкты, то и дело толкавшие его в объятия особ противоположного пола.

Какая-то первобытная интуиция позволяла ему угадывать сокровенные желания других. Так, он заметил, что один из частых посетителей дома интенданта влюбился в мадам Пуавр. Красивая двадцатилетняя женщина (супругу было за пятьдесят) носила воздушные наряды, отдавая предпочтение белому муслину поверх розовой тафты. Ее воздыхателем был военный инженер, ботаник-любитель. Его звали Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер.

Коммерсон охотно проводил время в компании молодого человека, найдя в нем интересного собеседника. Однажды инженер отвез парижского ученого в ту часть парка, где рос безымянный куст с крупными соцветиями, который привезли из Китая. В зависимости от почвы растение покрывалось розовыми или голубыми шарами. В тот день с ними прогуливался принц Нассау и много говорил о своей красавице-сестре, с миниатюрой которой он не расставался. Желая сделать принцу приятное, Коммерсон посвятил далекой принцессе Еортензии китайский цветок, с той поры получивший ее имя.

Бугенвилю Бернарден де Сен-Пьер рассказал другую историю, печальную и романтичную. В 1744 году французский корабль «Сен-Жеран», отплывавший во Францию, потерпел крушение в виду острова. Два дворянина тщетно попытались доставить на берег своих невест – скромниц-красавиц, запутавшихся в намокших тканях, поскольку обе отказались сбросить одежду. Все четверо утонули. Тела господина де Перамона и его невесты нашли на берегу бухты; там их и похоронили, а бухту назвали бухтой Томбо (Могила). Другая пара упокоилась на кладбище Памплемус, расположенном рядом с имением Монплезир. Бернарден де Сен-Пьер показал Бугенвилю это кладбище.

– Когда-нибудь, – сообщил он, – я расскажу эту трогательную историю всей Франции!

Двадцатью годами позже, когда была издана книга «Поль и Виржини», Бугенвиль вспомнил о могиле на кладбище Памплемус. Автор к тому времени уже семь лет пребывал в законном браке с Мари Жозефиной (Флорой) де Лоншан-Монтандр, племянницей одного из погибших лейтенантов с «Сен-Жерана».

В 1768 году никто не мог предвидеть славы будущего романиста. Знай очаровательная мадам Пуавр, кем станет ее поклонник, она, быть может, поступила бы иначе. Ужаснувшись ясновидению Аутуру и страшась неминуемого скандала, та, черты которой можно увидеть в портрете Виржини, попросила мужа закрыть двери перед настойчивым поклонником.

11 декабря подновленный «Сердитый» отплыл, не дожидаясь «Звезды». Ботаник Коммерсон и астроном Верой согласились остаться на острове в распоряжении Пуавра. Ни тот ни другой во Францию не вернулись.

Бугенвилю не удалось раздобыть семена пряных растений. Однако он стал первым французом, обогнувшим земной шар. Кроме того, в ходе экспедиции были собраны многочисленные сведения в области географии, морского дела, торговли и военного дела. За два года и четыре месяца плавания он потерял – неслыханный подвиг! – всего семь человек. Ему устроили пышный прием в Париже, в Версале и в Лондоне. Он принял предложение короля и дальше служить на флоте в чине капитана первого ранга.

На Аутуру тоже упали лучи славы Бугенвиля. Умный и исключительно восприимчивый, он обучился хорошим манерам, стал любимцем прекрасных дам и даже был представлен ко двору в Версале.

Но однажды вся его веселость испарилась, он перестал выходить из дому. Хозяин сразу понял причину его тоски: Аутуру скучал по родине.

– Ты вернешься к своим. Обещаю.

Но на Таити суда не ходили, и Бугенвиль без колебаний решил снарядить корабль для репатриации своего протеже. Судовладелец установил плату – 35 тысяч ливров.

– Согласен, – сказал Бугенвиль.

Эта сумма равнялась стоимости векселя, который он получил от хозяина литейных заводов. Но когда подошел срок уплаты во векселю, промышленник разорился. Бугенвиль подсчитал наличность: менее трех тысяч ливров. Он написал морскому министру письмо с просьбой отправить Аутуру на родину за счет казны. Письмо заканчивалось следующими словами: «Если обстоятельства заставят министра отказать в подобных расходах, господин де Бугенвиль осмеливается просить, чтобы означенная сумма была удержана из жалованья в три тысячи ливров, которое положено ему в качестве капитана первого ранга». Другими словами, Бугенвиль предлагал лишить себя капитанского жалованья на последующие десять лет.

Министерство оценило этот жест. По счастью, вскоре представилась возможность решить проблему. Аутуру посадили на корабль, который вместе с другим судном отправлялся в Океанию с секретной миссией: под прикрытием репатриации Аутуру офицеру предписывалось тайно высадиться на одном из Молуккских островов, обследованных Бугенвилем, и привезти наконец семена пряных растений.

Увы, бедный таитянин, избежавший опасностей моря, Парижа и Версаля, заразился в Порт-Луи, на острове Маврикий, оспой. Болезнь обнаружилась на борту судна «Маскарен» по пути на Таити. Пришлось вернуться на мыс Доброй Надежды, где «Маскарен» и сопровождавшее его судно «Маршал де Кастри» были поставлены на карантин. Там Аутуру и скончался. Его похоронили в океане.

Между тем Бугенвиль в Париже готовил экспедицию на Северный полюс, которую так и не предпринял, и опубликовал свое «Путешествие вокруг земли». Книга имела шумный успех, а автор Бугенвиль пользовался благосклонностью светских дам и известных актрис. В пятьдесят два года он женился на молодой женщине, которая родила ему трех сыновей. Не много найдется супружеских пар, живших в большем согласии как в горести, так и в радости. Выйдя в отставку в чине вице-адмирала, Бугенвиль удалился в свое имение Анневилль, куда 4 июля 1794 года явились революционеры, чтобы арестовать его по подозрению в неблагонадежности. Но тюремное заключение в Кутансе оказалось недолгим. Падение Робеспьера открыло ворота тюрьмы.

Новая власть во времена Директории, а затем и Империи признала его очевидные заслуги перед отечеством; Наполеон назначил его президентом отделения математики и физики Академии наук. Правда, он был вынужден изменить герб, поскольку орел стал исключительной принадлежностью императора. Бугенвиль выбрал герб своей жены – «золотой шеврон на лазурном поле с тремя золотыми брусками». Великий мореплаватель скончался 11 августа 1811 года, «в здравом уме и трезвой памяти». Он не нажил богатства, заслужил лишь почести, к которым даже не стремился.

Глава четвертая

Несгибаемый Джеймс Кук

Во время битвы за Квебек Бугенвиль принимал участие в исключительно опасной операции – буксировке брандеров в самую гущу британского флота, стоявшего на якоре в бухте Святого Лаврентия. Отважный отряд медленно продвигался под градом мушкетного огня, иногда подавали голос и пушки. Стрелками одного из английских кораблей командовал морской унтер-офицер по имени Джеймс Кук.

Оба, Бугенвиль и Джеймс Кук, были великими моряками, несравненными мореплавателями. Кроме этого общего призвания и исключительных качеств, у них больше ни в чем не было сходства. И прежде всего, в происхождении.

Джеймс Кук родился в Мартоне (Йоркшир) 27 октября 1728 года. Его отец работал на ферме, как вьючное животное, денно и нощно. И только по воскресеньям уделял время Богу и семье. Джеймс, девятый ребенок в семье, едва смог обучиться чтению, письму, арифметике в маленькой школе Стейса, где жили его родители. Когда мальчику исполнилось тринадцать лет, отец пристроил его посыльным в бакалейную лавку, но эту работу юный Джеймс ненавидел всей душой. Единственная отрада была в том, что городишко, в котором он жил, располагался вблизи Ньюкасла. Мальчик любовался зловещими черными судами, на которые грузили уголь: его воображение рисовало, как они будут идти, рассекая волны Ирландского моря. Однажды вечером Джеймс не вернулся домой – нанялся юнгой на один из своих обожаемых углевозов.

Уже тогда его отличает железная воля: Джеймс экономит, почти не тратя свое жалкое жалованье.

– Зачем? – спрашивают его друзья-матросы, которые думают только о выпивке.

Когда они узнают, что Джеймс покупает книги, они над ним насмехаются, потом приходят в ярость: такое рвение и аскетизм кажутся им укором. Отстаивая свои права, Джеймс Кук нередко пускает в ход кулаки.

Простившись с углевозами, Кук нанимается матросом в Королевский военно-морской флот. Безупречно исполняя трудную службу, Кук продолжает учиться. За пятнадцать лет службы он редко покидал корабль, даже во время отпусков. Его любимым развлечением было посещение других кораблей или арсеналов. В тридцать два года Кук заслужил первое поощрение – стал морским офицером. В любой английской деревне морской офицер считался важной персоной.

В Канаде во время Семилетней войны Джеймс Кук отличился не только в сражениях. Однажды он представил начальству карту устья реки Святого Лаврентия, которую составил сам. Даже среди офицеров было мало умелых рисовальщиков. Кука перевели на гидрографическое судно, которому предстояло осуществить картографическую съемку побережья Лабрадора. Чуть позже капитан первого ранга, глава океанографической службы британского Адмиралтейства (военно-морское министерство), получив великолепную и подробнейшую карту острова Ньюфаундленд, спросил, кто ее составил.

– Один младший морской офицер, сэр. Джеймс Кук.

– Мне кажется, это имя мне знакомо.

Незадолго до этого именем Джеймса Кука была подписана статья о затмении солнца в «Философских трудах» – журнале с серьезной научной репутацией. Огромная бюрократическая, но и чуткая машина сработала в нужном направлении. Через несколько месяцев имя Джеймса Кука исчезло из списков простых морских офицеров и перекочевало в перечень лиц, которых англичане считали самыми уважаемыми людьми в мире: он стал младшим лейтенантом Королевского флота. Теперь к сыну поденщика все члены иерархической системы снизу доверху, даже министры и короли, должны были обращаться уважительно: «сэр». Не важно, что это случилось к его сорока годам. Железная воля сделала свое дело.

Планета Венера, располагающаяся ближе к Солнцу, чем наша планета, проходит на фоне сверкающего диска с продолжительными интервалами и со сложной периодичностью, потому что ее орбита наклонена по отношению к орбите Земли. Ее проход наблюдался в 1761, 1769, 1874, 1882 годах. В XXI веке эти проходы выпадают на 2004, 2012, 2117 и 2125 годы. В XVIII веке проход Венеры по солнечному диску был важным международным астрономическим событием, потому что наблюдение за этой планетой позволяло довольно точно рассчитать расстояние между Землей и Солнцем (с тех пор стали известны и другие способы). Где-то это явление наблюдалось лучше, где-то хуже. Вот почему в 1767 году Лондонское королевское общество (Академия наук) получило деньги на отправку астрономической экспедиции в Южное полушарие.

Ответственные лица составили нечто вроде фоторобота будущего начальника экспедиции, который мог бы успешно ее завершить: «Хороший солдат, превосходный моряк, одновременно человек науки, властный и энергичный». И все эти качества требовались в самой высокой степени. Один из высших чинов Адмиралтейства назвал имя Джеймса Кука. Комиссия по организации экспедиции затребовала его дело, и вердикт был положительным.

– Однако нам надо лично познакомиться с этим офицером, – заявил председатель комиссии.

Его немного смущало скромное происхождение младшего лейтенанта. Джеймс Кук явился. За несколько мгновений его экзаменаторы убедились, что у сына крестьянина, бывшего юнги на углевозе, манеры истинного джентльмена. Джентльмена крутого нрава, но это не было недостатком, скорее наоборот.

В августе 1768 года Джеймс Кук, получив звание лейтенанта, покинул Плимут на борту «Индевора» (что в переводе значит «Попытка»), парусника вместимостью 400 тонн. Через восемь месяцев экспедиция обогнула мыс Горн и высадилась на острове, который другой англичанин, капитан Уоллис, двумя годами раньше назвал Землей Георга III, а Бугенвиль через год переименовал в Новую Киферу.

Туземцы Таити, столь мирные и свободные в своих любовных нравах, имели, как мы уже знаем, очень смутные представления о частной собственности. Матросы и офицеры постоянно жаловались Куку на исчезновение самых разнообразных вещей. Бэнкс, натуралист, никак не мог понять, как он мог потерять парадный мундир и кое-что из нижнего белья. Из туземцев в его каюте побывала только королева Обереа. Кук приказал произвести у нее обыск, и пропажу нашли. Вещи забрали. Но Бэнкс, галантный джентльмен, взамен подарил королеве-воровке куклу. Взаимоотношения наладились. Стороны договорились, что любой туземец, которому понравится тот или иной предмет, прямо об этом скажет и, возможно, получит его в обмен на какой-либо туземный товар.

Астрономы провели наблюдение за прохождением Венеры по солнечному диску. Художник Паркинсон талантливо и точно изобразил растения и животных острова. Ботаник Бэнкс составлял списки местных растений с удивительными свойствами и давал им названия, используя латынь и греческий. Так, растение, чей сок опьянял островитян, стало называться пиперинебриана (Piperinebriana); растение, листьями и корнями которого питались души умерших, получило название мелостона (Melostona), а лекарственное растение, залечивающее все раны, Бэнкс назвал чистец (Stachys).

Матросы, как в свое время люди Уоллиса и Бугенвиля, охотно предавались любовным утехам. Кук смотрел на это сквозь пальцы, если дисциплина от этого не страдала. Подробный регламент взаимоотношений островитян и чужестранцев был составлен самим Куком, и нарушителей ждала плеть – кошка о девяти хвостах, долгое время любимое орудие капитанов британского военного флота.

Когда астрономы завершили свою работу, Джеймс Кук сообщил, что ему поручена еще одна миссия:

– Я должен исследовать Тихий океан дальше на юг. Вопрос о существовании Южного материка пока не закрыт.

Осенью 1769 года «Индевор» добрался до Новой Зеландии. Мореплаватели былых времен утверждали, что эта земля – далеко выступающий мыс Южного материка.

– Проверим, – сказал Кук.

Он двинулся вдоль побережья, составляя точную карту. Оказалось, что речь идет о двух островах, а не о континенте. Пролив между островами и поныне носит имя Кука.

В начале 1770 года «Индевор» наткнулся на коралловый риф у западного побережья Новой Голландии (Австралия). Подходящих средств не было, и ремонт занял несколько месяцев. Туземцы не были особо враждебны, но и радушия не проявляли. Туземные женщины, раскрашенные красными и белыми полосами, не вдохновляли матросов на любовные похождения. Наибольший интерес вызывали животные, которые нигде больше не встречались: они передвигались скачками на мощных задних лапах и имели набрюшный мешок. Транскрипция туземного названия звучала как «кенгуру». Одного из них поймали, чтобы доставить в Англию.

Кук не мог не знать, что люди все чаще заговаривали о возвращении домой, и не только матросы. Со дня отплытия из Плимута прошло больше двух лет. Научных сведений было собрано достаточно, корпус «Индевора» отремонтировали.

– Так тому и быть, – сказал Джеймс Кук, – возвращаемся.

«Индевор» взял курс на северо-запад. Прошел пролив Торреса, между Австралией и Новой Гвинеей, сделал остановку на южном побережье этого острова, где туземцы встретили их враждебно, потом устроил стоянку в Батавии, пересек Индийский океан, обогнул мыс Доброй Надежды и, ненадолго зайдя на остров Святой Елены, 11 июня 1771 года бросил якорь на рейде Дьюнса, близ Дувра.

Судя по скупым сведениям в прессе и документах той эпохи, лишь одно обстоятельство несколько омрачало подвиг экспедиции Кука. Из 80 человек, ушедших в плавание, вернулись только 50. Основная причина высокой смертности – цинга. Джеймс Кук получил поздравления от Королевского научного общества и чин капитана второго ранга. 21 июня 1771 года его принял первый лорд Адмиралтейства:

– Согласитесь ли вы встать во главе новой экспедиции?

Одним из результатов экспедиции Кука было разрушение стойкой легенды о Южном материке, которого он так и не нашел. Но, по мнению некоторых ученых, его доводы не были убедительными. Надо было пройти дальше на юг. Кроме того, новой экспедиции предстояло «исследовать возможные рынки по всему маршруту плавания с целью развития британской торговли».

Всего десять дней назад Кук вернулся из почти трехлетнего путешествия и только что женился. Внимательно выслушав высокое начальство, он без колебаний заявил:

– Милорд, я согласен.

На подготовку к экспедиции потребовался целый год. Кук на этот раз уходил с двумя кораблями – «Резолюшн» и «Эдвенчер». 13 июля 1772 года оба судна, стоявшие на рейде Плимута, выбрали якоря и подняли нижние паруса, когда к ним на веслах приблизилась шлюпка.

– Что еще? – спросил Кук.

– Сэр, – крикнул рулевой, – миссис Кук разрешилась от бремени. У вас родился сын!

Люди, отправлявшиеся в это новое путешествие, прекрасно знали, на что шли. Моряки с «Индевора» рассказывали об исключительной строгости Кука. Однако в этом не было ни критики, ни недовольства. Ведь Кук лишь стремился к точному исполнению общего устава британского военного флота.

Каждые четыре часа рулевой отбивал склянки, возвещая смену вахты, и вахтенный офицер отправлялся на доклад к капитану:

– Все в порядке, сэр.

Если во время вахты возникал вопрос о дисциплине, Джеймс Кук принимал решение в полном соответствии с уставом. Двенадцать ударов девятихвостой кошки были наказанием за обычные проступки – воровство, ругань, нерадивость. Попытки уклонения от работы наказывались по меньшей мере пятнадцатью сутками карцера в кандалах.

Строгий и даже безжалостный по отношению к самому себе, Кук был строг и к своим подчиненным, но даже те, кто говорил о его строгости, считали его поведение естественным. Нормой было и строгое отношение к туземцам. Такие люди, как Кук, не могли вообразить, чтобы туземец (и вообще любой неангличанин) посмел нанести даже минимальный ущерб британским интересам.

Самым простым и доходчивым способом показать образ мыслей Кука относительно прав и обязанностей начальника экспедиции будет привести здесь описание «инцидента», случившегося в прибрежных водах Новой Зеландии.

«Убедившись на печальном опыте, что ничего нельзя поделать с туземцами, которых мы встретили в этих местах, я решил углубиться в бухту и направить людей на поиски пресной воды, поручив им, если получится, захватить одного из туземцев и с помощью подарков и хорошего обращения завоевать его дружбу, дабы затем при его посредничестве установить добрые отношения с местным населением.

Я заметил две пироги, возвращавшиеся из открытого моря. Одна шла на парусах, вторая – на веслах. Я подумал, что вот удобный случай пленить туземцев, не причиняя им вреда. Но туземцы на весельной лодке вскоре нас заметили, стали изо всех сил грести к ближайшему берегу и ушли. Пирога под парусом оказалась совсем близко, но, как только туземцы поняли свою оплошность, они спустили парус и схватились за весла. Поскольку они находились на расстоянии человеческого голоса, Тупия (туземец, захваченный в предыдущее путешествие) крикнул им, что они могут приблизиться и что им не причинят никакого вреда. Но они больше доверяли веслам, а не нашим обещаниям и продолжали удаляться со всей скоростью, на которую были способны.

Тогда я велел выстрелить из ружья поверх их голов. Услышав выстрел, они перестали грести. Их было семеро, и все стали раздеваться. Мы не сомневались, что они бросятся в море, но вышло иначе. Они вдруг приняли решение не спасаться бегством, а сражаться. Когда наш корабль приблизился, они стали обороняться с помощью весел, камней и прочих предметов, которые имелись в пироге. Они сопротивлялись с такой отчаянной решимостью, что нам пришлось открыть огонь!

К несчастью, четверых взрослых убили; остались только юноши. Самому старшему было лет восемнадцать, а самому младшему – одиннадцать. Старший плыл с отчаянной энергией и храбро сопротивлялся всем попыткам захватить его. Однако ему пришлось уступить превосходящей силе. С остальными хлопот было меньше.

Что скрывать: что все человечные и чувствительные души осудят меня за убийство этих несчастных, да и мне самому по зрелом размышлении нельзя не порицать себя за подобное насилие. Несомненно, они не заслуживали смерти за отказ подняться на борт моего корабля. Но возложенная на меня задача требовала изучить их земли, и я мог это сделать, либо открыто применив силу, либо добившись доверия, по доброй воле жителей. Правду сказать, что и без сражения, которого я никак не ожидал, без убийства этих четырех туземцев наша победа могла быть полной. Но согласитесь, что в подобной ситуации, когда отдан приказ открыть огонь, никто не в силах его умерить или сдержать».

Угрызения совести в этой исповеди вправду искренни или это лишь слова? Пусть читатель решает сам. В любом случае моряки «Резолюшн» и «Эдвенчер», даже те, кто лично пострадал от строгости капитана, соглашались, что его жесткость была одним из слагаемых успеха. Когда через три года и восемнадцать суток они вернулись к зеленым берегам Плимута, оказалось, что экспедиция потеряла всего пять человек, один из которых умер от болезни. Были еще раз обойдены мыс Горн и мыс Доброй Надежды, было пройдено 110 тысяч километров, совершено четыре разведочных выхода за 60-ю параллель южной широты, экспедиция открыла новые острова.

Некоторые фантастические сцены навсегда остались в памяти путешественников. Однажды в конце декабря 1772 года, под 57° южной широты, дозорный закричал:

– Прямо по курсу лед!

Высокая белая стена, казалось, перекрыла весь горизонт, а перед ней плыла целая эскадра айсбергов. Туман, окутывавший эти призрачные замки, внезапно рассеялся, и солнце осветило льды. Бело-голубая крепость с глубокими расщелинами сверкала, как кристалл. Красота зрелища вовсе не уменьшала ужаса перед открывшейся картиной. Вдруг раздался грохот, похожий на пушечный выстрел, затем еще один и еще. Айсберги сталкивались, крушили друг друга.

Натуралист записал: «Зрелище гибели распадающегося мира». Моряки, вначале онемевшие от потрясения, принялись ругать и проклинать лед, словно мстя за свой ужас. Потребовалась вся власть Кука, чтобы заставить их исследовать этот страшный мир, двигаясь в течение долгих недель вдоль кромки вечных льдов.

Не обнаружив нигде никакой суши, путешественники решили возвращаться в тропики, на Таити, к женщинам-цветкам. В это время капитан Фурно, командовавший судном «Эдвенчер», плыл вдоль побережья Новой Зеландии, ожидая возвращения Кука на «Резолюшн». Встав на якорь в тихой бухте, Фурно направил шлюпку с четырьмя матросами на берег для пополнения припасов. Моряки не вернулись. На их поиски отправилась вторая шлюпка с вооруженными людьми. Они увидели дикарей, сидящих вокруг костра, которые облизывали пальцы, наслаждаясь кусками жареного мяса. Их разогнали выстрелами, остатки жуткой трапезы были собраны и разложены на земле. Четыре матроса стали жертвами «несчастного случая» во время этого кругосветного плавания.

Королевское общество и Адмиралтейство сочли удовлетворительными итоги экспедиции. Джеймс Кук открыл острова Тонга, Новую Каледонию, составил подробные карты и частично обозначил границы южных вечных льдов. У властей его доклад о возможности открытия рынков для британской торговли вызвал определенный интерес.

Миссис Кук вышла встречать мужа, держа за руку трехлетнего мальчугана. Сыну батрака присвоили звание капитана первого ранга и удостоили высокой чести, избрав членом Лондонского королевского общества. Его также назначили, буде он сочтет свое денежное содержание недостаточным, начальником госпиталя в Гринвиче.

Натаниэль Денс, модный художник, написал его портрет в капитанской форме – мужчина сурового вида в парике с косичкой, властный взгляд, большой нос и волевой подбородок. Куку тогда исполнилось сорок семь лет.

Поиски большого Южного материка были прекращены. Возник новый географический вопрос: существует ли к северу от Американского континента «Великий проход»? Иными словами, можно ли пройти северным путем из Тихого океана в Атлантический? Решено было снарядить новую экспедицию, и Джеймс Кук сразу вызвался ее возглавить:

– Я был бы счастлив отправиться на борту «Резолюшн». Люблю этот старый крепкий корабль.

– Вы его получите вместе с другим кораблем.

Речь шла о «Дискавери», которым командовал Клерк, верный соратник Кука. Маршрут третьего похода впечатляет не меньше, чем маршрут двух первых экспедиций. Если водить пальцем по глобусу, можно лучше понять, что земной шар должен скорее называться водным шаром. Мыс Доброй Надежды, острова Кергелен, Новая Зеландия, архипелаг Кука, Таити, острова Общества, Гавайи, потом путь с юга на север в направлении верхней части Калифорнии, проход через Берингов пролив и движение до 70° северной широты; обследование берегов Аляски и оттуда снова на юг, к Гавайям. В июле 1777 года «Резолюшн» и «Дискавери» сделали остановку на острове Таити, оставившем прекрасное впечатление пять лет назад. Прием был сердечным, поскольку Кук заранее позаботился о подарках. Король Отоу пригласил штаб экспедиции посетить остров, не предупредив гостей, что «в программу экскурсии» входит человеческое жертвоприношение. Англичане онемели от ужаса, но, поскольку речь шла о религиозной церемонии, Кук почел за лучшее не вмешиваться, дабы избежать возможных осложнений.

Матросы, не присутствовавшие при жертвоприношении и успевшие завязать приятное знакомство с таитянками, встретили приказ об отплытии без всякого энтузиазма. Во время следующей остановки – на островах Общества – они нашли, что местные женщины не уступают таитянкам, и несколько матросов дезертировали.

– Я этого не потерплю, – заявил Кук.

Он немедленно взял в заложники членов семьи местного царька и потребовал выдачи беглецов. Историки упрекают Джеймса Кука в «примерном наказании» матросов. Они были биты кнутом и в кандалах помещены в трюм. Командир экспедиции не мог позволить себе терять членов экипажа, вдали от вербовщиков Калифорнии или Китая.

Практически на линии тропика Рака, на 160° западной долготы, появились новые острова, не указанные на тогдашних картах. Кук назвал их Сандвичевыми островами, в честь первого лорда Адмиралтейства, вдохновителя экспедиции. Оба парусника осторожно вошли в уютную бухту, как вдруг сотни дикарей запрыгнули в пироги с балансиром и устремились к кораблям. Оружия в лодках вроде бы не было, но у всех гребцов на голове было нечто похожее на твердый капюшон с перьями на макушке и прорезями на уровне глаз. Тела были обнажены, но маски придавали туземцам устрашающий вид. Через несколько минут стало ясно, что островитяне на свой лад выражали радость. Они кружили вокруг английских судов, как косяки рыб. Во всю глотку орали что-то похожее на приветствия. Джеймс Кук должен был признать, что еще никогда в жизни не встречал таких доверчивых туземцев.

Моряки высадились, пообщались с дикарями и выяснили, что находятся в бухте Каракауа, а острова называются Овайхи. Впоследствии название островов стало произноситься Гавайи. Маленький старикашка, повадкой похожий на жреца, требовал, чтобы его отвели к командиру. Кук встретил жреца в своей каюте. Старик накинул на плечи капитана кусок красной ткани и подарил ему молочного поросенка, а потом упал перед Куком ниц. Позже выяснилось, что красная ткань и молочный поросенок были символами богов: местная легенда гласила, что к ним с моря явится белый бог.

Вероятно, Кук не увидел здесь сходства с мексиканскими преданиями, описанными одним из спутников Кортеса, в которых также говорилось о появлении белого бога с востока на большой пироге. По-прежнему стараясь избежать любых осложнений, Кук подчинился ритуалам, возводящим его в сан божества, – в частности, согласился обменяться именами с королем Терриобу. Он отметил, что гавайские аборигены были весьма работящими и более умело вели сельское хозяйство, чем таитяне. Тот факт, что они говорили почти на том же языке, доказывал, что гавайцы были великолепными мореплавателями: Гавайский архипелаг и Таити разделяют 2300 морских миль (4250 километров), и, судя по всему, это расстояние пироги туземцев преодолевали неоднократно.

17 февраля 1778 года экспедиция покинула Гавайи и отправилась выполнять более важное географическое задание: поиск «Великого прохода». Мореплаватели, которые пытались войти в него из Атлантики, окрестили этот предполагаемый путь Северо-Западным проходом. Кук намеревался войти в него из Тихого океана.

Он прошел Берингов пролив и поднялся до 70° северной долготы. Кук и его люди первыми пересекли оба полярных круга, и этот подвиг долгое время никто не мог повторить. Но корабли встретились с тем же препятствием, которое преградило путь Куку в южной части Тихого океана во время предыдущего путешествия: по всему горизонту сверкали льды, а перед ними величаво плыла устрашающая эскадра айсбергов. Матросы были не в силах вынести это зрелище:

– Неужели придется провести недели и месяцы в этом ледяном аду?

Бунта не случилось – все слишком боялись командира. Но отовсюду доносились ропот и брань. Капитан Кук отступать не привык, но в то же время он был опытным мореплавателем и лучше всех понимал: дело идет к зиме и попытку придется отложить. Он отдал приказ поворачивать назад. «Резолюшн» и «Дискавери» взяли курс на Гавайи, куда прибыли 26 ноября 1778 года.

Прием был столь же сердечным, как и в первый раз. Снова состоялись публичные церемонии, восхваляющие Кука-бога. Но через несколько недель атмосфера изменилась. В конце января 1779 года король Терриобу намекнул пришедшему с моря богу, что гавайский народ желает скорейшего отъезда экспедиции:

– Белые слишком много едят.

Такое незамысловатое объяснение, скорее всего, было только предлогом. Менталитет примитивных народов не так прост, и, быть может, король опасался за собственный престиж, которому угрожало присутствие белого бога, а может быть, в его собственном окружении возникла оппозиция. Кук и сам только и ждал удобного момента вернуться на север и отыскать «Великий проход». Как только он объявил о своих намерениях, отношения вновь стали сердечными, состоялся даже обмен подарками. 4 февраля 1779 года корабли экспедиции тронулись в путь.

На просторах Тихого океана периодически бушевали тайфуны. В наши дни морякам по радио передают сведения об их зарождении и вероятном продвижении; по сложившейся традиции тайфунам присваивают имена, обычно женские. В XVIII веке подобной практики не существовало, и с 4 по 7 февраля 1779 года безымянный тайфун обрушился на английских моряков в районе Гавайских островов, оборвал на обоих судах все паруса. Фок-мачта «Резолюшн» треснула. Капитан отдал единственный разумный приказ: вернуться в бухту Каракауа, откуда они недавно отплыли.

Берег словно вымер – ни единой пироги, ни одного рыбака, никого. Можно было подумать, что тайфун уничтожил жителей острова. Шлюпки нагрузили всем необходимым для обустройства ремонтной мастерской на берегу. Наконец вдали показались туземцы, но вскоре исчезли, как будто охваченные суеверным страхом. Так все это выглядело.

Видя, что англичане расхаживают по священному пляжу, рискуя навлечь на себя гнев богов (Терриобу успел наложить табу на землю, по которой ступал белый бог), но не падают мертвыми, туземцы тоже решились подойти ближе. Взаимоотношения возобновились, внешне дружеские, но за несколько дней они окончательно испортились. Из мастерской на берегу стали исчезать инструменты. Матросов, отправившихся за пресной водой, избили, других забросали камнями. Джеймс Кук не решался применить силу, но в ночь с 13 на 14 февраля с «Дискавери» украли лодку. Кук тут же отправился к королю в сопровождении двух лейтенантов и восьми вооруженных матросов:

– Лодку надо вернуть. Вы отправитесь с нами на борт корабля и пробудете там до возвращения лодки.

После долгих переговоров Терриобу согласился стать заложником. Но его приближенные – или сообщники – упали перед ним ниц, умоляя не покидать их, не идти навстречу неведомым опасностям, которые угрожают ему на чужом паруснике.

Переговоры возобновились. Кук пошел на уступку, не стал брать короля в заложники в обмен на слово провести розыск воров, чтобы вернуть шлюпку.

Направляясь к шлюпке, Кук заметил, что туземцев стало заметно больше. На берегу к отплытию готовилась пирога с возбужденными дикарями в масках. Кук уже садился в шлюпку, когда прогремел выстрел. Не дожидаясь приказа, один из матросов решил припугнуть сидящих в пироге. Возможно, впопыхах он плохо прицелился, но случилось непоправимое: Кук понял, что убит один из вождей. Обстановка до предела накалилась.

Джеймс Кук занес ногу над бортом шлюпки. И получил удар камнем в спину. Он в ярости обернулся. Нападавший в боевом наряде – тщетная защита от огнестрельного оружия – еще не успел опустить руку. Кук тут же ответил, выстрелив в противника охотничьей дробью, скорее для острастки, вовсе не желая в него попасть. Все замерло. Человек не упал, туземцы утратили веру в могущество белого бога и бросились на него.

На этот раз капитан выпустил пулю. Один гаваец упал. Разъяренные туземцы этого даже не заметили. Еще один увесистый камень попал Куку в голову. Он потерял равновесие и выронил ружье. Подняться он не успел – в него вонзились длинные ножи. Перепуганные спутники Кука, вместо того чтобы прийти ему на помощь, поскорей отплыли на шлюпке в море.

Трагедия Мактана, где нашел смерть Магеллан, повторилась.

Разорванное на куски тело Кука было съедено дикарями сразу после схватки. Не все гавайцы были каннибалами, но некоторым случалось есть человечину. Клерк, ставший главой экспедиции, после переговоров с Терриобу добился, чтобы на борт доставили то, что осталось после пиршества, – голову и кости.

Корабли не могли сразу отплыть. Нужно было послать людей на землю за пресной водой. Но туземцы были теперь не просто враждебны, они обнаглели. Один из них на пироге подплыл к кораблю англичан в шляпе Кука. Это переполнило чашу терпения. Кларк отрядил на берег хорошо вооруженную команду. Несколько деревень было сожжено, многих туземцев расстреляли. Карательные меры возымели действие. Туземцы вернули одежду Кука и его останки.

Все, что осталось от великого капитана, уложили в гроб. Корабли отплыли 21 февраля 1779 года. Погребение состоялось в открытом море с почестями, какие полагались командующему флотилией в дальних морях. Восемь пушечных залпов прогремело под синим небом тропика Рака в тот момент, когда в пучину опустили того, кто ради моря готов был жертвовать всем. Англия погрузилась в траур. Европа и Америка тоже скорбели о великом мореплавателе.

Глава пятая

Есть ли вести от Лаперуза?

Жан Франсуа Гало де Лаперуз родился в Альби, в семье судебных чиновников и землевладельцев. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он стал гардемарином. В восемнадцать лет, во время первого сражения в бухте Киберон (1759), попал в плен к англичанам. Позже его обменяли, и в 1764 году он получил чин лейтенанта, а тремя годами позже его назначили капитаном военно-транспортного судна «Адур». С 1773 по 1777 год он совершил плавание в Вест-Индию, откуда вернулся старшим лейтенантом. В 1780 году, в чине капитана первого ранга командуя фрегатом «Амазонка», он захватил корвет английского корсара. Список его трофеев пополнили два английских фрегата. Более чем славная и блестящая карьера. Он заслужил уважение адмиралов и даже министра, но пока еще не привлек самых высоких лиц. Бесстрашный военный моряк обратит на себя внимание короля… своей человечностью.

В 1782 году морским министром был маркиз де Кастри, который горько сожалел о потере Канады. Франция продолжала воевать с Англией. Кастри задумал разрушить несколько вражеских укреплений в бухте Гудзона.

– Пошлите туда Лаперуза.

Лаперуз отплыл из Франции во главе трех кораблей и блестяще выполнил поручение. Первым пал форт Принц Уэльский, он был сожжен и стерт с лица земли. Форт Иорк постигла та же участь.

Когда Людовику XVI доложили о случившемся, король не одобрил инициативы министра. Какую выгоду можно было извлечь из этой операции? Никакой. Зато кровавая расплата вполне могла последовать. Недовольный король вызвал министра:

– Такая манера вести войну мне совершенно не нравится!

Король потребовал представить ему подробный отчет. И узнал, что господин де Лаперуз, проявив несомненную личную доблесть, к тому же показал себя весьма гуманным человеком. Он хорошо обращался с пленниками-англичанами, а потом не только освободил их, но еще и снабдил припасами и даже оружием, чтобы при отступлении они могли не опасаться нападения индейцев. В секретных документах Хирна, коменданта форта, Лаперуз обнаружил отчет о путешествии вдоль северного побережья Америки. Там были карты, планы и совершенно неизвестные прежде сведения. Победитель не забрал документы себе, а вернул владельцу, взяв с него обещание по возвращении в Лондон опубликовать их. Эта подробность настолько пришлась по душе миролюбивому королю, что, решив после заключения Версальского мира снарядить морскую научную экспедицию, он не хотел видеть во главе ее никого, кроме Лаперуза. Король лично дал капитану первого ранга четкие и подробные инструкции. Франция должна была «одновременно развить национальную торговлю и расширить сферу морских плаваний французов». Лаперузу надлежало завоевать дружбу вождей далеких племен как хорошим отношением, так и подарками; выяснить, какие европейские товары вызывают наибольший интерес и что вожди могут предложить в обмен. В довершение король собственноручно начертал: «При любых обстоятельствах господину де Лаперузу надлежит проявлять мягкое и человечное отношение к разным народам, которые встретятся ему во время путешествия. Если экспедиция не будет стоить смерти ни одному человеку, Его Величество расценит это как несомненный и блестящий успех».

Маршрут кругосветного путешествия Лаперуза не шел ни в какое сравнение с предыдущими экспедициями. Из Бреста ему надлежало отправиться на Канары, обогнуть мыс Горн, сделать остановку на острове Пасхи, потом на Сандвичевых островах. Далее подняться вдоль американского побережья на север, потом снова спуститься к югу; посетить Японию и Китай; вдоль азиатского побережья сместиться к северу, затем спуститься к Новой Голландии (Австралия); вернуться во Францию через Молуккские острова, зайти на Иль-де-Франс (Маврикий), обогнуть мыс Доброй Надежды. С королевской щедростью Людовик XVI отвел на выполнение поставленной задачи четыре года. Поистине чудо, что Лаперузу почти удалось уложиться в срок!

1 августа 1785 года он вышел из Бреста на двух фрегатах: «Буссолью» он командовал сам, а командование «Астролябией» доверил капитану Флёрио де Ланглю. В составе экспедиции было 242 человека, среди них 17 художников и ученых. Чтобы король своевременно получал донесения, разработали особую систему доставки сообщений.

В октябре математик Гаспар Монж, который плыл только до Тенерифе, вернулся с Канарских островов с отчетами о наблюдениях, проведенных Ламаноном и Ламартиньером.

В феврале 1787 года в Версаль был доставлен толстый пакет писем, отправленный из Монтерея (Калифорния). В первом из посланий Лаперуз извинялся перед королем за небольшую задержку почты. «За четырнадцать месяцев мы обогнули мыс Горн и прошли вдоль всего американского побережья до горы Святого Ильи; мы исследовали берега с большой тщательностью и 15 сентября прибыли в Монтерей. Мы делали остановки на различных островах Южного моря и прошли по широте Сандвичевых островов пятьсот лье с востока на запад. Сутки я простоял на якоре у острова Мауи и прошел новым проходом, который англичане не удосужились посетить».

В письмах, не носящих делового характера, приводились более живописные детали. Так, стало известно, что, когда «Астролябия» и «Буссоль» вышли из Магелланова пролива, стадо китов, «этих властелинов моря», встретило их «дружным испусканием фонтанов». Стоянка в бухте Консепсьон, в Чили, дала повод для описания чилийских дам, весьма привлекательных по мнению очевидцев. 8 апреля 1786 года корабли подошли к острову Пасхи. Мужчины там расхаживали нагишом, а женщины – едва прикрытыми. Удивительно, что гигантские статуи не вызвали у французов особого любопытства: «Скорее не идолы, а могильные памятники». Ни единого вопроса о транспортировке и установке этих каменных глыб. Отношения с туземцами завязались прекрасные, в основном потому, что Лаперуз не наказывал местных жителей за мелкое воровство. Напротив, перед уходом французская экспедиция оставила туземцам несколько коз, ягнят, свиней и высеяла в вулканическую почву семена апельсинов, лимонов, моркови, кукурузы, капусты и хлопка. Как мы уже говорили, эта щедрость не была забыта.

Остров Мауи был одним из Гавайских островов, на котором несчастный Кук не успел побывать. Исполняя монаршую волю, Лаперуз составил акт о присоединении этой суши к Франции. «Европейцы еще не ступали на эту землю, но жители острова оросили потом эту землю, и она служит местом упокоения их предков».

Отчет заканчивался оптимистичным заверением, которое могло порадовать Людовика XVI: «До сих пор не пролито ни единой капли крови туземцев, и на „Буссоли“ нет ни одного больного. Потери „Астролябии“ – один из слуг». Правда, в том же пакете было еще одно письмо, написанное позже. Оно было не столь утешительным.

«Буссоль» и «Астролябия» вошли в еще не обследованную бухту на юге Аляски. «Представьте себе водный бассейн, глубину которого невозможно измерить в центре, – писал Лаперуз, – и который окружен островерхими горами огромной высоты, покрытыми снегом. Я ни разу не заметил, чтобы поверхность воды возмутилась здесь от дыхания ветра, но ее приводят в волнение громадные глыбы льда; падая, они производят невероятный грохот, и эхо разносится далеко по горам». Посреди бухты зеленые острова, поросшие деревьями. А на них дикари, потрясающие белыми шкурами в знак приветствия. «Мы сочли себя счастливейшими мореплавателями. Но самое большое несчастье, которого мы никак не могли предвидеть, уже подстерегало нас».

Бискайки (двухмачтовые парусные лодки) «Астролябии» и «Буссоли», а также небольшая шлюпка отправились для измерения глубины бухты. Тридцать моряков должны были пройти между островами, высадиться на одном из них, чтобы поохотиться. «Совместить приятное с полезным». Вернулась одна шлюпка, и ее командир рассказал о постигшей их беде. Парусные лодки, захваченные приливной волной, «которая со скоростью трех или четырех лье в час» неслась по проходу, были выброшены на прибрежные камни и разбились. Двадцать один молодой человек, среди которых было шесть офицеров, разом погибли. Самому старшему было тридцать три года. «Я не боюсь сказать, – признавался Лаперуз, – что моя скорбь по поводу этого происшествия стократно сопровождалась слезами». Бухту назвали Порт-де-Франсе – Французова гавань (ныне залив Литуйя). В центре острова был устроен кенотаф (символический надгробный памятник) со следующей надписью:

У входа в эту бухту погиб двадцать один отважный моряк.

Кто бы вы ни были,

добавьте ваши слезы к нашим слезам.

По пути к Монтерею Лаперуз, преодолев свою печаль, составил для министра обстоятельный доклад о возможности торговли пушниной. Люди Кука обнаружили, что туземцы на северной оконечности Американского континента отдавали за безделушки шкурки выдр, котиков и других пушных зверей. Меха затем дорого продавались в Китае. Людовик XVI полагал, что французы и сами могли бы заняться такой коммерцией.

В августе 1787 года в Версаль поступили новые вести от Лаперуза. Почта была передана 3 января в Макао капитану французского судна. Кроме личных писем, в пакете содержались дневник путешествия до Макао и карта северо-западного побережья Америки – как писал Лаперуз, «самая точная из всех, какие были составлены». Он сообщал, что открыл острова Неккер и Ла-Басс, посетил «один из островов на севере Марианского архипелага, откуда отправился в Китай». Он рассчитывал прибыть на Камчатку в первых числах августа, а оттуда направиться на Алеутские острова. Потом, подняв все паруса и «не теряя ни минуты», плыть в Южное полушарие.

В октябре 1787 года фрегат «Сюбтиль», следовавший из Манилы, привез новый пакет. В нем было изложено мнение Лаперуза о китайском правительстве – «самом несправедливом, самом притесняющем и самом трусливом в целом мире». В Маниле (Филиппины) у великого мореплавателя нашлась еще одна причина для беспокойства: «Новая напасть угрожает уничтожить остатки благополучия – налог на табак!»

Только спустя год стало известно, что Лаперуз почти уложился в предписанный график. В сентябре 1787 года он прибыл на Камчатку. На этот раз письма от него доставил господин де Лессепс, французский вице-консул в России. Везли их через Сибирь на собачьих упряжках, на лошадях и даже на спине верблюда.

К географическим отчетам о маршрутах были приложены секретные доклады, один из которых касался Формозы (Тайвань). «Остров Формоза играет важную роль, и страна, которая будет им владеть, получит от китайцев все, что пожелает, поскольку ее будут бояться».

В Петропавловске, в Авачинской бухте, «Буссоль» была встречена 7 сентября 1787 года пушечными выстрелами. Это был салют в честь Лаперуза. Губернатор российской крепости наземным путем получил депеши из Версаля для французского капитана и сообщение, подписанное 2 ноября 1786 года, что ему присвоено звание командующего эскадрой.

Известно, что оба фрегата собирались отправиться в Южное полушарие. Новых вестей не ожидалось до момента остановки кораблей на Иль-де-Франс, намеченной на декабрь 1788 года. Людовик XVI немало удивился, получив 5 июня 1789 года письма из Новой Голландии (Австралия), доставленные одним английским капитаном, который прибыл из Ботанического залива. Лаперуз устроил там стоянку 26 января 1788 года после задержавшего его трагического инцидента, о котором обстоятельно докладывал.

Снова пройдя почти через весь Тихий океан, в начале декабря он прибыл на архипелаг Мореплавателей, где встал на стоянку у острова Маоуна. Появились туземцы, опоясанные водорослями в честь морских богов. Обнаженные местные женщины были очень красивы. Никакой враждебности в поведении островитян не наблюдалось. Моряки получили кокосовые орехи, гуайяву, бананы, кур и свиней. Лаперузу эта короткая стоянка показалась идиллической, а искусство местных ремесленников привело его в восхищение. «Моему удивлению не было границ, когда я увидел большое плетеное здание. Самый лучший архитектор не сумел бы придать столь элегантный изгиб краям эллипса, завершающим строение».

Когда Флёрио де Лангль ступил на сушу, чтобы забрать последний груз воды перед отплытием, он запасся множеством небольших подарков, надеясь оставить у островитян хорошую память о французах. Туземцы яростно стали вырывать подарки друг у друга, самые сильные и наглые завладели почти всем. Те, кому ничего не досталось, обратили свой гнев не на соплеменников, а на дарителей. Они стали бросать в них камнями и угрожать. Флёрио де Лангль мог произвести залп из ружей, но помнил о миролюбивых наставлениях короля. Он предпочел отдать приказ об отплытии. В него попал камень, и он пошатнулся. Повторялась сцена смерти Кука, со времени которой минуло девять лет. Когда сопровождавшие капитана люди бросились на его защиту, оказалось, что ружья подмокли и не стреляли. Двенадцать человек, в том числе Флёрио де Лангль и натуралист Ламанон, были убиты.

За два с половиной года экспедиция, которую Людовик XVI задумал как мирное плавание, потеряла более тридцати человек. Вышеупомянутый английский капитан сообщил, что «Буссоль» и «Астролябия» покинули Ботанический залив 10 марта 1788 года, за четыре месяца до его собственного отплытия.

Больше вестей от Лаперуза не было. Никогда.

События, потрясшие Францию, объясняют неспешность, с которой снаряжалась спасательная экспедиция. Парижское Общество естествоиспытателей обратилось в Национальное собрание, которое в феврале 1791 года вынесло постановление «о необходимости оказать помощь Лаперузу и его команде». Спустя еще семь месяцев два корвета под командованием контр-адмирала Д’Антркасто ушли из Бреста. Прошло уже три с половиной года, как «Буссоль» и «Астролябия» покинули Ботанический залив.

Никто не хотел верить в смерть Лаперуза и его спутников. Быть может, ради успокоения совести люди предпочитали считать их пропавшими, нашедшими пристанище на каких-то островах, «бросившими нас ради более гостеприимных небес». Командующий эскадрой оставался в ведомостях личного состава флота, и мадам де Лаперуз исправно получала жалованье мужа.

При подготовке экспедиции «Форель» переименовали в «Поиск», а «Дюране» – в «Надежду». Оба названия больше соответствовали целям путешествия. Д’Антркасто получил указание, которое счел интересным. Английский капитан Джордж Оуэн по возвращении из Бомбея слышал, что к северу от Новой Гвинеи, на островах Адмиралтейства, были найдены обломки французского корабля. Туда Д’Антркасто и решил направиться.

Во время стоянки у мыса Доброй Надежды до него дошел еще один слух: другой англичанин, капитан Хантер, вроде бы видел на островах Адмиралтейства людей в форме французских моряков, подававших ему сигналы. Сильное волнение на море помешало ему пристать к острову. Добросовестный Д’Антркасто останавливался повсюду, где надеялся обнаружить следы пребывания «Буссоли» и «Астролябии». Но тщетно.

Однажды майской ночью 1793 года дозорный сообщил об острове по левому борту. При свете звезд была видна пена разбивавшихся на рифах волн. Д’Антркасто, уже больной смертельной лихорадкой, сверился с картой: островок на нее нанесен не был. Мореплаватель прошел мимо, однако дал островку название. В точке с координатами 11°40′ южной широты и 164°37′ восточной долготы он написал «остров Поиск» – по названию своего корвета. Если бы капитан распорядился осмотреть этот островок, он мог бы написать «остров Находки». И тайна Лаперуза была бы раскрыта задолго до 1827 года.

21 июля 1793 года тело Д’Антркасто со всеми почестями опустили в воду в виду берегов Новой Бретани. Ровно шестью месяцами раньше голова короля Франции скатилась с эшафота. Залезая в повозку, которая должна была отвезти его на площадь Революции (бывшая площадь Людовика XV, будущая площадь Согласия), Луи Капет[9] – исторически достоверная деталь – спросил тюремщика:

– Есть ли вести от Лаперуза?

Вестей не было.

Через тридцать четыре года другой корабль, также называвшийся «Поиск», а вернее, «Рисёрч», поскольку плавал под британским флагом, подошел к атоллу Ваникоро, который со времени смерти Д’Антркасто никто не называл островом Поиск. Его капитан Питер Диллон уже долгие годы бороздил Коралловое море. В этих местах тайн для него не было, кроме одной, которую он мечтал раскрыть.

Несколькими месяцами ранее он посетил остров Тикопиа, где туземцы продали ему серебряную гарду шпаги. На ней был выгравирован герб. Питеру Диллону показалось, что он узнал герб Лаперуза. Имя великого мореплавателя было известно всем морякам мира. Питер Диллон, говоривший на всех наречиях этого региона, опросил жителей Тикопиа. Они сообщили ему, что в последние годы серебряные чайные ложки, топоры, чайные чашки к ним привозили рыбаки, рискнувшие добраться до отдаленного атолла Ваникоро. Продавая свои сокровища, туземцы рассказывали о двух французских кораблях, которые давным-давно потерпели крушение у их берегов, а люди утонули. По другим сведениям, их убили.

Питер Диллон горел желанием тут же взять курс на Ваникоро, но в Пондишери его ждали судовладельцы, и он не решился ослушаться. Прибыв в порт назначения, он рассказал об услышанном, показал гарду шпаги и попросил Ост-Индскую компанию направить его на место предполагаемого кораблекрушения. Он получил согласие и покинул Пондишери, взяв на борт господина Эжена Шеньо, официального представителя Франции.

7 июля 1827 года он прибыл на Ваникоро. Потребовалось некоторое время, чтобы завоевать доверие туземцев, но затем они всё рассказали. Два корабля с Духами прибыли к ним. Это случилось много лун назад. Один из кораблей разбился на рифах. «Наши предки хотели подойти ближе, чтобы рассмотреть Духов, но те послали огненные шары, сеявшие смерть». Однако боги благословили стрелы, и предки смогли убить всех Духов с этого корабля.

Туземцы сообщили, что второй корабль выбросило на песчаный пляж. На нем были невоинственные Духи, они раздали подарки. Их вождь с таким же торчащим длинным носом, как и у остальных, разговаривал с луной с помощью палки. Другие Духи, стоя на одной ноге, день и ночь охраняли лагерь, где за деревянными загородками строили маленькое судно из остатков большого. У всех «одноногих» были железные палки. Через пять лун после их прибытия Духи уплыли на борту своего маленького судна.

Позже выяснилось, что рассказ сознательно приукрасили и внесли изменения. Питер Диллон сумел расшифровать выражения туземцев: «длинные носы» оказались треуголками, «палка для разговоров с луной» – подзорной трубой, «одноногие» были часовыми, неподвижно несущими стражу, а «железные палки» – их ружьями. Он отыскал в море, вблизи берега, несколько бронзовых пушек и морской колокол, надпись на котором смог прочесть: «Меня отлил Базен, Брест, 1785». Он выловил якоря и бронзовые грузила. Туземцы продали ему доску, на которой был выгравирован цветок лилии, а также подсвечник с гербом. Герб, как выяснилось позже, принадлежал господину Колиньону, одному из натуралистов в составе экспедиции Лаперуза. Были приобретены и другие мелкие предметы, подробную опись которых составили в присутствии господина Шеньо.

В апреле 1828 года Диллон приплыл в Калькутту. Его ждала новая миссия: лично доставить королю Франции найденные вещи. Он прибыл в Париж в феврале 1829 года. Карл X тут же принял его и наградил орденом Почетного легиона, вручил 10 тысяч франков в качестве возмещения расходов и назначил пожизненную пенсию в 4 тысячи франков. По крайней мере одному человеку кораблекрушение Лаперуза принесло удачу.

В то же время, когда Питер Диллон покупал на Тикопиа гарду шпаги, капитан второго ранга Дюмон-Дюрвиль уходил из Тулона с официальной миссией поиска «Буссоли» и «Астролябии», о которых тогда ничего не было известно.

Любой портрет Жюля Себастьяна Сезара Дюмон-Дюрвиля свидетельствует, что у этого человека был трудный характер. Он сам рассказывал, как еще ребенком требовал от матери, чтобы она называла его волком. Позже соученики Императорского лицея Кана дали ему кличку Медведь, а офицеры именовали Совой. Красивый, физически развитый, несмотря на свои зоологические клички, молодой человек взял в жены юную Адель, редкая красота которой, как он сам говорил, была «наименьшим из ее достоинств».

В 1819 и 1820 годах он принимал участие в гидрографических экспедициях на Черном и Эгейском морях. За находку на острове Милос Венеры без рук, великолепной скульптуры, которую приобрело французское правительство, он получил крест Святого Людовика. Назначенный первым помощником капитана на корвете «Кокий» («Раковина»), которым командовал Дюпре, он исследовал побережья Новой Гвинеи и Новой Зеландии, проливы Торреса и Кука, а по пути изучал различные диалекты Океании. За 32 месяца он 7 раз пересек экватор и прошел 25 тысяч лье без единого происшествия.

24 апреля 1825 года «Кокий» вернулся во Францию, а через пять месяцев Дюмон-Дюрвиль получил звание капитана второго ранга и стал рыцарем ордена Почетного легиона. «Меня охватило столь полное ощущение удовлетворения, что оно не могло длиться долго», – писал он. Его счастье внезапно омрачила смерть старшего сына: «Тщетно моя прекрасная Адель старалась меня утешить. Я заболел. Ученые доктора уверяли, что мне надо уйти в море, дабы избавиться от страданий». И Дюмон-Дюрвиль передал Карлу X проект нового кругосветного плавания.

Тогда же прошел слух: некий американский капитан обнаружил у полинезийских туземцев крест Святого Людовика и французские медали, которые могли принадлежать морякам «Астролябии» и «Буссоли». «Кокий» Дюрвиля был по этому случаю переименован в «Астролябию II», а капитану поручили двойную миссию: расширить научные знания о Полинезии и отыскать следы своего знаменитого предшественника.

Выйдя из Тулона 25 апреля 1826 года, вторая «Астролябия» обогнула мыс Доброй Надежды при сильном морском волнении (Дюмон-Дюрвиль замерил волны, которые достигали 13 метров в высоту). Дюрвиль пересек Индийский океан, прошел по Тихому через острова Океании, добрался до Новой Зеландии, поднялся на север до Тонгатапу, спустился до Земли ван Димена (Тасмания) и под стенами Хобарта встал на якорь в декабре 1827 года. Были составлены новые карты, сделаны анатомические рисунки, собраны многочисленные минералогические образцы. Но судьба Лаперуза была по-прежнему окутана тайной.

Слегка разочарованный Дюмон-Дюрвиль просмотрел почту из Франции, которая ждала его на этой стоянке. Читая довольно старый экземпляр «Газетт», он наткнулся на статью, в которой некий Диллон рассказывал историю серебряной гарды шпаги, возможно принадлежавшей некогда Лаперузу и попавшей в руки индейцев на каком-то атолле Ваникоро.

Когда Дюмон-Дюрвиль читал эту статью, он еще не знал, что Питер Диллон уже побывал на Ваникоро и собрал то, что уцелело от экспедиции Лаперуза. Он отдал приказ о немедленном отплытии, и через несколько недель форштевень новой «Астролябии» рассекал те воды, где плавал и погиб его предшественник.

Французам было трудно разобраться в рассказах туземцев – путаных, осторожных и противоречивых, но материальные следы говорили сами за себя. «Наши люди, – писал Дюмон-Дюрвиль, – нашли разбросанные на дне моря, на глубине трех или четырех брассов якоря, пушки, ядра, а главное – огромное количество свинцовых пластин. Я послал шлюпку, чтобы поднять хотя бы якорь и пушку и доставить их во Францию как неоспоримое доказательство кораблекрушения наших несчастных соотечественников».

Туземцы, похоже, говорили, что несколько лун назад здесь побывали европейцы, искали затонувшие суда, но Дюмон-Дюрвиль не был уверен, что правильно понял их слова. Напротив, он считал, что выполнил двойную миссию и мог объявить миру, где, если не как, погиб Лаперуз.

Недалеко от места находок был установлен кенотаф – простая четырехугольная призма с длиной ребра 10 футов, увенчанная пирамидой. Когда «Астролябия» снялась с якоря в безоблачное утро марта 1829 года, две сотни туземцев собрались на берегу. Самые старшие из них были свидетелями, а быть может, и участниками трагических событий. Пушечные выстрелы «Астролябии» – последний салют в честь погибших – разогнали перепуганную толпу.

Обратное путешествие было трудным и опасным. Оно продолжалось целый год. Когда «Астролябия» пришла в Марсель, Дюмон-Дюрвиль привез с собой 65 новых карт, более 7 тысяч образцов растений, столько же образцов минералов, 10 тысяч анатомических рисунков, многочисленные наброски и главное – как считал капитан – разгадку тайны Лаперуза. Сколь глубоким было его разочарование, когда он узнал о недавнем визите британца Диллона, которого Карл X принял как героя. Вещи, доставленные Диллоном, стали экспонатами Морского музея. А пушка и якорь, с таким трудом извлеченные со дна, – лишь незначительным дополнением ко всему прочему. Ни Дюмон-Дюрвиль, ни его спутники не получили никакого вознаграждения. «Глубоко опечаленный, уязвленный до самой глубины моей чувствительной души, я отошел от дел».

Надеясь, что его научные собратья окажутся не столь неблагодарными, как правительство, Дюмон-Дюрвиль выдвинул свою кандидатуру в Академию наук. За него проголосовало 6 человек, 49 – против. Вместо него избрали человека-пустышку, о котором сегодня никто не помнит.

Считая, не без оснований, что причиной провала стало давление правительства, Дюмон-Дюрвиль обратил свой гнев на короля и перешел в открытую оппозицию. Когда Карл X отрекся от трона, отвергнутый Академией наук Дюмон-Дюрвиль предложил временному правительству сопроводить свергнутого короля в ссылку в Англию. Месть – блюдо, которое вкушают холодным. Следует отметить, что, по свидетельствам тех лет, Дюмон-Дюрвиль вкушал его с достоинством.

При Луи-Филиппе мореплаватель вновь ушел в плавание и совершил открытие, увенчавшее его труды. Никто не мог его оспаривать, оно принесло Дюмон-Дюрвилю заслуженную вечную славу. 21 января 1840 года, в день сорок седьмой годовщины смерти Людовика XVI, пресловутый Южный материк, в который после путешествия Кука уже никто не верил, внезапно возник перед глазами моряков «Астролябии». Речь шла не о громадной и чудесной стране, о которой мечтали многие поколения ученых и мореплавателей, а о мрачных скалах, которые нелегко было различить среди окружающих их льдов. При виде их Дюмон-Дюрвиль произнес несколько слов, которые Лебретон, бортовой лекарь, записал для истории:

«Мои дорогие и славные спутники! Да здравствует король и Франция! Ни один исследователь не превзойдет наш подвиг. Отныне Франция владычествует на Южном полюсе. Эта обширная необитаемая земля, непригодная для жизни людей, будет носить французское имя, которое мне дороже всего, имя моей прекрасной супруги. Господа, поприветствуем Адель! Слава мадам Дюрвиль!»

Дюмон-Дюрвиль мог по праву гордиться. Земля Адели сегодня – передовая научная база. В ходе той же четырехлетней экспедиции командир «Астролябии» открыл еще одну южную землю, названную Землей Луи-Филиппа. Он снова привез обширную научную информацию. И на этот раз его ждал настоящий триумф. Ему присвоили звание контр-адмирала, а Географическое общество единодушно избрало его своим членом и, чтобы стереть воспоминания о былой несправедливости, удостоило Большой золотой медали.

Дюмон-Дюрвилю исполнился пятьдесят один год, и он был вполне удовлетворен. 8 мая 1842 года, за две недели до пятьдесят второй годовщины, он предпринял новое путешествие, взяв с собой супругу Адель и сына. Речь шла всего-навсего о поездке в Версаль – путешествие для бывалого мореплавателя пустячное. Правда, контр-адмирал избрал оригинальный вид транспорта, отправившись в путь по только что построенной «левобережной» железной дороге.

Путешествие началось хорошо. Разместившись в первом классе, во втором от локомотива вагоне, они мирно ехали среди полей и холмов Медона. Кроны деревьев уже покрылись нежной зеленью. Станция Бельвю[10], несомненно, заслуживала свое название. Но как только они от нее отъехали, случилась беда: адский грохот, ужасные толчки. Сломалась ось локомотива, взорвался котел. Все вагоны сошли с рельсов, упали набок. Пламя и выбросы пара охватили три головных вагона. Спасатели не могли к ним приблизиться. Один пассажир четвертого класса, не пострадавший в заднем вагоне поезда, прошел вдоль путей. Он утверждал, что, оказавшись рядом со вторым вагоном, долго слышал мужской голос, умолявший: «Спасите мою жену! Спасите моего сына!»

Когда пожар закончился, с большим трудом удалось собрать обгоревшие останки знаменитого капитана второй «Астролябии».

Ни Питер Диллон, ни Дюмон-Дюрвиль не смогли собрать полную информацию о трагическом конце экспедиции Лаперуза. Свои последние секреты атолл Ваникоро открыл не профессиональному мореплавателю, а прославленному вулканологу Гаруну Тазиеву. Он посетил его в 1959 году в составе команды великолепно оснащенных водолазов. Лагуна отдала в их руки остатки кораблекрушения: шесть якорей, пушки, ядра, латунные гвозди. И серебряный рубль с изображением Петра I, российского императора. Такую серебряную монету мог иметь только участник экспедиции Лаперуза, которая в XVIII веке побывала в Сибири, а затем плавала в южных морях.

Гарун Тазиев побеседовал с самым старым туземцем Ваникоро, и тот пересказал ему древнюю легенду, которую из уст в уста передавали уже четыре поколения местных жителей. В ней говорилось про два больших корабля, про отрезанные головы и про день, когда было съедено много белых людей…

Глава шестая

Кровавые острова

Самых замечательных мореплавателей Тихого океана зовут не Магелланом, Бугенвилем, Куком, Лаперузом или другим именем, о которых мы упоминали. У них вообще нет имен. У них есть легкие и сердце, как у нас с вами, но это не люди. Это тюлени. И не просто тюлени, а крупные морские котики, обитающие в северной части Тихого океана.

Каждую осень, в ноябре, эти животные покидают северные острова, где родились, и направляются на лежбища, расположенные в центральной части Тихого океана и на побережье Японии, и там охотятся. В мае они возвращаются на родные острова, где проводят пять-шесть месяцев, чтобы произвести потомство. Каждый из них ежегодно проплывает более 5 тысяч морских миль (около 10 тысяч километров).

Из какой бы части Тихого океана они ни плыли, котики прибывают на свои острова с 1 по 10 мая, самое позднее 15 мая. У них нет морских карт и навигационных инструментов, они не прокладывают путь по звездам, да и зрение у них слишком слабое. У них прекрасно развито обоняние, но острова не распространяют запах на тысячи километров. Однако животные безошибочно их находят и невероятно точны в сроках прибытия; не возвращаются только те, кто по пути встретил смерть от зубов морского хищника или от руки человека.

Крупные морские котики считаются самыми мирными животными. Конечно, они ловят рыбу для пропитания и в назначенное природой время самцы сражаются за самок. Но по отношению к человеку эти симпатичные животные проявляют только любопытство. Они никогда не выказывают враждебности. А люди веками истребляют тюленей, и котиков в особенности.

Постоянная охота идет и на китов – ради их мяса, китового уса и огромного количества жира. Китобои прошлых веков и начала XX века никогда не страдали сентиментальностью. Более того, этой опасной охотой занимались беспощадные авантюристы. Но благодаря постоянной опасности самые грубые из китобоев не были трусами: их промысел требовал мужества. А охотникам на тюленей мужество ни к чему, и по этой причине именно среди них всегда оказывались самые отвратительные представители человеческой расы, каких знало море.

Гавриил Прибылов мерзавцем не был. Сама эпоха породила те обстоятельства, которые положили начало ужасной бойне.

Капитан Гавриил Прибылов в течение 1768, 1769, 1770 годов и частично в 1771 году участвовал в экспедиции под командованием Неводчикова, которая исследовала Берингово море и северную часть Тихого океана. По завершении экспедиции Прибылов составил записку, которая попала в руки императрицы Екатерины II. В записке Прибылов сообщал, что один шаман с Алеутских островов пересказал ему легенду, которую островитяне передавали из поколения в поколение.

Где-то в море между двумя континентами лежат острова – в легенде они назывались Туманными. И на этих островах обитает огромное количество тюленей. Других животных там нет, одни тюлени. Как-то раз одного эскимоса на каяке занесло туда течением. Островов было два. Эскимос издали осмотрел берега, увидел мириады тюленей, но течение понесло его вдаль. Едва живой, он чудом возвратился домой и перед смертью успел рассказать о своем приключении.

Прибылов пересказал легенду Неводчикову, но тот от поисков тюленьих островов отказался. Капитан был человек пожилой – лишней славы не искал, иллюзий не питал и рисковать не хотел. Он запретил Прибылову говорить и писать об этой истории.

30 октября 1771 года Прибылов побывал на аудиенции у Екатерины II. Он рассказал ей историю о тюленьем острове и изложил причины, по которым счел ее достоверной.

Начиная с 1740 года россияне охотились на котиков в море вблизи Камчатки. Мех котика, соболя, песца и калана отправлялся в европейскую часть России и в Азию, где его продавали за большие деньги. Екатерина II лично интересовалась промыслом охотников, поддерживала их, оказывала финансовую помощь.

Выслушав Прибылова, она велела ему снарядить экспедицию с целью продолжать и расширять открытия в Беринговом море. В основном речь шла о поиске островов с лежбищами котиков.

Легенда, услышанная Прибыловым, оказалась правдивой. Туманные острова существовали и были населены исключительно морскими котиками. Сегодня они называются острова Прибылова.

Они находятся в Тихом океане. Их координаты 57° северной широты и 170° западной долготы. На планете мало найдется столь неприютных мест. Нельзя сказать, что там лютый холод: мороз достигает всего 4–6 градусов. Но зимой свирепствуют ветра, завывают снежные метели и бушуют шторма, которые вздымают морские волны под свинцово-серым, почти черным небом. После зимы начинаются нескончаемые дожди. Летом становится немного теплее, продолжительность дня растет, небо светлеет. Но ясной погоды практически не бывает, ветер не в силах полностью рассеять туман, стоящий над морем. Эти туманы вызываются встречей теплого тихоокеанского течения Куросио, начинающегося у берегов Японии, со льдами, идущими с севера.

Судя по записям, сделанным в XVIII веке, эскимосская легенда, которая дошла до Прибылова, была известна на многих Алеутских островах. Она либо передавалась от острова к острову, либо уже тогда люди неоднократно добирались до Туманных островов. Во всяком случае, именно Прибылов, по требованию императрицы, решил завладеть сокровищем. Но где искать Туманные острова? Указания легенды были неясными. После размышлений Гавриил Прибылов решил, что надо идти под парусом к северу и северо-востоку от островов, которые назывались Лисьими, и к югу от границы зимнего замерзания Берингова моря.

Точного описания судна, на борту которого Прибылов ушел из Петропавловска (восточное побережье Камчатки) в первое исследовательское плавание весной 1773 года, не сохранилось. Скорее всего, оно ничем не отличалось от тех судов, которые обычно там использовались. Известно, что судно было построено без использования железных гвоздей, а его части крепились между собой кожаными ремнями. На верфи Охотска, расположенной на берегу одноименного моря, имелась только древесина, а из Иркутска и других сибирских городов, отстоявших на тысячу километров, доставляли веревки, паруса, якоря, цепи и другую судовую оснастку. Все это везли на санях и телегах, в зависимости от времени года. Кожаные паруса шили на месте.

Суда были маленькие, команда – от 30 до 60 человек, матросы жили в ужасной тесноте. В море питались грубой, если не сказать неудобоваримой пищей. Команда состояла наполовину из камчадалов, менее подверженных цинге, чем европейцы, но и не склонных рисковать.

Для плавания по счислению, то есть методично нанося на карту обследованные участки, Прибылов располагал компасом (буссолью) и лагом для измерения скорости. Лаг, которым пользовались в ту эпоху, представлял собой прикрепленный к концу линя дощечку-поплавок с грузом, который удерживал ее в воде вертикально. Лаг выбрасывали в море, и он оставался примерно на одном и том же месте, пока судно уходило вперед. Скорость рассчитывали по длине линя, размотавшегося за тридцать секунд. Прибылов знал, что любое морское течение сносит одновременно судно и лаг, а потому ход корабля можно измерить, только если знаешь скорость морского течения. Известно, что Берингово море изобилует быстрыми течениями, но их скорость никто и никогда не измерял, даже во время экспедиции Неводчикова.

Что касается показаний компаса, к ним следовало относиться с осторожностью из-за непредсказуемого магнитного склонения в приполярных регионах. Короче, Прибылов знал, что прокладывать курс по счислению придется крайне приблизительно. Даже если предположить, что он был ассом астрономических наблюдений, имеющиеся у него инструменты не позволяли ему верно рассчитать наблюдаемую «точку». Первые хронометры, сохранявшие время первого меридиана с достаточной точностью, чтобы замерять долготу, имелись только на корабле Кука во время его второго исследовательского плавания в 1772 году. Совершенно исключено, что два года спустя Прибылов мог располагать подобными инструментами на борту суденышка, построенного на далекой Камчатке.

Однако он добрался до мест, где планировал искать Туманные острова. Он исследовал Берингово море к югу от границы замерзания, сознательно идя зигзагами. Приходилось плыть по бурному морю среди густого тумана.

Днем в сплошном тумане и ночью в полной темноте суденышко, увлекаемое течениями и сотрясаемое волнами, было куда уязвимее каравелл Христофора Колумба. Матросы-камчадалы кричали от ужаса, когда перед форштевнем вырастали ледяные горы.

По завершении первого путешествия, когда Прибылов вернулся в Петропавловск, безрезультатно избороздив Берингово море, добрая треть русских моряков заявила, что в будущем на них рассчитывать не стоит. А камчадалы бежали прочь без оглядки, словно за ними гналась нечистая сила.

Но на будущий год Прибылов все-таки вышел в плавание, хотя и с трудом собрал новый экипаж. Капитан, которого финансировали императрица и местные торговцы пушниной, предлагал матросам повышенное жалованье, но страх местных моряков перед опасностью пересиливал желание заработать и получить в придачу солидную премию, которую им посулили, если вожделенные острова котиков будут обнаружены. Прибылов действовал то силой, то хитростью: распускал слухи, будто бы отправляется в море на обычный промысел тюленя, а сам не гнушался похищать нужных людей, как это делали пираты в северной части Тихого океана.

Вторая экспедиция также не принесла успеха, и ему оставалось только пуститься в третье плавание. И в четвертое, и в пятое. Заветные острова котиков оставались недосягаемыми. Только чудом ореховая скорлупка Прибылова раз двадцать не потерпела крушения, не разбилась о льды, не затонула в шторм, не потерялась в тумане, а команда не умерла от голода.

На борту во время многочисленных путешествий случались бунты, но Прибылов неизменно подавлял мятеж и приводил свое судно в порт. А затем был вынужден убеждать заказчиков, что он не сошел с ума, что Туманные острова существуют, что попытки открыть их не безнадежны. Каждый раз приходилось заново собирать команду, и делать это было все труднее, поскольку искателя котиков на Камчатке знали в каждой хижине: за ним закрепилась слава отчаянного, полулегендарного капитана, с которым лучше не связываться. И вот Прибылов снова уходит на поиск Туманных островов, а с деревянных причалов Петропавловска недоверчиво смотрят ему вслед губернатор да еще несколько русских. Не раз ему случалось, вернувшись летом, не дожидаться весны, а вновь пускаться в опасное плавание, совершая по два путешествия за год.

Гавриил Прибылов отплывал из Петропавловска и возвращался ни с чем – не шесть, не десять, а семнадцать раз!

Вряд ли найдется другой пример такой фанатичной настойчивости. Семнадцать раз! Одного этого достаточно, чтобы покрыть славой мало кому известного моряка.

В восемнадцатый раз Прибылов отплыл в конце весны 1786 года. Он сообщил, что плавание было исключительно тяжелым, в основном из-за туманов. Судно вошло в туман через несколько суток после отплытия и уже больше из него не выходило. Туман сначала размыл, потом скрыл горизонт. Можно было различить какую-то близкую точку, в которой сходились небо и вода. Первые дни еще угадывалось солнце в небе. Видно было, как начинает светлеть, свет описывал кривую и угасал. Туман сгущался, судно находилось в узком кругу серого моря в полусфере рассеянного света.

Прибылов плыл по счислению со всей возможной точностью, бросая лаг каждые два часа. Поплавок падал в серое море и тут же исчезал. Было видно лишь несколько метров уходившего под углом вниз линя, остальное скрывалось в тумане. Барабан вращался медленно, каждый узел линя удалялся как будто нехотя. Четыре узла, три узла, два узла. Судно казалось затерянным в крохотном пространстве мертвой планеты, его паруса едва шевелились.

Через несколько суток матросы Прибылова начали роптать, недовольство нарастало, как когда-то на корабле Колумба. Капитан приготовился к обороне, опираясь на нескольких верных людей, готовых выступить на его стороне в случае мятежа. Чтобы предупредить бунт, который готов был вот-вот вспыхнуть, он пообещал вернуться в Петропавловск, если в конце третьей недели плавания туман не рассеется.

Требование мятежников было попросту глупым. Возвращаться в Петропавловск в таком тумане, без астрономических наблюдений, которые позволили бы хоть примерно вычислить координаты судна, означало путь в полную неизвестность. Даже насмерть перепуганные матросы должны были это понимать.

Утром двадцать второго дня плавания туман, похоже, стал рассеиваться. Немного посвежел ветер. Скорость выросла до 6 узлов. Послышались удары волн о борт судна. Два человека вели постоянное наблюдение за льдами – один на корме, другой на носу. Однажды после полудня матрос с шлюпбалки предупредил капитана, что слышит «какой-то шум на море».

Прибылов неделями не сходил с мостика, иногда прямо там и засыпал. Он вышел на нос. Форштевень медленно рассекал воду. Капитан прислушался. Действительно, что-то шумело. Звук был то громче, то тише. Как шум далекого водопада. Прибылов прижал ухо к форштевню и вслушался. Шум мог означать близость земли или некое неизвестное природное явление. Туман редел. Прибылов вернулся на мостик. Он расставил экипаж по местам, приказал взять парус на гитовы. Уставшие от нудной бездеятельности, матросы повиновались без возражений.

– Приготовить два якоря, – велел капитан боцману. – И измерить глубину.

Туман продолжал редеть. Вскоре вся команда различила странный шум. Он доносился со стороны правого борта. Прибылов повернул судно в этом направлении. Шум усиливался. Это уже мало походило на водопад. Скорее на рев толпы, огромной толпы людей, возносящих молитву к Небесам. Неумолчность этого рева придавала ему какой-то неземной, таинственный и впечатляющий характер. Матросы тревожно прислушивались, устремив глаза вперед.

Туман рассеивался, и все ощутили, веря и не веря себе, ласковое тепло солнца. Потепление вселяло надежду, что видимость улучшится надолго. Боцман сказал, что дно обнаружено: глубина – 35 метров. Прибылов приказал подготовить якорь к сбросу, как только глубина достигнет 20 метров.

– И подготовить две шлюпки!

Рев то усиливался, то затихал, но становился еще отчетливее. Моряки никогда не слышали ничего подобного и спрашивали себя, что за необычный берег они увидят.

Дозорный с марса крикнул, что видит в море тюленей.

– С какой стороны? – спросил Прибылов, едва сдерживая радость.

– Со всех!

Туман внезапно растаял, но не весь. С обоих бортов и с кормы линия горизонта по-прежнему не просматривалась. Но те, кто смотрел вперед, а это была почти вся команда, увидели землю.

Земля была удивительно близко, прямо по курсу, и по мере продвижения судна берег открывался все больше. Отвесные скалы и холмистая равнина, похоже вулканического происхождения.

Судно медленно двигалось к этой неведомой земле, откуда доносился неописуемый, оглушительный рев. Равнину и часть скал освещало бледное солнце, которое всем показалось ослепительным. Моряки смотрели на землю и кричали от возбуждения. Вокруг судна безбоязненно резвились тюлени. У подножия отвесных скал моряки видели пляжи. И эти пляжи, от подножия скал до кромки моря, были сплошь покрыты серо-коричневой массой – это были мириады котиков, издававших нескончаемый оглушительный рев.

Обезумевшие от радости люди кричали так, словно хотели перекричать котиков. Теперь они только считали минуты, когда можно будет спрыгнуть в спущенные шлюпки и наброситься на это живое сокровище, на это невообразимое богатство.

Морские котики встретили людей без всякого страха, даже с любопытством. Они ни разу не видели людей, шагавших сейчас по пляжу в полный рост. И даже если бы они столкнулись с человеком годом ранее, они уже позабыли бы об этом. Они отнеслись к человеку с тем же отсутствием страха, с тем же любопытством, с каким прежде встречали незнакомых животных.

У тюленей почти нет памяти. Вернее, они помнят только то, что касается их повседневной жизни, и эта память совершенна. Она называется инстинкт. Они прекрасно помнят, как им питаться, они учатся плавать, дерутся между собой за возможность размножаться, знают, куда плыть в бескрайнем океане, чтобы добраться до мест кормежки и вернуться на родные острова в надлежащее время. Они знают, как избежать нападения их естественного врага – косатки. Они все это помнят, это часть их собственного миропорядка. Но нападение человека не было заложено в их память, вернее, эта память была слишком коротка. И сегодня морские котики северной части Тихого океана не обладают той памятью, которая указывала бы на человека как на злейшего врага.

Люди Прибылова высадились на берег, покрытый галькой и вулканическим песком, и двинулись к котикам. Они были вооружены палками. До этого они убивали котиков только в море, предварительно их оглушив ударом по голове, поэтому они держали в руках палки.

Стояла мягкая прохладная погода. Пробиваясь сквозь редкий туман, солнце освещало серо-черные и коричневые тела котиков, покрытые ценным мехом. Судно Прибылова застыло у входа в бухту, две вертикальные мачты слегка покачивались от слабого волнения на море. Над ними кружили морские птицы.

Оглушительный рев не прекращался. Котики, оказавшиеся рядом с человеком, затихали, с любопытством вытягивали шеи, разглядывая чужаков. Остальные не замолкали и продолжали свои игры. Люди подошли к ближайшим котикам, посыпались первые удары.

Один точный удар тяжелой дубинкой по голове – и зверь убит. Так и надо действовать, чтобы не повредить драгоценную шкурку. Со временем люди сообразили, что неразумно убивать всех животных подряд, не надо было трогать самок и взрослых производителей. Но моряки, первыми высадившиеся на острове, были неопытными, не настоящими промысловиками. К тому же они пришли в неистовое возбуждение при виде такого богатства и оглушены ревом котиков.

Началось варварское истребление морских котиков на облюбованных ими островах. Одним удавалось бить точно и ловко, но большинство убивало жестоко и неумело. Ужасная бойня, в которую вылилась первая встреча котиков с людьми, продолжалась не несколько дней и не один сезон. Она длилась много лет и прерывалась только на время, когда котики уплывали на родные острова.

В 1867 году Россия продала Аляску Соединенным Штатам за 7200 тысяч долларов. Смена хозяина не остановила бойню. Убийцы разных национальностей – американцы, британцы, канадцы, русские, японцы – принимали участие в охоте на котиков, уничтожая целые стада как на берегу, так и в море. Только в 1910 году американские власти начали проявлять озабоченность. Не из жалости, а потому, что Департамент рыбной ловли сообщил: популяция котиков сократилась с нескольких миллионов до 100 тысяч. В то же время книги Джека Лондона и Киплинга открыли людям глаза на чудовищное истребление животных и взволновали общественное мнение. Были приняты первые меры по их защите.

Уничтожение котиков в северной части Тихого океана не прекратилось, но было регламентировано. Котиков охраняют на островах в период миграции. Ежегодно, когда громадные стада отправляются на север, американский военный флот на расстоянии сопровождает их, как драгоценный груз. На островах не убивают ни детенышей, ни самок, а только «холостяков» – взрослых котиков, не имеющих гарема. На промысел котиков установлена ежегодная квота.

Отрадно было бы наконец узнать, что истребление котиков (и других животных) полностью прекратилось. Но для этого каждый должен добровольно отказаться приносить зверей в жертву собственным капризам и тщеславию.

Глава седьмая

Самый громкий мятеж

Весна 1789 года. Франция переживает знаменательные события: в Версале созываются Генеральные штаты; один из представителей третьего сословия – человек решительный – убеждает своих коллег, собравшихся в Зале для игры в мяч, принести присягу и созвать Национальное собрание. Его зовут Мирабо. Ему сорок лет. Начинается Французская революция.

Для любителей морских приключений весна 1789 года связана совсем с другим решительным человеком. Его зовут Уильям Блай, и он командует шлюпом британского военного флота. Ему тридцать шесть лет. Кинолюбители всегда представляют его крупным мужчиной с острым взглядом и презрительно выпяченной нижней губой, каким его сыграл Чарльз Лоутон в давно ставшем классикой первом звуковом фильме о мятеже на «Баунти». То, что Уильям Блай был на самом деле худощав и не столь светловолос, не так уж важно. Его железная воля управляла железным телом, а за исключительные познания в мореходстве ему можно было простить властность и безграничную веру в себя. Но преданность долгу граничила в нем с жестокостью и превращала в бездушного служаку.

В 1788 году лейтенант Уильям Блай, капитан «Баунти», получил от правительства важное задание: отправиться на Таити за саженцами хлебного дерева и в хорошем состоянии доставить их на британские Антильские острова. Там их должны были высадить в землю, чтобы получать большие урожаи дешевых плодов – пищи черных рабов. Ботанику Дэвиду Нельсону поручили следить за состоянием растений во время путешествия, хирургу Томасу Ледварду – за здоровьем экипажа. На Таити отплыли пятьдесят человек.

После шести месяцев райской жизни на стоянке и загрузки в трюмы саженцев хлебного дерева, заботливо размещенных под наблюдением Дэвида Нельсона, «Баунти» в апреле 1789 года взял курс на Антильские острова.

Погода стояла чудесная. Но железная дисциплина на борту, установленная капитаном Блаем, свист плеток, постоянные придирки, суровые наказания, изнуряющая работа – все это плохо уживалось в головах со слишком свежими воспоминаниями о покорных девушках, их мелодичных песнях и об аромате сплетенных из цветов ожерелий. То и дело возникало раздражение, атмосфера накалялась.

26 апреля матроса по имени Квинтал приговорили к двенадцати ударам плетью за украденную бутылку рома. Жестокое наказание могло бы считаться в ту эпоху справедливым, если бы не особый садизм капитана. Для наказания он выбрал матроса Маккоя, закадычного друга провинившегося. После десяти ударов плетью, в присутствии всей команды, под аккомпанемент ехидных насмешек и издевательских подбадриваний Блая, исполосованный, окровавленный Квинтал потерял сознание. Его друг, палач поневоле, бледный как полотно, выронил плеть. Квинтала привели в чувство, облив морской водой.

Невозмутимый Уильям Блай приказал Маккою нанести еще два удара, дабы приговор был исполнен в точности. Эти два удара переполнили чашу терпения.

На борту любого корабля роль первого помощника капитана всегда незавидна. Ему приходится следить буквально за всем, чтобы капитан мог командовать кораблем, не отвлекаясь на частности. Капитан ожидает от первого помощника, что на судне всегда будет порядок, а хорошо обученный экипаж будет без пререканий выполнять любой приказ. Первый помощник Флетчер Кристиан постоянно сносил от Блая упреки и брань, хотя вовсе не заслуживал подобного обращения. Команда ему тайно сочувствовала.

Ранним утром 28 апреля 1789 года шлюп продвигался среди островов Хаапай, названных «архипелаг Дружбы». (Название ироничное: здешние туземцы были более чем недружественными.) На горизонте появился остров Тофуа. Спокойное море, ровный ветер с востока, безоблачное небо. Ничто как будто не объясняло необычного возбуждения на палубе «Баунти». Просто начался бунт, и две трети экипажа вошли в морскую историю как участники «мятежа на “Баунти”». Бунт, внезапный и победный, без яростной борьбы и кровопролития, был следствием наказания матроса Квинтала.

Новым командиром мятежники выбрали первого помощника Кристиана. Они хотели вознаградить жертву Блая за долготерпение и, кроме того, считали, что Флетчер Кристиан – единственный офицер, способный доставить бунтовщиков туда, куда они стремились, – на Таити, в земной рай. После недолгих колебаний Кристиан согласился. И не столько из мести, сколько из желания вернуть себе достоинство и честь, грубо попранные капитаном.

Бывший капитан Уильям Блай, крепко привязанный к мачте и охраняемый двумя вооруженными матросами, ничуть не утратил высокомерия. Яростный взгляд, громовой голос, – казалось, он с удовольствием разжигает ненависть к себе. Угрозы в его адрес множились: в руках у матросов уже поблескивали ножи, а кто-то даже прицелился в ненавистного капитана из ружья. Кристиан понял, что должен действовать быстро, иначе дело кончится убийством. Он велел спустить на воду шлюпку, загрузить в нее 16 килограммов солонины, 3 мешка с хлебом, 6 литров рома, 6 бутылок вина и 3 бочонка с пресной водой – всего 120 литров. Восемнадцать человек, отказавшиеся присоединиться к бунтовщикам, сели в шлюпку вместе с Блаем. Когда последним спустился хирург, вода уже доходила до планшира.

Неизвестно, почему шлюпка четверть часа тащилась на буксире, а на голову Блая сыпался поток оскорблений:

– Спасайся вплавь, старый сукин сын!

– Плыви или сдохни, подонок!

– Кончилась твоя власть, сучье отродье!

Хмуро молчавший до этого Уильям Блай вдруг вскочил на ноги, едва не опрокинув шлюпку. И стал изрыгать проклятия. Четверо или пятеро самых мстительных матросов снова прицелились в бывшего капитана, но никто не выстрелил. Наконец Кристиан принял решение:

– Отдать фалинь!

Послышались голоса:

– Дать по ним залп!

И все же мятежники не стали стрелять из пушки по своим недавним товарищам. Шлюпка поспешно удалялась. Бешено заработали три пары весел. «Баунти» поднял паруса и ушел в море. Шлюп и шлюпка потеряли друг друга из виду. Каждый направился навстречу своей судьбе.

Устремив взор в морскую даль, стоя спиной к своим восемнадцати спутникам, Уильям Блай, казалось, ничего не видел и не слышал. Потом повернулся и суровым взглядом окинул свою мини-команду на мини-судне. Для начала он велел как следует уложить припасы, поспешно сваленные в шлюпку. Он вновь обрел уверенность.

Девятнадцать моряков в перегруженном семиметровом суденышке. Ближайшей сушей был остров Тофуа, о котором никто ничего не знал, но высадка экипажа «Баунти» на соседний остров оставила горькие воспоминания: аборигены, настоящие дикари, не напали на моряков лишь под угрозой огнестрельного оружия. Теперь у экипажа шлюпки осталось всего четыре ножа. Гостеприимный Таити лежал в 1200 милях отсюда, но ветер был встречный, так что не стоило и пытаться туда доплыть. В противоположной стороне находился Тимор, в Нидерландской Индии, – 3500 миль, втрое дальше, чем Таити.

– Туда и отправимся, – решил Блай. – В зависимости от ветра и состояния моря идти будем на парусах или на веслах.

Он добрался до цели через месяц и тринадцать суток. Сорок три дня, навсегда вписанных в анналы истории мореплавания.

Блай провел перекличку. Джон Фрайер, самый старший по званию, был назначен первым помощником вместо «предателя» Кристиана. Шесть остальных офицеров, в том числе и гардемарины, остались верны капитану. Были составлены две команды гребцов. В них входили начальники вахты и матросы, два кока, плотник Перселл, казначей «Баунти», а также ботаник Нельсон и хирург Ледвард, которым пришлось грести вместе с остальными. Сперва шли на веслах, потом поставили парус. Блай решил зайти на Тофуа, чтобы по возможности пополнить запасы пресной воды и провизии.

Центральный пик Тофуа возвышался на 600 метров над уровнем моря, его отвесные склоны вырисовывались на фоне вечернего неба. Облачная шапка светилась оранжевым цветом – вулкан «дремал». В миле от берега ветер упал. Блай велел идти на веслах.

– Пристанем завтра утром, – приказал он. – Чтобы дикари не застигли нас врасплох.

Поздним вечером он выдал экипажу порцию рома, так было заведено у капитанов британского военного флота всех кораблей на всех морях. Традиция – дело святое.

В 9 часов утра шлюпка пристала к берегу в пустынной бухточке. Кок Лэмб подвернул ногу на камнях, и Томасу Ледварду пришлось срочно заняться его вывихом. Блай не скрывал своей досады.

На берегу морякам удалось собрать всего 6 литров дождевой воды. Ее поровну разделили между всеми, и вдобавок каждый получил немного хлеба.

– Наветренный берег показался мне более зеленым, – сказал Блай. – Отправляемся туда. Все на борт!

Ветер усилился. При первом же повороте шлюпку чуть не перевернуло. Блай рявкнул:

– За борт все, кто умеет плавать!

Привыкшие к безусловному подчинению, несколько матросов не раздумывая прыгнули в воду. Облегченная лодка завершила поворот, и моряки вернулись на борт. Добраться до желанного берега было нельзя. На некотором расстоянии от бухточки виднелись кокосовые пальмы, но путь преграждали рифы. Самый молодой гардемарин и один из коков решили попробовать добраться до берега вплавь. Их привязали линями. Попытка удалась, и они вернулись с несколькими кокосовыми орехами. Ни одного пляжа не было видно. Блай приказал вернуться в первую бухточку. Обед состоял из одного кокосового ореха на человека.

– Припасы надо экономить!

На следующее утро новая попытка обогнуть остров завершилась неудачей, и пришлось вернуться обратно.

– Обследуем прибрежные скалы, – решил Блай.

После трудного и опасного восхождения по скалам, поросшим лианами, помощник боцмана, боцман, потом ботаник Нельсон, за ними хирург Ледвард и, наконец, сам Блай, неимоверно уставшие, взобрались на самый верх. Но там ничего не было, кроме каменных расщелин. Вдали виднелся вулкан. С высоты шлюпка у подножия горы выглядела крошечной. Несколько чахлых банановых деревьев, чудом выросших среди скал, почти не плодоносили. Спуск оказался намного тяжелее подъема.

На следующее утро самый младший гардемарин Тинклер также взобрался на скалу. В одном месте он наткнулся на лачугу с тремя туземцами – двумя мужчинами и женщиной. Ему удалось убедить их спуститься в бухточку. Они бурно жестикулировали, произносили странные слова. Благодаря лингвистическому дару Нельсону удалось уяснить, что большинство островитян действительно жили на наветренном берегу.

У туземцев обменяли немного воды и очищенных кокосовых орехов на две золоченые пуговицы с мундира Блая. Островитяне обещали Нельсону вернуться с соплеменниками. Часть прибыла морем на двух пирогах, часть спустилась с горы. Всего их было около полусотни человек. С виду мирные и безоружные, они привезли плоды хлебного дерева и несколько литров воды, которые обменяли на носовой платок и две пряжки с башмаков. С помощью лупы, с которой никогда не расставался, Нельсон развел огонь и испек в костре крупные плоды, чем потряс туземцев.

Ночью девятнадцать человек с «Баунти» снова остались одни. Блай решил перед выходом в море дождаться туземцев с провизией, которую они обещали доставить. Он собрал все мелочи, которые могли быть использованы для обмена.

На заре к берегу пристали две пироги. Они привезли всего шесть плодов хлебного дерева и несколько литров воды. Высокий мужчина, в каком-то подобии плаща, спустился со скалы в сопровождении других дикарей. Очевидно, это был вождь, вооруженный копьем с наконечником из акульих зубов. Он жестами показал, что хочет видеть лупу, которая позволяет разжечь огонь. Блай с трудом сумел получить ее обратно. Появился еще один вождь, более могущественный, поскольку первый почтительно его приветствовал. Блай подарил обоим по рубашке и по перочинному ножу. Признательные вожди объяснили Блаю, что ближайший остров находится в двух днях пути по морю на запад-юго-запад. Нельсон, хотя и посредственный переводчик, сумел устроить сделку: в обмен на последние позолоченные пуговицы с мундира капитана морякам дали ямса. На этом коммерция прекратилась. Вожди требовали лупу, но Блай наотрез отказался от дальнейшего торга.

Отношения сразу обострились. В бухточке собралось около двух сотен островитян. Дружеские жесты сменились гортанными криками, угрожающими усмешками. Сохраняя спокойствие, Блай велел матросам погрузить печеные плоды в шлюпку без спешки, не показывая обеспокоенности. Как только погрузка завершилась (воду выпили на месте), стало ясно, что пора отчаливать: удары камнем о камень становились оглушительными. Вожди что-то выкрикнули. Нельсон по наитию перевел:

– Вы все умрете!

Блай отдал приказ. Англичане двинулись прямо на группу дикарей. Захваченные врасплох туземцы посторонились, открывая путь к шлюпке. Моряки запрыгнули в лодку и схватились за весла.

– Кошка! – крикнул боцман Нортон.

Якорь-кошка лежал на берегу на конце троса. Нортон бросился бежать по песку, но дикари тотчас окружили его. Его череп треснул под ударом двух камней.

Блай перерубил трос якоря, шлюпка двинулась прочь под градом камней. Нападающие уже заскакивали в пирогу. Началось преследование. Легкая пирога нагоняла шлюпку. Блай выкрикнул приказ:

– Снимайте тужурки! Бросайте в воду!

И опять моряки беспрекословно повиновались. Дикари замедлили ход, чтобы подобрать нежданное сокровище.

– Поднять парус!

Ветер удвоил усилия гребцов. Пирога быстро отстала.

Хирург Ледвард перевязал раненых. Плотник Перселл и помощник капитана Эльфинстоун были серьезно ранены в голову; остальные отделались шишками. Хором прочли заупокойную молитву по погибшему Нортону. Моряки признавались самим себе, что небесному покровительству во многом помогло присутствие духа у капитана Блая.

Жестокий урок принес свои плоды: решили больше не приставать к незнакомому острову. Ближайшим портом, где можно было встретить белых, оставался Тимор, в Нидерландской Индии. Блай дал торжественное обещание привести туда моряков:

– При условии, что безропотно будете мне подчиняться. Клянитесь!

Люди поклялись.

Порядок вахт, выдача крохотных порций еды, распорядок дня – все было подробно оговорено. В открытом море, как и ожидалось, их встретили волны. Приходилось постоянно вычерпывать воду, чтобы спасти провизию, в море выбрасывались оставшиеся вещи, которые вовсе не были лишними. Вечером 3 мая Блай подсчитал, что с момента поспешного бегства с Тофуа пройдено 86 миль. Из прочного линя и тряпок соорудили нечто вроде лага. Блай показывал пример выносливости, держа руль по восемнадцать часов в сутки без перерыва.

5 мая четверо моряков закричали: «Земля!» Капитан в это время спал. Он протер глаза. За первым равнинным островом виднелись другие.

– Острова Фиджи, – сказал Блай.

– К какому из них пристанем? – спросил плотник Перселл.

Блай побагровел и почти рявкнул:

– Ни к какому!

После печального опыта на Тофуа он не только не хотел высаживаться на берег, но и собирался во что бы то ни стало обходить острова стороной. Ни один белый еще не обследовал эти острова, но, по словам Кука, на них обитали каннибалы. Моряки не смели ему перечить. Шлюпка миновала эти острова, потом другие. Ночной холод, голод, жажда, усталость подтачивали волю людей. Кое-кто начал вполголоса роптать, но Блай слышал каждое слово. И каждое, даже шепотом произнесенное, слово недовольства встречало суровый отпор.

Однажды на наживку, которая тащилась за шлюпкой, попался дельфин. У людей потекли слюнки. И даже Блай не сдержал проклятий, когда животное сорвалось с крючка и уплыло. Но люди не сдавались. Когда на море было волнение, вычерпывали воду, когда шли ливни, собирали дождевую воду, потом сушили вымокшую одежду на солнце. Тщательно прожевывали каждую крошку хлеба, маленькими глотками выпивали ежедневную скудную порцию воды. Спали, прижавшись друг к другу. Естественные нужды справляли через борт. Лодка поддерживалась в чистоте – Блай лично следил за этим. Его приказы исполнялись молниеносно и беспрекословно.

7 мая гребцам пришлось налечь на весла, чтобы уйти от пирог с воинственными дикарями. 8 мая снова установилась хорошая погода, и капитан побрился. Без воды и без мыла. Кок Смит, вооруженный остро оточенным ножом, исполнял роль цирюльника, оставив на щеках и подбородке терпеливо сносившего мучения капитана глубокие царапины. Примеру никто не последовал, моряки предпочли отращивать бороды.

В тот же день Блай показал офицерам бортовой журнал, который вел ежедневно. На пустой странице он по памяти нарисовал карту:

– Вот здесь, вероятно, прошел «Индевор» – между оконечностью Новой Голландии (так еще называли тогда Австралию) и Новой Гвинеей. Это единственный проход, по которому можно преодолеть коралловые рифы и попасть на Тимор. Я прежде не плавал в этих краях, но слышал рассказы капитана Кука и помню все детали.

Блай велел офицерам запомнить карту «на случай беды», как он выразился. Но никто не осмеливался надеяться на спасение в его отсутствие.

Вечером 9 мая море разбушевалось. Буря стихла только к полудню 12 мая.

– Думаю, мы избежали худшего, – заявил Блай.

Чтобы укрепить в людях оптимизм, он выделил каждому по две чайные ложки рома и несколько граммов солонины. Ночью ливень и пронесшийся торнадо едва не развеяли оптимистические надежды моряков. Привычно вычерпывая воду и соблюдая дисциплину, моряки молились, мысленно вручив свою душу Богу. Скорость ветра доходила до 120 километров в час. Целые сутки и еще одну ночь бушевал шторм, а затем наступило затишье. 14 мая на горизонте появились острова.

– Капитан Кук рассказывал мне о них, – сказал Блай. – Он назвал их Новыми Гебридами.

Никто не осмелился спросить капитана, сделает ли он тут остановку. Недалеко от пологого берега Блай приказал спустить паруса. На лицах появились улыбки. Пройти по суше, вволю напиться воды и наесться до отвала – неужели эта мечта осуществится? Блай обратился к плотнику:

– Мистер Перселл, мачта во время бури сильно пострадала. Постарайтесь привести ее в порядок. Как только закончите, мы двинемся дальше.

Перселл не шелохнулся. Впервые плотник отказался повиноваться. Повисла тяжелая тишина. Потом плотник, по-прежнему не двигаясь, заговорил. Он просил о разрешении сойти на берег. От имени больных и уставших товарищей он требовал хотя бы сутки на отдых. Блай встал со скамьи, в его глазах вспыхнул грозный огонь. Но его гнев внезапно стих, когда он увидел повернувшиеся к нему бледные и испуганные лица.

– Поднимите руки те, кто согласен с Перселлом!

Два офицера и боцман вскинули руки. На остальных лицах читалось согласие с ними.

Блай, казалось, задумался. Все молчали. После двухминутного молчания капитан заговорил:

– Нет, мы не сойдем на берег. Мы рискуем встретить каннибалов.

Голос его был спокоен, решение – бесповоротным. Перселл осмелился возразить:

– Мы слишком устали. Нам нужен отдых.

– У тебя нет права говорить от имени других, – ответил Блай. – Если ты действительно так устал, я высажу тебя. Но только тебя. Хочешь? Или будешь чинить мачту?

Плотник беспрекословно взялся за дело. Он еще не закончил, когда на берегу появилась толпа туземцев, издававших воинственные вопли. Перселл заторопился. Вскоре паруса были подняты. Дикари уже садились в пироги, но шлюпка быстро удалялась, сопровождаемая градом стрел. Инцидент был исчерпан.

Нервы были напряжены не только от усталости, но и от скученности в маленькой лодке. Через несколько дней после попытки мятежа Перселла первый помощник, который распределял пищу, заметил недостачу большого куска солонины. Блаю доложили об этом, и он строго допросил весь экипаж, поочередно обращаясь к каждому. Заподозрили кока Лэмба, но тот все отрицал, а весомых улик не хватало. Поскольку не было кнута, не было и наказания. Но отношения между людьми начали портиться.

День 20 мая выдался солнечным. Были замечены крачки, которые охотились на рыбу.

– Наверное, большая земля поблизости, – сказал ботаник Нельсон. – Быть может, Новая Голландия.

– Новую Голландию населяют жестокие дикари, – возразил Блай.

Давно болевший Нельсон заговорил, словно в полубреду. Ученый подробно описывал разные ракушки, крабов и рыб, которых можно найти на берегу и в прибрежных водах континента, названного капитаном «проклятым». Сидящие в шлюпке люди жадно прислушивались к его словам. Блай оборвал ботаника:

– С сегодняшнего дня хлеб выдаваться не будет. Надо экономить провизию.

Никто не осмелился протестовать. Кок Смит ловко поймал крачку, севшую на борт шлюпки.

– Пусть Нельсон выпьет кровь, – распорядился Блай. – Он самый слабый из всех.

Восемнадцать кусков кровавого мяса и костей разыгрывали по жребию. Хирургу досталась голова, а Блаю – перепончатая лапа. На следующий день поймали еще одну птицу, а через день убили еще трех, к радости оголодавших моряков.

Шлюпка приближалась к экватору, и люди страдали от палящего солнца. Использовав все оставшиеся тряпки, Блай изготовил тюрбаны:

– Наденьте и каждые полчаса смачивайте в морской воде.

Когда показались острова, лодка двинулась вдоль рифов на безопасном расстоянии. Линия пены казалась непрерывной, на сколько хватало взгляда. Где же проход, по которому шел «Индевор»? Ночью легли в дрейф. На заре стоял полный штиль, а течение несло лодку на рифы.

– На весла! – скомандовал Блай.

Только у четверых человек нашлись силы повиноваться. Блай бросил руль и тоже сел на весла. Вдруг между рифами заметили канал, ведущий в лагуну. Проход «Индевора»!

Когда миновали рифы, море стало гладким, перед ними расстилалась лагуна с мелкими бесплодными островками, а в отдалении виднелись два острова побольше – зеленые, поросшие лесом. И песчаный пляж на одном из них. Шлюпка лениво ткнулась в песок.

Люди шатались, ступая по твердой земле, словно во хмелю. Самые сильные вынесли больных и уложили на теплый песок. Те, кто мог, встали на колени, сорвали с головы тряпичные тюрбаны. Блай прочитал благодарственную молитву.

Первая настоящая еда после двадцати шести дней изнуряющего поста показалась настоящим пиром. Сочные устрицы, сердцевина пальмы, которую никто не догадался бы извлечь без советов эрудита Нельсона, а на десерт странные и восхитительные плоды, немного напоминавшие крыжовник. Воду из источника никто не ограничивал, как и восстанавливающий силы сон.

Утром приободрившиеся люди собрали сушняк, и с помощью лупы капитана был разведен костер. На берег вынесли котел. В нем сварили устриц с черствым хлебом и куском сала. Наступила пятница 29 мая.

– Сегодня годовщина нашего праздника Реставрации, – заявил Блай. – Нарекаю островок этим именем. – И в кои-то веки под влиянием веселой минуты пошутил: – Нынче вдвойне подходящий случай. Кто скажет, что мы себя здесь не отреставрировали?

Однако шлюпка была повреждена бурей, ее пришлось вытащить на берег, и Перселл в который раз получил приказ ее починить. Он нехотя подчинился, бурча себе под нос проклятия и угрозы.

31 мая Блай решил продолжить плавание, и люди возроптали. Но у капитана был, похоже, дар предвидения. Откуда ни возьмись появились вооруженные копьями дикари. Тут уж никого не пришлось уговаривать сесть в шлюпку.

В последующие дни высокие черные силуэты обнаженных людей то и дело появлялись на берегу очередного острова, вдоль которого шла шлюпка. Нередко туземцы стояли на одной ноге, упираясь в нее другой, согнутой в колене. У некоторых туземцев в левой руке был изогнутый кусок дерева. Моряки недоумевали: что за странный предмет? Оружие? Им так и не представилась возможность увидеть полет бумеранга.

В бухточке одного пустынного на вид островка Блай разрешил сделать остановку. И тут же между плотником и капитаном вспыхнула новая ссора.

– Не пора ли с этим покончить? – воскликнул Блай. Он взял нож, а другой бросил Перселлу. – Защищайся!

Остальные семнадцать зрителей не решились вмешаться и затаили дыхание. Противники стояли неподвижно в четырех шагах друг от друга. Вдруг Перселл швырнул нож на землю. Он вновь подчинился. Когда спокойствие восстановилось, капитан сообщил экипажу, что шлюпка прошла 2390 морских миль, две трети расстояния между островом Тофуа и островом Тимор.

Тимор показался 12 июня. Блай осторожно приблизился к острову, помня о предупреждениях Кука, который говорил, что «часть острова» занимают людоеды. В течение тридцати шести часов англичане обследовали берег, пока не заметили форт, который построили явно не дикари. Оставалось последнее сомнение:

– А что, если, пока мы плавали, Англия и Голландия вступили в войну?

Как тогда голландский гарнизон встретит британцев? Но отступать некуда, жребий был брошен. Капитан громко крикнул: «Эй, на берегу!» Никакого ответа, никого. Остальные моряки тоже закричали все разом, потом прислушались. Ничего. Берег оставался пустынным и безмолвным. Вдруг из-за деревьев показался мужчина в ночном колпаке, показавшийся всем на редкость смешным и нелепым. Блай крикнул ему:

– Эй! На берегу! Вы говорите по-английски?

Никакого ответа. Человек молча исчез. В шлюпке воцарилась тоскливая тишина. Могло ли так случиться, что голландцы бежали, бросили форт, оставив после себя только ночной колпак, который водрузил на голову местный каннибал? Могло ли случиться, что дикари отвоевали у белых свой остров?

Но человек в колпаке появился вновь. Его сопровождал мужчина в морской форме. Надежда ожила. Начался диалог на английском языке. Вскоре на берегу появился срочно разбуженный голландский капитан. Он осведомился, кто они такие, и взял на себя ответственность за их высадку на берег.

Рассвет уже брезжил. В толпе любопытных, разбуженных необычным шумом и суетой, по Купангу, столице Тимора, шли уцелевшие моряки «Баунти». Они высадились организованно, более или менее здоровые несли больных на руках. Голландцы во главе с губернатором ван Эсте проявили гостеприимство, хотя далеко не сразу поверили в рассказы об одиссее англичан.

Ни один корабль не готовился к отплытию, и моряки отдыхали, лечили больных местными, явно недостаточными средствами. С лечением Нельсона запоздали – ослабленный организм не выдержал, и ботаник скончался 20 июля 1789 года. Его хоронили шестнадцать моряков, кому-то показалось, что на глазах у Блая блеснули слезы, но Перселл уверял, что то был солнечный блик.

Оставшиеся в живых семнадцать отплыли в Батавию, откуда собирались вернуться в Англию. Для кока Холла и Эльфинстоуна мечта оказалась неосуществимой. В Батавию они прибыли на носилках, донельзя отощавшие и сплошь покрытые язвами, и уже не встали на ноги. Товарищи проводили их в последний путь. На родину вернулось четырнадцать человек.

Блай встретился с женой в графстве Кент. Ни одного рассказа об этой встрече до нас не дошло. Известно только, что в последующие дни капитан выражал единственное желание: скорее вернуться на море, разыскать «своих» мятежников и отправить их на плаху. Но прежде капитан Уильям Блай сам предстал перед трибуналом. Адмиралтейство не шутило: речь шла о потере корабля. Несмотря на показания плотника Перселла, свидетельствующие против Блая, капитана оправдали. Блай отправился на поиски Кристиана и прочих мятежников, но не нашел их. Как мы вскоре увидим, Провидение само, не дожидаясь его помощи, решило их судьбу.

Оставив Блая и его спутников в шлюпке, «Баунти» двинулся к ближайшему острову Тубуаи, лежащему в 300 милях к югу от Таити.

– Создадим колонию, – говорили мятежники, – будем жить как братья.

Едва высадившись, они увидели, что Тубуаи лишен главного для реализации их проекта: на нем не было женщин. Было решено вернуться на Таити, взять там необходимое количество расположенных к ним островитянок и вернуться на Тубуаи. Прибыв на Таити, мятежники сказали туземцам:

– Капитан Блай открыл прекрасный и плодородный остров, но он безлюден. Капитан отправил нас за женщинами, чтобы населить его.

Женщины, а также несколько мужчин – далеко не лучших представителей аборигенов – поддались на уговоры. Однако все быстро разочаровались: Тубуаи вовсе не выглядел раем. Начались ссоры, драки. Кристиан был не в силах восстановить порядок, к тому же каждое решение ставилось на голосование. Большинство мятежников решили вернуться на Таити. Шестнадцать человек вместе с туземцами туда возвратились. Все они погибли насильственной смертью – кто в драке, кто на виселице.

Остальные мятежники не стали задерживаться на Тубуаи, справедливо полагая, что от пребывания на острове они больше потеряют, чем выиграют. На борту «Баунти» они взяли курс на юго-восток. И больше о них никогда никто не слышал.

До того дня 1808 года, пока капитан одного суденышка для охоты на тюленей с названием «Топаз» не бросил якорь у острова Питкэрн (1300 миль к юго-востоку от Таити) и не встретил там седовласого англичанина, который признался:

– Меня зовут Александр Смит. Я последний спутник Флетчера Кристиана, первого помощника капитана «Баунти».

Остальные мятежники, объяснил он, перебили друг друга. Но у некоторых осталось потомство, которым они обзавелись до трагических событий. На Питкэрне до сих пор живут метисы – потомки мятежных моряков «Баунти».

Невозможность отомстить за свои злоключения вконец испортила характер Уильяма Блая. Он находил утешение только в карательных акциях – возглавил подавление мятежа английских моряков в устье Темзы, участвовал в обстреле Копенгагена. В 1805 году его назначили губернатором Нового Южного Уэльса в английской Австралии. Столица Сидней представляла собой по большей части исправительную колонию. Люди там жили бывалые, много чего испытавшие на своем веку, однако и они не вынесли обращения Блая. Вспыхнул новый бунт. Поскольку все происходило на суше, плавучей тюрьмы для Блая не нашлось. Мятежники заперли его в крепости. Потребовалось вмешательство полка, прибывшего из Великобритании, чтобы вызволить жестокого капитана. Власти решили на этом прервать его карьеру. Он ушел в отставку, поселился в своем замке в графстве Кент, где скончался в 1817 году, в возрасте шестидесяти трех лет.

Сильный характер и жестокость, отвага и высокомерие, прямота и нетерпимость. Когда беспощадный Уильям Блай будет держать ответ на Страшном суде, кто знает, в какую сторону качнутся весы. Одни восхищаются Блаем, большинство его ненавидят, но он по-прежнему остается одним из героев великой истории приключений на волнах Тихого океана.

Глава восьмая

Современные пираты

Воскресенье 30 мая 1965 года. Стояла глубокая ночь, капитан «Доньи Пакиты» вновь и вновь просил первого помощника поторопиться с посадкой пассажиров:

– Мы не уложимся в график, Старик опять будет орать.

Стариком моряки звали между собой китайца Го Тонга, директора компании и владельца пассажирского лайнера. Город Себу еще спал, но порт был ярко освещен, и свет прожекторов отражался от цветных кузовов мощных американских автомашин, которые одна за другой въезжали в кормовой отсек лайнера.

Себу, самый населенный из Филиппинских островов, насчитывает вместе с близлежащими островками полтора миллиона жителей. Несмотря на гористый ландшафт, на острове выращивают кукурузу, табак, сахарный тростник, производят копру, абаку (манильскую пеньку) – волокно из листьев текстильного банана. На острове добывают уголь, важную статью доходов составляет рыболовство.

В городе Себу, расположенном на восточном побережье, примерно полмиллиона жителей. Это второй порт Филиппин по тоннажу грузов, но первый по количеству судов. Магеллан надолго останавливался здесь в 1521 году и погиб на расположенном неподалеку острове Мактан.

Смуглые филиппинцы в пестрых одеяниях, а также китайцы (на Филиппинах их 400 тысяч) в более строгих костюмах, поднимавшиеся на борт «Доньи Пакиты» в предрассветной мгле, не вспоминали о Магеллане, а большинство из них даже не знали о кровавых сражениях на суше, на море и в воздухе, которые велись на Филиппинах во время Второй мировой войны. Они направлялись на соседний курорт провести уик-энд с семьей или с подружкой.

Наконец посадка закончилась, сходни убрали, взревела сирена лайнера. «Донья Пакита» вышла из порта и взяла курс на юг. В небе сияла полная луна, освещая спокойное море. Из громкоговорителей на лайнере неслась музыка. Все бары и буфеты были открыты. Пассажиры выпивали и закусывали, хотя день еще не занялся. Тропическая заря вспыхивает внезапно, в одно мгновение поглощая лунный свет.

«Донья Пакита» встретила несколько грузовых судов с включенными ходовыми огнями, потом небольшой, ярко освещенный пассажирский лайнер, три или четыре раза слегка изменила курс, обходя рыбацкие лодки, которые вахтенный офицер обругал в мегафон. Затем открылась водная гладь, слегка подернутая туманом.

Со времени отплытия «Доньи Пакиты» прошло чуть меньше полутора часов, как вдруг прямо по курсу вспыхнули два ослепительно-белых огня – словно фары огромного автомобиля. Вахтенный офицер на мостике выругался и послал за капитаном.

– Смотрите, – сказал он, – прожекторы, а не ходовые огни.

Большинство пассажиров не обратили на прожекторы никакого внимания. Кое-кто с любопытством смотрел на приближающийся яркий свет. Луна поблекла. На северо-востоке горизонт быстро светлел. Вскоре займется заря, и наступит новый день. Но пассажиры не глядели на восток. Они почувствовали неладное, когда приближающиеся белые огни разом погасли. Вместо них на море появились две темные тени, которые продолжали двигаться навстречу, идя параллельным курсом.

Полтора года назад, в 1963-м, на следующий день после празднования Нового года, все филиппинские газеты опубликовали тревожные статьи о нападении на туристический лайнер «Бэтс» в заливе Лейте. Пиратское судно открыло огонь по лайнеру, и бандиты попытались взобраться на борт. Стараясь выиграть время, капитан вступил в переговоры, а потом открыл огонь по нападавшим и кого-то из них ранил. Капитан быстро понял, чем может обернуться приближение катера, связался по рации с Лейте и вызвал по радио полицию. Большой черный полицейский катер прибыл, когда пираты, сами отказавшись от захвата лайнера, ушли в открытое море.

Вероятно, пассажиры «Доньи Пакиты» стали припоминать эту историю, видя стремительное приближение двух катеров. Они уже не были темными тенями. Через мгновение лучи поднимающегося на горизонте солнца полностью осветят катера – один темно-синего цвета, другой желтый. Мощные суда – за ними тянулся волнистый след в виде буквы «V», а перед форштевнем усами вскипала пена. Пассажиры безмолвно застыли на палубе, опираясь на леера, поскорее спустились в каюты.

Слово «пираты» никогда не исчезало из лексикона моряков на просторах Тихого океана, особенно в его азиатской части. После Второй мировой войны присутствие американцев в этих водах на время вынудило пиратов поутихнуть, но затем нападения возобновились у китайских берегов и в Филиппинском архипелаге. Пираты не рисковали нападать на американские лайнеры, которые возили туристов на Гуам. Но исторически связанные с США Филиппины после Второй мировой стали независимой республикой и вступили в период политической нестабильности.

Лунный диск еще проступал на небе, но лазурное море уже осветилось лучами солнца. Два громадных катера подошли совсем близко и замедлили ход. На них вдоль бортов стояли люди в голубых джинсах, синеватых или цвета хаки рубашках, на некоторых были куртки с маскировочным рисунком. И в руках у каждого – автомат или винтовка. Женщины на борту «Доньи Пакиты» ударились в слезы, мужчины пытались их успокоить. Позже пассажиры, дававшие интервью местным газетам, сказали, что вначале решили не оказывать никакого сопротивления. Люди надеялись, что капитан лайнера предупредил по радио полицию. Вот только успеет ли она? Никто не подозревал, что капитан уже десять минут тщетно вызывал полицию Себу, но не получал ответа. Впоследствии выяснилось, что радиопередатчик был отключен и сигнал в эфир не поступал. Саботаж! Пассажиры не знали, что в сейфе капитанской каюты находится сумма в 100 тысяч песо, предназначенная для оплаты партии хлопка в Масбате.

Катера вновь замедлили ход, и один, темно-синий, стал выписывать перед «Доньей Пакитой» зигзаги. Чтобы не столкнуться с ним, капитан остановил судно и дал задний ход. Оба катера медленно приближались к лайнеру по левому борту.

И тут либо капитан отдал губительный приказ, либо его неправильно поняли, но машины вновь заработали, от винта вспучились пенные буруны. С темно-синего катера выпустили автоматную очередь. На мостике рухнули два матроса, а на палубе – три пассажира.

Испуганно закричали женщины, потом воцарилась мертвая тишина. Темно-синий катер вплотную подошел к лайнеру. Один из матросов спустил лоцманский трап.

Капитан решил не оказывать сопротивления. Что еще ему оставалось делать? Пираты на желтом катере продолжали стоять вдоль борта, держа наизготове автоматы и винтовки, пока их сообщники с синего катера взбирались на борт «Доньи Пакиты». На сколько хватало взгляда, море было пустынным, только над поверхностью серебристыми росчерками мелькали летучие рыбы. Луна погасла на западе. Матросы отнесли раненых в лазарет.

И вот на палубу взобрался первый пират с автоматом. Он замер на месте, взяв на прицел ближайших пассажиров, пока остальные бандиты поднимались следом. Их оказалось семеро. Когда поднялся последний, похоже главарь, он мотнул головой в сторону мостика и направился туда с двумя вооруженными сообщниками.

Оставшиеся на палубе пираты по-прежнему держали пассажиров под прицелом и выглядели не особенно грозно. Они не проронили ни слова. Троица, ушедшая на мостик, долго не возвращалась. Мало-помалу дети на палубе стали расхаживать взад и вперед, за ними потянулись родители. Тогда пираты приказали всем пассажирам спуститься вниз. Они никого не толкали, только пошевелили автоматами – и мужчины, женщины и дети исчезли, как вода из ванной.

Внизу, в салонах и барах, пассажиры вначале притихли, прислушиваясь к тому, что происходит на палубе. Но ожидание затянулось, и люди стали переговариваться, строить догадки. Неужели пираты убили капитана и офицеров? А если и правда убьют, а лайнер отведут неизвестно куда? Когда пираты станут грабить лайнер? Обчистят ли пассажиров? И после скроются, захватив заложников? В прошлом году пираты совершали набеги на прибрежные поселения и увозили заложников, чтобы связать руки полиции: та всегда уступала налетчикам, чтобы сохранить жизнь невинным людям.

Ожидание затягивалось. Некоторые пассажиры судорожно соображали, куда спрятать бумажники и драгоценности, другие только пожимали плечами, полагая, что лучше быть ограбленным без сопротивления и всяких хитростей. Кое-кто из мужчин осторожно отправился на разведку. Оказалось, что пираты стоят наверху, караулят трапы. Бармены отказывались обслуживать пассажиров, выдавая только воду для детей.

Ожидание длилось два часа. На следствии капитан показал, что вначале он решительно отрицал наличие на борту 100 тысяч песо, да и потом, невзирая на угрозы, продолжал упорствовать, пытаясь утаить от пиратов хотя бы часть денег. Но у него ничего не вышло.

В какой-то мере кража этих 100 тысяч песо, предназначенных для покупки хлопка в Масбате, оказалась спасительной для пассажиров, поскольку пираты не стали тратить на них время, не забрали ни драгоценности, ни бумажники. Люди услышали шум шагов на палубе, а следом – рев моторов, постепенно стихающий вдали.

Через пару минут в громкоговорителях раздался голос капитана: пассажиры могут вновь заниматься своими делами. Но «Донья Пакита» возвращается в Себу, поскольку пираты украли весьма значительную сумму денег и требовалось отчитаться перед полицией о происшедшем.

Слово «полиция» вызвало восклицания, ропот негодования. Почему полицейские не прибыли на помощь «Донье Паките», как это сделали ради другого лайнера, и т. д.? Другие возражали: если бы полиция вмешалась, начали бы стрелять, а так все завершилось хорошо, если не считать пятерых раненых, о которых все уже забыли. К счастью, ни один из них не умер.

После ухода пиратов радисты подключили передатчики и вызвали полицию Себу. Черно-белый полицейский катер подошел к «Донье Паките», как только она прибыла в порт.

У пиратов были сообщники в компании Го Тонга, а также на борту «Доньи Пакиты». Таково было твердое убеждение комиссара Мангубата, начальника полиции Себу. Из Манилы прибыли следователи. Всех офицеров и матросов лайнера, а также служащих компании долго допрашивали, за ними установили наблюдение. Ни капитан лайнера, ни директор компании не избежали допросов, поскольку последний застраховал на крупную сумму любые убытки, в том числе и ограбление на борту. Но хитрый китаец ловко вывернулся. Результат первой части следствия: ничего. И вообще, наличие сообщников так никогда и не было доказано.

Через несколько суток после нападения на «Донью Пакиту» полиция вызвала полсотни выбранных наугад пассажиров и показала им фотографии преступников. Двоих опознали два торговца из Себу. «Этого знаю!» – воскликнул каждый из них, едва взглянув на снимок. Как выяснилось, опознанные были среди налетчиков, ограбивших их магазины. Полицейский записал два имени: Исабело Майор, Бонито Фабукар. Два бывших каторжника. Исабело Майор был решительным и умным главарем банды.

Во время опознания другой пассажир заявил:

– Среди пиратов была женщина. Когда лайнер остановился, я пошел в туалет. Иллюминатор был открыт. Я услышал голос с синего катера, причалившего к борту лайнера: «Давайте быстрее, мы теряем время». Уверен, что это был женский голос.

Фотографии женщины у полицейских не было, но они предположили, что речь идет о Ховите Галиндо, тридцати одного года, сожительнице Исабело Майора. Она вполне могла участвовать в нападении на «Донью Пакито». Женщину арестовали 5 июня. Еще троих подозреваемых взяли под стражу 13 июня. Арестовав любовницу Исабело Майора, полицейские вступили в переговоры с главарем банды, уговаривая его сдаться. Переговоры длились долго.

22 июня начальник полиции Себу получил по коротковолновому радио сообщение от коллеги с острова Лейте:

– Объявился один пиратский катер. Синий. В Баррио-Силлон на Бантаяне высадилась целая шайка. На этот раз есть труп. Бернабе Саденелло.

– Судовладелец?

– Да, так он себя величал, хотя из судов у него всего четыре рыбацких баркаса. Люди Майора прикончили его из автомата, поскольку он, похоже, защищался, стрелял из револьвера. В перестрелке ранены жена и две дочери Саденелло. Пираты ограбили дом, забрали наличность и драгоценности. Сумма убытков еще не установлена, но весьма внушительная.

– Уверен, что речь идет о людях Майора?

– Вряд ли они сдали кому-то в аренду или продали свой синий катер. Я запросил помощь армии. Советую тебе поступить так же. Конец связи.

Начальник военного гарнизона Себу выделил полицейским требуемое подкрепление. Двадцать человек были распределены по четырем населенным пунктам побережья.

Выяснилось, что двадцати человек, разбитых на пятерки, явно недостаточно. 4 августа пятнадцать человек, вооруженные автоматами «томпсон», высадились на пляже двух поселков на восточном побережье Себу. Они действовали слаженно и умело – сначала захватили полицейский участок, где связали всех полицейских. Затем ограбили два почтовых отделения и несколько ювелирных лавочек. А поздним вечером ушли на двух моторных лодках, которые остались неопознанными. Жители видели лишь отсветы от выхлопных труб. Никто из солдат не пытался им помешать.

Через неделю, 10 августа, после захода солнца жители острова Палаван (на юго-западе от Миндоро) отдыхали после тяжелого, жаркого и душного дня. Бульвар в Пуэрто-Принсесе на восточном берегу был излюбленным местом жителей. Там царило оживление, огни магазинов уже зажглись – тропические сумерки длятся недолго. Две симпатичные девушки, с красивыми прическами, элегантно одетые (Дизия Отто и Фатима Маналоди), – им было по 14 лет (хотя выглядели они на все 18) – были внезапно окружены группой щеголевато одетых мужчин. Они выхватили револьверы:

– Пойдете с нами, и помалкивайте! Не будете шуметь, вас никто не тронет, а через час отпустим.

Одна из девочек собралась было позвать на помощь, но передумала. Праздношатающиеся спокойно проходили мимо, никто ничего не заметил. Гангстеры вместе с девушками вошли в ювелирную лавку.

– Нам нужны драгоценности для девушек. Вы их знаете?

Китаец-ювелир увидел револьвер и промолчал. Бандиты сгребли весь товар из витрин.

– Где сейф? Поторопись.

Все деньги пришлось отдать.

– Счастливо оставаться. Если позвоните в полицию раньше чем через три часа, девчонок пристрелим!

Точно так же бандиты ограбили другие магазины и несколько частных домов. Разбой продолжался два с половиной часа, потом девушек увели в порт. Те едва не умерли от страха, когда увидели фары мчавшихся к молу автомобилей. Полицию все же предупредили. Пираты не тронули девушек. Они запрыгнули на катера и, на полной скорости удаляясь от берега, растворились в ночи.

На следующее утро министр внутренних дел собрал в Маниле всех начальников полиции, кроме того, пригласил начальника штаба, командующего флотом и двух генералов. Через четыре дня несколько моторизованных армейских подразделений были подняты по тревоге на крупных островах. С кораблями флота, которые бороздили внутренние моря архипелага, а также Целебесское море на юге и Тихий океан с востока на запад в виду побережья, постоянно поддерживалась радиосвязь. Все входы в порты находились под наблюдением.

25 августа четыре катера под национальным флагом и с эмблемой полиции на борту вошли в порт Замбоанга на одноименном полуострове (западная часть Минданао). На набережной собрались любопытные:

– Нас хотя бы защищают!

Через минуту «полицейские» открыли стрельбу из револьверов. В составленном позже отчете было указано, что вначале стреляли в воздух, просто ради устрашения. Но вскоре прибыли настоящие полицейские, и завязалась перестрелка, в результате которой погибли четыре человека (два настоящих и два переодетых полицейских). Затем полиции пришлось отступить из-за численного превосходства лучше вооруженных бандитов. Те уничтожили телефонную станцию и ограбили множество магазинов и домов. Полицейская форма облегчала им задачу. Жителей охватила паника, никто не понимал, где переодетый полицейский, а где настоящий. Бандиты хозяйничали в порту Замбоанга целых три часа. Отплывая, они забрали с собой тела убитых сообщников.

Наутро, хотя сумма убытков еще не была подсчитана, власти отдали приказ начать следствие, чтобы выяснить, пожалуй, самый важный вопрос: где, когда и как гангстеры раздобыли полицейскую форму?

И действительно, пора было в этом разобраться, поскольку на следующее утро город Лабасон на том же полуострове был атакован точно таким же образом. Пиратов, одетых в полицейскую форму, удалось пересчитать: сорок один человек. Они захватили почту и мэрию, ограбили дома и магазины. Операция длилась три часа. Добыча в наличных деньгах – 100 тысяч песо. Пятеро убитых, среди них один бандит; его труп увезли. Похоже, гангстеры решили не оставлять тела сообщников, чтобы тех не опознали.

Наглость и эффективность действий пиратов не парализовали волю филиппинских властей. Армия, флот и воздушные силы приняли участие в защите населения и поиске преступников. За магазинами, где продавалось оружие и полицейская форма, было организовано наблюдение. Радио Манилы предупреждало жителей об опасности; время от времени в эфире звучали малопонятные непосвященным сообщения, напоминавшие шифровки военного времени. Они предназначались для Исабело Майора – это были послания от его сожительницы Ховиты Галиндо, по-прежнему находившейся в руках полиции. Все полицейские получили приказ стрелять в Майора без предупреждения, однако переговоры продолжались. Все средства хороши, чтобы остановить террор. Власти не могли обещать главарю полное прощение, если тот решит сдаться; выбирать ему предлагали между тюремным заключением и смертью от пули. Но Майор, очевидно, решил пойти ва-банк и доказать, что его банда способна орудовать практически открыто, даже не маскируясь под полицейских.

29 августа, через день после нападения на Лабасон, двадцать пиратов в гражданской одежде разграбили прибрежный город Тубай: угрожая карабинами и автоматами, заставили открыть сейф почты и скрылись с добычей, но никого не убили и не ранили. Вероятно, в результате переговоров Исабело Майора все-таки удалось убедить не проливать кровь невинных людей. Но поступки человека, на которого охотятся, непредсказуемы.

1 сентября начальник полиции острова Масбате получил сообщение от пилота вертолета ВМС: «Подозрительная группа высаживается с двух крупных катеров» – и точные координаты места на пустынном берегу у подножия поросшей лесом горы. Бандиты, должно быть, заметили вертолет и поспешили укрыться в джунглях, но полиция была начеку. Стражам закона на сей раз улыбнулась удача: они встретили бандитов, когда те выходили из леса, направляясь к оживленной дороге. В рапорте указано, что состоялся «кровавый бой, длившийся двадцать минут». Бандитов было десять. Одного убили на месте, шестеро скрылись, а троих захватили живыми. Среди них оказался Исабело Майор. Начальник полиции Масбате послал в Манилу победную депешу.

Исабело Майора и семерых его сообщников судили 26 марта 1966 года. Всех приговорили к пожизненному заключению. В стране воцарилось спокойствие. Опасность наконец миновала.

Так, я думаю, считали филиппинцы обоих полов и разных возрастов, которые веселились 21 ноября 1965 года на террасе прибрежного ночного клуба курорта Талисей, на острове Себу, менее чем в 10 километрах от одноименного города. В ночном клубе собралось несколько китайских пар – мужчины в белых смокингах и женщины в вечерних платьях с декольте. На Филиппинах страх перед пиратами стал отступать повсеместно, а в этом ночном клубе атмосфера была особенно беззаботной. Ноябрьские ночи на Филиппинах очень приятны. Они лучше весенних, когда случаются ливни и даже ураганы. Кроны пальм на пляже за террасой ночного клуба почти не покачивались. Оркестр играл в основном медленные танцы и танго. В перерывах слышался плеск волн, с тихим шорохом набегавших на песок.

На террасу выходили широко распахнутые окна, внутри помещение было ярко освещено, группы мужчин и женщин толпились у игорных столов. У филиппинцев и китайцев страсть к игре в крови.

В 2 часа ночи на террасу вышел метрдотель, а за ним несколько филиппинских офицеров, которых он провел к двум столикам на некотором удалении от танцплощадки, поскольку остальные были заняты. Женщины восхищенно зашептались:

– Рейнджеры!

Действительно, на вновь прибывших были элегантные черные мундиры рейнджеров, да и сами они были очень хороши собой.

Мужчины в черных мундирах о чем-то переговаривались, то и дело оглядывались, словно им не нравились столики, которые предложил метрдотель… Внезапно они выхватили револьверы и принялись стрелять в воздух и по стеклянным панелям, которые ограждали танцплощадку справа и слева. Зазвенело стекло, посыпались осколки, закричали женщины. Оркестр замолк.

Посетители ночного клуба не подозревали, что уже двадцать минут почта, мэрия и здание полиции были в руках лжерейнджеров. Ни один выстрел не прозвучал во время этих захватов. Все произошло без малейшего шума. Три лодки с пиратами в черном пристали к берегу в километре от ночного города. Войдя в Талисей, налетчики разбились на три группы. Одна направилась к почте, вторая – к полицейскому отделению, третья – к мэрии. План был разработан до мельчайших деталей. К тому же они воспользовались эйфорией, царившей в стране после поимки Исабело Майора – главаря, который неплохо их обучил. Они намеревались продолжить его дело.

– Никому не двигаться. Руки за голову.

Бандиты действовали профессионально. На террасе двое собирали драгоценности и бумажники, складывая их в небольшие черные мешки. Работали молча. Слышалось лишь позвякивание падавших в мешки драгоценностей. В городе внешне все было спокойно.

Другие «рейнджеры»-пираты занимались грабежом в игорном зале, опустошая ящики кассовых аппаратов и игорных столов, бумажники и сумочки, избавляя незадачливых посетителей от драгоценностей. Урожай оказался богатым.

– Да мы просто трусы! – не выдержал кто-то из мужчин.

Это был редактор газеты Себу. Он получил удар рукояткой пистолета по лицу и, застонав от боли, выплюнул несколько зубов. Так расправлялись с каждым, кто пытался роптать или сопротивляться. Среди пострадавших от рукоприкладства оказались китайский коммерсант, директор ночного клуба, полицейский, который прибежал на выстрелы, охранник и кассир. Женщин никто не тронул.

Бандиты ушли, захватив в качестве заложника директора курорта.

– Освободим, когда сядем в катера, если нас не будут преследовать.

Местных полицейских бандиты связали и заперли в участке, и у пиратских катеров было вполне достаточно времени, чтобы добраться от места высадки в порт. По дороге к порту они стреляли по фонарям на бульваре. Убедившись, что все свои в сборе, пираты освободили директора-заложника и отчалили. Только рокот моторов над спокойным морем напоминал о случившемся. Полиция и войска прибыли через полчаса.

Филиппинский архипелаг насчитывает 11 крупных островов и 7 тысяч небольших и совсем крохотных. Как тут знать, где укрылись пираты? Тем более что на большинстве островков нет ни мэрии, ни почты, ни полицейского поста. Ни одного представителя власти, ни единого средства связи с властями.

На некоторых островах туземцы до сих пор живут практически первобытной жизнью, добывая себе пропитание охотой, рыбной ловлей и сбором плодов, как в доисторические времена. На других, более близких к цивилизации островах население занимается сельским хозяйством и кустарным производством. На этом архипелаге можно встретить все ступени развития. Сказанное относится и к островам у северного побережья Борнео.

6 декабря 1965 года, после полудня, туземцы-рыбаки Малавали, одного из таких островков, занимались починкой сетей. Из примет цивилизации на них были выцветшие рваные шорты, сменившие невесть сколько владельцев: набедренные повязки остались в прошлом.

Один из рыбаков что-то сказал, мотнув головой в сторону моря. Другие оглянулись. В волнах что-то двигалось, и явно не рыба. Человек. Он медленно плыл, взмахивая то одной, то другой рукой. Похоже, он сильно устал. Туземцы вскочили на ноги. Двое столкнули пирогу и энергично взялись за весла.

Мужчина, которого они доставили на берег, оказался филиппинцем. Из одежды на нем были только полотняные брюки. Но подстрижен он был по-городскому, и на пальцах сверкали золотые кольца. На плече у него зияла рана, посиневшая от морской воды: пулевое отверстие. Мужчина смог только сказать, что приплыл с соседнего островка Страгглер. Туземцы отвели его в хижину, разожгли огонь, и он тут же заснул. На рассвете староста деревни, которого известили рыбаки, уже сидел на корточках у входа в хижину и терпеливо ждал.

На Филиппинах три официальных языка – английский, испанский и тагалог (тагальский), диалект северной группы индонезийских языков. Жители островов говорили на языках и диалектах одной и той же группы, а потому старосте не составило труда объясниться с пловцом. Тот повторил, что приплыл с острова Страгглер и что голоден. Туземцы накормили его рыбой и фруктами, потом разговор возобновился.

– Пойдешь со мной в полицию, – сказал староста.

У туземного старосты был транзистор, подаренный начальником полиции Кудата, прибрежного городка на севере Борнео. Он слышал о весенних налетах пиратов. Не то чтобы его нравственное чувство восставало против пиратства, просто он рассудил, что если пловец пират, то комиссар полиции с удовольствием примет от него этот подарок и так или иначе отблагодарит его, старосту деревни Малавали.

– В полицию? – переспросил спасенный.

Он посмотрел на старосту и трех крепких туземцев, охранявших вход в хижину.

– Ты пират? – с надеждой спросил староста.

– Нет. Торговец. Мое судно захвачено пиратами. Они пятерых убили, а меня ранили.

– Все равно идем в полицию.

Мужчина не слишком обрадовался, но у него не было выбора. Туземцы наложили на рану пластырь из целебных растений, дали чужаку старую дырявую куртку и на пироге доставили в Кудат. Плыли они туда шесть часов.

Начальник полиции Кудата уже знал, что на пляже островка Страгглер найдены тела двух мужчин, убитых из огнестрельного оружия.

– Убитых было шестеро, – сказал спасенный. – Пятерых застрелили на нашем судне из револьвера. Хотя мы не пытались сопротивляться. Нас с шурином ранили, но мы сумели прыгнуть за борт и поплыли в сторону Страгглера. Но у шурина рана была серьезная, и он утонул. У меня болит плечо, думаю, в нем засела пуля. Надо, чтобы меня осмотрели в больнице, но прежде позвольте позвонить родным в Замбоанге.

– Отсюда нельзя позвонить, но я предупрежу вашу семью по радио. А вас доставим в больницу Кудата.

– Вряд ли это настоящая больница.

– Уж какая есть. Вас осмотрят и при первой возможности переправят в Замбоангу. Сколько было пиратов? Какой у них был катер?

– Кажется, их было семеро, катер у них быстроходный.

– Какого цвета?

– Желтого. Нас тоже было семеро, мы плыли на паруснике с вспомогательным двигателем. Не знаю, что с ним сталось.

– Пираты могли взять его на буксир и увести с собой. В котором часу на вас напали?

Все ответы комиссар полиции записывал. Допрос длился довольно долго, мужчина вновь пожаловался на боль в плече. Комиссар спросил, какой товар перевозился на паруснике. Торговец ответил уклончиво.

– Разные товары, говорите, а точнее? Больше спросить некого, ведь только вы и уцелели. Вы намерены заявить о грабеже страховому агенту?

– Наш груз не был застрахован.

Уклончивость торговца стала понятна чуть позже. Филиппинские «торговцы» часто перевозят контрабандные сигареты. Впоследствии пойманные пираты признались, что наложили лапу на 439 коробок с сигаретами стоимостью 7 тысяч малайских долларов, или 2330 долларов США. Это были остатки банды Исабело Майора. Они даже не стали перекрашивать катер. И ни за что ни про что убили шестерых.

Изучая хронику преступлений на Филиппинах с 1963 по 1966 год, мы понимаем, что Исабело Майор был своего рода мастером ограблений, безупречно организованных, без лишних жертв, но после его ареста уцелевшие члены банды растеряли навыки, а потом стали убивать без разбору.

Вероятно, в список их преступлений можно внести несколько судов, курсировавших в 1966 году между Борнео и Минданао. Агентство Юнайтед Пресс перепечатало статью корреспондента «Санди таймс» в Джесселтоне с рассказом об этих фактах.

Филиппинцы постоянно отправлялись на заработки на восточное побережье Борнео – нелегально, без паспорта. Как правило, через два-три года они возвращались на Филиппины – либо окончательно, либо на отдых.

Те, кто в январе 1966 года садился на суда до Минданао, везли с собой сбережения за три года. Эти суда находили покинутыми, разграбленными, залитыми кровью, словно на них происходили настоящие дикие схватки. О пассажирах больше никто никогда не слышал.

К прежним сообщникам Исабело Майора присоединялись все новые и новые пираты, никогда его не знавшие. В марте 1966 года в банде, напавшей на прибрежные поселения Сан-Нарсисо и Карамоан, было уже полсотни человек. Об их деградации говорит уже то, что они стали насиловать девушек. Ни полицейской, ни армейской формой, как во времена Исабело Майора, они больше не пользовались, поскольку не умели ее раздобыть. Зато, словно бы желая замаскировать свою низость, называли себя «рейнджерами». Полиция, армия, флот и авиация покончили с ними в начале 1968 года. Банда была уничтожена.

Глава девятая

Опасные тихоокеанские воды

1961 год. Президент США Джон Кеннеди выглядел искренне взволнованным, прикалывая на грудь восемнадцатилетней Ширли О’Нил медаль «За отвагу».

Годом ранее студентка Ширли вместе с другом Альбертом Коглером, тоже студентом университета Сан-Франциско, отправились купаться на пляж Бейкере, рядом с Золотыми Воротами. Оба хорошие пловцы, они без труда преодолели пенящиеся волны прибоя. Альберт плыл первым. Вдруг Ширли услышала его крики. Из воды взметнулась огромная серая тень. Вода громко забурлила, потом Альберт крикнул: «Акула, спасайся!» Вокруг молодого человека пена уже окрасилась в красный цвет. Но Ширли ринулась не назад, а к приятелю, схватила его за руку. «Рука висела только на лоскутке кожи». Она обхватила Альберта за талию и сумела доплыть вместе с ним до берега. Но парень потерял слишком много крови и два часа спустя умер. Сержант американской армии, находившийся на наблюдательном посту на берегу, говорил: «Какая отвага! Я никогда не видел ничего подобного».

Во всем мире акулы внушают людям панический ужас, но Тихий океан их истинная вотчина. Вдоль калифорнийского побережья тянутся общественные и частные бассейны, потому что у большинства американцев в крови страх перед морскими убийцами.

Во время Второй мировой войны в Тихом океане шли кровопролитные сражения, и американские морские власти начали печатать брошюры для возможных жертв с тонущих кораблей. Чтобы успокоить моряков, опасность встречи с акулами была преуменьшена: «Акула сама не нападает на человека, если он не ранен или не находится рядом с раненым. В любом случае не надо терять хладнокровия, а следует продолжать спокойно плыть и т. д.». В действительности акулы считаются одними из тех редких животных, которые нападают на человека без всякого повода.

Может быть, самым кровавым сражением в воздухе и на море Второй мировой войны была битва при Гуадалканале между американцами и японцами. Среди потопленных в этом страшном бою кораблей был крейсер «Джуно» – он взорвался и затонул через двадцать секунд. Это произошло в 11 часов 1 минуту 13 ноября 1942 года. Многие погибли сразу, а около сотни человек продолжали отчаянно барахтаться в залитом мазутом море.

Толщина слоя мазута составляла 15 сантиметров. Люди плыли к плотам, разбросанным взрывом. Матросу Аллану Клифтону Хейнсу удалось взобраться на один из них. Вокруг плота кружились обломки, вещи из чрева взорванного корабля, в том числе тысячи рулонов туалетной бумаги.

Люди, чудом избежавшие ран, смогли взобраться на плоты, но были подавлены взрывом и гибелью корабля. Они молча озирались, словно не слыша криков и стонов раненых. Один из моряков крикнул: «На помощь, не могу больше плыть! Мне оторвало ногу». Его вытащили. Погода была пасмурной, но море оставалось довольно спокойным.

На некоторых была кое-какая одежда, но кто-то остался почти нагишом – одежду изорвало в клочки. Примерно половина моряков успели надеть спасательные жилеты.

На плоту вместе с Алланом Клифтоном Хейнсом было еще пятнадцать человек. Едва оправившись от потрясения, люди возбужденно заговорили, все разом. Над морем стлался дым. Моряки с надеждой повторяли: «Сейчас подойдут корабли и нас подберут».

Некоторые из уцелевших были серьезно ранены, они истекали кровью. Умершие некоторое время оставались на плоту, но потом товарищи спихивали их в воду, чтобы освободить место для тех, кто не успел взобраться на плот и по-прежнему находился в воде, цепляясь за его края. Трагическая история моряков «Джуно» повествует о том, как думают и ведут себя люди, которым после внезапной драмы, гибели корабля, пришлось оказаться посреди моря и схватиться с чудовищным врагом.

«Странно, – рассказывал Хейнс, – но в сумбурных разговорах день пролетел быстро». Говорили о том, сколько им еще ждать спасения. Кто-то высказывал предположение, другие слушали, потом начинали спорить, потом прекращали препираться, поскольку кто-то еще начинал говорить иное, и все повторялось. К ночи пошел мелкий, но теплый дождь. Плоты не удалялись друг от друга. На одном из них сидевшие сзади привели плот в движение, спустив ноги в воду и непрерывно ими болтая. На других плотах подхватили их почин, в том числе Хейнс и его товарищи. Три плота сошлись вплотную друг к другу.

Ночь не принесла успокоения. Сначала крики «Корабль!» доносились то с одного, то с другого плота чуть ли не каждую минуту. Все начинали всматриваться в указанном направлении, кричали, махали руками. Однако корабля не было. Через два-три часа люди немного успокоились, но остальная часть ночи была не лучше из-за агонии умирающих. Они непрерывно стонали от боли, а остальные – от невыносимого отчаяния. Время от времени кем-то вновь завладевала иллюзия: «Корабль! Корабль!» Нет, опять ничего. И тогда люди срывали досаду на тех, кто якобы увидел корабль, и ругали их последними словами.

14 ноября. Несчастным морякам с «Джуно», наверное, казалось, что занимающийся день несет облегчение, надежду. Но радость длилась недолго. Мазут сделал свое дело – началась резь в глазах.

Глаза жжет и колет, а чем их промыть? Морская вода только усиливает боль. Протереть глаза? Одежда рвется на куски, их опускают в воду, но тряпки впитывают мазут, а руки, как и все тело, покрыты черной жирной пленкой, которая раздражает кожу и от которой никак не избавиться.

– Мы все ослепнем!

Этот крик вызывает панику, в какой-то мере оправданную, поскольку глазам долго не выдержать постоянного жжения. Хоть сам бросайся в море, чтобы поскорее свести счеты с жизнью!

– Идиоты, а туалетная бумага?

В этих обстоятельствах идея просто гениальная. Тысячи белых рулонов еще плавают в спокойном море, выловить их совсем нетрудно. Они, конечно, испачканы в мазуте, но если их размотать, то в середине бумага чистая и сухая. Можно протереть глаза – угроза слепоты миновала.

Но поражены не только глаза. Людей начинает рвать, они корчатся, испытывая ужасные рези в животе. Известно, что любой потерпевший кораблекрушение обязательно наглотается воды, а тут пришлось хлебнуть и мазута. Через некоторое время, раньше или позже, желудок начинает протестовать.

– Сдохнем все от отравления!

Целые сутки люди не ели и не пили – разве что мазут. Как тут не дойти до нервного срыва! Но способность думать еще не полностью атрофировалась. Вдруг кто-то говорит:

– Надо выбраться из мазутной лужи. Плоты можно двигать, болтая ногами в воде. Хоть и медленно, но мы уплывем от мазута и окажемся на чистой воде.

Чей-то голос восклицает:

– С ума сошли! В чистой воде мы встретимся с акулами!

Известно более двухсот пятидесяти видов акул. Длина некоторых из них всего 30 сантиметров. Есть и другие, очень крупные акулы, но не все опасны. Например, гигантская акула, встречающаяся в Атлантике и достигающая иногда 15–18 метров в длину. Она безобидна, питается планктоном, часто попадается в рыбачьи сети. Акулы-убийцы имеют длину от 1,5 до 7,5 метра и принадлежат к 30 различным семействам. А самой опасной считается белая акула весом до 4 тонн – сильный хищник, быстрый и беспощадный, а также рыба-молот, причудливая акула с Т-образной головой и свирепыми глазами по краям головы. Она живет в глубинах и выплывает из водной тьмы, как доисторическое чудовище. Заметив добычу, она начинает кружить, постоянно сужая круги и неотвратимо приближаясь.

Моряки «Джуно» не знали, какие бывают акулы, но стоило произнести само это слово, «акула», и все умолкли. Слышались только бесконечные стоны раненых.

На одном из сблизившихся плотов находился офицер, лейтенант Блоджет. Утром 15 ноября – на третьи сутки пребывания в море – он объявил, что берет командование на себя.

– Мы видели землю, когда «Джуно» затонул. Мы должны быть милях в двадцати от Сан-Кристобаля, может, и ближе. Надо попытаться приблизиться к суше. Соединим плоты в цепочку, сохранив между ними небольшое расстояние. Раненых устроим на двух последних плотах. На первом разместятся здоровые люди, которые с помощью ног будут двигать плоты. Двигаться, даже медленно, лучше, чем просто сидеть и ждать.

Несколько человек крикнули:

– А акулы?

– Акулы никогда не нападают на живых людей, если те держатся вместе.

Лейтенант буквально истолковал утешительные советы брошюр для потерпевших кораблекрушение. В действительности акулы-убийцы нападают, когда им вздумается, здоров человек или ранен, один или в группе. Между людьми и акулами невозможна никакая связь. У акул крохотный мозг в хрящевидной черепной коробке. Они наделены мощными мышцами, ибо, не имея плавательного пузыря, должны постоянно двигаться, чтобы не утонуть. У них невероятная, если не отвратительная, с точки зрения человека, живучесть. Китобои, разделывающие китов, пришвартованных к борту судов, неоднократно ловили акул, приплывших на «пиршество». Люди их убивали, вытаскивали внутренности и выбрасывали в море. Акулы набрасывались на них, как на мертвого кита. Возбужденные кровью, они кусали и пожирали себе подобных. Случалось, что раненые хищники глотали собственные внутренности.

У акул исключительное обоняние. Быть может, только из-за мазута ни одна акула еще не появилась вблизи моряков с утонувшего крейсера «Джуно». Люди медленно двигали вперед плоты, болтая ногами, и вскоре выбрались на чистую воду. Никаких акул. Изнывая от голода, а еще больше от жажды, люди почти не переговаривались.

Утром 16 ноября, на четвертые сутки, бомбардировщик В-17 («летающая крепость») на малой высоте облетел группу плотов. Люди вскочили на ноги, кричали, размахивая руками. Самолет не мог сесть на воду, но пилот их увидел, он укажет их положение кораблю. Перед тем как удалиться, он сбросил какой-то оранжевый предмет, который качался на воде.

– Надувная лодка!

Предмет не тонул, но как до него добраться?

– Можно вплавь.

– А акулы?

Офицер решил, что три человека отправятся за лодкой на одном из плотов. Так и сделали – добрались до лодки, надули ее и привели с собой.

– А теперь что? – спрашивали люди. – Мы все в нее не влезем!

В конце концов решили разместить в лодке тяжелораненого офицера (лейтенанта Уонга) и двух матросов. Взяв плоты на буксир, моряки сели на весла, таща плоты за собой. Движение было едва заметным. Меж тем на море началось волнение.

Темно-синие воды Тихого океана, синее небо и безжалостное солнце. Облака ушли вместе с дождем. Те, на ком осталась пропитанная мазутом вонючая одежда, теперь радовались, что она хоть немного их защищает. Обнаженные больше других страдали от жажды, жаркое солнце обезвоживало тело, и они были беззащитны, как младенцы. Несколько человек умерло от отравления. Те, кто был еще жив, боялись, что и их гибель не за горами: плоты двигались слишком медленно.

– Делать нечего, придется вплавь!

Отчаянные головы рассчитывали доплыть до суши с помощью досок и обломков, которые продолжали кружить вокруг плотов.

– А акулы?

– Двум смертям не бывать!

Самые нетерпеливые бросились в воду и удалились от плота. Через час один возвратился: «Нет, это невозможно». Никто никогда не узнал, что случилось с остальными. На трех плотах из ста человек осталось пятьдесят. Вечером два матроса, которые гребли в надувной лодке, предложили:

– Может, лучше оставить вас и быстрее двигаться к земле, чтобы позвать помощь. В этом больше проку.

Не дожидаясь ответа, они отвязали трос и удалились вместе с раненым. Они тоже исчезли без следа.

После иссушающего зноя дня пришла холодная ночь, казавшаяся после жары еще холоднее. Люди на плотах жались друг к другу. Те, кто работал ногами, крикнули, что вода теплая. Многие погрузились в воду, пытаясь согреться. Они держались за плот, из воды выглядывали только головы и руки.

– Хорошо!

– А акулы?

– Сдохнем так сдохнем, двум смертям не бывать!

Акулы пока не появлялись. Многие из моряков сидели в теплой воде. Пребывание в море согревало и немного утоляло жажду. Луна в своей первой четверти разгоняла давящую темень. К несчастью, волнение на море постепенно усиливалось, скрипели тросы, соединявшие плоты. Утром 17 ноября (на пятые сутки) моряки увидели, что плоты разъединились и удаляются друг от друга. Соединить их вновь не представлялось возможным.

На плоту Хейнса было двенадцать человек. Море разыгралось не на шутку. Нельзя было и думать о продвижении вперед с помощью ног. Оставалось только ждать. Те, кто верил в молитву, молча молились.

Утро этого дня принесло новые душевные испытания: люди переживали, видя, как удаляются плоты, поднимаясь и опускаясь на громадных волнах. Правда, над ними на небольшой высоте пролетело несколько самолетов. Они явно видели плоты, но, покружив, улетели. Люди потрясали кулаками им вслед.

– Бросили нас подыхать! Слишком дорого посылать корабль!

Но Хейнс считал, что бой, вероятно, еще не кончен, раз за ними не выслали корабль. Он рассказывал, что в тот день один из матросов лег на живот и стал жадно пить морскую воду. Несмотря на предупреждения товарищей, он пил и пил, не в силах остановиться. Вскоре он умер.

Акулы появились на склоне дня. Сначала одна, потом две, три, четыре. Их становилось все больше. Близко к плоту они не подплывали. Кружили вокруг, иногда показывая белое брюхо.

«Их отгоняли шлепками по воде, но хищников становилось больше и больше». Не стоило заблуждаться – акул ударами по воде не отогнать. Просто они еще не решились напасть.

«Чем больше мы наблюдаем акул, – писал Кусто, – тем меньше их знаем. Никогда нельзя угадать, как поступит акула». Американский океанограф Леонард Энджел уверяет, что никто не понимает, почему одна акула нападает на человека, почему другая будет описывать круги вокруг возможной жертвы и почему третья равнодушно проплывет мимо.

Бывало, акула выбирала жертву в группе купальщиков и преследовала только ее. В 1952 году семнадцатилетний парнишка плыл в паре сотен метров от калифорнийского пляжа, когда появилась акула. Он замахал рукой, сигнал поняли, и пятеро крепких мужчин приплыли ему на помощь вместе с надувной камерой, чтобы спасти усталого парня, испуганного видом акулы. Они поплыли к берегу, окружив юношу. Акула описывала круги вокруг группы. И вдруг ринулась вперед – ей таки удалось смертельно ранить молодого человека.

Ночь с 17 на 18 ноября в окрестностях Гуадалканала выдалась настолько холодной, что несколько моряков с плота, где находился Хейнс, спрыгнули в воду, несмотря на опасность. Они питали безумную надежду, что успеют взобраться на плот, если хищницы приблизятся.

Акулы приплыли, и много. В ту ночь они сожрали одного моряка. Акула схватила его за ногу, он закричал и попытался взобраться на плот, но подоспели другие хищницы, вцепились в жертву и разорвали несчастного на куски. Остальные моряки дрожали от ужаса, рассудок их помутился. Один заявил, что доберется до земли вплавь. Он не проплыл и двадцати метров, как хищница утянула его под воду.

Люди на плоту стали бредить. Один сказал, что «Джуно» находится рядом, прямо под плотом. Он отчетливо видел корабль, собирался нырнуть и отыскать на затонувшем крейсере воду, еду и сухую одежду. Все вдруг разглядели, более или менее четко, огни в толще воды. Многие, в том числе Хейнс, нырнули, чтобы добраться до «Джуно». «Естественно, я ничего не нашел. У меня в голове просветлело, я понял, что совершаю глупость, и перестал верить в чужие слова». Невероятное везение – ни одна акула не подплыла к безумным ныряльщикам.

Занялась заря шестого дня. Наступило 18 ноября 1942 года. Ни одной акулы вокруг плота. Спокойное море. Безоблачное небо. Как только солнце поднялось ввысь, обнаженных людей вновь стали терзать муки от ожогов и неутолимой жажды. Спины и плечи обгорели до кровавых ран. Все считали, что им не выдержать мучения и придется умереть в море.

Люди то молча лежали, распластавшись на плоту, то вдруг начинали нервничать и заводиться. Если два человека задевали друг друга, следовала перебранка, в ход шли кулаки. Жалкие неловкие удары, которыми обменивались едва стоящие на ногах люди. А иной раз они принимались лихорадочно рассказывать, чем займутся, если вернутся домой. Кто-то сетовал, что семья сейчас нуждается в самом необходимом, так что придется вкалывать. Все готовы были заняться чем угодно, но только на земле. Больше никакого моря!

– Если плот причалит к острову, я останусь там навсегда, – сказал один из них. – Никогда больше не ступлю ногой на корабль!

Остальные поддакивали ему. Они все вместе останутся на острове, будут заниматься любым делом, но больше не взойдут на борт корабля. О судьбе семьи, которая так беспокоила их пару минут назад, никто не вспоминал.

Наступила ночь, и вдруг кто-то увидел под водой канонира с «Джуно», который подавал ему знаки.

– Я к нему.

Он не спеша снял спасательный жилет и прочую одежду, его никто не остановил. Он прыгнул в воду и поплыл прочь. Мелькнуло белое брюхо акулы – и все было кончено. В эту ночь акулы сожрали двух человек, которые сидели в воде и держались за плот.

19 ноября. Седьмые сутки. На плоту осталось всего четверо. На море снова началось волнение, но небо закрыли облака, и пошел дождь. Истинное счастье, поскольку люди изнывали от жажды. Им удалось собрать в брезент немного дождевой воды.

В середине дня появилась чайка, покружила и спланировала на угол плота.

Во время Второй мировой войны многие моряки с погибших кораблей, оказавшиеся в море в спасательных жилетах, с ужасом смотрели, как к ним подлетают чайки. Грациозная чайка не враждебна человеку, ее можно даже приручить. Но чайка – птица хищная и в открытом море безжалостна, ибо ищет себе пропитание. Моряков в море видно издалека из-за оранжевых жилетов. Это свежая и обильная пища. Если они мертвы, нет ничего проще, чем исклевать их. Но если они еще живы, двигаются и кричат, на них лучше всего нападать, целясь в глаза. Никакой опыт не приобретается так быстро, как опыт добывания пищи. Таков инстинкт выживания. Многих погибших в боях на море вылавливали исклеванными, у них были пустые глазницы и изъеденные лица. На них было страшно смотреть.

Чайка, которая уселась на плот 19 ноября 1942 года, не напугала четырех оставшихся моряков «Джуно». Они ведь были не в воде. Они не только не боялись ее, но и задумали съесть.

Птица внимательно разглядывала двух человек, которые медленно приближались к ней. Их рты были раскрыты, они буквально исходили слюной и были наделены какой-то дикарской ловкостью. Внезапно оба рванулись вперед, схватили чайку – комок перьев отбивался и кричал. Они тоже вопили от возбуждения, руки их дрожали, дрожали так, что птица сумела вырваться. Эта парочка разразилась жуткой руганью, а двое других поносили неловких охотников: с их уст срывались самые страшные богохульства и проклятия. Они ругались, размахивая руками и плача от досады.

Чайка покружила над волнами и вновь села на плот. По-видимому, она обессилела или была ранена, но моряки не задавали себе лишних вопросов. Они снова медленно поползли к ней на карачках. На этот раз, поймав, уже не выпустили. «Мы свернули ей шею и съели ее. Каждому досталось немного, но это была еда».

В истории морских путешествий много примеров, когда попавшие в беду люди проявляли невероятную изобретательность, ловя рыбу. Хейнс не объяснил, почему он и его товарищи не предприняли такой попытки. Правда, они надеялись на скорое спасение, а может, опасались привлечь внимание акул, занимаясь рыбной ловлей.

В тот же день, 19 ноября, после того как они съели чайку, еще один самолет пролетел на небольшой высоте, сбросив надувную лодку. Но та упала далеко – между лодкой и людьми плавали акулы.

Однако, когда наступила ночь, четверо моряков, несмотря на страх перед хищницами, спустились в воду, держась за плот. Один из них утонул. А может, его незаметно схватила акула? Это уже было не важно. Остались трое: Хейнс, матрос, которого он называл мексиканцем, и еще один, безымянный. На нем не было никакой одежды. Когда занялся день, он уставился в море:

– Меньше чем в миле отсюда большой белый корабль-госпиталь. Надо бросить плот и плыть к нему.

Его слова были столь убедительными, что Хейнс и мексиканец заколебались. Потом Хейнс взял себя в руки:

– Знаю только одно: все, кто покинул плот, мертвы. Если мы окажемся в воде, то умрем.

Но матрос продолжал твердить о корабле-госпитале. Когда опустилась холодная ночь, голый матрос потребовал от Хейнса отдать ему свою одежду. Хейнс не скрывает, что отказал ему: «Не было никакого смысла». У голого матроса опять начались галлюцинации, те же, что и у погибших в ночь с 17 на 18 ноября: «Джуно» в море, сразу под плотом, до него можно добраться, взять все необходимое и т. п.

При свете луны на плоту началась странная борьба. Хейнс и мексиканец пытались удержать бредящего человека, но они слишком слабы, а силы безумца удесятерились. И вот он вырывается, бросается в воду и плывет прочь. «Мы увидели, что в черной воде кишели акулы. Он отбивался от них, колотил их кулаками».

Одно из правил, предписанных купальщикам калифорнийского побережья, гласит: «Если приближается акула, нанесите ей удар по морде тяжелым предметом. Не пользоваться кулаками! Соприкосновение с шероховатой кожей акулы только нанесет вред вам и вызовет кровотечение». Кожа акула покрыта пластинчатой чешуей от морды до хвоста и похожа на терку. Эта чешуя имеет выступающие острые края. Удар хвостом крупной акулы столь же опасен, как удар дубинкой. Что касается зубов (а их несколько рядов), они остры, как иглы.

Вряд ли купальщики, оказавшись в опасной ситуации, имеют в своем распоряжении «тяжелый предмет» для обороны. Таковым не располагал и несчастный, прыгнувший с плота. В лунном свете моряки, оставшиеся на плоту, увидели омерзительную сутолоку черных спин и белых животов. Послышался крик – и все.

21 ноября. Два человека на плоту. «Я думал, шли седьмые сутки, на самом деле уже пошли девятые. Мы часами говорили о том, что с нами случилось. Помню, что подарил мексиканцу свой нож». После спасения к Хейнсу вернулась память, и воспоминания обрели четкость. Он рассказал о своих переживаниях. Но в тот девятый день он ощущал голод и жажду, мучительную жажду; дневная жара и ночной холод, трагическое одиночество в море помутили его разум и разум его товарища. Два человека сидели на разных концах плота, болтали ногами в воде, надеясь, что таким образом отгоняют акул. К счастью, ужасные хищники в этот день не появились. «Ночью мне показалось, что мы заснули тревожным сном».

Хейнс проснулся от стонов мексиканца:

– Кто-то резанул меня ножом по ноге!

– Да кто? Здесь только ты и я. Свой нож я тебе отдал вчера. Ты не мог сам порезаться?

– Мне больно. Отведи меня к врачу.

«В бреду я бил ногами по воде, не соображая, что делаю. Мне казалось, что я веду мексиканца к врачу. Потом он пронзительно закричал, подполз ко мне, и я с ужасом сообразил, что произошло. Его ранила акула. Я прижал его к себе. Но акула вернулась, вцепилась ему в ноги и стала пожирать живьем, стаскивая с плота. У меня не хватило сил удержать его. Акулы утащили мексиканца под воду».

Как и почему Хейнса тоже не схватили и не сожрали акулы? Был ли он на плоту, вскарабкался ли на него? Пусть простят автора, ибо участник этого трагического происшествия не сообщил подробностей. Он вспомнил, что ночь казалась ему бесконечной, а наутро он стал бредить: видел под водой товарищей, просил их подняться к нему, а они отвечали, что не могут, поскольку несут вахту. «На борту, по крайней мере, все нормально?» – спрашивал он. Да, все шло хорошо. Хейнс бросался в воду и плыл к ним, потом проблески разума возвращали его на плот. Это повторялось два или три раза.

Сознание вернулось к нему к середине дня. Выдержать! Во что бы то ни стало. Прежде всего не покидать плот. Еще один самолет покружил над ним и улетел. «И тут меня охватило отчаяние. Этот поступил, как и остальные, – бросил меня! Я повторял себе, что летчики могли принять меня за японца, поскольку я весь почернел». Он действительно был черным от мазута. Потом прилетели другие самолеты и сбросили вокруг плота дымовые бомбы. Дым держался долго, пока на горизонте не появилась корабельная мачта.

Надо побывать в шкуре потерпевшего кораблекрушение, чтобы понять, что означают эти привычные, затертые слова: мачта на горизонте, дым, корабль, который идет прямо на вас. Неведомый прилив жизненных сил распирает грудь, едва не лишая дыхания. Это ощущение невозможно передать. Хейнс просто сказал, и правильно сделал, что за ним подошла лодка, что его подняли на борт корабля и отнесли в медпункт.

«Море готовит немало сюрпризов для того, кто находится на уровне воды и движется медленно, не производя никакого шума», – писал норвежский мореплаватель Тур Хейердал. Он имел в виду, что подобное плавание позволяет наблюдать за многочисленными рыбами. Мы только что видели, что моряки «Джуно» также были на поверхности воды, но из рыб они встретили лишь акул. В их положении их ничего не интересовало. Опыт Тура Хейердала и его спутников был успешным, потому что люди оказались на плоту по своей воле и путешествовали в приемлемых условиях.

Напомним, Тур Хейердал отправился на «Кон-Тики» через Тихий океан, чтобы доказать: остров Пасхи и Полинезия заселялись с Американского континента. В древние времена туземцы Перу садились на плоты, которые уносились в море сначала течением Гумбольдта, потом ветрами, и, похоже, таким образом они оказывались на архипелагах, расположенных посреди Тихого океана. Доказательство возможности такого путешествия состояло в точном повторении подвига пионеров.

Прежде всего требовалось построить плот, подобный плоту древних перуанцев. Благодаря описаниям, оставленным первыми испанскими завоевателями, которым удалось их увидеть, было известно, что плоты сооружались из бальзы. Бальза – тропическое быстрорастущее дерево, и оно легче пробки. С большими трудностями Хейердалу удалось срубить эти деревья в экваториальных джунглях, их доставили на берег, определенным образом распилили и собрали. Плоты изготавливались без единого куска металлической проволоки, поскольку древние перуанцы располагали только веревками. Подобное гибкое крепление оказалось не только верным, но и спасительным. Плот назвали «Кон-Тики» – по имени бога-вождя, как считал Хейердал, общего для цивилизаций инков и Полинезии. Экипаж плота состоял из шести человек.

– Я не хотел брать профессиональных моряков, – заявил норвежец, – поскольку о плотах они знали не больше нашего, а кроме того, не хотел в будущем выслушивать упреки по поводу путешествия. Ведь в случае нашего успеха многие начали бы говорить: вы, мол, просто лучшие мореходы, чем древние перуанцы.

Норвежец все же взял с собой штурмана и радиста. На «Кон-Тики» установили открытую бамбуковую хижину, поставили две мачты, между которыми поднимали квадратный парус. Имелось также рулевое весло. Провизии и воды погрузили столько, сколько должно было хватить на год плавания.

«Кон-Тики» отплыл из Кальяо 18 апреля 1947 года. Перуанский буксир отвел его на расстояние 50 миль к северо-западу, то есть к течению Гумбольдта, которое поворачивает на запад чуть ниже экватора.

Морской министр Перу, посетивший плот накануне отплытия, «ужаснулся» тому, что увидел. Он вызвал Хейердала к себе в кабинет и дал подписать отказ от любой ответственности перуанских властей. Последующие события показали, что этот страх был совершенно необоснован.

Как только «Кон-Тики» был предоставлен самому себе, усилился юго-восточный ветер. Плот вел себя на удивление хорошо. «Главная задача рулевого состояла в том, чтобы держать парус надутым, поворачивая корму к волнам и ветру». Настил находился в 30 сантиметрах выше поверхности воды. Ни ограждения, ни других средств защиты не существовало, а потому, когда накатывала волна, рулевой был вынужден подпрыгивать и хвататься за бамбуковый шест, чтобы его не смыло. Часто приходилось ставить на руль двух человек, а чтобы их не унесло, их привязывали.

Через несколько дней погода улучшилась, а иногда была просто прекрасной, но никто не ожидал, что можно пересечь Тихий океан без осложнений. «Кон-Тики» столкнулся с ними в конце июля, через три месяца после отплытия. Началось все с внезапного полного штиля. Не надо было смотреть на барометр, чтобы понять: атмосферное давление резко падало. И в этом спокойном воздухе мореплаватели задыхались, как выброшенная из воды рыба. Затем классическая картина: волны, набегающие со всех сторон, сильный ветер с юга, который постоянно крепчал, поднимая в море громадные валы, увенчанные пенной шапкой. Пять дней и пять ночей ни один человек на плоту не смог сомкнуть глаз ни на минуту.

Когда буря наконец утихла, были подведены печальные итоги: разодранный парус, сломанное рулевое весло, несколько дыр в плоту. Ремонт провели быстро. Веревки, которые удерживали бальзовые бревна, растянулись, но выдержали напор стихии. Их необходимо было просто подтянуть.

– Видите, – сказал Хейердал, – если бы мы использовали металлическую проволоку, то бревна разбило бы или перерезало. Мы правильно сделали, применив технику древних перуанцев.

Здесь он был прав. «Кон-Тики», однако, отличался от древних плотов, потому что штурман мог устанавливать координаты с помощью секстанта и хронометра, а радио позволяло поддерживать связь с сушей, судами или самолетами. Но не стоит представлять переход «Кон-Тики» увеселительной прогулкой. Когда погода портилась, физические усилия членов команды были неимоверными. Но моральная составляющая всегда держалась на высоте. Люди не чувствовали себя покинутыми, не испытывали тоскливого ощущения, как это бывает с потерпевшими кораблекрушение или мореплавателями-одиночками.

«Кон-Тики» был прекрасным наблюдательным пунктом, даже когда путешественники не занимались наблюдениями специально. «Не раз ночью мы вздрагивали, когда из глубин моря внезапно поднимались круглые горящие глаза, в упор разглядывали нас, словно пытаясь загипнотизировать». Чаще всего этими нежданными гостями были гигантские кальмары. Вопрос о размерах этих животных остается открытым, поскольку самые крупные представители живут на глубине нескольких сотен метров (именно там на них нападают кашалоты) или еще глубже, а на поверхность поднимаются только при полном штиле. Хейердал и его спутники замечали таких кальмаров, чье тело «по размерам было сравнимо со средней комнатой». Но если плот приближался к ним, они тут же уходили под воду.

Путешественники замечали и иных громадных животных, «сверкающих призраков», по всей вероятности гигантских скатов, светящихся в ночной мгле. Они медленно кружили вокруг плота. Свет лампы привлекал многочисленных рыб, некоторые следовали за плотом днем и ночью или выбирали местом обитания дно плота, где уже вырос лес водорослей.

Часть рыб днем и ночью выбрасывалась на бальзовые бревна. Как-то ночью один из путешественников проснулся от соприкосновения с чем-то холодным и скользким. При свете лампы он отодрал от шеи длинную узкую рыбу сине-фиолетового цвета со стальным отливом, которая извивалась, как угорь. Ихтиологи называют эту рыбу змеистой макрелью (Gemphylus). Она обитает на больших глубинах, и ее еще не удавалось видеть живой до этого появления на «Кон-Тики». Рыба вдруг срыгнула двух белых лупоглазых рыбок примерно по 20 сантиметров. Они были немного повреждены, но и их идентифицировали как редких глубоководных животных. «Кон-Тики» превращался в плавучий океанографический музей.

Поскольку путешественники плыли в любимом секторе летучих рыб (с потерпевшими бедствие моряками «Джуно» было иначе), они залетали на плот достаточно часто, чтобы ежедневно служить вторым блюдом. Еда не была проблемой. Хорошим подспорьем были летучие рыбы и рыбы, пойманные на удочку.

Проблема могла возникнуть с питьевой водой. Тур Хейердал хотел повторить опыт древних перуанцев, храня пресную воду в больших бамбуковых сосудах, укрепленных под плотом. Они не захламляли плот, а вода была постоянно холодной. Но через некоторое время вода, взятая с собой, приобрела неприятный привкус. Мореплаватели собирали дождевую воду. Каждый получал по литру с четвертью в сутки. Потом они выяснили, что жажду можно утолять и океанской водой.

Мы уже знаем, что один из моряков «Джуно» умер, наглотавшись морской воды. Не в силах бороться с жаждой, он выпил громадное количество соленой воды, в безумном ослеплении и слишком поздно. Ален Бомбар во время пересечения в одиночку Атлантического океана доказал, что морская вода не опасна при условии умеренности. И не стоит дожидаться, когда организм будет истощен и обезвожен.

Тур Хейердал и его спутники утоляли жажду морской водой не совсем обычным способом, они использовали ее с умом. «В дни, когда царит тропическая жара, можно поглощать теплую воду, пока не подступит тошнота, но жажды она не утоляет. Организм нуждается не во влаге, а в соли. В рационе, продуманном заранее, обязательно присутствовали таблетки соли, которые следовало принимать в особо жаркие дни, поскольку тело теряет соль вместе с потом. Такие дни выпадали, когда стихал ветер, а плот жгло палящее солнце. Добавляя от 20 до 40 процентов морской воды к нашей норме пресной воды, мы с удивлением ощутили, что эта желтоватая смесь хорошо утоляет жажду. Во рту долго держался вкус морской воды, но недомогания мы не чувствовали. Кроме того, это позволило нам существенно увеличить водный рацион».

Тур Хейердал напомнил также, что, жуя сырую рыбу (свежую) или выдавливая годный для питья лимфатический сок, можно также утолять жажду. Ален Бомбар на борту своего «Еретика» пользовался соковыжималкой и пил этот тошнотворный сок до одурения. Не похоже, что исследователи «Кон-Тики» повторяли этот опыт.

Они сообщили, что самой неприятной для них была встреча с китовой акулой. Пятнадцати метров в длину, примерно с два автобуса. «Размер этой рыбины был таков, что, когда она начинала кружить вокруг нас, ее голова высовывалась с одного конца плота, а хвост торчал с другого конца». Эти маневры длились около часа. Напряжение на борту «Кон-Тики» было таково, что всем показалось: осада плота хищницей продолжалась не час, а целый день. Быть может, им было бы спокойнее, знай они, что китовая акула питается только планктоном и мелкой рыбешкой. Быть может. Никакое разумное объяснение не спасает, когда вблизи от вас резвится настоящий монстр, и всегда следует брать в расчет каприз животного, например удар хвостом.

Но когда однажды появился совсем уже гигантский монстр, никто не испугался. «Мы вздрогнули, услышав позади плота дыхание, похожее на дыхание плывущей лошади. Огромный кит уставился на нас. Он был так близко, что мы увидели внутренность его дыхала, сверкающего, как лакированный ботинок. Очень странно слышать в море дыхание, ведь основные его обитатели передвигаются совершенно бесшумно, только подрагивая жабрами. Это было так удивительно, что нас охватило теплое чувство к нашему далекому родственнику, который, как и мы, отважился уйти в далекое море». Очень точно выраженное чувство. Вид громадного кита вызывает какое-то космическое ощущение из-за размеров (синий кит имеет в длину до 30 метров и весит около 150 тонн) и в то же время братское отношение из-за этого дыхания.

Пассажиры «Кон-Тики» видели вблизи более мелких, чем китовая акула, но опасных хищников, даже ловили их на удочку и убивали. В отличие от несчастных моряков «Джуно» эти люди были в отличной физической форме, имели надежное оборудование и даже не помышляли, что акулы станут на них охотиться, если они будут болтать ногами в воде.

У мореплавателей имелась надувная лодка, в которой они отплывали на некоторое расстояние от плота, чтобы сфотографировать его. По понятной причине они не удалялись от плота и использовали лодку только при хорошей погоде. Тихий океан вполне заслуживал того названия, которое дал ему Магеллан. «Кон-Тики» плыл по выпуклой синей глади, такой же синей, как и небо, с которым вода почти сливалась, так что исследователям казалось, что они висят в пространстве, в пустом синем мире.

Сегодня, как и в прошлые времена, о приближении суши оповещает появление птиц. Земное существо, как и потерпевший кораблекрушение человек, успокаивается, хотя именно в этот момент можно ожидать большой опасности.

В ночь с 29 на 30 июля мореплаватели увидели землю, оказавшуюся крохотным островком Пука-Пука (архипелаг Туамоту). Они спустили парус, но течение понесло их на север. Пристать было невозможно. 2 августа на горизонте показался остров, словно выплывший из облаков. Прошло девяносто семь суток с момента, как «Кон-Тики» покинул Перу. Плавание стало опасным из-за течений, капризных ветров и коралловых рифов. Когда мореплаватели наконец ступили на сушу, на островок вблизи Рароиа (архипелаг Туамоту), их плот был практические разбит. Радушный, дружеский прием туземцев утешил путешественников. Потом их перевезли на Таити. Благодаря энергии и способностям Тура Хейердала о переходе «Кон-Тики» стало известно во всем мире. И надо признать, это был невероятный успех.

Глава десятая

Отважные неудачники

Эрик де Бишоп отправился в плавание с целью доказать теорию, опровергающую доводы Тура Хейердала:

– Полинезийская цивилизация совершенно оригинальна. Она родилась в Тихом океане, а потом распространилась на запад и восток. Я докажу, что на плоту можно пересечь Тихий океан в обоих направлениях. Я отправлюсь из Полинезии в Южную Америку, а потом вернусь в точку старта.

Эрик де Бишоп не скрывал, что переход с запада на восток будет намного труднее.

– Пересечь на плоту в обратном направлении, при ветре, дующем с кормы, как это сделал Хейердал на «Кон-Тики», было достаточно легко. Он просто доказал, что плот – хорошее плавательное средство, хотя об этом все давно знают. Я же хочу доказать, что на плоту можно путешествовать не только с помощью попутных ветров и хорошо известных течений, а в борьбе с переменчивыми ветрами и неведомыми течениями. Именно это я называю мореплаванием.

Этому человеку было за шестьдесят, когда он приступил к реализации своего проекта. Его послужной список объясняет амбиции не только в мореплавании, но и во многих других областях жизни, требующих склонности к авантюрам. Он был воспитан иезуитами, побывал юнгой на судне, обогнувшем мыс Горн, служил лейтенантом дальнего плавания, командовал минным тральщиком, потом служил в морской авиации. Занимался садоводством в Провансе, был советником китайского генерала, капитаном джонки, консулом Франции, водил каботажные суда в Полинезии. И это еще не все.

В тридцатые годы Эрик де Бишоп прошел из Гонолулу в Канны на двойной полинезийской пироге, миновав Австралию и обогнув мыс Доброй Надежды. Как и знаменитый мореплаватель-одиночка Слокам, Бишоп не умел плавать.

– Я даже не хотел учиться. Я был уверен, что, научившись, тут же утону.

Суеверие? Вызов? Мы еще увидим, что некоторые черты характера делали этого человека совершенно необычным. Когда его спрашивали, почему он выбрал для своего демонстрационного плавания плот, а не двойную пирогу, на которой он совершил удачное путешествие, он резонно отвечал:

– Древние миграционные плавания не могли совершаться на пирогах, даже на самых больших. Только плот позволял взять с собой женщин, детей и животных, а также большие запасы пищи и пресной воды.

В прежние времена он ходил на судах разного тоннажа и типа, но никогда не плавал на плоту. Однако у него были свои мысли по поводу плотов, особенно «Кон-Тики». Он считал его смехотворным:

– Он все, что угодно, но только не плот для морских плаваний. Почему? Да потому, что на нем не было гуара.

Если ты не полинезиец, то вправе не знать, что такое гуара. Речь идет о вертикальной плоскости длиной 6,5 метра и шириной 10 сантиметров, которая на большую или меньшую глубину погружается в воду и служит для борьбы с боковым дрейфом. Это не совсем киль, потому что надо использовать несколько параллельных гуара с отверстиями. Гуара устанавливают на определенную высоту, блокируя их с помощью стержней. Размещают их на носу и на корме. Эрик де Бишоп объяснял, как они работают:

– Гуара являются одновременно рулем и швертом. Когда гуара погружается в воду на носу, плот приводят к ветру, если гуара поднимают, плот уваливается под ветер. Противоположное действие осуществляют с помощью кормовых гуара. Если ими правильно управлять, они позволяют выбирать курс и держать его. Иными словами, рулить без руля.

Опыт заставил команду плота «Таити-Нуи» в какой-то мере опровергнуть эти утверждения. Название «Таити-Нуи» было выбрано Эриком де Бишопом для плота, который он начал строить на Таити осенью 1956 года. Как и плоты древних полинезийских поселенцев, его строили из бамбука – некоторые громадные стволы превышали рост человека в шесть-семь раз. Их соединяли без металлического крепежа, с помощью деревянных стержней и веревок из волокна кокосовой пальмы. В центре платформы оставались «проходы» от носа до кормы для перемещения пресловутых гуара. Никаких других рулей не предусматривалось. Паруса изготавливались из волокон пандануса.

Вот состав команды, набранной Эриком де Бишопом.

Франсис Корван, тридцать лет, член одной из самых уважаемых семей Таити; шотландец с примесью французской крови по материнской линии; истинный моряк, ловец черепах и акул.

Мишель Брён, мореплаватель, бывший первый помощник капитана «Уазо дез Иль», трехмачтовой шхуны Фосфатной компании Океании. За несколько дней до отплытия женился на прелестной юной китаянке.

Ален Брён, брат Мишеля, мореплаватель с семнадцати лет; прибыл на Таити из Африки на небольшой шхуне; лейтенант порта Макатеа (фосфатный остров) в то время, когда Бишоп решил взять его с собой.

Хуанито, молодой отважный чилиец, любитель приключений.

«Таити-Нуи» имел длину 12 метров, ширина составляла 4 метра 20 сантиметров. На нем установили две мачты с мощным парусным снаряжением. На настиле плота разместили большую каюту, отнюдь не примитивную, а весьма комфортабельную. Водонепроницаемое строение служило одновременно жильем и складом продуктов. Там же установили хороший радиопередатчик, кинофотокамеры, а также навигационные и метеорологические приборы.

Плот отплыл из Папеэте 8 ноября 1956 года при ясном небе, спокойном море и хорошем ветре. На борту было все нормально, кроме здоровья капитана. Путешественник, в какой-то мере авантюрист, в свои шестьдесят пять он страдал катаром, эмфиземой, хроническим бронхитом – всего несколько месяцев назад перенес тяжелый приступ, осложненный воспалением легких. Болезни только усугубляли его характер, весьма скверный, судя по бортовому журналу путешествия, названного «Курс на восток». Он был опубликован в 1958 году.

Путешествие пять месяцев проходило без происшествий. Единственным испытанием была его длительность. Плот шел со скоростью 3 узлов (5,5 километра в час), в хорошую погоду меньше. Когда ветер не был попутным, он уходил из-под ветра, поскольку гуара вовсе не заменяли руль и даже не позволяли менять галсы. Эрик де Бишоп раздражался по любому поводу. К примеру, он злился на Мишеля Брёна за то, что тот слишком часто общался по радио с молодой женой, с которой только-только расстался. Его придирки отравляли атмосферу, она изрядно накалилась к шестому месяцу плавания (апрель 1957 года), когда Тихий океан решил развлечься. Всю неделю бушевала буря.

Внезапно конфликты прекратились. Мелкие, пустые споры были забыты. За ревом ветра нельзя было услышать ни слова. «Таити-Нуи» взбирался на водяные горы и падал вниз с устрашающим треском, громадные валы прокатывались по плоту, казалось, паруса, мачты и каюта будут снесены. Оснастка выдержала напор стихии. Но после одной из самых бурных ночей выяснилось, что толстые бамбуковые бревна, удерживающие платформу, были вырваны. Некоторые были разбиты – их сердцевины выели древоточцы. Сколько времени плот выдержит еще?

18 мая. Бишоп, уверенный, что поврежденные бамбуковые бревна долго не прослужат, послал два радиосообщения своему чилийскому другу, почетному консулу. Их суть была следующей: «Сделаю остановку на архипелаге Хуан-Фернандес, чтобы заменить часть бамбуковых бревен. Прошу помощи буксира. Подход к островам Хуан-Фернандес очень труден для плота». И указал координаты.

Радиолюбители перехватили оба сообщения Бишопа и тут же передали их по адресу, немного драматизируя положение. Чилийские власти решили, что «Таити-Нуи» не просто испытывает трудности, а терпит бедствие.

Буря на Тихоокеанском побережье Чили была намного свирепей, чем в месте нахождения «Таити-Нуи». Но морской закон требует оказывать помощь любому терпящему бедствие судну. Чилийский фрегат «Бакедано» вышел из Вальпараисо, несмотря на непогоду.

Во вторник 21 мая Мишель Брён, сидящий в сотрясаемой ветром каюте «Таити-Нуи», поймал сообщение с «Бакедано»: «Идем к вам. Точка. Подтвердите координаты». Брён ответил: «34°28′ юг, 89°7′ запад». Фрегат появился рано утром 22 мая (4.42 местного времени Вальпараисо), когда море немного успокоилось. Пассажиры плота наблюдали, как вырастает громада корабля, пока он не замедлил ход в непосредственной близости. Дым от труб фрегата застилал плот. Его машины работали на малом ходу, чтобы не создавать волн. Корабль практически стоял на месте. С него спустили вельбот. Как только он коснулся воды, матросы заработали веслами. Эрик де Бишоп внимательно наблюдал за происходящим.

– Что это за тип в белом халате?

Это был санитар. Парижская радиостанция, встревоженная чилийской радиограммой, передала в эфир сообщение, что на борту «Таити-Нуи» находится раненый. Бишоп взбесился и даже не скрывал этого. Позже вся команда плота перебралась на борт фрегата. Там людей накормили и успокоили.

– Я просил, – позже сказал Эрик де Бишоп, – буксир, чтобы отвести меня на острова Хуан-Фернандес.

– У меня инструкции на этот счет, – ответил чилийский капитан.

Команду «Таити-Нуи» вновь высадили на плот, с фрегата передали буксирный трос, а вокруг плота соорудили спасательный пояс. «Бакедано» медленно двинулся вперед.

Буксировка в бурном море сильно отличается от буксировки по дороге сломавшейся машины. Крейсерская скорость фрегата составляет 13 узлов (33 километра в час). Такой корабль едва может держать курс в плохую погоду, если идет со скоростью меньше 6 узлов. «Таити-Нуи», напротив, создан для максимально медленного плавания. При 6 узлах он зарывался носом, который метра на три уходил под воду. Затопило даже каюту.

Чтобы спасти плот любой ценой, чилийский капитан снизил скорость фрегата до 3 узлов. Руль почти не действовал. Капитан «Бакедано» поддерживал постоянную радиосвязь с Адмиралтейством, описывая сложившуюся ситуацию. При скорости в 3 узла буксировка до Хуан-Фернандеса затянулась бы на целую неделю, если предположить, что связка буксир – плот не потерпит в это время крушения, а фрегату хватит горючего на всю дорогу. Чилийское Адмиралтейство ответило капитану: «Операция слишком опасная и слишком дорогостоящая. Бросить плот, а команду забрать». Одновременно Адмиралтейство направило запрос в Париж, возьмет ли французское правительство на себя расходы за бессмысленную буксировку. Ответ был отрицательным.

Когда Эрика де Бишопа поставили в известность о переговорах, он заявил спасателям, что оплатит буксировку. Бросать плот так близко от цели было выше его сил.

– Хорошо, – согласился чилийский капитан.

Он хотел избежать обвинений в том, что отказался из малодушия. Нелепая буксировка продолжалась. Буксировочный трос лопнул 24 мая в десять часов утра.

Поговорим немного о деталях. История злополучной буксировки известна нам со слов двух человек: первую версию изложил сам Эрик де Бишоп, а вторую – Мишель Брён («Трагическая судьба “Таити-Нуи”». Париж, 1959).

По словам Бишопа, когда «Бакедано» выполнял маневр, чтобы завести новый буксировочный трос, он подошел слишком близко и задел плот, серьезно повредив такелаж и платформу. Бамбуковые бревна разошлись, покружились рядом с плотом и уплыли. Короче говоря, с этого момента плот был в столь плачевном состоянии, что оставалось только бросить его. Из-за неудачного маневра фрегата, как утверждал Бишоп.

Ничего похожего в рассказе Мишеля Брёна. Буксировочный трос не лопнул – сломался деревянный шпиль, к которому он крепился. Трос еще удерживался спасательным поясом, прикрепленным к плоту. «Бакедано», предупрежденный подаваемыми сигналами, останавливается. Буксировочный трос заново укрепляют, проводят под плот веревки, чтобы бамбуковые бревна не разошлись. 24 мая, в 12 часов, через два часа после происшествия, буксировка возобновляется.

Никакого намека на столкновение фрегата с плотом.

25 мая ветер задул с новой силой, на море поднялось волнение. Буксировка со скоростью 2,5 узла становилась все более бессмысленной. «Таити-Нуи» терял бамбуковые бревна, крупные и мелкие, одно за другим. В воскресенье 26 мая, в 8.25, буксировочный трос лопнул. Возможности снова завести его не было. Не позволяло состояние моря.

Моряки «Бакедано» проявили немало мужества, терпения и ловкости, чтобы забрать на борт путешественников и самое ценное оборудование. Операция длилась семь часов. Наконец фрегат мог идти с нормальной скоростью. В 15.30 разваливающийся плот «Таити-Нуи» исчез за горизонтом.

Эрика де Бишопа и его спутников встретили в Вальпараисо не как потерпевших кораблекрушение, а как триумфаторов. Своенравный мореплаватель даже прослезился:

– Двадцать лет назад меня так принимали в Каннах.

В тот раз он прибыл на Таити на двойной пироге «Камилоа» вместе со своим бретонским другом Татибу. Когда приветствия отшумели, Бишоп отправился в больницу. Он опять был зол. И спешил написать историю путешествия «Таити-Нуи». Но врачи поставили неутешительный диагноз: острая пневмония.

Спасшиеся путешественники часто навещали своего капитана. Однажды они с воодушевлением сообщили ему новость, которую сочли прекрасной:

– Работники верфей в Конститусьоне предлагают вам судно для возвращения на Таити. Они построят его специально для вас. Бесплатно.

Конститусьон, маленький порт к югу от Вальпараисо, известен своими судостроительными верфями. При слове «судно» Бишоп сел на кровати:

– Какого типа судно?

– Деревянный парусник. Это их специализация.

– И вы согласитесь вернуться на Таити на борту парусника? Вы сошли с ума или сговорились угробить мою репутацию?

Ему был нужен только плот, и больше ничего. Путешествие, начатое на плоту, должно завершиться на плоту. Если благодетели из Конститусьона не хотят строить плот, пусть идут куда подальше!

Дружелюбно настроенные рабочие и инженеры хотели, прежде всего, доставить удовольствие мужественному французу. Они согласны построить плот. Второй. Он должен был называться «Таити-Нуи II». Алену Брёну поручено следить за строительством, пока Эрик де Бишоп, выйдя из больницы, пишет книгу.

В Чили бамбук не растет, иначе Эрик де Бишоп, быть может, потребовал бы использовать его, несмотря на печальный опыт «Таити-Нуи». Оставалось дерево. Тур Хейердал решил, что для «Кон-Тики» будет использовано дерево древних индейских плотов. Речь шла о бальзе – из-за ее необычайной плавучести. Доставка крупных стволов бальзы из горных тропических джунглей (дерево растет только там) была затруднительной, требовала времени, стоила очень дорого, кроме того, Бишоп не желал повторяться. Платформу «Таити-Нуи II» соорудили из кипариса. Древесина кипариса очень плотная, а значит, ее плавучесть намного меньше, чем у других пород дерева. Но кипарис благодаря все той же текстурной плотности практически не впитывает воду.

Платформа «Таити-Нуи II» немногим отличалась от предшественницы. Те же размеры: 12 метров на 4 метра 20 сантиметров. Две мачты, на которых установили фок, грот и бизань. Как и на «Таити-Нуи», поставили каюту для команды. Пока плот строился, Эрик де Бишоп проводил пресс-конференции:

– Это будет плот без руля. Еуара прекрасно заменяют руль.

Он объяснял механизм действия этих досок. На носу установили 6 гуара и 14 – на корме. В конце концов руль все же поставили.

– Но мы будем им пользоваться только по прибытии, когда потребуется маневр, чтобы не сесть на мель.

На самом деле рулем пользовались очень часто при смене галса, поскольку гуара не полностью выполняли свое предназначение.

Как и «Кон-Тики», «Таити-Нуи II» использовал течение Гумбольдта, настоящую водную движущуюся дорожку, чтобы подняться к северу и поймать попутный пассат для движения на запад. Мишель Брён в путешествие не отправился. Ему было не до этого: он находился слишком далеко от молодой жены-китаянки. Он сел на судно дальнего плавания, чтобы поскорее добраться до Таити. Младший брат заменил его в качестве радиста и первого помощника. Кроме того, в команду вошел французский океанограф Жан Пелисье, один из его друзей Ганс Фишер, чилиец немецкого происхождения, а также верный чилиец Хуанито, официально исполнявший обязанности кока. Бишоп по-прежнему ощущал недомогание.

«Таити-Нуи II» отплыл 13 апреля 1958 года из Кальяо, где делал остановку для монтажа на борту радиопередатчика. На следующий день Ален Брён устроил проверку аппарата. Ответа на свои позывные он не получил, что-то не ладилось. Моральное состояние команды от этого не пострадало. Даже Эрик де Бишоп радовался: во время путешествия в Чили Мишель Брён сильно его раздражал из-за переговоров с молодой женой и радиолюбителями. Погода стояла великолепная, море было спокойным, дул устойчивый попутный ветер. Единственной неприятностью было то, что из-за плотности кипариса плот сидел на воде низко, даже слишком низко: вода заливала пол каюты.

– Ничего страшного, просто неудобство, – повторял капитан. – В самом худшем случае, доберемся до Маркизских островов, а там попросим сопровождение до Таити.

Это было небольшим изменением в программе, но кто станет оспаривать постоянные утверждения Бишопа, что плоты могли пересекать Тихий океан в обоих направлениях?

С 26 мая погода начала ухудшаться, а в следующие дни окончательно испортилась. Скорость ветра достигала 30, 40, потом 50 узлов. Паруса не облегчали движения, напротив. В середине июня нос плота постоянно зарывался под воду на полметра, корма сидела почти так же низко. Другими словами, маневренность плота резко снизилась. Да и условия значительно ухудшились.

– Переберемся на крышу каюты, – сказал Эрик де Бишоп.

Ничего другого не оставалось, тем более физическое состояние капитана было скверным. Команда соорудила для него маленькую каморку на плоской крыше каюты, куда сложили провизию, морские карты и навигационные инструменты, боящиеся сырости. Бишоп перебрался туда и слег, передав командование Алену Брёну.

Парусная подлодка в полупогруженном состоянии – таким стал к концу июня плот «Таити-Нуи II». Ни один моряк в мире не в состоянии успешно управлять таким плавучим средством.

Вскоре потребовалось снести боковые перегородки каюты, поскольку в ней накапливалась вода, лишая плот устойчивости. Еще через несколько дней пришлось срубить и выкинуть заднюю мачту: бизань опрокидывала плот. Ален Брён, хороший мореплаватель, наблюдал за солнцем и определял местонахождение плота: из-за невозможности точно выдерживать курс они отклонились далеко в сторону от Маркизских островов, «промазали». Каждый день плот погружался все больше, и это погружение снижало его устойчивость. Из-за угрозы опрокидывания пришлось срубить фок-мачту.

Нет мачты, нет паруса – инертный объект посреди океана. Кто поможет на этом пустынном пути? Кто заметит нелепую посудину, ее едва выступающую над водой крохотную каюту? Целую ночь Ален Брён пытался оживить радиопередатчик и передать SOS. Мишель Брён, вернувшийся на Таити, вставал в три часа ночи, силясь поймать послание с «Таити-Нуи II». Мишель слушает и в ту ночь, когда Ален безуспешно бьется над передатчиком. Ничего. Ничего не слышит и Ален. Никакого ответа, ниоткуда. Но он не теряет присутствия духа:

– Надо любой ценой продолжать путь.

Иначе нельзя. Только ветер может спасти гибнущий плот, гоня его на запад. Фок-мачту заменяют мачтой меньших размеров. На ней поднимают парус.

20 июля. Парусная подлодка тащится на запад, рискуя перевернуться в любое мгновение. Есть ли решение, какое-то спасительное средство? Да, у путешественников возникает блестящая идея – балансир. Поплавок, который придает пирогам Океании устойчивость, не позволяя опрокидываться.

Пять бочонков по 50 литров крепятся на четыре лонжерона. Поплавок готов. Крепление его к платформе обеспечивается срубленными мачтами. Несколько дней изнуряющей работы, когда руки и ноги погружены в воду. Хитроумное устройство готово. Ветер раздувает небольшой парус, полупогруженная парусная подлодка с балансиром медленно ползет на запад. Подобного плавучего средства не видели ни на одном море.

– Мы движемся прямо на Самоа. Наверняка попадем на один из островов.

Угроза опрокидывания «Таити-Нуи II» миновала, но он с каждым днем все больше погружается. Неужели кипарис впитывает воду, несмотря на свою репутацию? Конечно нет. Но подводная фауна и флора – водоросли, раковины, ракообразные и моллюски – закрепляются на любом куске дерева, оказавшемся в тропическом море, и утяжеляют плот. Бальзовое дерево лучше бы выдержало испытание дополнительным весом, который тянет кипарис вниз. Что делать?

Известны истории с потерпевшими кораблекрушение, которых выбрасывало на пустынный берег и они строили лодку из остатков своего судна. Садились в нее и спасались. Но, думаю, мало примеров – быть может, всего один, – когда люди на тонущем плоту смогли построить из того, что имелось на борту, другой плот, на который они перебрались и продолжили плавание. Именно это сделала команда «Таити-Нуи II». Они подготовили чертеж и вручили его Эрику де Бишопу, не покидавшему своего ложа в крохотной каморке на крыше каюты. Капитан был серьезно болен, но одобрил план. Люди принялись за работу посреди Тихого океана. Это было 1 августа 1958 года.

План предусматривал платформу, которую будут держать на плаву центральный поплавок и два балансира. На ней будет стоять небольшая кабина для больного капитана, инструментов и припасов.

Центральный поплавок изготовили из пяти бочек из-под пресной воды емкостью 200 литров каждая. Эту часть соорудили в первую очередь. Поплавок спустили на воду, и на его основе началось строительство третьего плота. Строители работали в воде, плавая!

Балансиры – бочонки по 50 литров – собирались на центральном поплавке с помощью лонжеронов, которые станут платформой. Естественно, ни одно из кипарисовых бревен не использовалось – они почти не держались на поверхности воды. Люди взяли эвкалиптовый рангоут, остатки срубленного такелажа. Крепилось все вантами и бакштагами. Настил сделали из досок, постепенно отдирая их от большого плота.

Почти две недели работы в немыслимых условиях. Плот ушел под воду на метр, видна была только каюта, и ежедневно глубина погружения увеличивалась. Каждый раз, возвращаясь после работы на малом плоту, люди даже не могли обсушиться, поскольку платформа находилась под водой. Они оставались мокрыми все двадцать четыре часа ежедневно. Невозможно работать ночью, невозможно работать при волнении на море. Хуже нет часов бездействия – тогда появляется время для раздумий: если буксировочный трос лопнет, спасательный плот будет потерян. А что станется с большим плотом, на три четверти разобранным и погружающимся в воду?

Едва погода улучшается, работа возобновляется. На спасательный плот устанавливается короткая мачта с наклоном вперед. На нее поставят косой парус.

– Нужен руль, – требует Ален Брён.

Соорудить и установить это приспособление оказалось наиболее трудной задачей. На борту «Таити-Нуи II», который будет покинут, люди работают по грудь в воде.

А вдруг появятся акулы?

Я уже приводил фразу Кусто: «Никогда нельзя угадать, как поступит акула». И неизвестно, появятся они или нет. У этих хищниц нет путей регулярных миграций, и неизвестны места их предпочтительного пребывания. Мы видели людей на плоту, которых осаждали акулы, некоторые нападали, другие просто сопровождали. Путешественники на «Таити-Нуи II», постоянно находясь в воде, не могли не вспоминать об акулах. Но два летописца этой одиссеи (Ален Брён и Жан Пелисье) о них не упоминали. Повезло, акул не было. Появись они, никто не выжил бы, ибо постоянное нахождение в воде превращало работающих людей в легкую добычу для их ужасных челюстей.

12 августа маленький плот – «Таити-Нуи III» (хотя никто и не думал о названии) – закончен. По сравнению со своим тонущим собратом он выглядит странно. Чудо из чудес для тех, кто теперь его разглядывает…

Строители снова вплавь перебрались с большого плота на малый 13 августа. Это было в последний раз. Затем, медленно подтягивая буксирный трос, приблизились к большому плоту, чтобы перенести Эрика де Бишопа. Его разместили в маленькой кабинке вместе с навигационными инструментами. Забрали провизию и питьевую воду и 14 августа отдали буксирный трос. Люди, перешедшие на борт маленького плота, уже не видели разрушенный «Таити-Нуи II», только каюта раскачивалась на воде, как пьяная. Вскоре волны скрыли плот.

Погода не улучшалась. Даже была постоянно плохой до конца путешествия. Как только поднимались волны, настил плота заливало водой. Но он уже не тонул и держался на плаву. С начала плавания нового плота до завершения путешествия пройдут две недели.

Две тяжелые недели. И не только из-за плохой погоды. Физически измученные и нервно истощенные люди страдали от голода и жажды. Сильные дожди позволили собрать пресную воду. Но каждая раздача пищи превращалась в споры, ссоры и взаимные обвинения. Два человека нервничали больше остальных. Ален Брён пытался их успокоить. Каждый день сообщал о пройденном пути капитану, по-прежнему лежавшему в маленькой каюте:

– Средняя скорость два узла. Ветер несет нас к Пенрину. Попытаемся там пристать к берегу.

Бишоп был согласен. Пенрин – полинезийский остров к югу от островов Лайн. Ален Брён старался выдерживать курс, но течения сносили небыстрый плот. Они прошли в 40 милях от Пенрина.

Ален Брён провел еще одну консультацию с Бишопом. По картам выходило, что впереди лежат другие тихоокеанские острова, но, если не повезет, плот может пройти между ними и наконец случайно пристать к одному из них, когда никого уже не будет в живых.

– Нет, – твердо заявил Ален Брён. – Мы должны добраться до Манихики или до Ракаханги.

Из-за течения, сносившего плот к югу, они не попали на Манихику. Но Ален Брён видел, что плот приближается к атоллу Ракаханга. Он почти бессменно стоял у руля.

– Более пятидесяти миль.

Примерное расстояние, которое плот преодолевал за сутки. 29 августа плот был милях в 10 от желанного острова. Он показался к вечеру. Остров почти не возвышался над водой.

Посреди тихоокеанского простора кольцо зелени и светлого песка окружало спокойную и прозрачную воду лагуны. А вокруг атолла на рифах разбивались пенные буруны. Ничего похожего на драгоценное ожерелье – так атолл выглядит с самолета в солнечную погоду.

Путешественники видели Ракахангу не с самолета, а с низко сидящего на воде плота в тающем свете серого дня. Они знали, что остров окружали рифы, что надо было подойти к нему против ветра, иначе есть риск пройти мимо. Кроме того, маневр предстоял сложный – найти проход между рифами и войти в него.

День угасал, плот приближался к острову то быстрее, то медленнее по воле волн. Ален и Хуанито спешно сооружали плавучий якорь, который будет сброшен в последний момент, чтобы ослабить удар при посадке на мель.

Наступила ночь. Пассажиры плота зажгли электрические фонари. Шум волн на приближающихся рифах усиливался.

В 21.30 Ален Брён закричал: «Рифы!» При свете фонарей все увидели в ночной тьме белую линию пены. Хуанито стоял у руля, Брён – на носу, наклонившись вперед. Он протянул руку:

– Вон там! Видишь?

Хуанито заметил темное пятно, разрывавшее белую линию пены. Проход. Плот ринулся в проход. Ален быстро сбросил плавучий якорь, спустил парус. Море ревело, ударяясь о рифы. Жан Пелисье и Ганс Фишер держали на руках Эрика де Бишопа.

Поднятый большой волной, плот взлетел, как лифт, наклонился на 45 градусов. И перевернулся. От удара о выступ рифа пассажиров с силой выбросило в воду. Барахтаясь, ощущая боль от ссадин, они по одному выбрались на берег.

– А капитан?

Эрик де Бишоп застрял между бочками под перевернутым плотом. Извлечь его оттуда было делом нелегким. Но спутники не жалели сил. Наконец им удалось вынести его на берег. Он не двигался.

В свете луны пляж из белого кораллового песка, обрамленный кокосовыми пальмами, выглядел тоскливо. Вымокшие люди склонились над капитаном, пытаясь вернуть его к жизни. До утра они делали ему искусственное дыхание. Тщетно. Когда плот перевернулся, Эрик де Бишоп ударился головой и получил смертельное ранение.

Так закончилась печальная эпопея. Три плота, три крушения. Эрика де Бишопа похоронили на Ракаханге, потом эксгумировали и перенесли прах в Папеэте. Его сопровождали выжившие спутники. К этим людям в полной мере применимо расхожее, но оттого не менее верное выражение: «Слава отважным неудачникам!»

Глава одиннадцатая

От небес до бездн

Что бы вы ни хотели сказать о Тихом океане, вы начнете с его беспредельности. И будете повторять это раз за разом, до бесконечности. Именно эта беспредельность наделяет его силой и формирует направления ветров и течении, его воздействие на климат, питает островитян и прибрежных жителей. Мы видели и увидим еще не раз, что те, кто решается на встречу с этой бескрайней морской стихией, более или менее меняются под ее воздействием.

Втиснуть Тихий океан в какие-либо рамки невозможно, дать ему определение позволяет лишь сравнение крайностей. Он может быть необузданной стихией, разрушительной и смертельно опасной, а иногда заслуживает того имени, которым его нарек Магеллан, завороженный его неожиданно тихим нравом.

Тихий океан может убаюкивать. Танцы под звуки гавайской гитары, божественно нежные ночи при свете огромных звезд вовсе не мифы. Масса вод Тихого океана – несравненный термостат, вбирающий в себя тепло и медленно его возвращающий, а потому климат на его островах просто восхитительный. Новая Кифера – название, которое было придумано не только из-за красоты местных женщин, пиров, танцев и любовных похождений. Ничего этого не было бы без волшебно мягкого воздуха. Мы были свидетелями, как люди, ужинавшие и танцевавшие в ночном клубе Талисея, наслаждались сладостью воздуха на берегу океана, пока в клуб не ворвались пираты (см. главу «Современные пираты»).

А ведь Филиппины – один из архипелагов, частыми гостями которого бывают циклоны. Просторы Тихого океана формирует ветровой режим. К северу от экватора тянется полоса спокойной атмосферы, которая представляла опасность для прежних парусников. Чаще всего воздух там тяжелеет от жары и застывает в неподвижности. Темные ватные пары нависают над морем – моряки называют эти места «облачным кольцом» – и тянутся до горизонта. Легкие переменные ветры, внезапные сильные порывы на несколько дней переворошат этот застой, потом все возвращается на круги своя.

Подъем теплого воздуха в «облачном кольце» формирует ветры с севера и с юга, вращение Земли превращает их в пассаты, а низкое давление создает вихревые зоны. Начинается гигантский балет, который перемещает воздушные массы от самого уровня моря до ледяных высот, где властвуют антипассаты.

Циклоны (в западной части Тихого океана и в Китайском море их называют тайфунами) походят на пьяных водителей, которые, не встречая никаких препятствий, разгоняются в вихре до 180 километров в час. В тот или иной момент все архипелаги испытали на себе их разрушительное действие. Только одни Гавайи относительно защищены от тайфунов из-за устойчивости местного антициклона.

Эти опасные капризы и огромные расстояния не способствовали началу полетов над Тихим океаном. Но энергия и изобретательность людей совладали с этой огромностью, и пионером в этом деле стала женщина, хотя это и стоило ей жизни.

Я уже рассказывал об американской летчице Амелии Эрхарт, повторившей подвиг Линдберга, очаровательной женщине, которая 20 мая 1932 года первой в одиночку перелетела Атлантику, хотя до этого ни разу не летала ночью. Покорив Атлантику, летчица решила бросить вызов Тихому океану. 11 января 1935 года она в одиночку вылетела с Гавайев на «локхиде» и через восемнадцать часов приземлилась в Окленде (Калифорния). Она оказалась первым человеком, которому удался такой полет в одиночку.

Амелия Эрхарт (по мужу миссис Джордж Палмер Патнем; Патнем был богатым издателем), совершив этот подвиг, согласилась принять должность в университете Пердью. Ее соотечественники с некоторой грустью думали, что теперь она будет вести размеренную жизнь. Но в конце 1936 года прошел слух, что Амелия Эрхарт собирается предпринять воздушное кругосветное путешествие, следуя по экватору.

В этом беспрецедентном путешествии она не будет одинока: компания «ПанАм» предложила ей в попутчики Фреда Нунена, считавшегося лучшим авиационным штурманом США. Для полета выбрали самолет «локхид-электра» последней модели, оборудованный мобильной лабораторией. Самолет предоставил университет Пердью.

Амелия и ее спутник вылетели из Майами 2 июня 1937 года, вышли на экватор и полетели на восток. К концу июня они уже были в Лаэ, на Новой Гвинее. Следующий этап – третий от конца – равнялся 4 тысячам километров беспосадочного полета над Тихим океаном. По его завершении самолет должен был приземлиться на плоском островке Ховард-Айленд размером 3 на 1,5 километра. Военно-морские силы оборудовали его специально для этого полета. Все американцы считали нормальным, что Амелия пользуется такими преимуществами. Она была чрезвычайно популярна.

2 июля 1937 года Амелия и ее штурман вылетели с Новой Гвинеи и направились на запад. В назначенный срок они не прибыли на Ховард-Айленд. Не было их и позже.

Начались поиски, в которых было задействовано большое количество кораблей и самолетов. Поиски официально прекратили 18 июля. Публично было объявлено, что самолет упал в море и должен считаться потерянным.

Это заключение, априори правдоподобное, устроило не всех. Было написано немало книг «о тайне гибели Амелии Эрхарт». Официозные исследователи защищали иную версию: кругосветное путешествие по экватору было лишь прикрытием. А на самом деле Амелия Эрхарт выполняла шпионскую миссию на Марианских островах, где японцы тайно строили базы, готовясь к нападению на Соединенные Штаты. Амелии и ее штурману пришлось совершить вынужденную посадку на острове Сайпан, где их взяли в плен и казнили японцы. В доказательство приводились якобы достоверные факты и документы. После окончания официальных поисков, 18 июля 1937 года, крупные американские разведывательные службы – армейские, военно-морские и Госдепартамента – хранили по этому вопросу молчание.

История островитян и прибрежных жителей Тихого океана полна рассказов об ужасных бедствиях. Это были не только циклоны, но и цунами и землетрясения. Водная стена, которая в 1724 году разрушила Кальяо (Перу), имела в высоту 27 метров. Землетрясение в Арике (Чили) в 1868 году подняло волну, которая затопила нижние кварталы Литтелтона (Новая Зеландия) в 11 тысячах километров от места бедствия. Более поздние землетрясения в Центральной и Южной Америке дали газетам повод напомнить о страшных катаклизмах в Чили (1922) и в Японии (1923).

Толчки происходят в морских глубинах. Дно Тихого океана похоже на ворочающегося во сне великана, которому снятся кошмары. Даже его малейшие движения опасны. К востоку от Гавайев встречаются странные подводные горы конической формы. Их вершины словно срезаны ножом. Это бывшие вулканы. Но на Гавайском архипелаге, на островах Меланезии и Новой Гвинеи есть и действующие вулканы.

Хребет (цепь подводных гор) тянется по дну на восток, вдоль американского побережья. Трещины земной коры обычно проходят вдоль горных хребтов. Ученые утверждают, что через большее или меньшее время в районе Сан-Франциско надо опасаться катастрофы, сравнимой с землетрясением 1906 года и даже более страшной. Такая перспектива, похоже, не пугает калифорнийцев, которые при каждом новом толчке констатируют, что «большой толчок» еще не состоялся… Кто так или иначе не живет на вулкане?

Как и в других океанах, самое глубокое место Тихого океана находится не в его центре. Большие бездны располагаются по его окраинам. Самая глубокая впадина спряталась к востоку от острова Гуам: 11 тысяч метров, на две тысячи метров больше, чем высота Эвереста.

В 1905 году Огюст Пикар, швейцарец двадцати одного года, студент физического факультета, предложил идею аппарата для глубоководных погружений. Он отложил реализацию проекта на более поздний срок из-за отсутствия денег и множества других проектов, роившихся в его голове. В 1932 году он внезапно прославился, поднявшись на воздушном шаре на высоту 16 тысяч метров, достигнув стратосферы. Затем он вернулся к батискафу. Он построил его в 1948 году. Первый аппарат этого типа был назван FNRS-2 (Национальный фонд научных исследований). В 1953 году он с помощью сына Жака, отныне сотрудника отца, строит в Триесте второй батискаф, «Триест». Первый аппарат, FNRS-2, он уступает французскому военному флоту, который модифицирует его и называет FNRS-3. Позже ВМС Франции построили свой батискаф, названный «Архимед». Но нас интересует прежде всего «Триест».

Батискаф не подвешен на тросе, он спускается и поднимается сам. Главная деталь – стальной шар с толстыми стенками (9–15 сантиметров) диаметром менее 2 метров, внутри размещаются два человека. Чтобы сфера не затонула, как пушечное ядро, к ней прикреплен поплавок, который уравновешивает батискаф и спускается вместе с ним с той же скоростью благодаря хитроумному приспособлению, включающему резервуар с бензином. Весь комплекс утяжеляется свинцовой дробью. На дне, на той глубине, которую выбрали для погружения, груз сбрасывают, просто прерывая электрическую цепь, тем самым избегая опасности остаться на дне в случае аварии.

На борту батискафа «Триест» профессор Огюст Пикар с сыном Жаком спустились на глубину 3150 метров в заливе Кастелламар (Италия). В 1956 году во время путешествия в США он заинтересовал своим проектом руководство ВМС США. И на следующий год был подписан контракт. Американские ученые разных отраслей науки прибыли на испытания «Триеста» в итальянских водах. Наконец в августе 1958 года батискаф доставили в Сан-Диего (Калифорния). Новый контракт предполагал, что американские ВМС берут на себя обслуживание батискафа и все расходы на будущие эксперименты; кроме того, США будут финансировать исследовательскую лабораторию в Швейцарии.

Большие подводные каньоны глубоко врезаются в материковый склон на востоке Тихого океана. Монтерей-каньон у берегов Калифорнии имеет примерно те же размеры, что Большой каньон Колорадо: 1800 метров в глубину, 800 километров в длину. Первые американские погружения «Триеста» состоялись в этом районе. Жак Пикар в них участвовал, но командиром батискафа, а также руководителем команды ученых назначили лейтенанта ВМС США Уолша.

– Отношение ВМС США оказалось превосходным, – рассказывал Жак Пикар. – Мы могли потребовать любые вспомогательные материалы, любой инструмент. Ответ всегда был положительным, даже когда еще не была известна цена того, что мы требовали.

Батискаф погружался и поднимался в районе Сан-Диего, ученые проводили наблюдения, в основном по скорости звука в подводной среде на разных глубинах. Те, кто занимал места в стальном шаре, видели в иллюминаторы в рассеянном свете кварцевых ламп медуз и планктон. Они заносили в бортовой журнал малейшие детали и объекты: «Заметили угольную рыбу тридцати сантиметров в длину с двумя большими глазами».

Щедрые американские морские власти имели на «Триест» и другие виды, не столь простые. Они собирались провести исследование самого глубокого места в мире, Марианской впадины. Проект назвали «Нектон», по названию морских животных, способных самостоятельно плавать в отличие от планктона. Американские океанографы уже пресытились изучением планктона.

Члены «Нектон-груп», прежде всего Жак Пикар и лейтенант Уолш, прибыли на Гуам в середине октября 1959 года. Группа состояла из моряков разных специальностей, военных, океанографов, биологов, фотографов, электриков, механиков.

«Триест» в разобранном виде доставили специальным грузовым судном «Санта-Мариана». Его собрали на Гуаме, а в начале ноября начались тренировочные погружения: 1500 метров, 7000 метров, 7025 метров.

19 января 1960 года члены «Нектон-груп», собравшиеся на Гуаме, взошли на борт буксира «Уондонк», который должен был доставить «Триест» на место погружения, точно над впадиной Челленджер-Дип. Это небольшое путешествие оказалось продолжительным и малоприятным. 23 января 1960 года Жак Пикар и лейтенант Уолш заняли места в стальном шаре. Погружение началось в 8.23. Жак Пикар установил скорость погружения:

– До глубины в восемь тысяч метров один метр в секунду. Потом шестьдесят сантиметров в секунду до глубины в девять тысяч метров, а затем до дна тридцать сантиметров в секунду.

Вот основные выдержки из бортового журнала:

9 часов. Глубина 240 метров.

9.01. Глубина 300 метров. Почти полная темнота в воде. Пикар включает передний прожектор. Видны многочисленные взвешенные частицы.

9.20. 735 метров. Видно некоторое количество фосфоресцирующего планктона. Температура воды 10°. В кабине становится холодно. Исследователи поменяли одежду, которая вымокла во время посадки. Съели плитку шоколада.

10.20. Глубина 4100 метров. Изредка во тьме вспыхивают частицы фосфоресцирующего планктона. Больше ничего.

11.30. 8250 метров. Пикар снижает скорость спуска до 60 сантиметров в секунду.

11.44. 8800 метров, высота Эвереста. В свете прожектора видно, что вода абсолютно прозрачна. Продолжается медленный спуск. Ничего не видно.

12.56. На сонаре появляется черная линия: дно. Оно находится в 80 метрах ниже батискафа.

13 часов. На дне появляется неясное световое пятно, и вдруг мимо иллюминатора, извиваясь, проплывает маленькое животное (2–3 сантиметра длиной). «Похоже, красная креветка».

Дно в 18 метрах, в 8 метрах, в 5 метрах. Его хорошо видно. «Оно состоит из легких и светлых отложений, огромная пустыня цвета слоновой кости, речь явно идет о диатомеях». (Диатомеи – одноклеточные водоросли с кремниевой ракушкой; их осколки скапливаются на дне морей, образуя слой ила.)

13.06. «Триест» осторожно садится на дно. Манометры указывают давление в 1156 атмосфер. Эта величина, с учетом солености моря, средней температуры, сжимаемости воды и силы тяжести на этой широте, соответствует глубине в 10 916 метров.

Исследователи решают пробыть на дне полчаса, чтобы провести запланированные наблюдения, среди которых: измерение скорости воды (ледяной, полярного происхождения), циркулирующей на этой глубине; замер атомной радиации, если таковая есть. В кабине очень холодно: менее 10 градусов, а отопление не предусмотрели. Оба исследователя обогреваются двумя «превосходными грелками».

Время медленно тянется в холоде бездны. Неужели те, кто всегда считал, что глубины пустынны, были правы? Не совсем: внезапно «прекрасная темно-красная креветка проплывает перед иллюминатором». Еще несколько минут, и появляется рыба. «Очень похожа на камбалу, примерно 30 сантиметров в длину и 15 сантиметров в ширину. Два огромных глаза. Для чего они в полной темноте?» Ученые задали этот вопрос. Над ним можно долго размышлять.

Груз сброшен, «Триест» поднялся на поверхность чуть медленнее, чем спускался. Никаких происшествий. Он всплыл в 16.56. «Нектон-груп» вернулась на Гуам, где спецборт забрал Жака Пикара и лейтенанта Уолша, чтобы доставить прямо в Вашингтон. В Белом доме их ждал теплый прием, а через несколько дней Жак Пикар получил письмо от президента Эйзенхауэра:

«Дорогой господин Пикар. Для меня было особым удовольствием вручить Вам в прошлый четверг награду, венчающую Ваш замечательный вклад в усилия США всемерно содействовать науке в области океанографии. Будучи гражданином Швейцарии, страны, которая восхищает мир своей любовью к свободе и независимости, Вы заслужили благодарность всего американского народа за научный вклад в океанографию, проложивший путь в эту важную научную сферу. Мои наилучшие пожелания с надеждой на будущие успехи. Искренне Ваш, Дуайт Д. Эйзенхауэр. 9.2.1960».

Две креветки, одна большеглазая рыба. Этот скромный итог наблюдений ни в коем случае не умаляет общего результата «Операции “Нектон”». Несомненно, были и другие исследования, и другие результаты, не преданные огласке, но, вероятно, объясняющие благодарность американского народа. Пассажиры «Триеста» не отметили особой населенности глубин, но это не доказывает, что они безжизненны. Самые глубокие впадины могут не нравиться морским животным. Но известно, что подходы к континентальным платформам очень густо заселены подводной фауной. В любом случае «Триест» установил неповторимый рекорд и может упоминаться в списке самых почетных дел, свершившихся на просторах Тихого океана. Его изобретатель Огюст Пикар заслужил этот успех. Он умер в 1962 году.

Глава двенадцатая

Отчаянно влюбленный в море

Никакие промышленные достижения, даже самые значительные, не идут в сравнение с подвигами людей. Дела человека трогают наши сердца, ибо мы можем включить воображение и представить себя на месте выдающегося человека, даже если в реальной жизни мы не способны повторить его поступок. То, что нас волновало, когда мы видели первые шаги людей по Луне, меньше касалось техники, а больше – участи космонавтов, их мужества. Мы задавали себе вопрос: а вернутся ли они?

Поэтому я хочу вам рассказать, чтобы завершить историю приключений на Тихом океане, о человеке, который в одиночку противостоял опасностям и ярости моря и который жаждал этой борьбы.

– Я сказала ему: «На „Кон-Тики“ их было шестеро, и во время волнения никто из них не оставался без работы. Ты просто с ума сошел, если хочешь отправиться в одиночку». Но я ничего не могла поделать. Он хотел плыть один. Я знала, что мне придется страдать.

Так говорила мне Тедди Уиллис, грациозная и очаровательная женщина ростом всего метр пятьдесят пять сантиметров. Позади нее в окне виднелась Эйфелева башня. Шел 1956 год. Я тогда жил на набережной Сены. Рядом с Тедди сидел ее муж Уильям Уиллис, шестидесяти трех лет, ясноглазый человек с открытым лицом. Невысокий, но мускулистый, атлетически сложенный мужчина, гибкий и стройный. Я восхищался его безупречной осанкой, впрочем у меня было множество причин восхищаться Уиллисом – для близких просто Биллом. Я был счастлив, что он почтил мой дом своим присутствием.

Миниатюрная Тедди вовсе не была слабой женщиной. В 1948 году она вместе с мужем попала в ураган на Карибском море, когда они шли на маленьком шлюпе длиной всего 9,3 метра. В самый разгар торнадо Тедди сказала: «Давай привяжемся друг к другу. Билл, я не боюсь смерти, не тревожься за меня. Но я хочу быть вместе с тобой, если придет смертный час, и умереть за минуту-две до тебя. Мне не хочется оставаться наедине с акулами». Она говорила это ровным тоном секретарши, просящей соединить с кем-то по телефону. Но позже, когда муж посвятил ее в планы в одиночку пересечь Тихий океан на плоту, она запротестовала: «Это безумие!» Тем не менее Уильям Уиллис отправился в плавание, и переход ему удался.

В 1954 году Уиллис повторил подвиг «Кон-Тики». Более того, он был на плоту один и побил рекорд Хейердала как по длительности, так и по расстоянию. От Перу до Самоа он проделал путь в полтора раза больший, чем «Кон-Тики».

Имя Тура Хейердала всемирно известно. А кто во Франции знает имя Уильяма Уиллиса, кто знает название его плота? Таких людей наперечет. И даже в США немногим известно его имя и название плота, хотя Уиллис американский гражданин, а газеты США наперебой говорили о нем сразу после подвига и после его смерти. Но Уильям Уиллис никогда не заботился о саморекламе.

Пора отправиться в Киннелон (Нью-Джерси), что близ Нью-Йорка, отворить дверь с простой начищенной медной табличкой «Клуб приключений». Это самый закрытый клуб в Америке и, быть может, в мире. В помещении полно необычных экспонатов – экзотического оружия, моделей кораблей, фотографий и географических карт. Здесь память об Уильяме Уиллисе бережно хранят, его имя окружено почетом. Именно тут я узнал все подробности о его безрассудном и славном конце.

Уильям Уиллис ушел в плавание не ради того, чтобы превзойти рекорд «Кон-Тики», не ради доказательства какой-то этнографической или научной теории. Он сам написал, почему ушел в море. Я избегаю длинных цитат, но эту цитату хочу здесь привести. Она объясняет смысл жизни самого великолепного из путешественников по Тихому океану.

«Меня всегда вдохновляла вера в Природу. Я был убежден, что, ведя суровую жизнь и подчиняясь законам Природы, могу сблизиться с ней и воссоединить свои силы с ее силами. Этот путь был для меня дорогой счастья, и я следовал по ней с самого детства. Годы только укрепили мое убеждение, что я не обманулся. Сейчас, пока еще нахожусь в расцвете физических и духовных сил, я хочу проити это последнее испытание, которому каждый человек должен себя подвергнуть в тот или иной период своей жизни. Я хочу узнать, что такое настоящий тяжелый труд, забыть об отдыхе, питаться лишь грубой пищей, испытать на себе удары стихий, ужасы одиночества и, как солдат в бою, прожить под постоянной угрозой неминуемой смерти».

На протяжении жизни Уильям Уиллис испробовал профессии лесоруба, рабочего металлургического производства, акробата, борца, охотника на Аляске, официанта, каменщика. И конечно, моряка. Он крепил паруса на высоких мачтах трехмачтовика, обогнул мыс Горн. Но он был и поэтом. Один французский издатель, который опубликовал рассказ о его переходе на плоту («Песнь Тихого океана»), подписал договор, даже не читая рукопись, потому что уже прочел сборник поэм Уильяма Уиллиса «Ад, град и ураганы», опубликованный в США.

Уильям Уиллис родился в Гамбурге и провел в этом городе детство и юность. Я спросил его, там ли он ощутил в себе призвание моряка.

– Конечно. Ни мой отец-немец, ни моя мать-чешка никогда не путешествовали по соленым водам. Но я в четыре года гулял вдоль моря по набережным Гамбурга. Огромный порт, полный различных кораблей, околдовывал меня. Однажды – мне едва исполнилось пять лет – я забрался в лодку, отвязал веревку и взялся за весла. Но они были слишком велики для моих ручонок. Меня стало уносить течение. Моряки и докеры предупредили полицию, и патрульный катер спас меня. В пятнадцать лет я нанялся на четырехмачтовик, отправлявшийся в Южную Америку. Таково было начало. Позже мне приходилось долгие годы обходиться без моря. Но море уже покорило мою душу.

В 1951 году у него возникла мысль пересечь Тихий океан на плоту. В одиночку.

– Я знал, что обо мне будут говорить значительно меньше, чем о плывших на «Кон-Тики». Даже, быть может, почти не будут говорить, потому что я сделаю это после них. Но меня это не волновало. Я просто хотел испытать себя.

Опыт «Кон-Тики» доказал, что лучшим деревом для строительства плота, которому предстоит долгое пребывание в море, является бальза.

Уильяму Уиллису для плота требовались бревна диаметром 80 сантиметров. Но лесорубы тропиков не дают бальзе вырасти до таких размеров из-за проблем транспортировки по джунглям. Поиск был долог и труден. Уильям Уиллис облетал джунгли на малой высоте на борту крохотных арендованных самолетов, которые частенько проваливались в воздушные ямы. Но он нашел то, что искал. Срубленные деревья сплавили по рекам до Гуаякиля. Строительство плота началось 2 апреля 1954 года.

– Я вовсе не собирался копировать древние плоты. Мне был нужен плот, которым может управлять один человек.

Необходимая техническая деталь: отсутствие кормового весла и настоящий руль.

– Мне был нужен обычный штурвал, соединенный с классическим пером руля. Я заказал его и установил. Позже это устройство доказало, несмотря на зловещие предсказания многих моряков, что отлично справляется с большими волнами, идущими с кормы.

Стволы бальзы были скреплены веревками, как на «Кон-Тики». Плот Уиллиса был 10 метров в длину, 6 метров в ширину. На плоту установили две мачты и бушприт, из парусов выбрали грот и фок. На настиле поставили небольшую закрытую каюту. Нос плота был несколько заострен.

Что касается провизии, то Уиллис решил отказаться от научно разработанных рационов, а взять мачику и распадуру.

– Мачика – привычная еда индейцев Анд. Это мука из злаков. Индейцы смешивают ее с небольшим количеством воды, скатывают в шарики и едят. Ни очага, ни кастрюль. Дает буквально лошадиную силу. Индейцы постоянно жуют ее, когда перевозят огромные грузы по горам в разреженном воздухе. А распадура – это сахар-сырец. Я был уверен, что выдержу, питаясь мачикой и распадурой.

Правда, Уиллис захватил и горелку, «чтобы жарить рыбу». Запасы пресной воды: 450 литров в запаянных бидонах. Любопытствующие зеваки, приходившие смотреть на строительство плота и подготовку к плаванию, качали головами: «Еще безумнее, чем „Кон-Тики“, ведь он будет один. Такое невозможно». Но есть люди, которых слово «невозможно» только раззадоривает.

Я беседовал со многими мореплавателями-одиночками. Могу сказать, не все они были симпатичными людьми. Эта фаланга исключительно мужественных людей насчитывает и несколько мрачных типов, мизантропов, больших или меньших ипохондриков, испытывающих затруднения в общении. Я редко встречал столь открытого, радушного и сердечного человека, как Уильям Уиллис. Никакой рисовки, никаких барьеров в общении. Этот человек ушел в плавание просто потому, что хотел испытать себя, считая свое испытание благотворным.

11 июня 1954 года законченный плот размещают на грузопассажирском судне для доставки в Кальяо (Перу). Помогая при погрузке, Уиллис бросается на форштевень буксира – он мог зацепить плот: «Я напряг все мышцы, ощущая, как они рвутся под кожей. Я зашел в каюту, чтобы осмотреть себя. Я заработал грыжу. Но решил никому не говорить об этом – ни жене, ни кому-либо другому. Ничто не должно было меня остановить».

– Я ждала его в Кальяо, – рассказывала Тедди Уиллис. – Мы провели четверо суток в гостинице. Двадцать второго июня мы спустились к завтраку, потом на несколько минут вернулись в номер. Я заставила его поклясться, что он не пойдет до Австралии, и он дал слово дойти только до Самоа. Я поверила ему и немного успокоилась. Потом мы вышли, и было два ужасных часа фотографирования и приставаний журналистов, сующих микрофоны нам под нос. Надо было произнести прощальные слова, а сцену прощания они требовали повторить несколько раз. Я едва вынесла все это, но не дрогнула. И плот удалился.

– Она нашла в себе силы улыбнуться мне, – сказал Уильям Уиллис.

Как и «Кон-Тики», плот «Семь сестричек» отбуксировали до течения Гумбольдта, за 60 миль от берега. Уиллис назвал плот в честь созвездия Плеяды. Сестрами их называли греки.

Одиночка на борту плота был не совсем одинок. Он захватил с собой двух подаренных животных: черную кошку Мики и попугая Экки. Мики то сидела на поводке, то разгуливала по бальзовым бревнам. У Экки была клетка, из которой он мог выбираться. Он с удовольствием проводил время, устроившись на мачте.

«Оснастка судна, – писал Уильям Уиллис, – может быть такой, чтобы один человек выполнял маневры с кокпита в любых обстоятельствах. На плоту все происходит иначе: я должен был быть одновременно повсюду для выполнения маневра. Все мои движения должны были быть очень точными и быстрыми».

Этот опытный мореплаватель очень быстро убедился, что плот хорошо держится на море даже при довольно сильном волнении. «Семь сестричек» поднимались на гребень и оставались устойчивыми. Вначале больше всего испытаний пришлось на долю кошки, которая вымокала под ударами волн, но она справилась и приспособилась. Уиллис захватил для нее консервы, а для попугая – початки кукурузы и бананы.

Несмотря на быстроту реакции и морской опыт, Уильям Уиллис страдал от необходимости быть сразу везде: «Я никогда не мог сосредоточиться на одной работе: нельзя было ни на секунду спускать глаз с компаса и парусов. Мне приходилось по десять раз исполнять одну и ту же простую работу и прыгать к рулю, как только плот сбивался с курса».

Конкуренты по дальним одиночным плаваниям сегодня используют автопилот, который приводится в действие пластиной, а та испытывает давление ветра. Ее можно регулировать. Так суденышко держит курс при условии, что ветер не слишком резко меняет направление. Такое приспособление нельзя применять на плоту. Он намного медленней и менее маневренный, чем судно.

Уильям Уиллис давно привык подолгу обходиться без сна. Но во время путешествия усталость несколько раз одолевала его, и он засыпал. Мы увидим, что, по другим причинам, ему трижды приходилось бросать руль, позволяя плоту двигаться по воле волн. Но все остальное время он по-настоящему не спал и, как только ветер крепчал, опять становился рабом руля в нескольких метрах от каюты-убежища. Чем хуже была погода, тем больше ему приходилось оставаться на своем посту. Состояние бодрствования, короткие провалы в сон и внезапные пробуждения – таким было его времяпреровождение.

«Мне хотелось испытать ужасы одиночества». Произнесите эти слова – и ваше желание исполнится. Все предметы на плоту, казалось, поняли, что должны усугубить это одиночество. То, что горелка не желала зажигаться, было пустяком, а вот поломка хронометра была серьезной проблемой. У Уиллиса остались только карманные часы, вполне пригодные для повседневной жизни, но слишком грубые для расчета долготы. Сожалею, что не спросил у этого моряка, который вроде плавал в качестве палубного матроса, где и как он обучился навигационным расчетам. Последовательные координаты, приведенные им в своем рассказе (их можно проверить по карте), показывают, что маршрут выдерживался довольно точно. Я даже спросил его, не запрашивал ли он о своем местонахождении по радио. Тедди Уиллис пожала плечами, услышав мой вопрос:

– Его радио, видели бы вы его! Передатчик был без батареи, питался от маленькой динамо-машины. Одной рукой надо было крутить ручку, а другой работать с ключом. Аппарат мог принимать, но только на частоте пять килогерц. Билл ни разу не принял ни одного сообщения, а те, которые передавал или думал, что передает, были приняты один раз на подходе к Самоа.

– Такого я не хотел. Я надеялся, что Тедди изредка будет получать новости от меня.

14 июля. Уильям Уиллис вскоре минует Галапагосские острова и встанет под пассат. «Я держал руки на руле и не отпускал его, наблюдал за ветрами, облаками, волнами, за их формой и направлением. Я изучал их, используя все знания, которыми обладал. Ощущение ветра на лице указывало на погоду. Ветер был моим евангелием, облака и море сулили то улыбку, то гнев судьбы».

Заходящее солнце опускалось за громадные валы и окрашивало в красный цвет западный склон каждой волны. Другая сторона была темной, почти черной. И наступала ночь, которая любому, кто не спит на море или на суше, кажется очень долгой. Уильям Уиллис не жаловался, иногда пел, иногда мысленно беседовал со старыми друзьями: «Уиллис, что ты делаешь на этих бревнах и в полном одиночестве?» – «Не ради того, чтобы удивить вас, друзья. Я ушел в плавание благодаря знаниям, полученным от вас, старые радиолюбители. Эта одиссея всего лишь продолжение вашей работы».

Каждое утро завтрак из каменного века: столовая ложка муки, разведенная в чашке, где холодной воды ровно столько, чтобы получилась густая кашица. Уиллис снова ел ее в течение дня, чаще или реже, в зависимости от обстоятельств. Сахар-сырец он жевал в трудные периоды или борясь со сном. Кошка и попугай были не единственными его спутниками. Был еще Длинный Том.

Длинный Том, трехметровая акула, коричневая, с белой полосой на плавниках. Прекрасный образец своего вида. Акулы иногда кружили вокруг плота, потом удалялись. Том не покидал своего поста. «Вначале его присутствие беспокоило меня, потом я привык. Я считал, что, если упаду с плота, он схватит меня прежде, чем я успею взобраться обратно».

12 июля произошел инцидент, который мог стать великолепной сценой ужаса, если бы его сняли на пленку. Утром Уиллис хотел поймать дельфина и упал в воду. За двадцать секунд он оказался в 60 метрах от плота. К счастью, он не выпустил линь, второй конец которого был привязан к плоту. Дециметр за дециметром он подтягивался к плоту, страшась разрыва линя, на котором висела его жизнь. Уиллису удалось добраться до бальзовых бревен и взобраться на них.

– А что делал Длинный Том?

– Он не напал на меня. Бог уберег.

Рассказывая о многих трудностях, которые преодолел, Уильям Уиллис повторял эти слова: «Бог уберег». Я не спросил его о вере, но все написанное им свидетельствует, что он, скорее всего, верил в Бога; все журналисты, писавшие о нем после его смерти, говорили о его духовности. Он назвал рассказ о своем плавании по Тихому океану «Боги были милостивы».

Милостивы, но лучше избегать подобных испытаний. 19 июля полумертвый Уиллис корчится на своем плоту, стонет. Сильнейшая боль в области солнечного сплетения. Необъяснимая боль началась внезапно, без каких-либо внешних поводов. Именно тот случай, когда вы вызываете врача, который ничего не понимает, но делает вам укол успокоительного и звонит в клинику.

Уиллис, морской бродяга, крепкий и выносливый, назвал главу об этом происшествии «Агония». Почти сутки болей и судорог. Волны прокатывались по плоту, наступала ночь. «Я надеялся, что боль усилится, вызвав потерю сознания, и судороги перестанут терзать мышцы». Нет. Днем Уиллис находит силы доползти до каюты, открывает аптечку. Морфина нет, есть только аспирин. Уиллис берет целую горсть таблеток, готовит кашицу с водой, глотает ее. Нулевой результат. Он со стонами крутит ручку радиопередатчика, другой рукой работает ключом. Никто не поймал его SOS, и он сам до сих пор не знает, послал ли его.

«Я считал себя очень сильным, а оказался маленьким и жалким. Я ощущал, что мое тело разлагается, как субстанция, не существовавшая в реальности, а мой прах вскоре рассеется по ветру. Кого я обидел на этой земле? Тайные грехи… Может быть, я согрешил в мыслях! Для меня мысли равнозначны делам, они даже важнее самих дел».

Боль прошла столь же неожиданно, как и появилась.

– Не было ли это следствием грыжи, которую заработали перед отплытием? – спросил я.

– Не думаю. Я даже не показался врачам. Полагаю, я страдал не от простой физической боли. Причина ее крылась в моей душе.

– Считаете, что вас как-то наказали?

– Быть может. Вероятно, я невольно нарушил один из законов природы.

– Вспомнили о дельфинах?

– Да.

Уильям Уиллис позже вновь затронул эту тему. Как и пассажирам «Кон-Тики», ему везло с летучими рыбами, падавшими на плот. Они вносили разнообразие в привычный рацион. Но он также ловил на удочку дельфинов. Хотя первый сдернул его с плота и унес в море, он ловил их вновь.

– Я ел их сырую печень, питательную, придающую сил и богатую витаминами. Совесть моя была нечиста, когда я убивал дельфинов. Их дыхание походило на наше дыхание. Я отрезал им головы, но никогда не вскрывал черепную коробку, зная, что их мозг до странности похож на человеческий.

– А то, что вы ели рыб, не было грехом?

– Они залетали на мой плот как дар природы. Иногда я видел, как их в большом количестве поедали вокруг плота. Они выпрыгивали в воздух и летели, спасаясь от дельфинов, преследовавших их в воде. А в воздухе на них охотились буревестники. Они планировали над волнами и хватали их своими клювами.

Давайте пальцем проследим по карте маршрут «Семи сестричек» по необъятному океану. Примерно на полпути между Галапагосами и Маркизами на карте рядом с точкой местонахождения в полдень 6 августа написаны два простых слова: «Нет воды».

В момент отплытия – 450 литров воды. Но соленая морская вода постепенно разъела пайку бидонов, и пресная вода вытекла. Осталось всего тридцать шесть литров. Уильям Уиллис рассмотрел несколько решений:

1. Тратить не больше одной чашки в сутки и сделать остановку на Маркизских островах, а не идти на Самоа. Не годится.

2. Выжимать немного воды из пойманных рыб. Промежуточное решение, поскольку ему случалось «целыми сутками не видеть ни одной рыбы».

3. Пить морскую воду.

«Когда я плавал на судах, мне часто приходилось выпивать чашку морской воды, чтобы работал кишечник. Четыре года назад, находясь на танкере, который обслуживал порт Санта-Крус, я ежедневно выпивал кварту морской воды, борясь с воздействием нефтяных испарений. Я был уверен, что могу выпивать по крайней мере одну чашку в сутки без ущерба для себя».

Уильям Уиллис пил морскую воду и не испытывал никаких неприятных ощущений. Пресную воду он оставил для приготовления мучной кашицы. Он зачерпывал чашку воды, убедившись, что в непосредственной близости нет акул, за исключением верного Длинного Тома. «Ночью тот плыл под водой на глубине полутора-двух метров, а днем всплывал на глубину тридцати или пятидесяти сантиметров. Я спрашивал себя, что он ест и когда. То, что я ему бросал, не могло его насытить, – по-видимому, он мог целый месяц поститься без вреда для себя. Он спал, но продолжал плыть. Три рыбки-лоцмана длиной около пятнадцати сантиметров плыли прямо перед его ужасными челюстями и иногда касались его. Длинный Том не обращал на них никакого внимания». Иногда к «Семи сестричкам» приближались киты. Уильям Уиллис видел их на таком же близком расстоянии, как и пассажиры «Кон-Тики». И слышал дыхание морских гигантов.

Когда вы находитесь в открытом море и видите, как с восходом солнца небо бронзовеет, – это предвестие бури. Наступило 1 сентября, плот движется к северу от Маркизских островов. Исчезли летучие рыбы, дельфинов стало меньше, стаи морских птиц тянутся на юг, туда, где суша. Весь день стоит ясная погода, но, пока на западе садится солнце, горизонт окрашивается в цвета серы. Внезапно падает тропическая ночь и налетает шквал.

Уильям Уиллис в добром здравии, крепкой рукой держит руль, подставляя лицо под приятный дождь. Ведь это пресная вода. Шквалы налетают раз за разом, они возникают в ночи длинными черными стенами и сопровождаются воем ветра. Мелькает мысль: «Лучше бы спустить грот». У него даже хватает времени отпустить фал, закрепленный рядом с рулем. Парус спускается на один метр, потом раздается хлопок. Парус порвался. И начинается свистопляска.

Разразившаяся буря ревет то сильнее, то тише, но рев не прекращается, к нему добавляются другие шумы, доносящиеся с неба или от моря, а также от плота, которому вы доверили свою жизнь. Уильям Уиллис, испытанный моряк, прекрасно чувствует себя в этом хаосе, распознавая голос каждой стихии в отдельности. Удается держать курс в разбушевавшемся море, грот спустился ниже фока, и фок, похоже, выдерживает напор ветра. Крохотное световое пятно подбадривает, это прекрасный знак человеческой воли. Фонарик подсвечивает компас. «Если бы мы продолжали так держаться на море, у меня не возникало бы забот. Буря могла бушевать неделями. Скорость, с какой пена мчалась вдоль борта, свидетельствовала: мы не теряем времени».

Море свирепеет, плот прекрасно взбирается на волны, такелаж выдерживает напор. На заре Уиллис видит волны, несущиеся под светлым небом. Высокие, как горы, вы так их ощущаете в эти мгновения. Время от времени Уиллис сует в рот горсть сахара-сырца и чувствует под костлявой рукой исхудавшее лицо. «От меня остались лишь кожа да кости. Это хорошо, убеждал я сам себя, я избавляюсь от плоти, от плоти прошлых лет, полумертвой и готовой обратиться в прах. Начни все снова, сотвори себе новое тело, девственную плоть, свежую кровь, это будут плоть и кровь путешественника».

Так продолжается трое суток – живая статуя у руля, питающаяся крупинками сахара, утоляющая жажду дождевыми каплями. Невероятный душевный подъем подавляет усталость. Когда встает солнце, буря становится сильнее, но море уже не темное и непроницаемое, плот скользит вверх и вниз по хрустальным волнам. И в этой прозрачности Уиллис замечает совсем рядом, а иногда над собой ужасные морды акул. Акулы взлетают вверх и падают вниз, равнодушные и, быть может, по-братски близкие в этом космическом вихре, пьянящем человеческое существо, отчаянно влюбленное в море.

5 сентября. Синий океан успокоился, едва поднимает и опускает плот, на котором у руля сидит человек и шьет, напевая. Уильям Уиллис чинит порванный грот, приводя в порядок такелаж. Он поет, зная, что пересек меридиан острова Рароиа (архипелаг Туамоту), а значит, уже побил рекорд «Кон-Тики», пройдя это расстояние на двадцать восемь суток быстрее. Он отправился в плавание не ради этого рекорда, но он его побил, будучи на плоту в полном одиночестве. И плавание продолжается.

– Девятого сентября вы упали с мачты, пытаясь высвободить снасть, застрявшую в блоке.

– Я упал с высоты всего трех метров, но ударился головой. Я потерял сознание, пришел в себя только ночью, опять потерял сознание и очнулся лицом к солнцу. Я был в ярости, ибо потерял целые сутки, а ведь был еще в тысяча шестистах милях от места назначения.

1600 миль, около 3 тысяч километров. Уильяму Уиллису понадобилось более трех месяцев, чтобы покрыть это расстояние, питаясь летучими рыбами и рыбами, пойманными на удочку, и пресловутой мачикой, позволяя себе иногда горсть сахара-сырца. Пил морскую воду и изредка с наслаждением воду дождевую, собранную в брезент. Но без морской воды он умер бы от жажды.

Хорошая, не столь хорошая и плохая погода сменяли друг друга, но в своем повествовании Уильям Уиллис почти не упоминает о бурях, словно ярость моря ничего не могла поделать с этим отощавшим, выдубленным солнцем, пропитанным солью телом, с его стальными мускулами, с его неукротимой волей: «Подчиняясь всем капризам моря, благожелательного или нет, я жил в полном единении с природой, ведя нормальную жизнь человека, жизнь, которая беспрестанно творит форму и радость существования». Действительно ли это нормальное существование? Не подумают ли боги, что этот одиночка слишком счастлив и в его душе начинает зарождаться гордыня? Быть может.

2 октября. Палящее солнце, полный штиль. «Семь сестричек» плывут по пустынному океану, да и сам потрепанный плот выглядит пустыней, если не считать неподвижного попугая в клетке, прикрепленной к мачте, да черной кошки, укрывшейся в крохотной тени каюты. У руля никого. Можно подумать, что душа Уильяма Уиллиса вертикально взмывает в синие высоты над океаном, а его тело, разодранное в куски, плывет в синих и спокойных водах, попав в желудки акул. Но нет. Одиночка жив, но впервые после отплытия укрылся в каюте. Он сидит неподвижно, закрыв все щели, через которые может проникнуть лучик солнца. Уильям Уиллис ослеп.

Накануне, 1 октября, замерив меридиональную высоту солнца, он потерял восемьдесят процентов зрения. А через некоторое время полностью ослеп. Пока было милостиво небо, он спустил все паруса, насыпал корма в клетку попугая, положил кусок рыбы рядом с кошкой, потом забрался в каюту и закрылся в ней.

– Глаза устали от соли, солнца и постоянного недосыпания. Они не выдержали и усталости при наблюдениях с помощью секстанта. Несколькими годами ранее у меня возникали проблемы с глазами из-за взрыва на борту грузового судна. Вернувшись в Нью-Йорк, я выслушал прогноз врача: «Возможна слепота обоих глаз». Но через несколько недель я выздоровел. На борту «Семи сестричек» я тоже надеялся на выздоровление. Проведя несколько суток в полной темноте, я думал восстановить зрение. Слепота особо не беспокоила меня, поскольку я знал, что море передо мной свободно. Даже слепой, я мог бы пристать к берегу.

– Вы действительно так думали?

Я заметил в глазах Уиллиса удивление от этого «действительно». Мне ответила Тедди:

– Поверьте, он так и думал. Своего рода безумие. Но и в этот раз он оказался прав.

Зрение вернулось к Уиллису 8 октября, а через трое суток на горизонте возник островок Тау (архипелаг Самоа). Тогда одиночка и послал единственное сообщение, принятое на земле: «Плот 7H TAS в 25 милях от Тау. Прошу помощи для подхода к суше. Стоп. На борту все хорошо. Подпись: Уиллис».

Следующий день, 12 октября, – это дата прибытия Колумба на американский островок, названный им Сан-Сальвадор. Счастливое предзнаменование для мореплавателя. Но земля отказывается принимать человека, который слишком долго обходился без нее. Остров Тау окружен коралловыми рифами, похожими на сплошную стену, о которую, пенясь, разбиваются океанские волны. Невозможно подойти к островку, несмотря на двенадцать часов маневров. После Тау он пытался причалить еще к одному острову, потом к другому.

Спасение в который раз пришло с моря в виде американского сторожевика, поймавшего радиосообщение и принявшегося искать плот среди островов. Он по радио передает на землю, что нашел плот, и буксирует «Семь сестричек» в порт Паго-Паго, проход в который пройден 15 октября 1954 года в половине второго ночи. На пристани в свете прожекторов застыла толпа безмолвных туземцев. Они, с цветами в руках, ждут победителя Тихого океана.

«Эмоции переполняли их и меня, словно подымаясь до темных гор, ставших как бы рамкой церемонии. Я онемел, меня почти парализовало, я замер в тишине, которую ничто не нарушало. Я низко склонил голову в знак уважения к людям, оказавшим мне такой прием. Плот вошел в освещенную зону и пристал к берегу».

Через несколько дней, сидя в самолете, направлявшемся в Нью-Йорк, Тедди рыдала, крепко обнимая мужа:

– Ожидание было ужасным. В следующий раз я буду сопровождать тебя.

– Ты считала меня погибшим? – спросил Билл.

– Нет, ты просил меня не беспокоиться. Но другие говорили, что ты мертв.

Тедди, храбро улыбаясь, рассказывала мне об этих ужасных мгновениях.

– Но все закончилось для вас отлично, – сказал я. – Вы стали известными людьми, вас фотографируют, берут у вас интервью, приглашают в гости.

– Это все пустое. Чтобы стоять на авансцене, надо этого хотеть.

– Ваш муж опубликовал книгу, это же настоящий бестселлер.

– Нет, не бестселлер. Он прошел этот путь после Хейердала. К тому же Билл не занимался исследованиями.

Такое сравнение показалось мне несправедливым – как в отношении самого подвига, так и в отношении литературных качеств повествования. Но истинная правда в том, что получаешь то, чего по-настоящему желаешь, а мы знаем, чего желал Уильям Уиллис. Я припоминаю, что Тедди добавила:

– И он наверняка снова отправится в путь. А я вновь буду страдать.

Билл возразил:

– Нет, ты страдать не будешь, – и улыбнулся жене, крепко обхватив рукой ее плечи. Но не сказал, что больше никогда не отправится в путь в одиночку.

И он отправился в путь. В 1963 году американские газеты вновь заговорили об Уильяме Уиллисе, объявив, что этот семидесятилетний человек во второй раз в одиночку пересек Тихий океан на борту плота «Возраст не помеха» в компании двух кошек.

Я рассказал о первом подвиге Уиллиса, его переходе через Тихий океан, потому что он сам описал свое путешествие, а я позже смог побеседовать с ним. У меня нет возможности рассказать о втором подвиге (10 тысяч морских миль, или 18 500 километров, за 204 дня), потому что Уиллис не счел нужным писать книгу. Этот поступок не был продиктован жаждой славы. Он даже не преследовал исследовательских целей. Это опять было его духовное путешествие. Вид одержимости? Да, если вспомнить об этой непреодолимой любовной связи с морем, ради которой была принесена в жертву невинная Тедди. Она никогда не жаловалась, она смирилась, сохраняя стоическую улыбку, проживая этот экстравагантный брак втроем.

В 1966 году Уиллису исполнилось семьдесят три года. Он решил, что солидный возраст не позволяет ему в одиночку пересекать океан на плоту. И он ушел – как всегда, один, – чтобы пересечь Атлантику с запада на восток на суденышке. Крохотном, длиной чуть больше 4 метров, но настоящем суденышке, с палубой, с оснасткой, которой мог управлять с кокпита один человек. Боги решили быть милосердными и предупредили его: спустя два месяца Уильям Уиллис тяжело заболел. Его перевезли в Соединенные Штаты.

Через год он вновь отправился в плавание. По-прежнему на борту «ореховой скорлупки», названной «Малыш». Он прошел две трети пути, когда рыболовецкое судно подняло его на борт в полубессознательном состоянии. Людям, нашедшим его, он выразил протест. Он не хотел, чтобы его спасали: «Оставьте меня, я могу продолжать». Однако его отправили в США.

1 июня 1968 года. Фотографы и журналисты толпятся на пристани Монтока (восточная оконечность Лонг-Айленда, около Нью-Йорка), чтобы присутствовать на третьем отплытии Уильяма Уиллиса на восток.

Биллу уже семьдесят пять, и выглядит он несколько иначе, чем в то время, когда я познакомился с ним. Седые волосы отросли, побелели его усы и борода. Он больше не бреется, но по-прежнему выглядит атлетом. Поднимает руку, улыбаясь фотографам. Улыбка и сияющее лицо вызывают у всех одну мысль: духовидец.

Тедди нет в толпе провожающих, стоящих на причале. Она больше не в силах выносить публичных прощаний. В маленькой квартирке дома 12 по 72-й Восточной улице она вновь будет страдать от бесконечного ожидания. В пятый раз.

18 сентября 1968 года. Советский траулер, приписанный к порту Лиепая (Латвия), медленно плывет по 59-й северной параллели в 400 милях к западу от ирландских берегов. В 9.30 утра вахтенный матрос сообщает по телефону на мостик:

– Впереди прямо по курсу лодка.

Капитан уже заметил объект на радаре. Он всматривается в бинокль. Маленькое суденышко, очень маленькое. И ведет себя странно. Оно не идет вперед, а дрейфует без мачты и паруса, часть такелажа свисает за борт. В морской терминологии для такого поведения есть четкое определение: потеряно управление.

Через полчаса два матроса траулера высаживаются на борт неуправляемого суденышка.

Никого. Сломанная мачта унесена волной, кокпит на треть заполнен водой. Понятно, что это суденышко – его название «Малыш» написано на корме – попало в бурю, было потрепано, изуродовано. В соответствии с морскими инструкциями два матроса тщательно все осматривают.

Пустая коробка с сигнальными ракетами – их все использовали. Ясно, что пассажир «Малыша» звал на помощь. Подмокший бортовой журнал можно прочесть. Последнее навигационное указание датировано 20 июля. С тех пор прошло два месяца. Нет ни долготы, ни широты. Похоже, хронометр мореплавателя был разбит. Еще одна запись в бортовом журнале датирована тем же числом: «Мой корабль (именно так он и написал) попал в ужасную бурю. Я потерял большую часть провизии. Мне не хватает пищи и сигнальных ракет».

В ящике найдены фотоаппарат и бинокль. Секстант исчез. В том же ящике тетрадка с записями, предназначенными для статьи или книги, с заключительной фразой: «Море – царство отважного человека».

Под тетрадкой лежал американский паспорт: номер 22757, выданный в Нью-Йорке 19 марта 1968 года на имя Уильяма Уиллиса.

Латвийский капитан поднял на борт потерпевшее бедствие суденышко, потом, для очистки совести, обследовал окрестности, пытаясь отыскать другие предметы или тело. Но была ли на это надежда после двух месяцев с момента бедствия?

Чуть позже два чиновника морской полиции Нью-Йорка появились в доме 12 по 72-й Восточной улице. Очень деликатно они рассказали миссис Уильям Уиллис, что в Атлантике найдено потерпевшее бедствие суденышко. Она глубоко вздохнула, перед тем как ответить:

– Я не имею вестей с момента отплытия. Могу только надеяться, что найденное суденышко не является суденышком мужа.

У одного из полицейских лежал в кармане паспорт Уильяма Уиллиса. Второй достал смятый лист бумаги, исписанный рукой Билла. Послание без даты, которое человек, отчаянно любивший море, хотел передать с первым встретившимся судном:

«По вашем прибытии в ближайший порт будьте добры переслать вести обо мне моей жене. Сообщите ей место нашей встречи и передайте, что здоровье у меня превосходное, а оптимизм меня не покидает».

Индийский океан

Глава первая

Гонка за сокровищами

Даже для своей эпохи этот человек выглядит невысоким. Он коренаст, бородат и всегда носит темные плотные одежды, несмотря на жару в каюте, куда почти не проникает свежий воздух. От него разит потом, как и от всех остальных, ибо на борту судна ни один человек не мылся вот уже три недели. Мореплавателю двадцать восемь лет, и его облик соответствует возрасту. Под густой шапкой черных вьющихся волос спокойное лицо с темными властными глазами. Август 1497 года. Судно идет в открытом море вдоль западного побережья Африки.

Каюта совсем не похожа на каюты современных лайнеров – неуютное и неудобное помещение, хотя стол застлан ковром и стоит кресло. Иллюминатора нет, дневной свет проникает через открытую дверь, рядом с которой начинается трап, ведущий на палубу. Когда погода портится, приходится закрывать дверь и зажигать фонарь. Фонарь горит и ночью. Койка, устроенная в некоем подобии алькова, слишком коротка. Под ней стоит медный сосуд для отправления естественных нужд – роскошь, доступная избранным. Матросы обходятся, как все матросы той эпохи. В каюте есть также библиотека. Она совсем не похожа на наши библиотеки. Это длинный плоский ящик, прибитый к переборке. Книги в нем не стоят, а лежат. Их нельзя поставить, поскольку они представляют собой пачки листов пергамента или плотной бумаги, которые вшиты в мягкие кожаные обложки. Ящик-библиотека вмещает около пятидесяти книг. Хозяин каюты берет одну из них, кладет на стол и, усевшись в кресло, внимательно читает при скупом свете дня, проникающем через раскрытую дверь. Он перечитывает эту книгу десятки раз. Каждая буковка, украшенная завитушками, выписана каллиграфами с большой тщательностью, и сегодня их прочесть могут лишь знатоки.

Давайте приглядимся к этому человеку. Васко да Гама – двадцативосьмилетний глава флотилии из четырех судов, направляющихся из Португалии в Индию. Мы хорошо знаем историю этой экспедиции, изложенную в рассказах Васко и его соратников. Нам известны многие подробности. Некоторые эпизоды выглядят странными и малоправдоподобными, а кое-что вызывает отвращение, потому что образ мышления и эмоциональный настрой людей XV века резко отличаются от наших воззрений и чувств. Впрочем, окажись эти люди в нашем времени, многое в нашем поведении им показалось бы странным, невероятным и отвратительным. И хотя нам трудно стать на их место, все же придется отправиться в путешествие вместе с Васко да Гамой, поскольку оно имело куда большие последствия, чем путешествие Колумба. «Именно с экспедиции Васко да Гамы, – писал знаменитый английский писатель Тойнби, – начинается современная история».

Об истории Средиземного моря в эпоху Античности рассказывал целый хор голосов; его история – история нашей цивилизации; трудность состояла в необходимости отобрать наиболее интересные свидетельства. С Индийским же океаном дело обстоит иначе: произведений, посвященных только ему, почти нет. В его далеком прошлом много неясного.

До первого тысячелетия единственными документальными свидетельствами о походе в Индийский океан были отчеты о путешествиях египтян в Пунт (Красное море). Вернемся к ним. Самый древний документ о плавании в Индийском океане датируется I веком и. э. Сочинение «Плавание вокруг Эритрейского моря» принадлежит неизвестному греку египетского происхождения. Мы еще вспомним о нем, когда вместе с Васко да Гамой окажемся в этих местах.

Что же читает дон Васко в своей неуютной каюте? У него перед глазами свод донесений из Абиссинии, отправленных португальскому королю Жуану II путешественником-шпионом по имени Ковильян. Предмет донесений – сведения о навигации по Индийскому океану.

В 1488 году Жуан II призвал к себе двух человек, о которых известно лишь одно: они бегло говорили по-арабски.

– Вам надлежит разузнать, есть ли морской путь из Средиземного моря в Индийский океан. Соберите сведения о всех странах, где имеются драгоценные камни, пряности и жемчуг. Постарайтесь также выяснить, что за человек пресвитер Иоанн.

Имя пресвитера Иоанна было впервые произнесено в Европе в 1050 году. Никто не знает, откуда пошли слухи о могущественном христианском государе, который якобы правил где-то в Азии и жил во дворце из хрусталя и золота. Позже его резиденцию «перенесли» в Африку. Затем вера в его существование стала слабеть, и Жуан II рекомендовал своим посланцам узнать о нем или о его наследнике, скорее для очистки совести. Остальная часть миссии – дорога в Индию, пряности, жемчуг – была важнее, а потому Ковильян и Пайва (так звали посланцев) получили верительные грамоты для вручения известным государям, в том числе королю Абиссинии. Эти документы, составленные на нескольких языках, были выгравированы на латунных пластинах.

В путь! Барселона, Родос, Каир. Ковильян и его спутник так хорошо владеют арабским языком, что им разрешают присоединяться к торговым караванам, которые совершают постоянные рейсы из Каира к северному побережью Красного моря и обратно. Они расспрашивают о странах, откуда привозят камни, пряности и жемчуг, вслушиваются в сказочные истории, где крупицы истины теряются среди вымысла, и размышляют по поводу услышанного, перед тем как заснуть. Самая интересная часть путешествия начинается, по-видимому, в момент их расставания, а пути их разошлись, скорее всего, в Адене.

– Я пойду в Аксум, – сказал Пайва, – может, пресвитер Иоанн правит в тех краях.

Пайва отправился в горные леса Абиссинии, где, скорее всего, погиб. Ковильян берет на себя выполнение второй части миссии – отыскать морской путь в Индию. Каждый день из Адена на восток отплывают мелкие арабские суда, набитые товарами, паломниками, ворами. Пересаживаясь с одного неторопливо ползущего вдоль берега суденышка на другое, пробираясь от порта к порту, Ковильян добирается до Ирана, затем до Инда, плывет вдоль западного побережья Индии (Малабарское побережье) до Каликута (ныне Кожикоде). Без всяких сомнений, он первый португалец, совершивший плавание по Индийскому океану.

На следующий год он возвращается в Каир, где ему сообщают (неизвестно кто и как, поскольку в его рассказе имеются пробелы) о смерти Пайвы; вскоре он встречается с двумя португальскими евреями, прибывшими из Лисабона, которые передают ему следующее задание в лучших традициях шпионских романов.

– Вам поручена новая миссия, – объявляет один из них, – добраться до Ормуза, где, возможно, имеются сведения о пресвитере Иоанне. Я отправлюсь вместе с вами. А мой компаньон доставит в Лисабон ваше донесение.

У них наверняка были письма и пароли, поскольку Ковильян подчиняется и отправляется с новым спутником на Ормуз – крохотный островок у входа в Персидский залив. Две тысячи километров пути по пескам, снова Аден, снова арабские суденышки. На Ормузе Ковильян расспрашивает о пресвитере Иоанне. Никто не слыхал о таком.

– Ну что же, – решает терпеливый путешественник, – отправлюсь по следам Пайвы в христианское королевство Хабеш (Абиссиния).

Он уходит один, и несколько лет от него не поступает никаких новостей. Умер, как и Пайва? Нет. В 1521 году португальский дворянин Франсишку Алвариш, назначенный послом в Аксум, вручает верительные грамоты негусу (правителю Хабеша) и встречает при его дворе Ковильяна – богатого, уважаемого купца, отца многочисленного семейства.

– Император принял меня так хорошо, что я решил остаться здесь.

Негус нашел в Ковильяне умного, образованного, много повидавшего собеседника. Португалец быстро понял, что если он не хочет лишиться жизни, то лучше остаться приближенным ценящего его государя.

– Я нашел здесь счастье, – сказал он послу.

Однако, когда тот принялся рассказывать о далекой родине, на глаза Ковильяна навернулись слезы, но, дабы не разгневать негуса, он скрыл свою тоску…

Полдень. Васко выходит из каюты, поднимается по лестнице на кормовую надстройку каравеллы. Отсюда открывается вид на морские просторы. Слева, у самого края горизонта, на фоне серо-голубого неба темнеет полоска пустынной, угрюмой земли – африканское побережье. За каравеллой Васко «Святой Гавриил» следуют три остальных корабля экспедиции: две каравеллы и одно небольшое грузовое судно с округлыми обводами. Впереди маячит еще одна каравелла. Она не входит в состав экспедиции и задолго до входа в Индийский океан повернет назад, в Португалию.

У Васко в руках медный инструмент, похожий на очень большие часы. Это портативная астролябия. Он подвешивает ее за кольцо к грот-мачте и ориентирует алидаду по солнцу. Для расчета широты необходимо знать высоту стояния солнца. Результат получается приблизительный из-за неточности астролябии, хотя для той эпохи это был один из лучших инструментов. Кроме того, Васко использует для уточнения небесных координат солнца «Альфонсовы таблицы»[11]. Морские карты Васко, украшенные на полях орнаментом из диковинных морских чудищ и роз ветров, очень красивы и весьма неточны.

Пока отсутствие надежных карт его не тревожит: Васко следует за проводником, ведь головную каравеллу ведет Бартоломеу Диаш, тот самый мореплаватель, которого десятью годами раньше король Жуан II отправил в океан со следующим поручением: «Идите вдоль побережья Африки до мыса, где оно кончается». Диаш прошел по указанному пути, обогнул мыс Бурь (позже переименованный Жуаном II в мыс Доброй Надежды) и затем возвратился в Португалию. Его новая задача – сопровождать экспедицию да Гамы до островов Зеленого Мыса, затем вернуться в Лисабон. Слова «вернуться в Лисабон» произнесены не без некоторой жестокости. Почему бы не доверить Диашу командование самой важной экспедицией, которая должна добраться до Восточной Индии? Обратите внимание на поведение даже самых могущественных королей. Они, как правило, ревниво следят, чтобы вся слава подвига не досталась одному человеку. А в благодарность за вынужденное бескорыстие Диаша король назначает его губернатором крепости Сан-Жоржи-да-Мина, пыльной дыры на берегу Гвинейского залива. Правда, торговцы доставляют в этот порт золотой песок из глубины страны.

Подготовка экспедиции да Гамы продолжалась очень долго, поскольку приходилось бороться с противодействием даже при дворе.

– Предприятие рискованное и дорогостоящее. Почему бы не ограничиться доходами с гвинейского побережья?

На что сторонники путешествия возражали:

– Речь идет о совершенно иных вещах! Нас ждет мир, полный богатств, который надо открыть, подчинить, обратить в нашу веру.

Они говорили «обратить в нашу веру». Любой первопроходец произносил эти слова. Прикрытие жадности? И да, и нет. Не всегда. Но желание обратить в христианскую веру почти всегда совпадало со стремлением к обогащению. Если бы вера испанцев и португальцев была лишь маской, они вряд ли бы стали веками бороться с исламом.

Огюст Туссен, автор трех или четырех произведений об Индийском океане, не утративших своего значения и до наших дней, неоднократно задавал вопрос: какой народ до подвигов да Гамы и Магеллана более всего разбогател от ввоза в Европу пряностей и товаров с Востока? И сам же отвечал: венецианцы. Торговля с Востоком была для них жизненно важной. Но товары доставлялись сложным и длинным путем; какие выгоды получили бы они, найдя удобный морской путь? Пытались ли они сделать это? Ведь венецианцы слыли отличными мореходами. «Алчность не стала достаточной побудительной силой».

Подготовка экспедиции Васко да Гамы идет неспешно. Ей противодействуют, а король Жуан II не проявляет решительности. И вдруг в 1493 году все меняется – взрывается «бомба Колумба». Индия (как тогда верили) открыта с запада генуэзцем, состоящим на службе у Испании. Для Жуана II удар тем более ощутим, что в 1483 году он принял и выпроводил Колумба из-за его, казавшихся чрезмерными, требований (звание великого адмирала, право законодательства на открытых землях, десятая часть доходов).

– Лучше бы я согласился.

Конечно, ни один государь вслух таких слов не произносит, но наверняка именно так думал Жуан II.

– Теперь нельзя терять времени.

Но у Жуана II его совсем не осталось: не испросив аудиенции, во дворец явилась смерть, унесла короля, а заодно и Эштевана да Гаму, уже давно назначенного главой экспедиции. Мануэл I, наследник Жуана II, не собирается отказываться от предприятия:

– Командование примет сын Эштевана.

Васко исполнилось двадцать восемь лет. В ту эпоху никто не сомневался, что в таком возрасте человек достаточно зрел, чтобы возглавлять серьезную экспедицию. Ни один из тех, кто отплывает в составе флотилии (их около двухсот человек), и не думает оспаривать абсолютную власть капитана, происходящего из знатной семьи и назначенного самим королем. С моряками стоит познакомиться поближе.

Многие исследователи преувеличивают количество преступников, набираемых для подобных предприятий. Их никогда не было более шести процентов. На судах Васко да Гамы служит всего дюжина людей, приговоренных к смерти или пожизненному заключению. Но большинство из них просто богохульники. Остальные моряки – добровольцы, тщательно подобранные покойным Эштеваном.

– Мне нужны самые лучшие моряки.

Иными словами, настоящие мужчины, уже ходившие в море, отчаянные, выносливые, привыкшие к невзгодам и неудобствам. Среди них есть если не солдаты-профессионалы, то люди, умеющие воевать и стрелять из пушек. Флотилия выходит из устья реки Тахо 8 июля 1497 года. Накануне все члены экспедиции прослушали мессу и приняли причастие в соборе Беленской Богоматери. Они знают, что их ждет суровая жизнь и опасности, но, возможно, и богатство, и туземные женщины. Неудержимая страсть к удовольствиям возникла на Иберийском полуострове после вынужденного соседства с маврами. Правда, желание разбогатеть и утолить сладострастие вполне уживается с искренней верой в то, что вечное спасение членам королевской экспедиции обеспечено покровительством святых и нашитыми на паруса крестами ордена Христова. Каждая из трех каравелл экспедиции (две по 120 и одна 50 регистровых тонн) – «Святой Гавриил», «Святой Рафаил», «Святой Михаил» – вооружена двумя рядами пушек. Имеется также крупное транспортное судно (200 регистровых тонн). Оно не несет пушек, а нагружено провизией (на три года!) и побрякушками, которые португальцы надеются выгодно обменять на более ценные товары.

Каравелла – тип судов, столь же популярный в ту эпоху, как в середине XX века самолет марки «Каравелла». Судно имеет прекрасные мореходные качества, легко слушается руля, может совершать плавание в непосредственной близости от берега, лежать в дрейфе, выдерживать удары моря с кормы. Честь его изобретения принадлежит кораблестроителям принца Энрике, по прозвищу Генрих Мореплаватель. Но возможно, они смотрели на попавшие в Европу рисунки китайских джонок.

Наступает двадцать первый день плавания Васко да Гамы на борту «Святого Гавриила». Васко и его люди видят, как слева на горизонте тает в серой дымке берег Африки. Следуя за каравеллой Бартоломеу Диаша, флотилия слегка отклоняется в сторону островов Зеленого Мыса. Это происходит 29 или 30 июля 1497 года.

На берегу две или три сотни мужчин и женщин ждут приближающиеся корабли. Среди них много негров и негритянок, несколько белых, метисы. Архипелаг был открыт лет сорок назад каким-то венецианцем, состоявшим на службе у Генриха Мореплавателя. Смешение рас уже началось, поскольку португальцам были, с одной стороны, чужды расистские предрассудки, а с другой стороны, как и остальные европейцы, они занимались торговлей женщинами.

Что делать в 1497 году во время стоянки на Зеленом Мысе? Запасаться свежей водой, фруктами, овощами, птицей и свиньями, ибо никто не знает, когда доведется сойти на землю в следующий раз. Диаш дает совет Васко да Гаме:

– Идите другим путем. Я шел вдоль африканского берега. А вы направляйтесь прямо на юг, чтобы обойти районы штилей Гвинейского залива, которые сильно задержали меня. Поворачивайте на восток, только отойдя от экватора на то же расстояние, которое отделяет нас от него сегодня.

Другими словами, вначале следует спуститься до 30 градусов южной широты. Навигационные инструменты Васко позволяют ему совершить такое плавание. Диаш и Васко да Гама обнимаются на прощание. Васко отплывает с четырьмя судами 3 августа 1497 года, и только 4 ноября 1497 года его флотилия снова пристанет к берегу.

Три месяца в море. Столь долго еще никто в мире не плавал. Колумб потратил на путь от Лас-Пальмаса (Канарские острова) до Сан-Сальвадора (Багамские острова) тридцать шесть дней, и его перепуганные матросы едва не подняли мятеж. Ничего подобного во флотилии Васко не произошло. Матросы подобраны лучшие, а кроме того, они знают, что, идя к востоку, они окажутся у африканских берегов, уже разведанных Диашем. Погода стоит неплохая. Матросы организуют бега свиней, а потом съедают и их, и птицу, и овощи; команды снова садятся на солонину и сушеные бобы. Чтобы убить время, люди поют, пляшут (в те времена плясали не меньше, если не больше, чем в наши дни), режутся в карты и кости.

Васко да Гама возвращается к африканским берегам, достигнув 30 градусов южной широты. Превосходный результат!

– Двигаясь вдоль берега к югу три или четыре дня, – говорил Диаш, – вы увидите большую закрытую бухту, ограниченную с юга мысом. Мы останавливались там.

Васко узнает место, и 8 ноября флотилия бросает якорь в заливе Святой Елены.

– Дикари!

Судя по описаниям Васко да Гамы (медно-желтый цвет кожи, удлиненная голова, нормальный рост, очень развитые ягодицы), речь идет о готтентотах. Характерные для них отложения жира на ягодицах не являются признаками болезни, но до сих пор этому явлению объяснения не найдено. Стоянка была короткой – всего одну неделю. Часть побрякушек португальцы обменяли на овощи, фрукты, птицу. Запаслись и чистой родниковой водой. Взаимоотношения с туземцами во время этого путешествия принимали самые разнообразные формы. Вначале все шло нормально, но к концу стоянки отношения обострились, а в одной стычке Васко да Гама даже получил легкое ранение.

16 ноября да Гама приказывает поднять якоря, а 22 ноября флотилия огибает мыс Доброй Надежды. Во славу подвига гремят артиллерийские залпы. 25 ноября суда бросают якоря в бухте Сан-Браш (ныне Мосселбей, в 300 километрах к востоку от современного Кейптауна). Здесь Васко да Гама приказал посадить на мель и уничтожить с помощью топоров грузовое судно: оно стало ненужным, поскольку почти все припасы съедены. Остатки груза и команда были распределены между тремя каравеллами. Работы продолжались тринадцать дней. К месту работ сошлись туземцы. У них черная кожа, нормальные ягодицы, и они разводят каких-то горбатых быков. Туземцы соглашаются обменять их на безделушки. Сделка завершается праздником с песнями и плясками. Даже Васко пускается в пляс под звуки барабанов.

Еще 300 километров пути по неспокойному морю (при волнении каравеллы идут с трудом), и суда бросают якоря в глубине пустынной бухты. Над пляжем из серого песка высится громадный, трагически одинокий крест. Шесть лет назад его установил здесь Диаш, а потом отправился обратно в Лисабон, поскольку его матросы отказались плыть дальше. И конечно, место высадки нарекли Санта-Крус.

– Европейцы пока еще не заплывали дальше этой точки.

И в этом Васко да Гама прав, поскольку в его время рассказ Геродота о путешествии финикийских моряков вокруг Африки по приказу фараона Нехо II (600 год до и. э., продолжительность перехода – три года) считался вымыслом, а самые фантастические измышления принимались за истину. Сегодня большинство ученых допускают возможность этого подвига. Васко, наверное, не первый белый человек, который, миновав бухту Алгоа, поплыл дальше вдоль побережья Африки, но это не так важно. Подвиг финикийцев (если он состоялся) не вдохновил на повторение никого в течение многих веков. Васко проложил путь, по которому и в наши дни ходят многочисленные суда.

Накануне отплытия да Гама помолился перед установленным Диашем крестом, слыша за спиной ропот серых волн еще никем не пройденного океана.

Даже сегодня между географами нет согласия в вопросе о протяженности Индийского океана. Два основных тезиса сформулированы следующим образом:

– Индийский океан не опускается южнее тридцать пятой параллели; далее начинается Антарктика, или Южное море.

– Неверно. Южной границей Индийского океана является Антарктида – материк.

Чуть более 42 миллионов или чуть менее 70 миллионов квадратных километров? В любом случае Индийский океан является самым скромным по площади. И не в этом ли причина долгого равнодушия ученых к Индийскому океану? Сегодня интерес к нему пробудился.

Флотилия дона Васко жмется к влажному тропическому берегу. 25 декабря суда пристают к нему и пополняют запасы воды. Времени на установку креста не хватает, но Васко да Гама отмечает Рождество, дав безлюдной земле имя, которое она носит до сих пор, – Натал.

1 января новая остановка для пополнения запасов воды. На берегу ждут туземцы. Эти негры крупнее тех, с которыми приходилось встречаться до сих пор. Атлетически сложенные воины с великолепной осанкой носят железное оружие в ножнах из слоновой кости. Пришельцев встречают гостеприимно. Васко да Гаме, его офицерам и матросам кажется, что до Индии рукой подать и вскоре они станут первооткрывателями истинной Восточной Индии с ее пряностями, так и не встретив никого, кроме мирных дикарей.

Их вера подкрепляется на следующей стоянке в Келимане, в северной части дельты Замбези. Здесь живет мирное негритянское население.

22 января 1498 года. Каравеллы находятся в теплых водах уже пять месяцев, а в Индийском океане водится множество древоточцев, опасных для деревянных судов. Васко отдает приказ:

– Приступить к ремонту кораблей.

Суда надо посадить на мель, завалить на один, потом на другой бок, содрать древоточцев, ракушки и водоросли. И хотя форма корпуса каравеллы как нельзя лучше подходит для операций подобного рода, каждое судно требует сначала разгрузки, потом погрузки. Работы не менее чем на месяц. А Замбези впадает в океан несколькими рукавами, которые протекают по низкой болотистой равнине, и каждый вечер в воздух поднимаются тучи зловредных комаров. Через несколько дней у большинства моряков начинается лихорадка, рвота, их кожа приобретает изжелта-серый цвет. Малярия. На этом берегу вырыты первые могилы. Васко да Гама сообщает, что здесь навеки осталась лежать десятая часть его людей. Остальные выжили и закончили очистку корпусов. И вдруг неожиданность.

Появляются негры, не «дикари», как те, которых они встретили при высадке. На новоприбывших яркие одежды из хлопка. Они снимают поклажу и вынимают хлопковую ткань чудесного красного цвета. Обменяться? Конечно, они согласны. Васко и его офицеры осматривают товар и замечают по краю надписи на товарах, привозимых венецианцами. Но как они оказались здесь? Чернокожие торговцы разворачивают штуки красного хлопка, дают их щупать и расплываются в белозубых улыбках. Встретив столь радушное отношение, Васко дает название местности Терра-да-Боа-Женти (Берег Добрых Людей). В море (конец февраля), продолжая двигаться вдоль берега на север, Васко мучается вопросом: как близка Индия? По-видимому, на пути к ней возможны встречи не только с дикарями. Кто уже побывал здесь? Когда? Каким путем пришел?

«История Индийского океана только начинается», – писал Огюст Туссен. Во всяком случае, история его далекого прошлого довольно скромна. Ныне известно, что единственной частью этого океана, где плавали европейцы древних времен, было Красное море, как бы естественное продолжение Средиземного моря с того времени (2000 год до н. э.), как фараон Сенусерт I прорыл канал между Каиром и северной частью Красного моря. В 1490 году до н. э. суда царицы Хатшепсут прошли по этому каналу за золотым песком, благовониями и прочими драгоценными товарами «страны Пунт». Эта экспедиция описана в хвалебно-высокопарном стиле на всемирно известных барельефах Дейр-эль-Бахри, около Фив, в Египте. Некоторые историки, завороженные иероглифами, считают это частично речное путешествие одним из самых выдающихся морских подвигов в истории и, исходя из столь сомнительных данных, придумали морскую торговлю античного Египта с Индией и Китаем. А что такое «страна Пунт»? Эритрея, омываемая Красным морем. Сегодня мы знаем, что египтяне плавали туда на своих плетеных судах, не удаляясь от берега. Мелкое каботажное плавание.

Другие народы далекой древности тоже совершали каботажные плавания в западных уголках Индийского океана – в Красном море и Персидском заливе. По-видимому, задолго до царицы Хатшепсут это делали шумеры на суденышках, сооруженных из надутых бурдюков (как известно, район Тигра и Евфрата был лишен лесов). Первые морские суда появились в этих местах к 950 году до и. э., когда финикийцы, наследники критян в морской науке, построили для царя Соломона флот, отплывший (с финикийскими моряками) из залива Акаба, расположенного в Красном море. Куда направлялись эти суда? Конечно в Пунт, а в 945 году до и. э. – в район, называемый в Библии Офиром. Еде лежала страна Офир? На побережье Мозамбика, утверждают историк Герман и его сторонники. Эти ученые кладут в основу своего учения камень, найденный в начале XX века:

– На него нанесены буквы, похожие на буквы финикийского алфавита, которые можно датировать десятым веком до и. э.

Сколько этих букв? Две. Некоторые ученые утверждают, что речь идет о письменности банту либо абиссинцев. А кое-кто считает, что эти так называемые буквы просто-напросто результат выветривания.

Короче говоря, ничего не известно. Быть может, финикийцы и спустились вдоль африканского побережья до Мозамбика, а может, и обогнули Африку, как сообщает Геродот. Но мы далеки от того торгового пути, который, как утверждается, связывал Египет с Индией и Китаем.

Честность заставляет нас употреблять слова «вероятно» и «возможно». Скорее всего, первым европейцем, совершившим плавание в Индийском океане (и не только в его западной оконечности), был грек по имени Скилак. Согласно Геродоту, Дарий отправил его из устья Инда в Египет. Скилак потратил на плавание вдоль берега два года, по истечении которых прибыл в Суэцкий залив.

Александр, следуя примеру Дария, тоже организует морские экспедиции. В 326 году по его приказу Неарх отплыл из устья Инда во главе флота из 800 кораблей (?), как пишет Арриан, и через четыре месяца достиг порта Диридотис в Персидском заливе. Затем следуют еще три экспедиции в тот же район, но Индийский океан не пересекается, а огибается.

В начале главы я упоминал о сочинении «Плавание вокруг Эритрейского моря» (I век и. э.), которое было настоящей лоцией для мореплавателей той эпохи. В этом отношении «Плавание» куда интереснее «Одиссеи», поскольку оно и точнее, и не столь романтизировано. Там описаны два пути от одного из портов Красного моря.

Первый путь шел вдоль африканского побережья до крупного торгового центра, который именовали тогда Рапта (по-видимому, 2 градуса южной широты); второй – вдоль азиатского побережья до устья Ганга. Недавние находки в какой-то мере подтверждают, что «Плавание» нечто большее, чем обычный греческий трактат на пергаменте, – в Арикамеду, около Пондишери, во время археологических раскопок найдены монеты, сердолик, гончарные изделия римского производства. Да, после греков туда отправились римляне. Они прошли весь путь, описанный в «Плавании», до конца, а может, и дальше, и их поход был не случаен, поскольку они с истинно римским упрямством строили повсюду свои укрепления.

Рим вывозил с Востока предметы роскоши – шелка, благовония, жемчуг, драгоценные камни, слоновую кость, а взамен мог предложить богатому Востоку лишь деньги. «Не бывает и года, – писал Плиний, – чтобы Индия не отобрала у Рима пятьдесят миллионов сестерций». Рим и остальных любителей восточной роскоши подобная «коммерция» разоряла. Теперь Васко да Гама и иже с ним плыли в Индию за богатством.

Курс на север. Васко, как и его древние предшественники, не отходит от берегов далеко. Он отплыл из Келимане в конце февраля, а 1 марта вошел в надежную, глубоко вдающуюся в сушу бухту с коралловым островком, покрытым скупой растительностью. Позже здесь на низком болотистом берегу возник порт Мозамбик. Подобный вид открывался глазам моряков уже два месяца, но здесь их поджидал сюрприз: в бухте собралось множество судов. Маленькие скользят по рейду, суда побольше стоят на якорях с подобранными парусами. Хотя Васко да Гама всего двадцать восемь лет, он опытный моряк и знаком с парусным вооружением этих маленьких быстрых суденышек, изящных, словно птицы. Арабский косой треугольный парус уже давно появился на Средиземном море. Встреча с ним здесь поражает.

Мавры?! Для любого иберийца в ту эпоху это слово звучало зловеще. Как арабы оказались здесь? Думать об этом придется позже. Пока же не поддаваться страхам, а, если возможно, самим навести страх на врага.

По сигналу каждая из трех каравелл дает залп из своих орудий, и рейд затягивает дымом (черным в те времена). Арабы ждут, пока не рассеется дым. Затем крохотные парусники приближаются и окружают каравеллы. Враждебны их пассажиры или нет? Испуга у людей на берегу не чувствуется. Они любопытны и говорливы. Моряки Васко видят темные лица, слышат гортанные звуки. Кто понимает по-арабски на борту каравелл? Об этом не сообщается, но кажется невероятным, чтобы ни один португалец не говорил по-арабски, тем более что без переводчика не обойтись при последующих встречах.

В Мозамбике царствует султан, и после приглашения Васко да Гама отправляется к нему с визитом. Ничто не ускользает от его взгляда, тем более что султан выставляет напоказ все свои богатства. Васко видит жемчуг, дорогие ткани, пряности, тюки имбиря. И золото, множество золотых предметов. Васко охватывает возбуждение, как в свое время Колумба. Из каких Индий доставлено это золото? Узнать об этом невозможно: султан уклоняется от ответов. Он опасается проговориться, что золото поступает не из Индии, а из центра Африки. Когда же да Гама спрашивает о пресвитере Иоанне, султан становится красноречивым: королевство этого государя действительно расположено на Африканском континенте, к северо-западу от Мозамбика.

Неизвестно, верят ли арабы этой страны в легенду или хотят обмануть? События короткого пребывания в Мозамбике (десять дней) во многом загадочны. Через некоторое время султан наносит ответный визит на судно Васко. Он желает видеть товары, спрятанные в трюмах, но разочарован показанным, поскольку надеялся получить в подарок «парадное пурпурное одеяние». Убогость европейских товаров постоянно поражала жителей Востока. В Мозамбике бедность португальцев вызывает резкую перемену в настроении султана и арабского населения. Их гостеприимство быстро перерастает в недоверчивость, а порой и враждебность. И до отплытия каравелл происходит несколько стычек с местными жителями. Португальцы пускают в ход артиллерию.

Непонятный исход. Васко оправдывается, что мозамбикские арабы вначале приняли португальцев за турок, а потому и встретили гостей с приветливостью и лишь позже сообразили, что имеют дело с христианами. Я читал это «объяснение» во многих книгах, но как в него поверить? Разве не нашлось хоть одного араба, способного отличить весьма своеобразный турецкий язык от португальского, на котором общались между собой пришельцы? А кроме того, на парусах всех каравелл были нашиты громадные кресты. Когда Васко встретит других арабов, те не будут введены в заблуждение. Васко дал такое объяснение, чтобы скрыть истину. Мозамбикские арабы насторожились, когда португальцы проявили слишком явное любопытство; отношение к ним стало откровенно неприязненным после некоторых злоупотреблений – каравеллы удалились с хорошей добычей, а один из двух арабских лоцманов был бит плетьми. Так было положено начало враждебным отношениям между арабами и европейцами в Индийском океане.

В момент зарождения ислама калиф Омар I (ближайший сподвижник Мухаммеда, царствовал с 634 по 644 год) сказал:

– Море – громадное существо, которое несет на своей спине ничтожных червей, копошащихся на кусках дерева.

Абсолютный запрет на морские путешествия действовал тридцать лет. «Всадники Аллаха» галопом неслись по суше, от ударов сабель слетали головы неверных. Главное было – избежать распыления сил. Но позже конкиста арабов (в сторону Средиземного моря и в обратном направлении) заставит их заняться мореплаванием. И они блеснут мореходным искусством. После покорения в VII веке Ирана и Египта арабы становятся полновластными хозяевами Красного моря и Персидского залива. Двигаясь по суше, они завоевывают часть Индии и основывают там первые торговые колонии. Они покупают те же предметы роскоши (шелка, драгоценные камни), которые Венеция доставляет сложным путем – и сушей, и морем. В Индии они продают товары производства своей великолепной цивилизации – ткани, ковры, коралловые и серебряные изделия, лошадей. Эта торговля обогащает арабов, поскольку они могут предложить еще два ценнейших товара – золото и рабов.

Торговлей черными африканскими рабами занимались не только европейцы. С незапамятных времен гнусные царьки-тираны вели охоту на людей и отправляли на невольничьи рынки караваны мужчин, женщин и детей, закованных в цепи. Торговцы живым товаром поняли, что на рабов в течение многих веков спрос будет не меньший, чем на золото, и караваны несчастных потянулись к портам. На побережье Индийского океана торговля рабами шла в портах Софала, Килоа (мы побываем там вместе с Васко да Гамой), Занзибар (туда мы еще попадем). Занзибар (по-персидски Зенджибар) – «страна рабов», и это свидетельствует о том, что иранцы были покупателями такого товара задолго до арабов. Ну а золото, которое показывал султан Мозамбика, добывалось в 25 километрах к юго-востоку от озера Виктория. Там найдены развалины больших купеческих домов.

Арабские плавания по Индийскому океану описаны в трактате «Силсилат-ат-Таварих» («Цепь историй»), написанном в 851 году со слов путешественника Сулеймана. Это столь же точная лоция, как и «Плавание вокруг Эритрейского моря». Самый интересный маршрут ведет в Китай.

В начале зимы судно покидало порт в Персидском заливе и двигалось прямо на Килон (Коллам), на юго-западном побережье Индии. Путь проложен в открытом море, а не вдоль берега. Арабы стали искусными мореходами менее чем за два века. После Коллама суда огибали остров Цейлон, затем брали курс на Никобарские острова, где пополняли запасы пресной воды и фруктов; оттуда судно направлялось к побережью Малакки, проходило Зондский пролив и поднималось к северу до Кантона (Гуанчжоу). Лето моряки проводили в Кантоне, а с началом зимних муссонов пускались в обратный путь. Пора сказать несколько слов о муссоне.

Описание муссона может состоять из нескольких тысяч слов. В последнее время написано множество фолиантов в попытках объяснить, как рождаются и умирают на больших высотах эти переменные потоки воздуха, несущие Индии дождь и богатство, жизнь и смерть. Нам важно запомнить одно – в океане муссон представляет собой сезонный постоянный ветер. С октября по апрель – в иные годы по май или июнь – дует сухой северо-восточный зимний муссон, с июня по сентябрь – влажный летний юго-западный. Люди издавна знали особенность этих ветров. Но неизвестно, когда они стали их использовать в своих робких прибрежных переходах. Слово «муссон» происходит от арабского «маусим» и означает «базар», а не ветер, буря, засуха или дождь. Все это заставляет думать, что арабы первыми использовали его для коммерческих целей.

Отметим, что та торговая деятельность не выдерживает никакого сравнения с современным грузооборотом. Если бы машина времени перенесла нас в один из портов или в одну из торговых колоний той эпохи, то нас удивила бы их скромная, неторопливая жизнь. Более того, до конца XV века 80 процентов торговых путей по доставке пряностей от арабов и из Индии в Европу проходили по суше. И даже после плавания Васко да Гамы караваны верблюдов еще долгое время будут шагать по степям и пустыням.

7 апреля 1498 года каравеллы Васко добрались до Момбасы (4 градуса южной широты), ныне основной порт Кении, с более чем стотысячным населением, нефтеперегонным заводом, конечной станцией Угандийской железной дороги, ежедневными рейсами самолетов в Найроби, а также в национальные парки и громадные охотничьи хозяйства. Перед Васко открылся небольшой населенный пункт – белые низенькие домики, жмущиеся к мрачной крепости, на островке в 800 метрах от берега. Из осторожности суда бросают якоря в некотором отдалении от безмолвной Момбасы. Проходит ночь.

На заре вахтенный офицер будит Васко:

– Подходит большая лодка, полная вооруженных людей.

Опять арабы. Они оживленно говорят, перебивая друг друга, жестикулируя и даже не пытаясь спрятать короткие сабли и ножи. Они хотят подняться на борт.

– Нет. Только двое из вас – ваш предводитель и еще кто-нибудь.

Двое арабов быстро взбираются на палубу, осматривают все вокруг, всем восхищаются, выказывая избыток энтузиазма. Через два часа они покидают борт каравеллы, и лодка удаляется. В этот день больше не происходит никаких событий.

На следующее утро приходит новая лодка с арабами. Эти не вооружены и везут подарки: несколько баранов, муку, ананасы – и послание султана с приглашением прибыть в гости. Суда подходят ближе к берегу.

– Принимаю приглашение, – соглашается Васко. – Двое из моей свиты отправятся приветствовать султана.

Двое из свиты – два преступника, осужденные в Португалии на смертную казнь. Они с легкостью соглашаются. Через несколько часов они возвращаются в сопровождении нескольких арабов с мешками и рассказывают:

– Дворец расположен в крепости. Нас ввели в зал, но сначала мы прошли через три других зала, где было много вооруженных воинов. Султан средних лет, у него очень темная кожа. Он принял нас приветливо и дал проводника, чтобы осмотреть город. Город маленький, но чистый. В одном доме нам представили двух мужчин и объяснили, что они христиане. Они показали нам образ Святого Духа. Перед возвращением нам дали мешки с образцами товаров на продажу.

В мешках находились разнообразные пряности. Осталось неизвестным, что это был за «образ Святого Духа».

– Хорошо. Войдем в порт, – решил Васко.

Но как только суда начинают маневр, арабы, поднявшись на борт вместе с посланцами, с подозрительной поспешностью прыгают в свою лодку.

– Всех не отпускать! Задержите вот эту парочку!

«Под пытками два пленника рассказали о планах султана Момбасы». О подробностях пыток не говорится, но само слово никого не смущает. Сегодня оно растворилось бы во множестве туманных, обтекаемых фраз. Васко узнал, что султан, извещенный об инциденте в Мозамбике, решил наказать пришельцев. Извещенный кем? Между Мозамбиком и Момбасой 1400 километров через джунгли, саванну, болота. Стычка произошла тридцать пять дней назад, а черные вестники могут пробегать по тропам до 100 километров в день. Есть и тамтамы, и арабский «телефон», и суденышки, плавающие вдоль берега. Кроме того, все эти средства связи можно комбинировать.

Имеется и доказательство, что пленники не солгали под пыткой и что султан Момбасы действительно затаил недобрые намерения, – в ближайшую ночь арабские пловцы попытались перерезать якорные канаты каравелл. Их заметили. Наутро флотилия отплывает. В некотором удалении от берега португальцы захватывают лодку с семнадцатью неграми, съестными припасами, небольшим количеством золота и молодой невестой. 14 апреля три каравеллы бросают якоря перед Мелиндой (ныне Малинди), в 100 километрах к северу от Момбасы. Именно в Мелинде португальцы впервые собственными глазами видят индийцев из Индии, или, как их тогда называли, индусов. Султан не кажется грозным. Он гостеприимен, вручает подарки, организует празднество с фейерверком и не меняет доброго расположения к пришельцам, хотя Васко выказывает оскорбительное недоверие, отказываясь сойти на землю. Почему? Наверное, здешний правитель слабее, чем в Момбасе. Здесь нет крепости, а гарнизон состоит из горстки солдат. В порту стоят четыре индийских судна, и султан представляет Васко да Гаме купцов, прибывших на их борту:

– Это христиане.

Чтобы испытать веру этих людей, да Гама показывает им образ Богородицы в окружении апостолов. Купцы падают на колени! Неужели Индия христианская страна или там живут среди других и христиане? Не все ли равно? Васко да Гама доволен, поскольку считает, что его задача – «собрать все сведения о странах, откуда доставляют пряности, благовония, жемчуг…» – будет облегчена, и требует у султана Мелинды лоцмана-христианина, чтобы тот отвел их в порт, откуда прибыли столь набожные купцы. Султан дает лоцмана-индуса по имени Малемо Кана, уроженца Гуджарата (ныне штат на северо-западе Индии, у Аравийского моря). Взамен да Гама освобождает всех арабских заложников, в том числе и молодую новобрачную, и возвращает их груз. 26 апреля флотилия отплывает в Индию. Зимний муссон благоприятствует путешествию, но он вскоре должен прекратиться. Экспедиция потратила двадцать три дня на переход в 2400 морских миль от Мелинды до Кожикоде, то есть средняя скорость судов едва превышала 4 узла.

Мы встретили в Мелинде четыре индийских корабля. Много ли их бороздит просторы Индийского океана? Рассказывая о путешествии Васко да Гамы, я упоминал о финикийских, греческих, римских, иранских, арабских судах, ходивших вдоль берегов Индийского океана. А где же индийские суда?

Морская история Индии отличается одной особенностью, на которую не обращают внимания. Индия веками слыла богатейшей страной. Месторождения алмазов, рубинов и прочих драгоценных камней в те времена были еще богаче; в Индии добывали даже золото. Она производила пряности, по которым европейцы сходили с ума. Благодаря своим богатствам она могла восполнять нехватку сельскохозяйственных продуктов. В Индию шли караваны со всех концов света. Поэтому Индия, которую с запада и востока омывал океан, занялась морским делом с большим опозданием. Мелкое каботажное плавание вдоль берегов – вот и все, чем занимались индийцы в течение многих веков. Иностранные же суда шли издалека.

У Индии не было никаких причин стремиться к колонизации и экспансии: она не нуждалась в наличных деньгах. Ей везли все необходимое в обмен на крохотную долю ее богатств. С Дальнего Востока в Индию приезжали за священнослужителями, и первыми морскими пассажирами, отправившимися из Индии в Индонезию, были брахманы. Европе впору сгореть со стыда! Священников сопровождали не солдаты и купцы, а художники и архитекторы. Ангкор в Камбодже, Боробудур на Яве и многие другие храмы были возведены индийскими архитекторами и их учениками, воспитанными на месте. Попробуйте припомнить более возвышенную форму «колонизации»!

«Экспорт» религии, первая и довольно долго единственная форма экспорта, – вот что заставило индийские суда уйти в открытое море. Неся свой благочестивый груз, они удалились от родного полуострова и дошли до Китая, а в это же время китайские суда везли в Индию китайских буддийских монахов. Этот обмен начался очень рано, в первые века нашей эры. И прошло немало времени, пока к монахам не присоединились китайские купцы, основавшие торговые колонии в разных точках индийского побережья. Отсутствие документов не позволяет описать эту морскую деятельность с достаточными подробностями.

Единственное конкретное свидетельство, единственный отчет о плавании по Индийскому океану, написанный до португальца Ковильяна, о котором я упоминал в начале главы, принадлежит венецианцу Марко Поло. Великое путешествие Марко Поло в Китай не относится к теме данной книги, поскольку в рассказе в основном описаны сухопутные странствия венецианца и его семнадцатилетнее пребывание при дворе Хубилая в Пекине. Но на морской части рассказа следует остановиться. Марко Поло продиктовал ее в генуэзской тюрьме пизанцу Рустичиано. Рассказ очень живописен, полон преувеличений и неточностей, не всегда понятен современному читателю, если под рукой нет хорошего справочного издания.

В конце 1291 года Хубилай выдает свою дочь за монгольского князя Архуна, персидского государя, и поручает своему приближенному, тридцативосьмилетнему Марко Поло, организовать ее эскорт и обеспечить защиту. Марко Поло предлагает отправиться морем, и хан соглашается с ним. Флот из четырнадцати судов отплывает в 1292 году из Зайтона (Цюаньчжоу), между Амой (Сямынь) и Фучжоу. Поло говорит о нефах и баржах, но по его описанию можно понять, что речь идет о коротких, почти квадратных джонках (четыре мачты, девять парусов), снабженных кормовыми веслами. На каждое весло полагалось четыре гребца. Поло утверждает, что самые крупные суда его экспедиции имели «от пятидесяти до шестидесяти кают, где купцы размещались со всеми удобствами, и могли перевозить шестьсот человек», что, конечно, является преувеличением. Всего из Зайтона в Ормуз (Персидский залив) прибыло 2000 человек. За время перехода, длившегося тридцать месяцев, умерло 600 человек. Невероятно высокая смертность, но тогда она считалась нормальной.

1406 год. Со времени смерти Марко Поло прошло более восьмидесяти лет, и с тех пор у индийских берегов не появлялось столь крупного флота, как тот, что вез принцессу. Каботажные плавания вдоль полуострова продолжаются, внешней торговлей заправляют арабы, иногда появляются китайские суда. Кроме редких случаев пиратства, в Индийском океане царит мир. И вдруг как-то летним утром из арабских и индийских суденышек на берег выпрыгивают купцы, рыбаки, ловцы жемчуга, собираются группки взволнованных людей.

– Появился большой флот – более шестидесяти судов. Китайцы!

И действительно, через несколько часов в порт входит китайская эскадра – 63 боевые джонки с 28 тысячами солдат. Китайский офицер в сопровождении свиты сходит на землю и отправляется к радже:

– Наш адмирал, высокородный господин Чжэн Хэ, великий евнух, повелел передать вам, что все цари мира должны платить дань нашему императору. Ее размер будет указан завтра, и вам дается месяц на ее уплату.

Династия Мин пришла к власти после отделения Китая от империи Юань в 1368 году. Чжу Юаньчжан, ее основатель, начал с прогрессивных преобразований, а затем превратился в автократа. Его наследник Юнлэ продолжил политику своего предшественника. Именно он и решил потребовать дань с тех стран, до которых могли добраться его войска и суда. С 1406 по 1431 год великий евнух Чжэн Хэ возглавил семь подобных экспедиций и посетил тридцать индийских портов. Оказавшись лицом к лицу с невиданной морской силой, перепуганные князьки не решились сопротивляться врагу. Единственным исключением был царь Цейлона (1410 год). Но его армию разгромили, а царя увезли в Китай. Во время последних экспедиций Чжэн Хэ обогнул Индию и дошел до Ормуза и Адена, а потом вдоль восточного побережья Африки даже до Мелинды, откуда Васко двинулся к Кожикоде.

Китайское владычество над Индийским океаном? Создается впечатление, что дело обстоит именно так и все, в том числе и арабы, платят дань и молчат. Почему же Васко да Гама, обогнувший мыс Доброй Надежды, не встретил ни одного китайского корабля в Мелинде? Увидит ли он их в Кожикоде? Нет. После ряда успешных походов от китайцев на Индийском океане не осталось и следа, их могущество рассеялось, словно дым. Джонки появятся вновь значительно позже, но в малом количестве и только в восточной части океана. «Китайцы не были капитанами дальнего плавания, – писал историк Ж. Пиренн в книге „Великие течения всемирной истории“. – В далекие походы уходили лишь боевые корабли во время правления династии Мин». Допустим. И все же странно, что страна, давшая флотоводца, способного провести эскадру от Китая до Мелинды, не породила капитанов дальнего плавания, ведь торговые моряки отличались не меньшей отвагой, чем военные. Скорее всего, причиной ухода китайцев из Индийского океана были распад династии Мин и междоусобная борьба в Китае. Но наше повествование продолжается – мы вместе с Васко да Гамой прибываем в Кожикоде.

«Кожикоде – город большой, но, несмотря на его протяженность, в нем мало домов. Они отстоят далеко друг от друга и разделены садами. Дома напоминают глинобитные хижины, крытые пальмовыми листьями, поскольку законы страны не позволяют строить иначе. Город выглядит красиво: много садов, огородов и фруктовых деревьев; повсюду водоемы и пруды; пальмы дают приятную тень» – так писал Дамиан ди Гойш, один из соратников Васко да Гамы. Индия совсем не нищая страна. Дворцы и храмы возведены из камня. С рейда город не виден. Впрочем, дона Васко мало волнуют красивые виды.

– Один человек должен сойти на землю тотчас. Пусть изучает язык, ищет христиан и все разузнает.

Если индийцы-христиане были в Мелинде, почему бы им не быть и тут? Как и в Мозамбике, на сушу отправлен преступник, приговоренный в Португалии к смерти.

Он берет лодку, направляется к берегу и исчезает в городе. Проходят часы, ночь. Вернется ли посланец?

Он возвращается не один. Ему повезло: высадившись на берег, смертник встретил двух арабов, те заговорили с ним на арабском, потом на итальянском, затем на кастильском. Португалец немного понимает этот язык и отвечает согласно наставлениям Васко:

– Мы прибыли, чтобы встретиться с христианами и купить пряности.

Арабы приводят его к себе в дом, угощают хлебом с медом, потом один из них, Монсайди, приезжает на «Святой Гавриил», и Васко да Гама узнает кое-что полезное.

В Кожикоде правит раджа, или самудрин. Конечно, индиец. Христианин? Араб не знает. Раджа – могущественный и богатый государь и живет в прекрасном дворце. Есть ли суда в порту Кожикоде? Да, и очень много. Индийские? В основном арабские.

Монсайди не может описать да Гаме политическое положение в Индии в ту эпоху. «Всадники Аллаха» добрались до Инда спустя век после зарождения ислама. Индия защищалась, остановила захватчиков, но к концу X века арабы вновь двинулись в поход, захватили Северную Индию от Инда до Ганга, потом совершили нападение на Южную Индию. Когда да Гама прибывает в Кожикоде, арабы уже занимают ведущее положение в торговле, но государем Кожикоде остается индиец. Проникновение арабов продолжается.

– Нам надо, – сказал да Гама, – оттеснить арабов в сторону, стать другом раджи. Если он христианин, дело облегчается.

Свои намерения Васко излагает штабу и брату Паолу, капитану «Святого Рафаила». Но он пока не знает, как всесильны арабы, получившие монополию на внешнюю торговлю Индии, даже в тех районах, которые еще не захвачены ими, и имеет очень смутное представление о том, кем в действительности является раджа.

Экспедиция остается в Кожикоде на три месяца, и все это время да Гама предпринимает попытки добиться своих целей. Из нашего далека они кажутся легковесными, несмотря на то что кое-кто заплатил за их достижение жизнью.

Желая придать себе внушительности, Васко да Гама отправляется к радже в портшезе с эскортом из тридцати человек. Но у ворот города его встречает тысяча индийских воинов. «Мы увидели громадную толпу полуголых людей, – писал один из моряков экспедиции. – В ушах мужчин тяжелые резные кольца, на макушке бритого черепа длинная прядь волос. Невысокие стройные женщины с темными глазами увешаны украшениями. У некоторых в ноздре сверкает рубин, у других – кольца на пальцах ног. Их покрывала свисают до лодыжек. А в эбеново-черные волосы вплетены золотые нити и жемчуг». Да Гама, напротив, находит мужчин хилыми, а женщин уродливыми.

«Вначале нас привели в церковь размером с монастырь, возведенную из тесаного камня, покрытого цветной плиткой». Священнослужители показали пришельцам статую и настенные росписи.

– Это, – сказал один из португальцев, – Дева Мария и Иисус Христос в окружении святых.

На мгновение все застыли в религиозном экстазе. Но когда глаза гостей привыкли к сумраку, они заметили, что «Дева Мария» обнажена до пояса, а у святых по нескольку рук и длинные зубы, «выступающие изо рта на добрый дюйм».

– Они больше похожи на дьяволов, – заметил другой португалец.

Да Гама велел им замолчать, опасаясь оскорбить хозяев. И все время пребывания в Кожикоде глава экспедиции делал вид, что считает индийцев, исповедующих индуизм, христианами, которые исполняют иные церковные ритуалы. Он проявил осторожность и нежелание вносить смятение в души своих подчиненных, лелея также надежду заручиться поддержкой раджи в борьбе против арабов.

После посещения храма гости отправляются во дворец, а воины дубинками расчищают им путь. Вначале Васко да Гаму принимает «епископ». Он представляет его радже, который, опершись на локоть, возлежит на зеленом бархатном диване в окружении разодетых приближенных. Это темнокожий индиец средних лет. Он довольно толст, обнажен до пояса и усыпан драгоценностями – они сверкают на голове, на шее, на поясе. На его руках браслеты, на каждом пальце по нескольку колец с огромными жемчужинами и камнями, переливающимися всеми цветами радуги. По подсказке брахмана-церемониймейстера Васко да Гама приветствует раджу по обычаям страны, поднимая сомкнутые в ладонях руки, а тот невозмутимо сплевывает бетелевую жвачку в золотой тазик, инкрустированный драгоценными камнями. Подают фруктовый напиток. Затем да Гама протягивает радже разукрашенный пергамент – послание короля Португалии. Один из приближенных берет его и показывает радже, с лица которого не сходит благосклонная улыбка. Человеку его ранга не положено что-либо читать, посетителю разрешают говорить.

Неизвестно, на каком языке велась беседа и кто ее переводил. Вероятнее всего, тунисец Монсайди, который прибыл на «Святой Гавриил» в первый же день. Он не расставался с португальцами, скомпрометировав себя в глазах других арабов, и был вынужден уехать вместе с Васко. Как бы то ни было, да Гама сумел разъяснить радже суть королевского послания. С невероятной наглостью он заявил усыпанному изумрудами и бриллиантами радже, что его государь властвует над империей куда более обширной, чем Индия, и живет во дворце, полном несметных богатств, а посему король Португалии предлагает свою дружбу и защиту, а также предлагает завязать торговлю. Раджа обещает подумать, и да Гама заявляет, что вернется с подарками от своего государя. На этом первая аудиенция закончилась.

Прошло несколько недель, и Васко да Гаму вновь пригласили к радже. За это время португальцы доставили на сушу европейские товары, и индийцы принялись охотно обменивать их на свои изделия. «Моряки бродят по городу. Христианское население радушно принимает их. Люди с удовольствием оставляют моряков на ночлег или обед». Во всех отчетах упоминается христианское население. «Матросы покупают гвоздику, корицу, драгоценные камни. Именно из Кожикоде поступают пряности – имбирь, перец, корица».

Кому же не нравится это братание, эти обмены? Арабам. Кожикодские арабы нашептывают радже:

– Эти суда – военный авангард. Поглядите, какие у них пушки.

Пушки действительно дают радже пищу для размышлений. Он требует, чтобы ему прислали обещанные подарки. Делегация португальцев доставляет их во дворец. Но перед тем как их вручить радже, подарки осматривают сановники. Что же они видят? «Дюжину штук полосатой хлопковой ткани, полдюжины шляп, полдюжины фаянсовых тазиков для умывания, полдюжины сахарных голов». Столь жалкие подношения сначала вызывают недоумение придворных, затем их толстые животы начинают сотрясаться от хохота. Они возвращают подарки посланцам:

– Даже самый бедный арабский купец не осмелится предложить такое.

Да Гама проглотил обиду, выждал некоторое время и снова попросил аудиенции. Его приняли. Но ожидание в прихожей длилось четыре часа, прием был холодным, а когда Васко хотел вернуться на судно, вооруженные офицеры задержали его. Тут же находились арабы, которым нужна была голова португальца. И они ее получили бы, если бы раджа не помнил об оружии пришельцев, а особенно о количестве и калибре пушек. Он велел отпустить Васко да Гаму.

– Но задержите нескольких людей из его свиты.

Нужна разменная монета. Этот инцидент знаменует поворот во взаимоотношениях. В последующие дни Васко да Гаме удается заманить к себе на корабль нескольких сановников и задержать их у себя. Он меняет их на пленных португальцев и получает послание раджи королю Португалии. «Васко да Гама, твой знатный подданный, прибыл в мою страну, и я рад его приезду. В моей стране много корицы, гвоздики, перца, драгоценных камней. От твоей страны я жду золота, кораллов и пурпура».

Конечно, португальский король может приобрести пурпур в Голландии или Франции, а кораллы купить на Сицилии, в Италии. Что же станется с его доходами? А где взять золото? Он надеялся получать его наряду с другими богатствами сказочной Индии. Ситуация предельно ясна: Португалии практически нечего предложить в обмен на пряности, камни и жемчуг. Следовательно, их надо взять силой.

29 августа 1498 года Васко да Гама покидает враждебную Индию, хотя у него на руках доброжелательное письмо раджи. Арабы сумели повлиять на раджу, и 20 сентября, когда флотилия запасается водой на небольшом острове около Гоа, на нее нападают восемь кораблей из Кожикоде. Васко да Гама топит их несколькими залпами пушек.

Прислушайтесь к пушечному грому над морем. До нас доносятся не залпы приветствия или устрашения. Над Индийским океаном впервые засвистели ядра. Тойнби оказался прав, сказав, что с экспедиции да Гамы начинается современная история Индийского океана.

В сентябре 1499 года после долгого и утомительного обратного путешествия (каравеллы были в плохом состоянии, а кроме того, дули встречные муссонные ветры) Васко да Гама прибыл в Лисабон, откуда отплыл два года назад. Ему присвоили титул адмирала Индии и назначили богатую пенсию. Он ничего не привез, но открыл путь в Индию. А король прибавил к своему титулу титул «государя Конкисты, Мореплавания и Коммерции в Эфиопии, Аравии, Персии и Индии». Но сей славный титул стал соответствовать истине только после трех последующих экспедиций.

Весной 1500 года, через полгода после возвращения Васко да Гамы, в Индию отправляется флот из тринадцати каравелл во главе с Педру Алваришем Кабралом. У него в подчинении 1200 человек.

Дону Васко якобы нужен отдых, но на самом деле король не изменяет принципам своей политики: на одну голову должна приходиться лишь частица славы. Об этой экспедиции известно меньше, но мы знаем, что, пройдя острова Зеленого Мыса, Кабрал взял слишком к западу и дошел до Бразилии, которую принял за остров. «Объявляю эту землю владением короля». Добытая по ошибке колония сыграет огромную роль в истории Португалии.

Вернувшись к африканским берегам, Кабрал огибает континент и после девятимесячного путешествия прибывает в Кожикоде. Раджа, окончательно попавший под влияние арабов, нападает на португальский флот почти тотчас по его прибытии. Кабрал принимает бой, едва избегает разгрома и возвращается в Европу. Нулевой результат!

Ни с чем возвращается и Жуан да Нова, отплывший из Лисабона в 1500 году и вернувшийся год спустя. Да Гама наблюдал за этими неудачами без особого неудовольствия.

– Сир, если ваше величество изволит, я снова отправлюсь в путь. На этот раз нам должна сопутствовать удача. Мне нужна сильная эскадра и полная свобода действий в Индии.

Четырнадцать каравелл. Король заявил, что больше он ничего не может сделать. Но у кораблей мощное пушечное вооружение, а экспедицию сопровождают восемьсот солдат, и Васко да Гаме дана полная свобода действий. Дневник похода ведется официальным лицом на борту адмиральского судна. Он человек осторожный и не высказывает собственного мнения. Но его рассказ достаточно точен, чтобы представить себе, как развивались события.

И вновь плавание началось с большой религиозной церемонии. Великий адмирал Индии, стоя на коленях в центре собора, принимает штандарт, который взовьется над его каравеллой «Святой Иероним». Отплытие назначено на 13 февраля 1502 года.

Как и Кабрал, Васко заходит в Бразилию. «Встречные ветры», – велит записать он в судовом журнале. Ему не хочется, чтобы Кабрал пользовался славой единственного открывателя этой страны. «Жители, – записывает хронист, – не носят одежды. У них черная кожа, они голые и живут словно обезьяны. Мужчины и женщины совсем лишены понятия добра и зла».

Затем да Гама возвращается на знакомую дорогу. Это путешествие отличается от первого, поскольку экспедиция огибает мыс Доброй Надежды во время южной зимы на границе «ревущих сороковых». Хронист предвосхищает их будущее название: «Дождь, град, снег, молнии, гром, а также ревущий ветер». Во время бурь не было потеряно ни одного корабля: каравелла – превосходное судно, а да Гама – умелый флотоводец. Да Гама-конкистадор впервые показывает свою силу в Килоа, он же Килва, – порт, мимо которого первая экспедиция прошла ночью, не заметив поселения. Кабрал побывал в нем, и да Гама решает сделать там остановку. Запись из судового журнала:

«Килва, 18 июля. Сегодня нанес визит король Ибрагим. Он явился в пышных одеждах и надавал множество обещаний, которым наш адмирал, слава богу, не поверил. Зная о восточной хитрости, он ответил словами, твердость которых стала ясной лжецу. Либо „его величество“ будет платить годовую дань королю Португалии золотом, либо ему придется стать пленником на борту судна. Конечно, король обязался выполнить все, что от него требовали».

«19 июля. Дон Васко переоценил благородство восточной души. Отпущенный на свободу, Ибрагим отказался платить дань».

На другой день, 20 июля, после обмена оскорбительными посланиями да Гама открыл огонь по городу, разрушив и спалив множество домов.

– Эти люди признают лишь силу.

А вот и подтверждение этих слов: «К вечеру явился приближенный эмира, старик с бегающими глазами. Он принес извинения от Ибрагима и изъявление его покорности, а также обязательство, написанное на листе золота». На листе золота – значит, этим людям есть чем платить. «Старик с бегающими глазами…» Всякий раз, когда в судовом журнале упоминаются арабы, кажется, что читаешь французскую пропагандистскую листовку времен Первой мировой войны. Только в одном случае – боши, а в другом – арабы. Шесть веков оккупации, десятки тысяч христиан на магрибских каторгах либо на мусульманских галерах в Средиземном море. Для христиан тех времен любая война с арабами – священная война. Другими словами, не на жизнь, а на смерть.

Султан Килвы покорен и наказан – армада, продолжая путь вдоль африканского побережья, проходит мимо Мелинды. Пять лет назад султан Мелинды встретил их благожелательно, почти дружески, но почему бы и на него не наложить дань? Слишком поздно! Ветер, «яростный ветер» и течения относят каравеллы от берега. Жаль, но пора отправляться в Индию, тем более что дует попутный муссон. 26 августа да Гама прибывает в Гоа. «Когда мы высаживались, государь пересек весь город в сопровождении самого невероятного кортежа в мире. Переливающиеся шелка, султаны из перьев, сверкающие камни. Лошади в сбруе, расшитой серебром и золотом. Царь, как нам сказали, имеет 800 лошадей и 700 боевых слонов. В шествии участвовало несколько этих величественных животных. На них, как на идолах, висело множество украшений. В Гоа почти нет арабов, и раджа с охотой подписывает договор о союзе, способствует открытию португальской фактории. Столь же доброе согласие установлено и с другими раджами побережья». Но вернемся в Кожикоде, о котором у Васко остались неприятные воспоминания. Да Гама желает наказать покорного арабам раджу, но терпение – до Кожикоде флотилия посещает крохотное королевство Каннанур. Суда готовятся бросить якорь на рейде.

«В этот момент нам встретилось большое судно с паломниками из Мекки. Оно направлялось в Кожикоде. Узнав об этом, адмирал велел обстрелять судно из пушек и поджечь его. Затем последовала ужасающая резня». Судовой хронист употребляет именно эти слова: «Ужасающая резня» – и приводит подробности. Судно обстреляно, захвачено и подожжено. Всех пассажиров – а их триста человек (мужчин, женщин и детей) – оставляют на пылающем судне. «Обезумевшие от страха мавры хватали горящие уголья и бросали их в португальцев, а те отвечали из мушкетов». Осада-резня длилась четверо суток. Последние пассажиры, спасаясь от пламени, бросились в море. «Море побагровело от крови. Из трехсот пассажиров судна в живых осталось только двадцать детишек, которых дон Васко снял с горящего корабля и которых наш священник сегодня утром окрестил». Жестокая эпоха, но разве не любая эпоха жестока! Ведь из Хиросимы до начала бомбежки не вывезли ни одного ребенка. Как и из Роттердама, Дрездена, Гамбурга! В начале резни один из родственников адмирала, Висенте да Судре, умолял прекратить огонь. И слышал в ответ:

– Показывая врагам нашу силу, я спасаю жизнь своим людям.

«20 октября. Стоим в порту Каннанур. Весть о нашей победе обогнала нас, и раджа приглашает адмирала к себе. Берег устлан дорогими коврами. Позади раджи застыли слоны. Дон Васко величественно ступает на берег – на нем камзол из зеленого атласа, черный бархатный берет и т. п.». Короче говоря, полный успех, и раджа разрешает Васко да Гаме основать торговую факторию и построить форт.

Новость о «победе» португальцев долетела до Кожикоде. Когда флот португальцев входит в порт, на рейде не видно ни одного судна. От берега на веслах отходит лодка. Монах в рясе францисканца поднимается на борт и, «склонившись в поклоне», обращается к адмиралу:

– Господи благослови!

– Это мавр! – восклицает Васко да Гама. – У него характерный акцент.

Разоблаченный «монах» молит о пощаде:

– Я переоделся, чтобы проникнуть к тебе. Раджа послал меня сообщить, что разрешает открыть в Кожикоде торговую факторию.

«Однако, – отмечает в заключение хронист, – наш адмирал, недовольный хитростью и ложными обещаниями, оставил посланца пленником, а артиллерии дал приказ обстрелять город». Не важно, правдива или вымышлена история с «монахом» (где в Кожикоде найти рясу францисканца?), пушки должны говорить первыми. Через некоторое время с юга подходит несколько тартан. Завидев армаду, они быстро повернули назад. Пушечный выстрел останавливает их. Опять арабы.

– Откуда идете и что у вас на борту?

– С Коромандельского берега. Везем рис, масло, ткани.

– Сюда.

Захвачено шестьдесят арабов. Одного из них отправляют к радже со следующим посланием: «Дон Васко требует справедливой компенсации за смерть одного португальца, убитого во время предыдущего посещения, и за товары, оставленные в Кожикоде». Проходит двое суток. «От обманщика не получено никакого ответа. К нему отряжен новый посланец. Если до полуночи раджа не даст ответа, мавры, захваченные в плен, будут казнены». Захват заложников придуман не в наше время.

Срок истек, ответа не поступило. Пушечный выстрел возвещает о начале казни. При свете фонарей вешают пятьдесят человек – их мучения недолги. Ночью же трупы подняты на реи. Утром да Гама приказывает отрубить конечности повешенных и выбросить изувеченные тела в море. Приливом останки выносит на берег. Знай наших! Наутро новый обстрел. «Адмирал ввел три каравеллы в порт. Их пушки открыли огонь по городу. Мы видели, как взрывались дома. Когда я пишу эти строки, дворец раджи пылает».

Нет ничего отвратительнее, чем описание убийств, зверств и казней. Остановимся на этом. Выгадал ли да Гама, применив силу? Да. Оставляет шесть каравелл в порту Кожикоде и движется на юг до Кочина, где раджа предлагает ему союз. Союз окажется прочным и полезным. Кочни долго будет оставаться главным опорным пунктом португальцев.

А Кожикоде? В Кожикоде, куда возвращается да Гама, делают вид, что сдаются. Раджа присылает посла: «Я верну все, оплачу все. Хочу заключить союз». А затем следуют два безуспешных нападения индо-арабского флота на португальцев. В ответ жесточайшие репрессии, вражеский флот уничтожен. Вот как описывается конец этой «великой» вражеской операции, проведенной в Индии:

«Со вчерашнего дня суда, оставленные врагами, качаются на волнах вокруг наших каравелл. Адмирал, капитаны и я в окружении вооруженной охраны отправляемся осматривать их. Суда покинуты, никого нет. Офицеры открывают один из сундуков – в нем тончайший, прозрачный китайский фарфор, невесомые мягкие шелка. В другом сундуке золотые кубки и сосуды. Третий набит ювелирными изделиями – браслетами с бриллиантами, ожерельями. На носу, под навесом, располагалась часовня. Перед ужасным идолом еще курились благовония. Его тело отлито из золота, и на нем юбка из чеканного золота, усыпанная камнями и жемчугом. Огромные глаза из изумрудов оживляют его таинственное лицо, а на груди горит рубин размером в каштан».

Откуда и зачем такие богатства на корабле, идущем в бой? Скорее всего, португальцы хотят представить по возвращении на родину военной добычей те богатства, которые получены не столь славным путем. Товары, награбленные на судне, прибывшем из Мекки и сожженном почти со всеми пассажирами, стоили 20 тысяч золотых дукатов. В Лисабон каравеллы пришли с громадной добычей и 30 тысячами центнеров пряностей. Цена на перец в Европе упала вдвое.

Турки овладели Константинополем в 1453 году. И в тот же год, как бы для восстановления исторической справедливости, в Альяндре, близ Лисабона, родился Афонсу Албукерки – человек, которому было суждено покончить с мусульманским могуществом в Индийском океане. Его имя должно было бы звучать Афонсу Гонсалвеш да Говиде. Но один из его предков был обезглавлен за убийство супруги, а потому все мужчины семейства решили носить имя жертвы – Леоноры д Албукерки. Странное семейство, в котором жестокость его членов проявлялась несколько раз! Один из двоюродных братьев Афонсу тоже заколол кинжалом свою жену. Сам Афонсу так и не женился, хотя и признал незаконнорожденного сына Браша.

Судьба отпрыска знатной португальской семьи была в то время определена заранее – офицер и борьба с маврами. Однако Албукерки чаще видят при дворе, хотя он и принял участие в двух кампаниях в Марокко. Когда на трон восходит его друг, принц Жуан, с которым он воспитывался с раннего детства, тот назначает его главным конюшим. В этом почетном звании он служит двадцать лет. В 1503 году в Лисабоне снаряжаются шесть судов. Они уходят в Индийский океан. Торговые фактории, основанные Васко да Гамой, нуждаются в защите. Афонсу Албукерки отправляется в экспедицию и отличается в ней.

Ему пятьдесят лет. В XVI веке человек этого возраста – старик, но Албукерки в прекрасной физической форме. Его секретарь и биограф Гаспар Корреа оставил нам словесный портрет человека с худым лицом и длинным тонким носом. Усы переходят в седую бороду, кончик которой спускается до пояса; на поясе закреплена шпага. Взгляд волевой, рассудительный, насмешливо-презрительный. Албукерки исполнен достоинства, ведь он португальский гранд.

Никаких подробностей об операциях этого флота, снявшегося с якоря в 1503 году в Лисабоне, не сохранилось. Самый любопытный эпизод относится к повторному захвату Албукерки Кочина, откуда мавры изгнали оставленных Васко да Гамой португальцев. В отчете говорится, что «Албукерки возвел там небольшую крепость». Позже историки используют выражение «укрепление». После римлян никому даже не приходила в голову мысль укреплять торговую факторию. Прийти, заключить договоры с мирными раджами, навести страх на остальных, организовать торговую факторию и отбыть восвояси – так действовал да Гама. Албукерки принимается за укрепление португальских торговых факторий в Индии – вначале в Кочине, затем в других местах, – вплоть до организации замкнутых мирков, государств в государстве. Крепости предназначались не только для защиты, но и для устрашения тех государств, где они размещались. Его почин подхватят все европейцы на всех азиатских морях, не меняя этой политики даже в XIX веке.

Когда Албукерки вернулся в Лисабон и объяснил королю необходимость подобных действий, Жуан II не только поблагодарил его, но и назначил генерал-капитаном Индийского «моря». В 1506 году новоявленный сановник снова отплывает из Лисабона в том же направлении и с той же задачей – изгнать мавров, укрепить и расширить португальскую империю. Он отплыл с «секретным оружием» – новый король Мануэл I сообщил ему, что назначит его вице-королем вместо Франсишку ди Алмейды, официально возведенного годом ранее в ранг вице-короля Индии. Этот «договор» оставался секретным до 1508 года. Государи любят плести интриги: они всегда мечтают убить одним выстрелом двух зайцев.

В инструкциях, врученных Албукерки, упоминается еще неизвестное в Европе название Сокотора (ныне Сокотра) – остров в Индийском океане, в 250 километрах от восточной оконечности Африки, мыса Гвардафуй. Король приказал отнять у арабов Сокотру, стратегически важный остров на пути в Индию. Албукерки с шестью каравеллами одерживает трудную победу: «Лишь один из осажденных запросил пощады». После захвата острова победитель укрепляет арабский форт. Остров – место угрюмое, и моряки Албукерки со страхом подсчитывают, как скоро они умрут от голода (12 градусов северной широты, беспощадное солнце, а вся растительность состоит из нескольких рахитичных фиговых пальм).

– Не волнуйтесь, – успокаивает Албукерки своих моряков, – мы захватим богатый, плодородный остров Ормуз.

Ормуз европейцам известен. Он напоминает о сказках «Тысячи и одной ночи», изумительных дворцах, жемчугах и золотых кубках. Однако султан Ормуза имеет флот из шестидесяти кораблей и хорошую артиллерию. Психолог и стратег, Албукерки понимает, что надо внушить уверенность своим воинам и устрашить могущественный Ормуз, для этого стоит начать с соседей. Тогда впереди шести каравелл полетит авангард – страх.

Используя довольно хорошую «лоцию» Оманского залива, добытую на Сокотре, Албукерки по дороге на Ормуз заходит в некоторые порты залива, в том числе в Маскат. Не ради устройства поселений и возведения укреплений – португальцы заняты резней (отрезают носы и уши), поджогами, насилием.

Султан Ормуза, вассал персидского шаха, – юноша пятнадцати лет. При нем состоит визирь Ходжа-Атар, довольно изворотливая личность. По городу ползут слухи:

– Португальцы убивают всех, кто оказывает сопротивление, и поедают их.

Шесть судов Албукерки прибывают в Ормуз 25 сентября 1507 года. На рейде стоит множество индийских, арабских и персидских кораблей, в том числе и военных. Трудно назвать точное количество, поскольку все цифры в отчетах преувеличены, дабы победа выглядела более славной. Флот султана Ормуза хотя и многочислен – около сотни судов, но не столь силен. Имеется несколько крупных кораблей, но скорострельность их пушек и бомбард невысока. Албукерки начинает с устрашения. Он направляет капитану крупнейшего корабля требование явиться на поклон к нему на судно.

Капитан прибывает. Албукерки принимает его, сидя в кресле резного дерева, похожем на трон, на его голове шлем – он позолочен и кажется золотым; на нем бархатный костюм, ноги обуты в роскошные сапоги и покоятся на подушке. По обе стороны от него застыли пажи: один держит его меч, другой – щит. Вокруг стоят капитаны в начищенных до блеска доспехах.

– Отправляйтесь сей же час к султану Ормуза и скажите ему, что генерал-капитан Индийского моря предлагает ему дружбу и защиту португальского короля, если султан станет его вассалом и будет платить ему дань, размер которой укажут позднее. Если султан Ормуза отвергнет столь великодушное предложение, все суда, находящиеся в порту, подвергнутся уничтожению, а город рухнет под залпами пушек.

Мавр спешит к Ходжа-Атару, хитрому визирю, и через два часа появляется делегация с подарками:

– Султан желает установить самые сердечные взаимоотношения с генерал-капитаном. Приглашаем португальских моряков посетить город, где их ждет теплая встреча.

Албукерки принимает подношения, а на рассвете велит открыть огонь. Шесть часов «боя», а на деле жесточайшего обстрела. Перепуганный визирь шлет посланца, который падает в ноги генерал-капитану:

– Султан готов принять все ваши условия.

Тут-то и проявляется дипломатический талант Албукерки. Никакой резни, никакого насилия в городе, который сдался и покорился. Протекторат Албукерки над Ормузом носит довольно либеральный характер и установлен без излишнего кровопролития.

До прибытия его называли Грозным, теперь зовут Справедливым. Когда в 1510 году поступает официальное извещение о присвоении ему титула вице-короля Индии, Албукерки уже доказал всем, что эта должность добыта не при дворе в Лисабоне. В Индии он ведет себя с королевским величием. Он высокомерен, важен, умеет держать на расстоянии, но благожелательно относится к местному населению. Албукерки во многом реализует первоначальные замыслы Васко да Гамы – он умело натравливает индийцев на арабов и выглядит в их глазах первым освободителем.

Не все удается легко, в частности в Гоа, которое практически находится в руках мавра Исмаила Адил-хана. В феврале 1510 года Албукерки почти без боя овладевает Гоа, поскольку местное население ненавидит арабских захватчиков. Вице-король с триумфом входит в город, жители которого бросают цветы под копыта его лошади. Его приветствует посланец персидского шаха. Недолгий триумф, поскольку Исмаил возвращается с крупными силами, осаждает Гоа, обрекает португальцев на голод, и они вынуждены вновь сесть на суда. Но упорство Албукерки под стать его политическому таланту. Как только суда отремонтированы в Каннануре, он возвращается к стенам Гоа.

– Если мы возьмем этот город, – заявляет он своим капитанам и матросам, – португальское могущество распространится на всю Индию. Если мы потерпим неудачу, мы потеряем все и вряд ли даже сможем вернуться на родину.

Приказ идти на приступ дан 25 ноября 1510 года. Город пал через несколько часов. «С мусульманами Гоа поступят так, чтобы их соплеменники во всей Индии надолго отвыкли помогать врагам Португалии». Когда Албукерки пишет эти строки, предназначенные королю Мануэлу I, последние мужчины-мусульмане Гоа подвергаются казни. Затем победитель-колонизатор начинает проводить политику терпимости.

Безмерные налоги, введенные Исмаилом, отменены, а взамен установлена разумная общегородская пошлина. Гоа управляется собственными чиновниками, «как любая португальская провинция». Албукерки представляет королевскую власть, но офицеры, следящие за правами короны, работают в тесном контакте с администрацией Гоа. Объявлена свобода вероисповедания и обычаев. Запрещен лишь один обычай – «сати», по которому вдова была вынуждена бросаться в погребальный костер мужа. Начинается чеканка собственной монеты. Со всей провинции стекаются люди, желающие жить при столь либеральном правительстве.

Одновременно португальцы возводят новую крепость. Албукерки строит в Гоа больницу и церковь, где заключаются удивительные браки. Поскольку моряки спят с девицами, которых поставляет некий пират, Албукерки решает: «Пусть они обвенчаются по христианскому обычаю! Эти девицы станут добрыми женами». И, как считает колонизатор, привяжут португальцев к Гоа. Он идет даже дальше: «Каждый, кто женится в Гоа, получит дом с участком и право заниматься коммерцией».

В городе множество молодых арабок, овдовевших после гибели мужей. За три недели отпраздновано двести свадеб, и женатые португальцы становятся булочниками, столярами, каменщиками, содержателями таверн, ресторанов, портными, брадобреями, сапожниками. Тоска по родине понемногу слабеет. Албукерки часто навещает молодые семьи и оставляет в их домах кошельки с некоторым количеством крузейро. Он называет арабок и индусок «мои дочери», а в воскресенье во время мессы по очереди усаживает их на свое почетное место. Смешение кровей всегда будет золотым правилом португальской колонизации. Любопытная деталь: Албукерки, который покровительствует бракам с мавританками, все же относится с некоторым подозрением к индускам, «столь же черным душой, сколь и телом, в то время как светлокожие мусульманки ведут себя целомудренно и скромно». А ведь индийские женщины очень красивы!

Самая черная зависть отравляет атмосферу вокруг любого правителя. При дворе в Лисабоне король Мануэл I по двадцать раз на дню слышит, что завоевание Гоа ничего не дает, что допущена серьезная ошибка, хотя Албукерки оказался пророком: «После взятия Гоа португальское могущество распространится на всю Индию». Его успех произвел сильное впечатление на все государства вплоть до Персидского залива.

Не пройдет и полувека, как Гоа с 300 тысячами обитателей, 50 церквями и таким же количеством дворцов сосредоточит в своих руках всю восточную торговлю. Трудно найти лучший пример успешной колонизации.

А клевета тем временем змеей ползет по Лисабону: «Албукерки стремится лишь к обогащению. Албукерки считает себя королем» и прочая, и прочая. В апреле 1511 года Албукерки выходит в море с 18 кораблями (он построил новый флот), отправляется в Малакку и основывает еще одну базу. В ноябре 1514 года Албукерки проводит разведку до Молуккских островов, славящихся несметными запасами пряностей. Октябрь 1514 года – раджа Кожикоде, долго бывший вассалом арабов, безоговорочно признает власть Албукерки. Апрель 1515 года – Албукерки возвращается в Ормуз, куда он входит со славой и миром. Персидский шах присылает к нему своего посла.

Когда Албукерки осматривает работы по строительству новой крепости, вокруг него толпятся люди, приветствуя его и касаясь его одежд, словно он пророк или святой. А в Лисабоне по-прежнему не стихает клеветническая кампания.

Ноябрь 1515 года – Албукерки исполнилось шестьдесят два года.

– Жизнь моя была долгой и суровой, и ее конец близок. Желаю вернуться в Гоа и умереть там.

Он всходит на борт «Флор де Розы», тут же диктует завещание, поручая своего сына заботам короля, и дает последние советы по укреплению португальского могущества в Индии. Вечером 15 декабря 1515 года, когда «Флор де Роза» бросает якорь в устье Мандави, к судну причаливает лодка, и на борт поднимается чиновник:

– Из Португалии прибыл новый губернатор с большим флотом и множеством офицеров. Его имя Лопу Суариш ди Албергария.

Албергария – злейший враг Албукерки.

Великий завоеватель лежит на своем неудобном ложе.

– Наверное, мои грехи перед королем слишком велики; служа ему, я навлек на себя ненависть многих людей, а теперь эти люди настроят короля против меня! Дайте мне распятие.

Наутро, когда «Флор де Роза» поднимает паруса, чтобы с приливом войти в реку, умирающий Албукерки велит облачить себя в форму командора ордена Святого Иакова – плащ из черного узорчатого штофа, сапоги из шафранного бархата, золотые шпоры и бархатную шапочку.

– Вынесите меня на палубу. Я хочу видеть Гоа.

Опираясь на руки друзей, он проходит по верхней палубе к золоченому креслу в виде трона, сидя на котором он принимал и устрашал врагов. Офицеры теснятся позади, команда стоит на палубе лицом к нему. Бригантина идет вверх по течению. Наконец появляются башни Гоа.

– Отдать якоря! – приказывает старший помощник капитана.

Канат скользит через клюз, и якорь с брызгами рассекает серую воду.

Албукерки даже не шелохнулся. Он скончался.

Глава вторая

Великая франко-английская дуэль

Выход португальцев на просторы Индийского океана и их закрепление в Индии практически не изменили образа жизни населения и не затронули политической структуры этой страны. В эпоху да Гамы и Албукерки Индия представляет собой богатую цивилизованную страну. Промышленное производство здесь развито лучше, чем в Европе. В области торговли, денежных операций, предоставления кредита, банковского дела Индии нечему учиться у Запада. В стране живет 100 миллионов человек, тогда как во всей Европе население не превышает 125 миллионов человек. А сколько индийцев знает, что кучка европейцев основала торговые фактории в их стране? Пушечные залпы португальцев можно сравнить лишь с укусами мух в спину слона. К тому же португальцы не сумели закрепиться на захваченных землях. Да Гама и Албукерки завоевали для крохотной Португалии слишком удаленные и разбросанные земли, и в начале своего существования колониальная империя куда больше поглощает, чем приносит.

– Наши банкиры могут одолжить вам деньги.

Предложение исходит от голландцев. Это исключительно одаренная нация дала миру великих художников, полководцев, мореходов, коммерсантов.

«Мы – честные торговцы» – так утверждают голландцы, приступая к переговорам с португальцами, и эта характеристика сохранится за ними. Но честных торговцев поддерживает сильнейший военный флот. Закат португальской империи на Индийском океане стал неизбежным, как только голландские банкиры поняли, что гораздо выгоднее завладеть самими источниками богатств. В 1602 году голландцы высаживаются в Коломбо и изгоняют португальцев с Цейлона, затем закрепляются на Яве, переименовывают Джакарту в Батавию (ныне снова Джакарта). В 1652 году они обосновываются на мысе Доброй Надежды, другими словами, создают укрепленный порт на пути в Индию. Португальцы в свое время не подумали о необходимости такой опорной базы. В конце концов у Португалии в Индии останутся лишь Гоа и Дну.

Другие европейские государства также приступают к созданию торговых факторий в Индии, основывая национальные «Индские компании» – общества с исключительно гибкой организацией. Их акционерами были как частные лица, так и государства; они содержали собственные сухопутные и морские силы. В разные периоды существования каждая компания то пользовалась поддержкой своего правительства, то испытывала противодействие с его стороны. Позже их национализировали и в конце концов распустили, но не будем забегать вперед.

Англия основывает компанию в 1600 году, Голландия – в 1602 году, Франция – в 1611 году. Эти компании, по крайней мере в начале своей деятельности, мало тревожат «индийского слона», как и торговые фактории, основанные да Гамой и Албукерки. Можно даже сказать, что до XVIII века присутствие европейцев в Индии было второстепенным явлением и большинство индийцев даже не подозревали об их существовании.

Ситуация изменилась, когда европейцы заметили, что «индийский слон» страдает от внутренних болезней: империя Моголов, а скорее федерация мелких княжеств, в начале XVIII века стала разваливаться. Конфликты между наследниками, сопротивление центральной власти – каждый царек тянул в свою сторону.

Первым европейцем, сообразившим, какие выгоды можно извлечь из такого положения дел, был француз Дюплеи. Энциклопедии и учебники истории плохо освещают эту личность – человека эгоистичного, любителя роскоши. Ум и музыкальное дарование (он хорошо играл на скрипке) легко уживались в нем с лицемерием. Эти качества помогли ему в 1740 году сделать довольно любопытный политический шаг. В то время он состоял в должности генерального директора Ост-Индской компании и управлял всеми французскими торговыми факториями. Он добился, что Великий Могол, из рук которого все больше и больше ускользала истинная власть, присвоил ему титул набоба. Сегодня это слово ассоциируется с понятием сатрапа и богатого кутилы, а в те времена титул давал определенные права и преимущества. Набоб провинции должен был управлять ею и обеспечивать ее защиту, а посему вершил суд, собирал налоги и имел под началом пять тысяч кавалеристов – короче говоря, был полноправным властителем маленького государства.

Франция, вернее, ее Ост-Индская компания располагала в Индии несколькими торговыми факториями.

– Беззащитные фактории долго не продержатся, а наша торговля в Индии зачахнет, если мы не станем хозяевами большей части этой страны, – говорил Дюплеи.

Ради достижения поставленной цели он провел в жизнь и другую идею, которую англичане сочли гениальной и полностью заимствовали: он нанял индийских солдат-сипаев и создал из них войска, чтобы они завоевывали для него свою собственную страну. Восточные правители слывут мастерами интриг и лицемерия, но Дюплеи ни в чем им не уступал. «У армии Дюплеи, – писал Жюв-Дюрей, – четыре рода войск – пехота, артиллерия, кавалерия и интрига». Однако все эти военные средства не помогли, и хозяевами Индийского океана стали все же англичане. Ост-Индская компания, враждебная политике завоеваний Дюплеи, отозвала его во Францию (1754).

Второй европейской нацией, которая использовала слабость «индийского слона», была Англия. Лондонское правительство с нескрываемым раздражением смотрело на рост влияния набоба Дюплеи и в самом начале борьбы за австрийское наследство денонсировало пакт о ненападении между французской и английской Ост-Индской компаниями.

Эта война (1740–1748) положила начало исторической франко-английской дуэли, которая не прекращалась во время и Семилетней войны (1756–1763), и американской Войны за независимость (1775–1783), и войн Революции и Империи (1793–1815). Военное соперничество было прервано лишь на короткий период Амьенского мира (1802). Все эти войны имели свои отзвуки и последствия в Индийском океане. Но все же борьба Франции и Англии за обладание Индийским океаном в основном развертывалась в… Атлантическом океане. Ниже я постараюсь дать общее представление о морской эпопее, рассказав о нескольких характерных личностях, и мне кажется, что самыми интересными из них оказались французы. Мы познакомимся с Ла Бурдонне в Индийском океане во время войны за австрийское наследство, с Сюффреном – во время Войны за независимость, мы совершим плавание на корабле великого корсара Сюркуфа во время войн Революции и Империи.

Подвиги этих необыкновенных моряков не помешали англичанам завоевать Индию, поскольку британское правительство, начав борьбу против Дюплеи, не скупилось на расходы. Во-первых, в отличие от Франции, которая время от времени посылала отдельные корабли, Англия направила в Индийский океан мощный Королевский флот; во-вторых, операция на суше осуществлялась большими силами; в-третьих, был разработан долгосрочный проект строительства верфей в Индии, свидетельствующий о стратегических замыслах англичан. Это позволило им избежать ослабления своего Атлантического флота.

Выполнение такой обширной программы было сопряжено с немалыми трудностями. Одной из них оказался военный талант трех французских мореходов, о которых я только что упомянул. Кроме того, англичане недооценили силы сопротивления индийских княжеств, которые не желали платить установленные британскими чиновниками налоги. Первых серьезных успехов англичане добились в период Семилетней войны в Европе. Тогда во главе Французского экспедиционного корпуса (две тысячи солдат и девять судов) стоял Томас Лалли, барон Толендаль, ирландец по происхождению, направленный в Индию в 1758 году. Лалли-Толендаль не был моряком, а кроме того, не сумел правильно оценить положение в Индии. Считая себя знатоком в индийских делах, он не слушал ничьих советов. И в довершение всех несчастий против него выступал Роберт Клайв, барон Плесси, – один из лучших английских полководцев того времени. После разгрома Экспедиционного корпуса торговые фактории в Пондишери и Махи перешли в руки англичан. По Парижскому мирному договору (1763) Франция получила Пондишери обратно, но город был в руинах. Кроме Пондишери, Франция в Индии сохранила торговые колонии без военной защиты – Чандернагор, Карикал, Махи, Янаон. Лалли-Толендаль был отозван во Францию, приговорен парламентом к смерти и казнен. После его разгрома англичане стали неуклонно усиливать свои позиции в Индии.

В то время как флот Англии вел трудную борьбу за господство в Индийском океане, сухопутные войска, усиленные наемниками-сипаями и союзниками-маратхами, захватывали целые провинции Индии, то есть делали то, что в свое время предлагал Дюплеи. Но нам пора оставить в стороне события, происходящие на суше, хотя они и проливают свет на действия на море трех французов, доставивших немало неприятностей англичанам. Об этих трех французах сейчас и пойдет речь.

2 февраля 1735 года Франсуа-Маэ де Ла Бурдонне, чья странная участь некоторое время будет занимать умы парижан, покидает Лорьян, имея в кармане королевский указ о назначении на пост губернатора островов Иль-де-Франс и Бурбон (ныне Маврикий и Реюньон) в группе Маскаренских островов.

Новому губернатору тридцать шесть лет. Он невысок – всего метр шестьдесят три, плотно сложен, держится властно, одевается богато. У него черные глаза, длинный нос и крупный рот. Ла Бурдонне родился на острове Сен-Мало, с десяти лет плавал юнгой, а в двадцать поступил в чине лейтенанта на службу в Ост-Индскую компанию. В 1725 году двадцатишестилетний моряк становится капитаном третьего ранга и отличается при взятии Махи. Четыре года спустя он уходит из компании и становится судовладельцем-арматором, его компаньон – губернатор Пондишери Ленуар. Ла Бурдонне сделал «карьеру» и сколотил приличное состояние. Во время плавания он хорошо изучил Индийский океан, а кроме того, принял участие в борьбе португальского королевского флота против малабарских пиратов (1730–1732). В 1732 году он пишет своей сестре: «Я сделал все возможное, чтобы сколотить состояние. Пора вернуться на родину и воспользоваться плодами трудов своих».

Но энергичному человеку рано уходить на покой в тридцать два года. Ла Бурдонне отправляется во Францию, но заболевает в пути, и его оставляют на острове Бурбон, где он живет несколько месяцев. «То, что я увидел на островах Бурбон и Иль-де-Франс, обратило мой ум к новым идеям».

Гористый остров Бурбон вулканического происхождения, самая высокая вершина – Снежный пик (3069 метров), открыт португальцами в 1513 году, с 1649 года является концессией французской Ост-Индской компании. Когда на него попадает Ла Бурдонне, на острове течет неторопливая, сонная жизнь. Там выращивают лишь одну культуру – кофейное дерево. Иль-де-Франс (бывший Маврикий голландцев, которые обосновались на нем в 1598 году, а затем перебрались в Кейптаун) меньше по размерам, чем Реюньон. Этот вулканический остров располагает хорошими природными гаванями. Ла Бурдонне считает, что его практически не эксплуатируют. Вернувшись во Францию, он доводит свои «новые идеи» до министра финансов Орри и королевского комиссара Ост-Индской компании:

– Португальцы и голландцы допустили ошибку, покинув Маскаренские острова. Они могут стать превосходной базой на пути в Индию и превратиться в процветающие колонии.

Острова получили название по имени их открывателя – португальца Педру да Маскареньяш. Во Франции Ла Бурдонне женится на Анн-Мари Ле Брен де Ла Франкри, родители которой располагают хорошими связями. Результат не замедлил сказаться: Ла Бурдонне назначают губернатором Маскаренских островов. «Когда я поступил на службу Его Величества, я уже имел приличное состояние, – писал он позже. – Мною двигало лишь желание быть полезным родине и приобрести немного славы». Пользу родине Ла Бурдонне принес, а вместо славы ему достались тюрьма и смерть.

«Наши колонии, – писал новый губернатор министру финансов Орри, – заселены малопредприимчивыми колонистами. Бедняки на все жалуются и ничем не занимаются, а многие стремятся уехать. Я хочу изменить такое положение дел. Прежде всего, острова должны перейти на собственные ресурсы».

Стремясь покончить с периодическим голодом, он требует от каждого земледельца, чтобы тот посадил и вырастил маниок на пятистах квадратных футах земли. Ла Бурдонне приказывает также разводить хлопок, индиго, сахарный тростник, строит сахарный завод и продает сахар в Персию, Индию, Аравию, Европу. Трудолюбивые колонисты получают займы. Такая же политика осуществляется на острове Бурбон, где голод начинается в любую непогоду, как только прекращается доставка продуктов. На оба острова завозят скот с Мадагаскара. В Порт-Луи, столице Иль-де-Франса, возведен акведук; со стапелей сходят суда, построенные из местного леса. Другими словами, образцовая колонизация. А чтобы развлечь и удержать на острове капиталовладельцев, мадам де Ла Бурдонне устраивает великолепные приемы в построенной губернатором вилле «Монплезир». Я уже говорил о придворных клеветниках, которые оболгали Албукерки. В Париже клеветники изображают Ла Бурдонне жадным и сластолюбивым сатрапом, а приемы в «Монплезире» называют оргиями.

«Прочтите письма, которые шлют капитаны судов».

Кое-кто из капитанов, не брезгующих пиратством, привык пропивать добычу на острове Иль-де-Франс. Прибытие нового властного губернатора, ограничившего их свободу, вызывает неудовольствие и дает пищу для клеветы. Узнав о наветах, Ла Бурдонне отсылает в Париж отчет. Прочитав его, кардинал Флёри и морской министр Морепа докладывают королю:

– Господин Ла Бурдонне – один из лучших и честнейших наших администраторов. Он написал прошение об отставке. Ваше величество нанесет непоправимый ущерб своей славе, приняв ее.

Людовик XV не принимает отставки губернатора и награждает Ла Бурдонне орденом Святого Людовика. Клеветники на время умолкают.

27 октября 1740 года Ла Бурдонне прибывает в Фонтенбло, где временно разместился двор. Ему сорок один год. Два года назад он овдовел. Умерли и оба его сына. Он женился вновь. Но его семейные дела отступили на второй план. Ла Бурдонне прибыл в Париж, чтобы вручить Морепа «Доклад о настоящем состоянии наших колоний и нашего мореплавания», который комментирует устно. Он излагает основную мысль: близится война Франции с Англией и Голландией и, «чтобы получить решающее преимущество в сложившихся обстоятельствах, надо в подходящий момент быть во всеоружии». Так подсказывает здравый смысл. Но упомянем о двух фактах, которые в наше время могут лишь вызвать недоумение.

Первое – при королевской власти вооружение военных кораблей не всегда было монополией государства. Друзья Ла Бурдонне сделали ему следующее предложение:

– Для вооружения эскадры надо собрать шесть тысяч ливров. Если вы дадите десятую часть суммы, мы внесем остальное.

Акционеры рассчитывают с лихвой вернуть деньги из военной добычи и грабежей.

Второе – адмиралы, действующие в Индийском океане (то, что позднее случилось с Ла Бурдонне, свидетельство тому), выполняют приказы короля, но должны учитывать интересы Ост-Индской компании. Часто приказы совпадают и дополняют друг друга, но иногда они противоречат один другому. Военно-морской министр собирается назначить Ла Бурдонне главой эскадры, состоящей из двух королевских судов и четырех кораблей компании. Ла Бурдонне не хочется брать в руки столь занозистую палку, но министр настаивает:

– Вам нечего бояться компании. Вы будете подчиняться только королю.

В конце концов Ла Бурдонне вынужден развернуть военные действия в Индийском океане, имея разнородную эскадру, укомплектованную посредственными или плохими экипажами.

Талант и упорство помогают ему улучшить состояние судов и обучить людей – он проводит ремонт и очистку корпусов, укрепляет дисциплину, тренирует экипажи. Но благосклонное к нему в начале его карьеры море дважды предает его. Ла Бурдонне добивается успеха, но поддержки не находит.

Первая удача приходит к нему в 1741 году, когда адмирал приводит свою эскадру в Махи, французскую колонию, которую полтора года осаждают подстрекаемые англичанами маратхи. Ла Бурдонне высаживает десант, разбивает маратхов и подписывает с местным раджой выгодный договор. По возвращении на остров Иль-де-Франс ему вручают послание дирекции компании: «Разоружите вашу эскадру и отошлите ее во Францию».

– Я не без горечи подчинился, а в тысяча семьсот пятьдесят четвертом году, когда Франция официально объявила войну Англии, наши колонии в Индии оказались беззащитными. Все мои силы – два разоруженных судна и один строящийся корабль. Я немедленно распорядился привести их в боевую готовность. Компания известила меня из Парижа, что высылает мне – весьма своевременно! – эскадру из пяти судов. Она прибыла в конце января. Все суда, кроме одного, были в плачевном состоянии. Я снова принялся за работу.

Ла Бурдонне по праву считается мужественным человеком. Жалкую эскадру, пришедшую из Франции, пришлось ремонтировать, перестраивать, укомплектовывать хорошими экипажами (3200 человек, из них 700 негров; 406 пушек). Ла Бурдонне превратил ее в боеспособную единицу.

Шесть лет спустя Ла Бурдонне рассказал друзьям, навестившим его в тюрьме (когда закончился срок его строгого заключения), о своей суровой карьере моряка.

– В начале марта тысяча семьсот сорок шестого года я получил послание губернатора Дюплеи, который требовал прибыть вместе со всеми судами в Пондишери.

Одной из целей Дюплеи был захват Мадраса – там располагались торговая фактория англичан и форт с войсками. Но нападение на Мадрас было бессмысленным без предварительной нейтрализации английской эскадры, прикрывавшей морские подходы к городу. Проведение операции поручили Ла Бурдонне и назначили его главнокомандующим всех морских сил Франции в Индийском океане.

По требованию Дюплеи в марте 1746 года Ла Бурдонне отплывает из Порт-Луи на флагманском корабле «Ашил». В его эскадру входят «Сен-Луи», «Феникс», «Лис», «Дюк д’Орлеан». Все вооружение – 406 пушек разного калибра. Уже давно в Индийском океане не было столь мощной французской эскадры. Ла Бурдонне вначале берет курс на Мадагаскар, где собирается пополнить запасы свежих продуктов (ресурсы острова Иль-де-Франс ограниченны). И тут море предает его в первый раз.

– У одного из Коморских островов, Майотта, налетевший циклон рассеял мои корабли. Один из них сел на рифы, другой потерял все мачты. После бури мне удалось собрать эскадру в бухте Антонжиль, на побережье Мадагаскара. На берегу пришлось выстроить ремонтные верфи. В Пондишери я прибыл шестого июля тысяча семьсот сорок шестого года. Одной из первых неожиданностей для меня оказался запрет губернатора Дюплеи отдавать мне положенные по рангу почести без его особого распоряжения. Я выразил протест, заявив, что звание мне присвоено королем, и потребовал, чтобы отдавали честь как положено.

О талантах и недостатках Дюплеи уже говорилось. Он был заинтересован в Ла Бурдонне и сотрудничестве с ним ради успеха собственных планов, тем более что эти люди могли хорошо дополнять друг друга. Но мелочная ревность взяла верх – Дюплеи зашел слишком далеко.

После ледяной встречи и неприятных переговоров Ла Бурдонне отплывает из Пондишери с приказом взять Мадрас. Ему сообщают о подходе вражеских морских сил. Он берет курс на юг и встречается с ними вблизи Негатапама (150 миль к югу от Пондишери). Английская эскадра застигнута врасплох и – беспрецедентный случай в анналах морской истории – удирает, не приняв боя. Не теряя времени, Ла Бурдонне идет на север, громит английскую эскадру, защищающую Мадрас, высаживает десант и берет город.

О самой битве подробностей сохранилось мало, зато о последующих событиях известно очень много. Дюплеи заявил: «Мадрас взят, его надо стереть с лица земли». Некоторые историки утверждают, что он велел срыть укрепления, а это меняет смысл приказа. Ла Бурдонне мыслил иначе:

– Часть населения Мадраса не проявляет враждебности к нам, и мы, будучи победителями, можем привлечь его на нашу сторону. Думаю, следует изгнать англичан из Мадраса и получить за них выкуп.

Так он и сделал. Размер выкупа составил 9 миллионов фунтов стерлингов, а кроме того, Ла Бурдонне конфисковал в пользу французской компании запасы товаров и ценностей английской компании на сумму 13 миллионов фунтов стерлингов. На этом этапе ссора Дюплеи и Ла Бурдонне вошла в острую и сложную фазу, в тонкостях которой до сих пор не могут разобраться историки и юристы, поскольку соперники использовали не только власть, соответствующую их рангу, но и инструкции свыше. Правда, последние звучали слишком общо и каждый толковал их по-своему. Дело дошло даже до того, что Дюплеи послал в Мадрас доверенных людей с поручением аннулировать договор между англичанами и Ла Бурдонне и арестовать адмирала. Адмирал же посадил людей Дюплеи в тюрьму.

Этот конфликт произошел в сентябре 1746 года. Через некоторое время Ла Бурдонне получил из Парижа известие, что министр финансов Орри, его давний покровитель, попал в немилость.

– Я понял, что лишился поддержки, а потому решил отойти в сторону и вернулся на остров Иль-де-Франс.

«Лишился поддержки» – выражение слишком мягкое. С этого момента кажется, что море и люди с равной яростью набросились на человека, которому слишком долго улыбалась фортуна. Одна из сильнейших в истории Индийского океана бурь захватила его эскадру у Маскаренских островов и потопила два судна. Вернувшись в Порт-Луи, Ла Бурдонне узнает о новом несчастье. Назначен новый губернатор островов, который должен «приступить к тщательной проверке деятельности господина Ла Бурдонне и выявлению ошибок, которые он допустил». Сохранилось и письмо короля: «Вам надлежит немедленно привести эскадру во Францию, давая бой всем английским судам, которые Вы встретите на своем пути». Шесть кораблей, едва спасшихся от бури, сто человек экипажа – вот и все, что осталось от эскадры, но король написал «немедленно», и потрепанная эскадра берет курс на юго-запад, прямо на «ревущие сороковые». Англичан нет и в помине, но широты, давно снискавшие дурную славу, не собираются расставаться с ней: один корабль выброшен на берег недалеко от Кейптауна, другой в бедственном состоянии поворачивает назад, остальные четыре судна встречаются в Луанде (Ангола).

В ту эпоху никого не смущали морские расстояния и продолжительность путешествий. В приказе короля указано и место возможной стоянки – Мартиника; оттуда обычно уходят королевские суда, которые могут обеспечить эскорт. Делать нечего, следует пересечь Атлантику по диагонали. В июле 1747 года Ла Бурдонне прибывает на Мартинику. Обескуражен ли он?

– Ко мне вернулась надежда. Ожидая суда эскорта, я строил проекты, успех которых казался мне несомненным, что во многом компенсировало бы тяжелые для моей родины потери. Мне удалось привлечь в союзники господина де Келю, губернатора Мартиники. Париж потребовал присылки одного из моих офицеров, чтобы сообщить двору и руководству Ост-Индской компании о положении дел в Индии. Я решил отправиться сам.

25 февраля 1748 года после нелегкого путешествия Ла Бурдонне является в Версаль. Министры принимают его «как положено», но он быстро понимает, что попал в клетку со львами.

– Господин директор Ост-Индской компании получил из Пондишери меморандум, по поводу которого мы ждем ваших разъяснений…

«Допрос» ведет откупщик податей Боканкур, брат Дюплеи. Ла Бурдонне обвиняется в получении от англичан взятки в миллион фунтов стерлингов за сохранение Мадраса.

– Чудовищное обвинение! Я не получил от англичан ни гроша, а, напротив, истратил почти все свое состояние на вооружение королевских судов.

Встают и другие обвинители – все они военные поставщики, чьи сомнительные счета проверял Орри, попавший в немилость друг Ла Бурдонне. По испытанной методе они обвиняют адмирала в своих собственных грехах. Его гоняют по кабинетам двое суток, и с каждым следующим приемом чиновники становятся все менее и менее вежливыми. Ла Бурдонне обвиняют в навигационных ошибках, в непрофессионализме и, наконец, в сотрудничестве с врагом. 1 марта 1748 года, через три дня после прибытия в Версаль, бывшего губернатора Маскаренских островов отправляют в Бастилию.

«В карцер без права переписки и свиданий» – исключительно строгий режим для тюрьмы, где сидело немало знаменитых людей. Враги Ла Бурдонне хотели его смерти. В крайнем случае, они надеялись, что он сойдет с ума. Через два месяца после пребывания в камере-одиночке тюремный врач, вызванный надзирателем, нашел у заключенного «признаки паралича»: у него, по-видимому, было небольшое кровоизлияние в мозг. Метод лечения тех времен прост – кровопускание, но непонятно (или, наоборот, слишком хорошо понятно), почему кровь «отворили» узнику лишь через семь месяцев после визита врача. И по-прежнему строжайшая изоляция, которая продлится не один год. В апреле 1749 года в камеру Ла Бурдонне является монах:

– Меня зовут отец Гриффе. Я получил разрешение навещать вас. Кроме того, вам разрешили небольшую прогулку по внутреннему дворику.

Еще через год заключенному разрешают переписку с его советником и выбор адвоката.

Мы на время забыли об океане, но ведь речь идет об адмирале и великом моряке, с которым столь подло обошлись власти. В его участи нет ничего странного: и другим адмиралам доводилось страдать в тюрьмах. Тюремное заключение Ла Бурдонне, ставшее к концу менее строгим, продолжалось до 3 февраля 1751 года, то есть 2 года и 11 месяцев. Это событие всколыхнуло парижан и разделило их на два лагеря. Поползли слухи, что заключенный, оправившись от кровоизлияния, пишет отчет о своей деятельности; в Арсенал было вызвано триста свидетелей, и две трети из них уклонились от дачи показаний. Вердикт, вынесенный после долгих дебатов 3 февраля 1751 года, тут же зачитали публике: «Комиссары Арсенала снимают обвинение с господина Маэ де Ла Бурдонне, приказывают именем Его Величества выпустить узника из Бастилии».

Бывший заключенный выглядел тучным, поскольку в Бастилии по традиции пища была плотной, но он страдал от авитаминоза и недостатка физических упражнений. Кроме того, Ла Бурдонне лишился зубов. Он прожил еще почти три года, но болезни не отпускали его. Умер он в Париже, на улице Анфер (Ада). И ни в одном наследственном акте не встречается упоминания о пресловутом «английском миллионе».

Одной из задач французов во время североамериканской Войны за независимость было сохранение за собой открытой дороги в Индию. Французское правительство заключило с Голландией договор о размещении французских войск в стратегической точке – в Кейптауне. В то время военно-морское министерство возглавлял маркиз де Кастри. Однажды он пригласил на беседу пятидесятидвухлетнего морского офицера с необычной внешностью.

– Было в нем что-то от священника, – говорил о нем один из подчиненных, по-видимому антиклерикал. – Быть может, большое брюхо и гневное, хитрое и в то же время саркастическое выражение глаз.

Черты лица шевалье де Сюффрена не потеряли выразительности, хотя и заплыли жирком. У него был длинный нос с тонко очерченными ноздрями; из-за постоянно приподнятых уголков рта его улыбка казалась хищной.

Сюффрен внимательно слушал министра. Его черные глаза поблескивали из-под густых бровей. Изредка, когда живот мешал ему наклониться вперед, он бросал на него яростный взгляд, как на заклятого врага.

– Господин шевалье, вам надлежит отплыть из Бреста на остров Иль-де-Франс в самое ближайшее время. Там произойдет соединение с эскадрой графа д’Орва, под чье командование вы поступите, поскольку он старше вас. Затем вы совместно с ним уничтожите английский флот, крейсирующий в районе Кейптауна. По пути нигде не задерживайтесь и не вступайте в бой с английскими эскадрами, которые встретятся вам до соединения с графом д’Орвом.

Выслушав все наставления, шевалье де Сюффрен поклонился и, не сказав ни слова, покинул кабинет министра. Через неделю шесть его судов отплыли из Бреста. 16 апреля 1781 года на заре эскадра подошла к островам Зеленого Мыса. На фалах адмиральского судна взлетает сигнал – приказ «Артезьену» отправиться на разведку якорной стоянки Прая. (Прая – порт острова Сантьягу.) Сюффрен решил пополнить запасы воды. Никаких осложнений не предвидится, поскольку острова принадлежат нейтральным португальцам.

Через два часа на всех парусах возвращается «Артезьен». Он сигналит, что на рейде стоит несколько английских судов.

Какие же мысли приходят в голову Сюффрена? Он их изложил в письмах кузине, в которых говорит о себе то в первом, то в третьем лице: «Я не знаю, куда шли эти суда. То ли в направлении Кейптауна, то ли на север? Не важно, я должен их уничтожить». Сюффрен помнит о наставлениях министра: «По пути нигде не задерживайтесь и т. д.» – и все же принимает решение атаковать английские суда. Его девиз – уничтожить врага в любом месте и в любое время.

В 8.45 утра Сюффрен отдает приказ своему адъютанту:

– Велите вызвать людей на боевые места.

Изысканный стиль мало подходит для отдачи приказа, а Сюффрен намеренно говорит либо очень грубо, либо на провансальском наречии, словно стремится развеселить матросов-южан и шокировать офицеров-бретонцев. И одевается он престранно: «Вместо штатной треуголки у него на голове крохотная фетровая шляпа грязно-белого цвета. Он не пользуется ни пудрой, ни помадой, не носит буклей, а только маленькую косичку, перевязанную куском старой бечевки. На нем поношенные башмаки и расстегнутые на икрах штаны из голубого полотна. Он не носит ни камзола, ни галстука, а ходит в пропахшей потом рубашке из грубой ткани с открытым воротом и закатанными до локтя рукавами». И, несмотря на все это, у Сюффрена властный вид.

Схема морского боя у Праи очень проста: три корабля Сюффрена атакуют застигнутых врасплох англичан на якорной стоянке (позже стало известно, что английский командующий был на охоте), открывают продольный огонь, ведут его полтора часа, наносят серьезные повреждения судам, разворачиваются и уходят в открытое море!

Победа неполная, поскольку три корабля не последовали за Сюффреном.

– Они не поняли сигналов. А может, замыкающие суда не видели их, – утверждают одни.

– Капитаны этих судов сделали вид, что не поняли сигналов. Один из примеров частых разногласий Сюффрена с его офицерами, – возражают другие.

Одно из многочисленных писем Сюффрена к кузине рассказывает о сражении у Праи: «Прая могла и должна была обессмертить мое имя. Я пропустил, быть может, единственный шанс в моей жизни». Однако шевалье поколебал английское владычество в районе мыса Доброй Надежды, и министр, забыв об ослушании, отметил его успех. Кастри написал Сюффрену: «Его Величество считает, что Вы вели себя как талантливый полководец. Он повелел назначить Вас командующим эскадрой». Командующий эскадрой, а на деле главный адмирал, ибо граф д’Орв, под чье командование поступил Сюффрен по прибытии на остров Иль-де-Франс, вскоре заболел и умер.

Сюффрен – лучший европейский моряк в Индийском океане, он превзошел в мореходном деле даже английского адмирала Хьюза, которого всегда побеждал. И если, несмотря на его успехи, французы так и не смогли окончательно закрепиться в этом районе, то только потому, что Сюффрен не получал необходимого подкрепления. Английские военно-морские историки с уважением отзываются о победах Сюффрена под Садрасом, Провидиеном, Негатапамом, Куддалором.

Но даже в 1782 году, когда Сюффрен был уже хозяином в прибрежных водах Индии, напряженные отношения между ним и большинством офицеров сохранялись; он лишает должности четырех капитанов. А во французских торговых факториях люди приветствуют его, целуют ему руки. Индийские князья, союзники Франции, готовы носить Сюффрена на руках. Набоб Хайдар Али снабжает его деньгами, оружием, боеприпасами, принимает со сказочной роскошью. Отметим, что на прием Сюффрен одевается как положено: «Уложенный и напудренный парик, камзол из синего бархата с широкими золотыми галунами, шитый красной нитью шелковый сюртук; в руке черная треуголка». Набоб проходит со своей армией 40 миль навстречу другу, осыпает его подарками – жалует бриллиантовое перо с собственного тюрбана, мавританский наряд, золотую парчу, дорогие кольца и даже дарит слона. Сюффрен не осмеливается сказать, что никогда не наденет мавританских одежд, но от слона категорически отказывается. Тогда набоб велит дать столько золота, сколько стоит слон.

С одной стороны, дружба, чуть ли не обожествление, с другой – недоверие или неприязнь, в лучшем случае сдержанность. Почему?

– Он из мелкой знати, – говорят кадровые офицеры.

Допустим. Семья Сюффрен, прибывшая из Италии в XVI веке, дала Франции множество судейских чиновников. Она занимает достойное положение среди провансальской знати. Отец шевалье де Сюффрена носит титул маркиза де Сен-Тропе. Однако офицеры, выходцы из знатных семей, считают, что этого мало. Кроме того, по мнению офицеров-бретонцев, он намеренно выпячивает свой провансальский нрав. Сюффрен интуитивно ощущает вражду и отвечает резкостью, даже грубостью. Чем же объяснить его столь сложный характер?

Звезда Сюффрена взошла над Индийским океаном, когда ему исполнилось пятьдесят три года. Он отличился в нескольких морских сражениях против англичан, в частности у американских берегов, под началом графа д’Эстена. Сюффрен долго служил на море. Будучи рыцарем Мальтийского ордена, он в борьбе со средиземноморскими пиратами отточил умение принимать решения, стал виртуозом в тактике, а также выработал собственный стиль командования – благожелательное отношение к матросам в сочетании со строгостью и даже суровостью в случае упущений. К офицерам он проявлял высокую требовательность. Став главнокомандующим флотом в Индийском океане, Сюффрен назначает офицерами матросов, проявивших морскую доблесть и отвагу, не заглядывая в грамоту о дворянстве. Подобное нововведение не нравится: «Да он просто вольнодумец!»

Сюффрен – рыцарь Большого креста. В Мальтийском ордене это выше чина командора, поскольку дает право на ношение Большого мальтийского креста. После возведения в рыцари Сюффрен, как положено, дал обет безбрачия и воздержания. Человеку, занятому военными, а не религиозными делами, соблюдать этот обет трудно. Сюффрен не состоит в браке и не имеет явных любовных связей, но я уже упоминал о переписке с таинственной кузиной из провинции. Часть его писем опубликована, но они «подверглись тщательному отбору, чтобы соблюсти семейные приличия». Из писем ясно, что рыцарь любил свою кузину: «Посылаю тебе, мой друг, медальон, потом я пришлю тебе свой поясной портрет. Я буду принадлежать тебе во всех видах, кроме самого желанного».

Когда в 1783 году фрегат доставляет в Индию приказ Сюффрену «немедленно вернуться», последнего охватывает беспокойство. По прибытии в Тулон он понимает, что немилостью и не пахнет. Прованс принимает его как героя, а через две недели триумф в Версале. Людовик XVI просит его рассказать о своих подвигах, будущий Людовик XVIII обнимает его, а Мария-Антуанетта говорит:

– Вы славно поработали, господин Сюффрен. А теперь полюбуйтесь на плоды моих трудов.

Она выходит и возвращается с дофином на руках. Сюффрену присваивают звание вице-адмирала, производят в кавалеры ордена Святого Духа. Мальта назначает его своим послом во Франции.

Но создается впечатление, что, несмотря на все почести, Сюффрена отдалили от двора за колкие высказывания по поводу методов ведения войны. О последних годах его жизни известно мало, да и имеющиеся сведения не очень точны. Неизвестно, кто его друзья и враги. Неизвестна даже точная дата его смерти. По-видимому, он скончался 8 декабря 1788 года в своем доме на улице Жакоб в Париже. У его изголовья находился только его брат, архиепископ Систеронский.

Сен-Мало – историческая колыбель великих французских моряков. Маэ де Ла Бурдонне, уроженец Сен-Мало, заявил: «Я сделаю из острова Иль-де-Франс лучшую опорную базу на пути в Индию» – и сделал это. И хотя он умер в результате несправедливого и бесчеловечного отношения к нему, дело его рук пережило своего создателя.

После Сюффрена Франция, лишившись эскадр, способных бороться с морскими силами англичан в Индийском океане, прибегла к крайнему средству – она обратилась за помощью к корсарам. В ту эпоху корсары располагали для ведения своей жестокой войны двумя базами – Сен-Мало во Франции и Порт-Луи в Индийском океане, куда авантюристы заходили между двумя походами, чтобы поделить и продать добычу. Среди этих храбрых и расчетливых французов, которые изматывали англичан, мешая им установить окончательное владычество на морях, самым знаменитым был уроженец Сен-Мало Робер Сюркуф.

«Сен-Мало – осиное гнездо», – говорили англичане. Робер Сюркуф, выходец из древней ирландской семьи, бежавшей от преследований в Бретань, с младенчества воспитывался в ненависти к англичанам. С малолетства он знался с отъявленным городским отребьем. В те времена от подобных знакомств было лишь одно лекарство – семинария. Сюркуфу доставалось на орехи и там, но однажды он так сильно укусил преподавателя, что святые отцы отказались его воспитывать.

– Мой мальчик, – сказал ему отец, – пеняй на себя. На следующей неделе ты отправишься в море.

– Я только и мечтаю об этом.

Быть юнгой в тринадцать лет вообще нелегко, а в те времена тем более. Бриг назывался «Эрон»; он совершал каботажные плавания между Сен-Мало и Кадисом по беспокойному Бискайскому заливу. Юный Робер находил такую жизнь великолепной.

– Но однажды мне захотелось посмотреть на мир, совершить дальнее плавание. Я пошел матросом на «Орор», к капитану Тардиве.

Сюркуфу исполнилось шестнадцать лет. «Орор», приписанный к Порт-Луи, перевозил в Индию черных рабов с восточного побережья Африки. Весть о взятии Бастилии никого на судне не взволновала: работа прежде всего. Судно стояло в Пондишери и готовилось к путешествию за рабами в Африку. На обратном пути произошло несчастье: налетевший шторм выбросил «Орор», в трюме которого в цепях сидело четыреста негров, на рифы. Кораблекрушение было внезапным, и все забыли о рабах. Белые добрались до берега и спаслись. Через две недели шторм прекратился, капитан решил забрать с судна вещи и ценности. Под палящим африканским солнцем «Орор» превратился в зловонное кладбище. В этих обстоятельствах Сюркуф «проявил смекалку и расторопность, капитан назначил его офицером».

Торжественное провозглашение республики во Франции, как и взятие Бастилии, мало тронуло Сюркуфа. В двадцать лет он стал капитаном судна. Его маленький быстроходный парусник «Креол» хорошо слушался руля и перевозил нетребовательных пассажиров – черных рабов. Эта торговля обогатила не одно почтенное семейство Франции. Вскоре в жизни Сюркуфа происходит крутой поворот.

– Я достаточно доверяю вам, чтобы назначить капитаном моего судна «Эмили», – сказал ему один из арматоров в Порт-Луи. – Отправляйтесь на Сейшелы за товарами, список которых находится у суперкарго. Вот патент капитана.

Следовало срочно доставить на Иль-де-Франс маис и рис, поскольку колония страдала от неурожая, – со времени Ла Бурдонне сельское хозяйство пришло в упадок. Скажем несколько слов о патенте капитана.

Я уже объяснял разницу между корсарами, пиратами и флибустьерами. Пират – обычный морской бандит, который не гнушается любой добычей; если он попадал в плен, его вешали. Корсар не относится к разряду преступников – у него есть грамота, подписанная королем или его представителем, которая дает право нападать на вражеские торговые суда; если его захватывали, с ним обращались как с военнопленным. Флибустьерами обычно называют корсаров, которые действовали в карибских водах.

Капитан «Эмили» Сюркуф получает особый патент вооруженного торговца. Ему разрешено защищаться от нападения вражеских судов (военных или торговых), но запрещено нападать самому. И какому маньяку морского права пришла в голову такая тонкость! Насколько мне известно, такое положение дел продолжалось недолго, а Сюркуф, скорее всего, не дочитал грамоту до конца. Сбылась его мечта – он командовал трехмачтовым судном с четырьмя пушками.

«Возвращайтесь как можно скорее с зерном, купленным на Сейшелах». Сюркуф вернулся в Порт-Луи через полгода после отплытия. Но за этот период его арматор и власти острова Иль-де-Франс получили от него «известия» в виде шести захваченных английских судов, два из которых были с грузом риса. Уже с первых шагов Сюркуф проявляет качества прирожденного корсара: он несравненный знаток маневра, наделен большой отвагой и умеет точно оценить обстановку, прекрасно использует все морские хитрости, в бою храбр и безжалостен к побежденным. Из пушек он стрелял только в упор, перед тем как взять судно на абордаж.

С восемнадцатью людьми и четырьмя пушками на борту он в первом же корсарском плавании захватил английский корабль «Тритон» – 150 человек экипажа и 20 пушек. Корсар подошел к «Тритону» вплотную, неся на фок-мачте сигнал английского лоцмана Ганга. Эту хитрость использовал не только он. Во время боя Сюркуф убил английского капитана выстрелом из ружья.

По возвращении в Порт-Луи после присылки захваченных судов он уже считал, что сколотил состояние. А ему только-только исполнился двадцать один год. Стоимость его добычи составляет примерно 200 тысяч фунтов стерлингов. Его вызывает губернатор острова:

– Вы, как капитан «Эмили», имели патент вооруженного торговца. Добыча принадлежит не вам, а государству.

– Посмотрим.

Здесь проявилась другая черта характера корсара – упорство и умение защищать свои интересы. Не теряя времени на споры с губернатором, Сюркуф отправляется во Францию, прибывает в Сен-Мало, садится в дилижанс и приезжает в грязный и пыльный Париж Директории; он никого не боится, врывается в кабинеты высокопоставленных чиновников, добирается до директоров. Они выслушивают его, осыпают комплиментами, соглашаются с ним, называют кредитором нации.

Но казначейские сундуки нации пусты, и Сюркуф понимает, что, договорившись с новой властью, он совершит хорошую сделку и обеспечит себе будущее.

– Будь по-вашему. Отдаю казначейству две трети добычи.

Остальные 60 тысяч фунтов стерлингов Сюркуф кладет в карман. Он использует пребывание во Франции, чтобы обручиться с Мари-Катрин Блез де Мезоннев, дочерью арматора. Но свадьба состоится через три года, во время второго возвращения во Францию. А пока он множит богатство и славу.

Сюркуф командовал всего несколькими кораблями, а захватил и уничтожил вражеских судов во много раз больше; он сеял ужас в Индийском и Атлантическом океанах на пути в Индию. Чтобы избежать его цепкой хватки, англичане ходили под чужим флагом, но ему помогало чутье охотника, а также превосходное знание всех типов судов, их такелажей и особенностей хода. Военные хитрости он придумывал беспрестанно: переодевал команду, делал вид, что его (готовое к бою) судно терпит бедствие; ночью, чтобы сбить с пути преследователей, оставлял позади судна пустые лодки с фонарем на мачте. Но лучше всего он чувствовал себя в абордажной схватке.

Тщеславный, властный, нетерпеливый, но в то же время умный и чем-то привлекательный человек. Представьте себе мужчину ростом метр восемьдесят (высокий рост для того времени), мощного телосложения, с круглым веснушчатым лицом. У него маленькие хищные глазки, тонкие губы, слегка приплюснутый нос и – редкость для той эпохи – белые зубы, которые он с удовольствием демонстрирует, улыбаясь. Он пользуется любовью своих матросов, хотя поддерживает на борту железную дисциплину и водит их в самые жестокие схватки. В книге «Путешествия, приключения и бои» Луи Гарнере (кстати, отличный художник-маринист), который шесть лет ходил с Сюркуфом в корсарские походы, пока не попал в английскую плавучую тюрьму, оставил прекрасное описание одного из известнейших эпизодов корсарской войны – захвата «Кента» 7 августа 1800 года в Бенгальском заливе. Тогда Сюркуфу было всего двадцать шесть с половиной лет, его имя уже было овеяно славой.

Утром этого дня матрос, сидящий в бочке на фок-мачте, просигналил, что спереди по левому борту движется судно с подветренной стороны по отношению к «Конфьянсу» (кораблю Сюркуфа); оно тоже идет на север. Суда сближаются.

– Крупный? – спросил боцман. – Рассмотри хорошенько, прежде чем ответить.

– Очень крупный!

Вахтенному офицеру не надо предупреждать Сюркуфа. Он поднялся на палубу, как только раздался крик дозорного. «Даже лежа в каюте, он чувствовал врага на горизонте», – говорили про него моряки. И в самом деле, у него великолепная реакция и очень тонкая интуиция. Сюркуф поднимается наверх, с подзорной трубой в руке. Вражеское судно высоко сидит на воде, и его «мачты далеко отстоят друг от друга». Через три часа Сюркуф знает, что имеет дело с «Кентом» – 1500 регистровых тонн, 38 пушек. Гарнере не указал водоизмещения «Конфьянса», но нарисовал «Кент» и «Конфьянс» борт о борт в момент схватки. На рисунке судно Сюркуфа раз в шесть меньше противника, сидит значительно ниже и имеет всего по шесть пушек с каждого борта.

– Боевая тревога!

Сюркуф отдает команду, еще не успев спуститься вниз. Английское судно выглядит огромным и опасным, и здравый смысл восстает против схватки с ним, ведь и Сюркуф не всегда нападает на более сильного противника. Накануне он ушел в море, заметив англичанина. А сегодня решил вступить в бой. Почему? Сюркуф мгновенно оценил маневренные качества английского корабля, состояние моря и силу ветра, сопоставил расположение судов в момент сближения, рассчитал, как заслонит противника от ветра, да и не только это. А может быть, ему просто помогла гениальная интуиция или верный инстинкт, который всегда позволяет за несколько секунд оценить любую обстановку? Те, кто рассказывал о захвате «Кента», не задавались этими вопросами, их занимали лишь факты. А разве неожиданное решение не является интереснейшим психологическим феноменом? Мне трудно отрешиться от этих мыслей, глядя на портрет Сюркуфа: круглое лицо с широко поставленными глазами и слишком задумчивым взглядом для человека действия.

И в наше время приказ «К бою!» заставляет сердца биться сильнее, а затем начинается сближение с противником, и время словно замедляет свой бег; в эпоху парусников сближение кораблей происходило еще медленнее. К счастью, на судне все заняты делом: у бортового ограждения укладываются мешки и гамаки, чтобы погасить скорость картечи, к пушкам подносятся ядра и мешки с пороховым зарядом, ведра наполняются водой на случай пожара и т. д. Хирург готовит свой сундучок с инструментами, архаичными на наш взгляд, но тогдашние врачи пользовались ими умело и быстро. Люди надевают чистое белье, отдыхают, пока есть время, и ждут. В десять часов утра уже можно различить пушки англичанина – 26 по борту, 12 на палубе.

– Друзья, судно принадлежит Ост-Индской компании. Немного потрудимся – и миллионы наши!

Чтобы развеять последние страхи, команде раздают ром и кофе.

Над бортом англичанина поднимается дымок, затем доносится грохот выстрела. Традиционный вопрос: «Кто вы?» Отвечать рано, надо выиграть время и поддержать моральный дух своей команды. Корсар, морской волк и тонкий психолог, прибегает к способу, испытанному еще во времена Гомера, – оскорблению противника. Зажигательная речь Сюркуфа на борту его трехмачтовика, наверное, пестрела крепкими словцами – его наигранное возбуждение приводит команду в настоящую ярость. Французы кричат и оскорбляют англичанина – тяжелую махину с 38 пушками, которая качается на волнах.

Раздается залп из этих тридцати восьми пушек. Все ядра пролетают мимо «Конфьянса». Сюркуф велит поднять французский флаг и дать выстрел из пушки. Ритуал соблюден, бой неизбежен. У корсаров своя тактика:

– Друзья, зачем устраивать пушечную дуэль с этим увальнем? Наши шесть пушек бессильны против них. Нас сто тридцать, их куда больше. На абордаж!

– На абордаж!

Не следует считать, что команда «На абордаж!» носит столь же общий характер, как приказ «В атаку, в штыки!». Абордаж требует быстрого и точного маневра, который следует объяснить матросам, а затем развить успех; этим и занят Сюркуф. Нижние реи «Конфьянса» будут использованы в качестве мостиков для перехода на более высокую палубу «Кента». До начала схватки с топорами и холодным оружием в руках на вражеское судно бросают гранаты. Лучшие стрелки, сидящие на марсах, открывают огонь по любому человеку в яркой форме (войско без офицеров ничего не стоит). Затем Сюркуф дает наставления пикинерам: у них особая задача – уколами пик не пускать обратно тех, кто испугался рукопашного боя. Все предусмотрено.

– А если англичанин откроет огонь из пушек крупного калибра?

– Он этого не сделал, а через мгновение будет поздно. Мы сидим на воде слишком низко, чтобы бояться его ядер, они пролетят над нами.

Отважная атака, которая увенчалась успехом. Англичанин находится так близко, что на корме легко различить название «Кент». Французы наблюдают удивительный спектакль: на корме громадного судна расположилась «грациозная группа очаровательных, элегантно одетых молодых женщин, которые из-под зонтиков спокойно смотрели на нас, словно мы не заслуживали ничего, кроме любопытства». Суда английской компании часто занимались перевозкой пассажиров из Англии в Индию и обратно, а также из порта в порт. Опасность поджидала тогда в любом путешествии, но пассажиры «Кента» явно не беспокоились за свою судьбу. О чем думали его капитан и офицеры? Они были уверены, что крохотный трехмачтовик не осмелится совершить нападение на них, а в противном случае пушки тотчас отправят нахала на дно. Сюркуф не дает им времени опомниться. Он заходит с подветренной стороны «Кента», чтобы оказаться у наклоненного к морю борта. Маневр удается. Англичанин, поняв, что к чему, пытается сменить галс, но Сюркуф совершает новый маневр и пристает к «Кенту» с подветренной стороны кормовой частью правого борта. «Кент» открывает огонь. Слишком поздно. Залпом сносит брам-стеньгу «Конфьянса», но корпус судна не поврежден. В дальнейшее развитие событий трудно поверить. «Конфьянс» пристает к борту «Кента», и все англичане, бывшие на борту судна, – офицеры, матросы, солдаты и прелестные пассажирки – считают, что французский парусник, поврежденный залпом, оказался в бедственном положении, сдается и даже просит помощи. Они с любопытством смотрят через борт, словно зрители в театре. Но вдруг раздаются взрывы гранат, и первая волна атакующих оказывается на английском судне.

У корсаров в руках топоры, сабли, кинжалы, пистолеты. Гарнере, описывая бой, использует выражение «грандиозная бойня». «Прошу разрешения обойти молчанием тяжелые для меня воспоминания о тех, кто в смертельном объятии соскользнул с палубы „Кента“ в море и держался на воде с помощью одной руки, поскольку во второй был зажат кинжал; многие попали меж двух судов, и их раздавило». Капитан «Кента» погиб при взрыве гранаты, но бой продолжался под командованием его старшего помощника; англичане все прибывали и прибывали.

– Черт возьми, да они воскресают!

Лишь позже Сюркуф узнал, что на борту «Кента» находилось, кроме экипажа, еще 250 моряков, снятых с горевшего британского судна. Несмотря на численный перевес англичан, корсары одержали верх, и старпом «Кента» спустил флаг. Почти тут же после боя на борту захваченного судна восстановлен порядок. Сюркуф заранее дал своей команде два часа на грабеж (так называемая доля дьявола), но он приказывает прекратить его, и ему подчиняются. Он слышит крики пассажиров, которые заперлись в каютах. Победители ломятся в двери.

– Оставьте дам в покое!

И дам оставляют в покое. Матросы, конечно, знают, что честный раздел добычи по установившейся традиции – столько-то долей капитану, столько-то офицерам в зависимости от чина, столько-то хирургу и т. д. – позволит им вернуться домой богачами, если, конечно, они не пропьют и не прогуляют все деньги, но почему бы еще и не пограбить? Отметим абсолютную власть Сюркуфа.

Эпилог операции по захвату «Кента» лишний раз подтверждает непререкаемый авторитет Сюркуфа у команды. Когда Сюркуф приводит английское судно в Порт-Луи, его, как и четыре года назад, вызывает губернатор:

– Вы должны передать мне слитки и бочки с золотым песком, которые находились на борту судна.

На этот раз корсар не стал спорить:

– Если это золото не достанется мне и моим людям, оно не достанется никому! Выбросить слитки и бочки за борт!

Охваченные тем же гневом, что и их главарь, матросы, по-видимому, повинуются. Есть ли историческое подтверждение этого факта? Гарнере ничего не сообщает по этому поводу. Подобное отношение к сокровищам, добытым в тяжком бою, вполне соответствует девизу Сюркуфа: «Никто и никогда не может помешать мне», хотя такие действия со стороны человека, умеющего распорядиться своим состоянием, и вызывают удивление. Неизвестно также, достал ли потом корсар со дна моря золото «Кента».

В мае 1803 года Сюркуф впервые встретился с первым консулом Бонапартом после разрыва англичанами Амьенского мира. Сюркуфу было предложено звание капитана первого ранга и командование морскими силами в Бенгальском заливе с обязательным подчинением адмиралу. Корсар поблагодарил за честь и отказался. Бонапарт расхаживал по кабинету, заложив руки за спину, и с любопытством рассматривал громадного Сюркуфа:

– Господин Сюркуф, вы лучше других знаете, как вести морскую войну. Каково ваше мнение по этому поводу?

Из разговора видно, что Сюркуф знал свое дело и умел делать обобщения.

Сюркуф. Вы требуете от меня, генерал, серьезного ответа. Ллойд[12] позволяет мне вынести свое суждение – Англия с 1795 по 1797 год потеряла на 180 судов больше, чем мы. Я считаю, что после разгрома наших эскадр только корсары склонили чашу весов в нашу пользу. За последние шесть лет добыча англичан росла в прежней пропорции, а мы стали добывать втрое больше. Посчитайте, во что обошлось Англии французское корсарство, и вы поймете, что корсары отомстили за поражение при Абукире.

Бонапарт. Какое же заключение вы делаете из этих фактов?

Сюркуф. Выпади мне честь стать во главе правительства Франции, я оставил бы линейные суда в портах, избегая столкновений с британскими флотами и эскадрами, а выпустил бы в море множество фрегатов и легких кораблей, которые быстро покончили бы с английской морской торговлей. Англия живет лишь своей торговлей, и именно здесь ее уязвимое место.

Бонапарт. Вы сообщили мне серьезные вещи. Наверное, вы правы, поскольку цифры подтверждают ваш тезис. Но я не могу пойти на уничтожение военного флота Франции. Продолжайте служить родине, как вы делали это до сих пор.

Возможно, Сюркуф подправил слова своего собеседника и сделал их более лестными для себя, но сейчас их диалог приобрел новый исторический резонанс. «Англия живет лишь своей торговлей». Поставила бы на колени Англию еще более жестокая и кровопролитная война корсаров? Конечно нет. А континентальная блокада – другая мысль, родившаяся (почему бы и нет?) из этой беседы корсара и завоевателя, – тоже не дала результатов.

Карьера Сюркуфа не окончилась в этот приезд во Францию в 1803 году. Он стал арматором в Сен-Мало, вместе с тестем построил суда «Каролин», «Нувель-Конфьянс», «Марсуэн», «Наполеон», которые охотились за англичанами в европейских и азиатских морях и множили его состояние. Оно по тем временам считалось огромным. «Но деньги не приносят счастья». Сюркуф их любил, но одних денег ему было мало.

В феврале 1807 года арматор присутствует на спуске судна «Ревенан» («Призрак»), построенного по его чертежам. Фигура на носу изображает человека, который выбирается из могилы и распахивает саван. Название корабля и фигура, символизирующая самого Сюркуфа, означают, что корсар возвращается в Индийский океан, где он уже блистал ранее. И снова опытнейший корсар, хотя ему всего лишь тридцать пять лет, сеет ужас на водных просторах. В конце 1807 года ему пришлось снять со своего судна и перевести на борт захваченных судов столько моряков, что у него почти не осталось команды. Он вынужден закончить плавание и вернуться в Порт-Луи.

– Чувствую потребность в отдыхе. Хочу вернуться во Францию.

Ясно, что отношения с местными властями не наладились.

– Вы должны, – заявляет губернатор, – оставить здесь «Ревенан». Он нужен нам для защиты острова.

– Будь по-вашему.

Корсар возвращается на фрегате. В последний момент новое требование:

– У нас имеется пятьдесят семь португальцев, офицеров и гражданских лиц. Вы возьмете их на борт и отвезете на родину.

– Фрегат будет перегружен. В случае нежелательной встречи пассажиры свяжут действия команды.

– Считайте, что получили приказ представителя власти.

Сюркуф не спорит, сажает португальцев на судно. И пересаживает на лоцманское суденышко через четверть часа после отплытия. Губернатор Порт-Луи едва успевает послать ему последнее сообщение: «Недопустимое неповиновение. Я наложу арест на ваше имущество». Речь идет об имуществе и владениях Сюркуфа на острове. Корсар-арматор имеет во Франции достаточно денег, чтобы жить в довольстве до конца своих дней, а содержимое сундуков, привезенных им из последнего похода, поражает воображение жителей Сен-Мало.

– Это не причина, чтобы грабить меня. Поеду в Париж и потребую аудиенции у адмирала Декре.

Декре, министр военно-морских сил, не считал себя вправе решать вопрос, относящийся к налоговому ведомству.

– Я попрошу, чтобы император принял вас.

Император принял Сюркуфа с той же сердечностью, как когда-то принимал, будучи первым консулом.

– Я был счастлив, что он меня поздравил с победами, но я ждал момента пожаловаться на действия губернатора Декана.

В конце концов возможность представилась, и Сюркуф вначале сказал о реквизиции «Ревенана». Наполеон иногда задавал вопросы, слушая с необычайным вниманием. Такое его поведение всегда подавляло собеседника.

– Капитан, – сказал император, – я разделяю ваши горести, но интересы колонии требовали данной реквизиции. Декан не превысил своих полномочий, тем более что оплатил расходы по вооружению.

Тогда Сюркуф сообщил об аресте, наложенном на его имущество. Наполеон повернулся к Декре:

– Подготовьте доклад по этому делу. Я желаю воздать должное человеку, который столь много сделал для славы Франции в Индийском океане.

Корсар поклонился и собрался было удалиться.

– Господин Сюркуф, я хочу засвидетельствовать вам мое уважение и посвящаю вас в кавалеры ордена Почетного легиона.

Это отличие, установленное всего четыре года назад, имело блеск новизны и сопровождалось денежным содержанием. Поистине смелым улыбается судьба – хотя от славы до позора один шаг. Но Сюркуфу судьба улыбалась до конца его дней. Он стал бароном империи, имел двух сыновей, трех дочерей, создал флот удачливых корсарских судов, пополнявших его сундуки. Когда Наполеон совершил побег с острова Эльба и вернулся в Тюильри, одно из первых полученных им писем было подписано Сюркуфом: «Сир, моя рука и шпага принадлежат Вам». Экс-корсара назначают начальником военного отряда численностью 4 тысячи человек.

После Реставрации он по-прежнему остается столь же богатым арматором, даже верность Наполеону не повредила ему.

В декабре 1826 года ему становится дурно на верфи, где он наблюдает за строительством нового трехмачтовика. Ему пятьдесят три года, но Сюркуф слишком тучен. Через полгода корсар умер в своем замке Рианкур, поблизости от Сен-Мало. Его отвезли к месту последнего упокоения на затянутом черным крепом судне, которое эскортировали пятьдесят шлюпок.

Французы окончательно проиграли битву за Индийский океан еще до смерти Сюркуфа. С 1815 года англичане, закрепившись на полуострове Индостан, обосновываются на Цейлоне, в Кейптауне, Малайе, Сингапуре и даже на острове Иль-де-Франс, который они отняли у Франции в 1810 году и переименовали в Маврикий. На границе Индийского и Тихого океанов происходит колонизация Австралии, которую присоединил к Англии Кук (1770). Все это способствует установлению британской гегемонии на море, продлившейся более века.

«Завоевание Индии было уникальным и значительным событием в истории океанов, – писал Огюст Туссен. – Впервые европейская нация покорила великое азиатское государство, символ восточного величия и мощи». Англия немало гордилась этим подвигом, поставившим под ее власть миллионы и миллионы людей. Именно в Индии Киплинг приступил к грандиозной эпопее возвеличивания британского империализма.

А необходимость контролировать путь в Индию была для английской нации мощнейшим побудительным стимулом.

Сотни лет проходят перед нами, когда мы говорим о «великом часе» океанов. Над Индийским океаном слышен грохот пушек военных и корсарских кораблей, а на юге его действуют пираты, то объединяясь между собой, то ведя друг с другом беспощадную войну.

Глава третья

Республика пиратов

Среди документов, изучением которых в 1701 году занимался Королевский совет, был меморандум «о том, как отобрать у голландцев Кейптаун и Батавию», другими словами, перекрыть им путь в Индию. Для достижения этой цели автор предлагал Франции объединиться с арабскими султанами северного побережья Индийского океана, а также с пиратским государством на Мадагаскаре. Людовик XIV пожал плечами:

– Арабы – враги христиан. А разбойникам доверять нельзя.

Французские короли знали о разбойниках не понаслышке, поскольку часто с ними сталкивались. Задолго до начала XVIII века многочисленные французские пираты бороздили «проклятый треугольник» (проклятый для честных торговцев) Индийского океана: он образован побережьем Восточной Африки, Аравии и Индии, в основании его лежит прямая линия, соединяющая остров Мадагаскар и южную оконечность полуострова Индостан. Васко да Гама обогнул мыс Доброй Надежды в 1498 году. В 1508 году одно из судов экспедиции Тристана да Куньи, который едва ли не первым из португальских мореплавателей шел по проложенному Васко да Гамой пути, было захвачено французскими пиратами в Мозамбикском проливе; в 1530 году некий капитан Будар из Ла-Рошели был повешен в Мозамбике за то, что ограбил несколько португальских каравелл. И сто лет спустя французы сеяли страх в Индийском океане – их боялись больше всего. К 80-м годам семнадцатого столетия ряды пиратов пополнились флибустьерами с Антильских островов, где по разным причинам жизнь, по мнению многих авантюристов, потеряла свою привлекательность. К «береговым братьям» с острова Тортуги присоединяются английские флибустьеры с Ямайки. Пиратство в Индийском океане становится международным и усиливается по простой причине: захват судов Ост-Индских компаний приносит не меньшую выгоду, чем в свое время пленение испанских талионов в Карибском море. Используя летний муссон, суда из Европы везут оружие, инструменты, одежду, деньги; на обратном пути, когда дует зимний муссон, суда возвращаются с трюмами, набитыми пряностями, лекарственными растениями, ценными товарами – благовониями, лакированными изделиями, сандаловым и эбеновым деревом, хлопковыми и шелковыми тканями. «Захват имеет смысл в обоих случаях, – писал Джон Авери. – Оружие, инструмент и одежду мы оставляем себе. А пряности и прочие ценные предметы всегда выгодно продаем».

– Кому?

– Негоциантам, которых не интересует происхождение товаров.

В 1695 году арматоры Бристоля вооружили парусник «Дюк», задачей которого было «бороться с флибустьерами и пиратами Карибского моря». Арматоры «Дюка» получали деньги от продажи богатств, захваченных на борту флибустьерских и пиратских судов, богатств, в свою очередь, захваченных при грабеже испанских судов. Таким образом, борьба с бандитизмом приносит не меньше барыша, чем сам бандитизм, тем более что капитан «Дюка» Гибсон зачастую сам решал, какое из остановленных и осмотренных судов считать пиратским, в зависимости от ценности груза на его борту. После ограбления экипаж высаживали на пустынный берег, а судно отправляли на дно. На борту «Дюка» все тут же забывали о состоявшейся встрече. Старший помощник капитана Джон Авери был человеком молодым, внимательным и весьма рассудительным. Он считал, что его доля добычи не соответствует тяготам профессии, а также риску расстаться с жизнью, тогда как арматоры Бристоля получают барыши, не подвергаясь никаким опасностям. Когда судно заходило в Кингстон, на Ямайке, Джон Авери всегда посещал таверну «Славные моряки». Там он и услышал впервые о подвигах своих товарищей в Индийском океане и даже побеседовал с некоторыми из тех, кто с выгодой продал свою добычу в Нью-Йорке или Бостоне. Эти люди явно не нуждались в деньгах.

– Карибы, – говорили они, – кончились. Пора менять место охоты.

На следующее утро Джон Авери в ранний час вошел в каюту капитана.

– Что случилось? – спросил заспанный, с похмелья Гибсон.

– Мы отплыли и находимся в море.

– Как, почему? Вы с ума сошли. Я не отдавал такого приказа.

– Теперь командую я. И отныне эта каюта принадлежит мне. Извольте освободить ее.

Мгновенно протрезвевший Гибсон поднялся на палубу.

– Сейчас мы направляемся в Кейптаун, – сказал Авери. – Но если вы желаете вернуться в Кингстон, я дам вам шлюпку. Все желающие могут следовать за вами.

Пять матросов решили не покидать Гибсона, изрыгающего проклятия в адрес Авери. Новый капитан оказался умелым мореходом, без происшествий обогнул мыс Доброй Надежды и добрался до удобной бухты на северо-восточном побережье Мадагаскара. В ней на якоре стояли два шлюпа с подобранными парусами. На палубе не было видно ни души.

– Спустите шлюпку, – сказал Авери. – Шесть человек отправятся на разведку. Оружие не берите, покажите свои мирные намерения. И ничего не бойтесь, я прикрываю вас пушками.

Расчет оказался верным. Оба шлюпа принадлежали мадагаскарским пиратам, которые, заметив «Дюк» с его пушками, поспешно покинули корабли и укрылись в зарослях, откуда наблюдали за происходящим. Прибытие шлюпки с безоружными людьми успокоило их, и контакт был установлен. Авери предложил пиратствовать вместе. Осмотрев его пушки, они согласились и скрепили свой союз выпивкой. Через несколько дней флотилия отправилась на север.

Новые компаньоны Авери знали хорошие места. В Оманском заливе, недалеко от устья Инда, они встретили большое судно с индийским такелажем. Оно шло на всех парусах.

– Курс прямо на судно! – приказал Авери рулевому.

Оба шлюпа двинулись за ним. Авери не отрывался от плохонькой подзорной трубы. Его наметанный флибустьерский глаз различил на палубе судна множество солдат и пушки. Авери выждал некоторое время, а затем приказал:

– Дайте предупредительный выстрел!

– Дайте предупредительный выстрел! – повторил приказ старпом. Им был французский дворянин де Саль. Среди флибустьеров встречались люди всех сословий.

Грохнул выстрел, и ядро подняло столб воды перед носом корабля. Корабль ответил бортовым залпом, и вокруг «Дюка» закипело море. Когда дым рассеялся, все увидели, как на большой рее взвился широкий флаг с гербом Великого Могола.

Богатства Великого Могола (титул правящего государя Индии) были притчей во языцех, а потому напасть на судно следовало в любом случае, как бы хорошо оно ни было вооружено. Авери применил обычную флибустьерскую тактику – направил «Дюк» прямо на судно, не переставая вести огонь из пушек, а шлюпы пошли на абордаж, по одному с каждого борта. Нападение увенчалось полным успехом, и через полчаса солдаты Великого Могола сложили оружие, а победители принялись обшаривать корабль. Согласно обычаю, находки складывали у подножия грот-мачты. Добыча – золотые предметы, драгоценные камни и т. д. – оказалась не меньшей, чем на испанских талионах. Прибыв на борт, Авери произнес перед своей командой несколько слов, которые приводились во многих рассказах об этом пирате, особенно английских:

– Ни один пират не имеет равного с нами права называть себя джентльменом удачи. Сохраняйте спокойствие и воздержитесь от споров и пьянства. Наше будущее обеспечено.

На борту судна находилась и еще более ценная добыча – одна из дочерей Великого Могола со своей свитой. Она направлялась в Аравию. Девушка была облачена в роскошную одежду, ее лицо скрывало покрывало. Виднелись лишь глаза. Она плакала и молила о пощаде для себя и своей свиты. Пираты редко убивали молоденьких и хорошеньких женщин. Хронисты сообщают, что Авери женился на дочери Великого Могола «согласно восточным ритуалам», не обременяя себя угрызениями совести из-за того, что забыл обычаи Англиканской церкви. Эвфемизм чистой воды, поскольку нас может волновать единственный (но оставшийся без ответа) вопрос: было ли насилие? Компаньоны Авери выбрали жен из свиты. Каждому досталась своя доля богатства и любви. Правда, в письме Авери, которое хранится в Лондонских королевских архивах, можно прочесть, что «по прибытии на остров Мадагаскар любовь их к этим женщинам почти совсем угасла».

Джон Авери избрал убежищем остров Нуси-Бе, у северо-западного побережья Мадагаскара. Гористый и частично покрытый лесами остров выглядел гостеприимным, и в то же время его было легко защищать. Авери очаровал местного царька и построил в глубине бухты настоящий форт, на стенах которого установил пушки с захваченных кораблей. Несколько лет небольшая пиратская колония процветала под неоспоримой властью Джона Авери, получившего прозвище Длинный Бен. Помощник Авери, французский дворянин де Саль, влюбился в жену главаря и организовал заговор с целью убить его. Заговор раскрыли, а его организатора казнили согласно местным обычаям – посадили на кол.

Кто же он, этот Джон Авери, по прозвищу Длинный Бен? Здесь необходим критический разбор исторических сведений. Когда мы читаем обширную литературу о пиратах Индийского океана, не всегда удается установить истину. Как и в героических одах, похождения и приключения многих людей приписываются одному персонажу, который либо хорошо известен, либо наделен какой-то притягательной силой. Отдельные периоды жизни таких людей скрыты непроницаемой завесой, так как письма и документы исчезают во время кораблекрушений и пожаров.

В данной главе я учел недостоверность многих сведений. И если, описывая маневр или бой, я вкладываю какие-то слова в уста Авери или кого-то еще, то только потому, что в определенный момент маневра или боя иначе не могло быть.

Вернемся к Джону Авери и расскажем о той версии его конца, которой придерживается капитан Ч. Джонсон, автор «Всеобщей истории пиратства», изданной в Лондоне в 1724 году. Вскоре после захвата судна Великого Могола Авери покинул Мадагаскар. Он ускользнул от шлюпов с компаньонами и вернулся на Ямайку. Там моряки «Дюка» разделили добычу и разошлись, чтобы спокойно проживать деньги, полученные в результате двойного разбоя. Авери с большим количеством драгоценных камней вернулся в Лондон, затем уехал в Байдфорд (Девон), где якобы умер в нищете, поскольку не мог открыто продать камни, а сомнительные перекупщики «подвергли его ужасающему шантажу».

По моему мнению, версии авантюрной жизни Джона Авери правдивы лишь частично. Их надо рассматривать в иной последовательности. Главарь пиратов действительно вернулся в Англию после того, как прожил некоторое время в своем мадагаскарском убежище, и кончил свои дни примерно так, как писал Джонсон. Пусть читатель выбирает конец по собственному вкусу (куда делись его богатства, остается неизвестным).

Несомненно, что в ту же эпоху (с 1685 по 1720 год) многочисленные банды пиратов Индийского океана устраивали на побережье Мадагаскара укрепленные поселения, похожие на крепость Авери. Одно из известнейших – поселение Джона Про, который сколотил состояние, занимаясь пиратством, а потом стал разводить коров, как морские разбойники Санто-Доминго. Будучи почти единственным поставщиком провизии для пиратов, он жил в роскоши, пил и ел на золотой и серебряной посуде, имел дорогую мебель, захваченную на плененных судах.

В Сент-Мэри (так Про называл свои владения), как и на Нуси-Бе, имелись укрепления с пушками на маловероятный случай прихода карательных судов. Зато частыми гостями были американские торговые суда, которые нередко бросали якорь у того или иного пиратского убежища. Они скупали добычу у бандитов и перепродавали ее в Северной Америке. До этого пираты Индийского океана сами продавали награбленные товары на Антильских островах и американском побережье. Но ведение самостоятельных операций было связано с большим риском и потерей драгоценного времени! В конце концов пираты согласились с американским посредничеством. Торговцы-посредники доставляли на Мадагаскар различные инструменты и прочие необходимые товары.

В то время Северная Америка была еще английской колонией, а по английским же законам все коммерческие сделки совершались только между англичанами. Торговцы, которые скупали у пиратов Индийского океана их добычу, получали такие доходы, что могли давать высокопоставленным американским чиновникам крупные взятки, и те закрывали глаза на происхождение товаров; таможенников тоже не забывали, чтобы те не проявляли особого рвения. Таким образом, весь чиновный люд сверху донизу был доволен.

Пуритане роптали, а губернатор Нью-Йорка полковник Бенджамин Флетчер вел себя вызывающе. Получив в подарок судно, он открыто продал его за 800 фунтов стерлингов, после того хвастался перед друзьями подарками – золотыми слитками из Аравии и «прекрасным ларцом с драгоценностями». Ездил губернатор в карете, запряженной шестеркой лошадей, в компании с капитаном по имени Тью, известным пиратом, против которого никак не удавалось собрать улики. На губернатора донесли, и Лондон решил отозвать его.

В ту эпоху все делалось медленно. Граф Белломонт, назначенный губернатором Нью-Йорка, жил в Лондоне. Он потребовал немного времени для устройства дел, перед тем как принять на себя функции губернатора. Это заняло два года. А отозванный Флетчер временно оставался у власти, к почти всеобщему удовлетворению. В Лондоне Белломонт познакомился с неким Ливингстоном.

– Господин губернатор, я прибыл из Америки и готов ознакомить вас с положением дел.

На самом деле Ливингстон возглавлял «синдикат» мошенников, который соперничал с «организацией» Флетчера. Прибыв в Лондон для того, чтобы разнюхать, что за птица новый губернатор, он сумел выбрать нужный тон и втереться в доверие к наивному Белломонту.

– Надо восстановить в Америке моральный дух и сделать Индийский океан безопасным, а для этого надо уничтожить пиратов. Следует снарядить частный военный корабль и поручить командование храброму капитану, снабдив его королевской грамотой. Ваши новые функции обеспечат вам поддержку короля. Что касается расходов на снаряжение, то я знаю нескольких состоятельных людей, в том числе кое-кого из лордов Лондонской торговой палаты, которые готовы ссудить нужную сумму. Я вместе с моим американским другом Жилем Шелли готов внести свой вклад в это дело.

Ливингстон умолчал, что Жиль Шелли был у пиратов одним из самых популярных американских «коммерсантов», – они даже назвали его именем один из портов Мадагаскара!

– И вы сами, господин губернатор, можете вложить деньги в это предприятие, которое, заметьте, ничего не будет стоить, а принесет доход, поскольку наш корабль займется конфискацией добычи у пиратских судов.

Функции полицейского судна были теми же, что и у «Дюка», где в свое время старпомом служил Джон Авери. Ливингстон окончательно убедил Белломонта, приведя последний довод:

– На должность капитана у меня есть подходящий человек – шотландец по имени Уильям Кидд. В Нью-Йорке он пользуется солидной репутацией честного и решительного человека. Если хотите, мы возьмем его к нам на службу.

Граф Белломонт согласился.

«Мы, Вильгельм III, Божьей милостью король Англии, Шотландии, Франции, Ирландии, защитник веры, нашему любимому и верному капитану корабля „Эдвенчер Галлей“ Уильяму Кидду…» – так начиналась грамота с печатью английского короля, которую вручили Уильяму Кидду в Лондоне в марте 1696 года.

Уильям Кидд родился в Гриноке (Шотландия) около 1645 года в семье пастора, из чего его биографы сделали заключение, что он получил хорошее воспитание. О его карьере до 1695 года известно мало. По-видимому, ему не приходилось жаловаться на судьбу. Весной 1691 года он женился на богатой вдове и вступил во владение большим имуществом – прекрасным домом в Нью-Йорке, домом поменьше в Гарлеме, а также землей. У капитана Кидда несколько торговых судов, приписанных к Нью-Йоркскому порту. Он выглядит хорошо воспитанным человеком, трезвенником, мало склонным к посещению злачных мест. Кидд – подлинный буржуа, типичный британский колонист на восточном побережье будущих Соединенных Штатов. Он занимает достойное положение среди местной знати – коммерсантов и земледельцев. К ним же принадлежит и Ливингстон, глава синдиката контрабандистов.

Ливингстон тоже шотландец. Вступая в контакт с Киддом, он знал, что тот когда-то занимался флибустьерством в Карибском море и был не пиратом, а корсаром именем короля Англии. В других книгах я отмечал, сколь нечеткой была граница между корсарством и пиратством. Занимался ли Кидд чистым пиратством между 1660 и 1690 годом? Вряд ли, если судить по дальнейшему развитию событий.

В апреле 1696 года Кидд начинает набирать в Лондоне офицеров и матросов. Ему хотелось создать первоклассную команду. Он оказался столь требовательным, что смог найти лишь восемьдесят человек, но этого количества было мало, чтобы управлять судном такого тоннажа, как «Эдвенчер», снаряженным для борьбы с пиратством. Кидд надеялся пополнить экипаж в Нью-Йорке. Когда «Эдвенчер» в мае отправился в плавание, его на выходе из устья Темзы остановил фрегат «Дюшес». Офицер поднялся на борт и произнес зажигательную речь, пытаясь переманить матросов на службу в Королевский флот. В те времена набирать людей было трудно и такой метод практиковали очень часто. Несмотря на протесты Кидда, часть матросов поддались на уговоры и покинули судно. «Эдвенчеру» пришлось вернуться в Лондон, а капитану осталось забыть мечту об отборной команде и нанять на службу всякий сброд, околачивающийся в порту.

Возможно, этот эпизод оказался решающим в карьере Кидда. Похоже, что британское Адмиралтейство стало как бы перстом судьбы, заставившим капитана Кидда связаться с отъявленным морским отребьем, хотя он хотел держаться от него подальше. Прибыв в Нью-Йорк в июле 1696 года – переход сложился удачно, а кроме того, по пути был захвачен французский корабль, – Кидд потратил еще два месяца на укомплектацию команды. 6 сентября Уильям Кидд отплыл на борьбу с пиратами, оставив в Нью-Йорке прекрасные дома, жену, детей и навсегда расставшись с репутацией честного человека.

Паруса его судна еще не успели исчезнуть на горизонте, а мстительно-злобный Флетчер, пока остававшийся при исполнении служебных обязанностей, уже готовил письмо английским лордам:

«Некий капитан Кидд недавно прибыл сюда с грамотой, подписанной Его Величеством и снабженной Большой печатью Англии. Ему приказано бороться с пиратами. Но пока он был здесь, к нему со всех сторон шли люди, жаждущие обогатиться, пограбить, охотники легкой наживы. Он поднял якорь и отплыл со 150 матросами на борту, большая часть которых, как мне сообщили, уроженцы провинции. Многие считают, что он столкнется с большими трудностями при выполнении своей задачи, особенно если не захватит хорошей добычи, поскольку не сможет командовать этими людьми, если не будет им платить».

В общем-то, Флетчер был прав.

Менее чем через год после отплытия «Эдвенчера» капитан «Септера» Барлоу, которому Ост-Индская компания поручила охрану арабских и индийских судов, сформулировал перед лордами Лондонской торговой палаты четкое обвинение:

– Капитан Кидд вместо борьбы с пиратами сам стал пиратствовать в Красном море. Я узнал «Эдвенчер» в том судне, которое атаковало караван, шедший под моей охраной.

Через несколько недель падение капитана Кидда горячо обсуждалось во всех тавернах североамериканского побережья, приводились подробности. Ходил слух, что Кидд был почетным гостем на пиру в мадагаскарском убежище Каллифорда, известного предводителя пиратов. Матросы Кидда устраивали невероятные гуляйки во всех портах, куда заходило судно. Их карманы были набиты золотом и бриллиантами. Они захватывали города и пытали жителей, чтобы выведать, где те прячут свои богатства. Так рождалась легенда. Имя Кидда вошло в историю и увековечено в пиратских песнях.

Действительность проще и не столь эффектна, но, с человеческой точки зрения, более интересна. Кидд, по-видимому, долго колебался, прежде чем нарушил закон, и сделал это под давлением экипажа. Кроме того, обстоятельства оказались сильнее его.

Покинув Нью-Йорк, Кидд пополняет запасы провизии на Мадейре, затем на островах Зеленого Мыса, а потом берет курс на Мадагаскар, где ему предстоит начать охоту на пиратов. Но пиратов в районе острова не было. Может, их предупредили? Вероятно.

На стоянках матросы «Эдвенчера» ведут себя не как представители сил порядка, а как пираты – напиваются, насилуют, терроризируют местное население. Худшая часть экипажа развращает остальных, и команда начинает выходить из повиновения… Главный пушкарь Мур, один из зачинщиков, под ликующие возгласы матросов передает капитану ультиматум:

– Нам нужна добыча, и не важно, какой корабль мы захватим – пиратский или торговый! Мы в состоянии справиться с кем угодно.

После четырех месяцев безуспешных поисков пиратов у Мадагаскара «Эдвенчер» отправляется в малабарские воды. На борту вспыхивает холера, треть команды умирает, но Мур остается жив. Нередко происходят встречи с индийскими и арабскими судами, которые могут стать хорошей добычей, но Кидд запрещает нападать на них, несмотря на требование Мура. Напряжение нарастает, пахнет бунтом. Однажды утром после очередной стоянки старпом докладывает:

– Капитан, десять человек бежали с судна. На камбузе почти не осталось провизии.

– Послезавтра войдем в Красное море. Пристанем к берегу и купим припасы.

На какие деньги? Кидд знает, что судовая касса пуста.

Ходейда – крохотный порт на арабском побережье Красного моря, даже не порт, а пристань, у которой стоит несколько парусников. На суше видны кубики – глинобитные дома, а перед ними раскинулся маленький базар. Кидд спускает две шлюпки. В них садятся вооруженные люди.

– Отправляйтесь на берег и возьмите на рынке все необходимое.

Грабеж на базаре. Такова первая разбойничья операция Кидда, человека, чье имя вошло в легенды пиратов.

Рубикон перейден, но судьбе угодно, чтобы за всю его пиратскую жизнь Кидду удалась всего одна настоящая операция. Два года он бороздит Индийский океан, захватывая лишь крохотные арабские и индийские парусники. Одним из них командует англичанин Паркер, хотя на судне развевается мавританский флаг. Горячие головы с «Эдвенчера» выпытывают, «где хранятся его сокровища», но таковых нет. Озверев от постоянных неудач, матросы вешают своих пленников за руки на реи «Эдвенчера» и начинают кромсать их ножами. Глупая и жестокая пытка, к тому же ничего не давшая! Чуть позже «Эдвенчер» встречает богатый караван судов Ост-Индской компании, но они идут под охраной «Септера». Нападение отбито. «Эдвенчер» превращается в судно-пират. Его все боятся, но оно терпит постоянные неудачи. В начале 1698 года военный португальский корабль бросается вслед за «Эдвенчером», но после шестичасового боя последнему удается скрыться.

Единственный шанс представился пирату Кидду в 1698 году. Точная дата нападения не известна. Эпизод во многом напоминает захват Джоном Авери судна Великого Могола с его дочерью на борту. Кидду встречается большой парусник с восточной оснасткой. Пират направляется к нему под французским флагом. Предупредительный выстрел. Капитан судна, не колеблясь, спускает флаг и ложится в дрейф, не оказывая ни малейшего сопротивления.

Осторожного капитана-англичанина звали Райтом. Он принимает у себя на борту Кидда:

– У меня арабский экипаж. На борту находятся три купца, два голландца и один француз.

– Вы мои пленники. Что вы везете?

– Господа вам покажут сами.

Трюмы были набиты шелками и муслинами чудесной выделки, а торговцы без сопротивления открыли сундуки в своих каютах. Описания всех хронистов в подобных случаях совпадают. Стиль сказок «Тысячи и одной ночи» – груды золотых и серебряных монет, драгоценные камни, ювелирные изделия и т. п. И сколько бы времени ни прошло, они стремятся поразить воображение, приводя нечто вроде инвентарного списка захваченных вещей, а наивные историки пиратства пытаются оценить в современных деньгах стоимость добычи Кидда, взятой на борту судна «Кедаг Меркант», – 6—10 миллионов полновесных франков. Но обычно пираты поспешно собирали весь груз, поскорее распродавали крупногабаритный товар, а потом делили золото, камни и драгоценности, если таковые были. Раздел производился по твердо установленным правилам, которых, как известно, свято придерживались французские пираты острова Тортуга. Пираты Индийского океана были не столь скрупулезны при дележе добычи, а капитаны, как и зачинщики бунтов, часто держали команду в страхе.

Захватив «Кедаг», Кидд делает несколько остановок на Малабарском побережье, продавая ценные ткани индийским торговцам, иногда тем же самым, что продали свои товары купцам «Кедага». Они покупали, обсчитывая пиратов, а Кидд обманывал их – поднимал якорь после получения денег, не вручив товара посредникам, которых просто выкидывал за борт. Людовик XIV был прав, говоря: «Разбойникам доверять нельзя».

Совершенно очевидно, что после раздела добычи «Кедага» Кидд отправился на Мадагаскар, где известный пират Каллифорд приютил его в своей крепости-убежище. Они даже стали друзьями. «Эдвенчер», сильно поврежденный во время долгого плавания и боя с португальским военным судном, затонул у входа в бухту. Кидд с командой и богатствами перебрались на «Кедаг».

Он намеревался вернуться на этом судне в Нью-Йорк.

– Мне необходимо, – объяснял он Каллифорду, – расплатиться с Белломонтом, иначе меня ждут неприятности.

Каллифорд соглашался с ним, но спешить некуда, почему бы и не отдохнуть? А слухи о кутежах тем временем докатились до Америки. Кидда не очень радовала новая слава. Иногда он покидал пиршество в самом разгаре и возвращался на «Кедаг» проверить замки на своих сундуках, попытки взломать которые повторялись неоднократно. Хотя его не упрекали в нечестном дележе, команда ему доверяла не полностью. Его ссора с Муром, во время которой он проломил череп главному пушкарю, тоже не понравилась пиратам. На Мадагаскаре половина матросов покинули «Кедаг» и ушли на другие пиратские суда. Но часть команды хотела вернуться в Америку, чтобы осесть там или погулять с большим размахом, чем на Мадагаскаре.

– Я ничем не рискую, – говорил Кидд Каллифорду, – если доставлю их домой. У них полные карманы, и болтать языком не в их интересах. А когда Белломонт и остальные компаньоны получат свою долю, все обойдется.

Кидд ошибся по всем пунктам.

Лорд Белломонт, новый губернатор Нью-Йорка, без удовольствия слушал доходившие до него рассказы о разбойничьей деятельности Кидда, посланного в Индийский океан на борьбу с пиратами.

– Меня подло обманули, – повторял он.

Его недовольство усилилось после получения от лондонских друзей писем следующего содержания: «Двое из Ваших компаньонов по снаряжению „Эдвенчера“, лорд Сомерс и граф Оксфорд, обозлены тем, что их скомпрометировали. Лорду Сомерсу пришлось уйти с поста лорд-канцлера. После ареста Кидда оппозиция собирается использовать скандал в политических целях. Адмиралтейство не желает хоронить это дело из-за требований Великого Могола, который угрожает репрессиями в отношении Ост-Индской компании, если нападения на его суда не прекратятся. Его Величество решило простить всех пиратов, которые сдадутся сами, за исключением Авери и Кидда».

Покидая Мадагаскар, Кидд ничего этого не знал. Он отплыл в Нью-Йорк с радостью, поскольку получил два письма, одно из которых написал Ливингстон: «У Вас множество врагов, они клевещут на Вас Белломонту, но уверяю Вас, что их попытки не имеют успеха». Второе письмо было написано самим Белломонтом: «Я совершенно не верю дурным слухам, которые распространяют про Вас злые люди». Маневр был прост: Кидда следовало убрать, чтобы избежать обвинения в сообщничестве, но для расправы пирата нужно было заманить домой, иначе он, как и многие другие, мог исчезнуть среди морских просторов.

Кидда ждал жалкий конец, поскольку прежние компаньоны соревновались в стремлении обвинить его. В Лондоне Адмиралтейство и парламент непомерно раздули слухи о его жадности и жестокости, дабы уверить арабских и индийских князьков, что пойман крупнейший пират Индийского океана. Так за несколько месяцев было подготовлено общественное мнение и создан бессмертный образ страшного пирата Кидда, который на самом деле был лишь второстепенным и неудачливым морским грабителем. Но исследование его жизни представляет определенный интерес. Оно свидетельствует о некоторой исторической константе – в любую эпоху имелись выдающиеся личности, занятые самым отвратительным промыслом.

Еще несколько слов. Предупрежденный собратьями по ремеслу, Кидд сбывает «Кедаг» и скрывается. Но Белломонту все-таки удается заманить его в Нью-Йорк, где Кидда арестовывают. Несколько месяцев, пока идет следствие, он сидит в тюрьме. Все его имущество конфисковано. Затем его перевозят в Лондон и бросают в одиночку.

Ему не оставили ни единого шанса на спасение во время суда и даже уничтожили некоторые документы – поддельные, разумеется, – свидетельствующие о его невиновности. Кидда повесили 23 мая 1701 года вместе с шестью его соратниками, как самых злостных преступников, а затем труп вывесили на острове посреди Темзы в назидание морякам всех судов, идущих в Лондон или покидающих его. Труп склевали вороны.

Немногие пираты Индийского океана решили, сколотив состояние, как Авери или Кидд, покинуть Мадагаскар и вернуться в Европу или Америку. Пираты не имели никаких связей с цивилизованным миром и общались только с американскими торговцами, которым они сплавляли свою добычу. Они сожгли за собой все мосты. Одевались как попало, питались как аборигены. Были многоженцами. Свободная жизнь и красоты острова удерживали их. Конечно, среди пиратов бывали и такие, кто, поверив в королевское «прощение», принимал решение вернуться в цивилизованный мир с сундуками, набитыми золотом и драгоценными камнями, но в конце концов и они отказывались от своего намерения.

Свобода – прежде всего. Эта любовь к свободе оказалась первопричиной одного из интереснейших эпизодов в истории Индийского океана.

Был некий француз Миссон, провансальский дворянин, но теперь трудно сказать, подлинное ли это имя. После долгих лет изучения гуманитарных и точных наук он заявил отцу:

– Хочу быть моряком.

– Будь по-твоему. Я устрою тебя на судно моего давнего друга господина де Форбена.

Форбен или Фурбин. Во всяком случае, то не был известный флотоводец Клод де Форбен; скорее всего, речь шла о другом моряке из этой известной семьи. Форбен взял Миссона на борт своего судна «Виктуар», которое совершало плавания по Средиземному морю. Во время стоянки в Неаполе Миссон, который еще не успел забыть о своем школярском прошлом (ему исполнилось двадцать пять лет), попросил разрешения съездить в Рим, чтобы осмотреть античные памятники. В Колизее он познакомился с молодым монахом-доминиканцем Караччиоли. Они так сдружились, что монах решил отправиться вместе с Миссоном в плавание.

Форбен взял и монаха, и друзья стали плавать вместе. Они с подлинным энтузиазмом принялись за изучение морского дела. Когда в районе Ливорно два мавританских пиратских судна напали на «Виктуар», молодые люди проявили доблесть в абордажном бою. В 1690 году Форбен получил приказ отправиться к Антильским островам для борьбы с англичанами. Однажды «Виктуар» завязал бой с «Винчестером». Перестрелка длилась около двух часов. Палуба французского судна была усеяна трупами, как вдруг «Винчестер», в пороховой погреб которого попало шальное ядро, взорвался – грохот, высоченное пламя, дым. Когда он рассеялся, поверхность моря была совершенно чистой – ни щепок, ни обломков. Весь экипаж английского судна погиб.

«Виктуар» лишился всех своих офицеров и половины команды. Миссон и Караччиоли уцелели. Миссон обратился к оставшимся в живых матросам:

– Прочтем молитву по покойникам, а затем падре сделает вам предложение от своего и моего имени.

После молитвы люди с любопытством окружили монаха. Его речь сложилась давно, еще во время продолжительных бесед с Миссоном. Миссон дал ему слово, поскольку знал блестящие ораторские способности своего приятеля.

– Друзья мои, свобода человека священна!

От удивления матросы раскрыли рты. Монах продолжал свою речь:

– Да, свобода священна, а Бог дал ее людям, чтобы они пользовались ею. Монархи, социальное неравенство, смертная казнь суть преступления против свободы!

Через несколько минут все присутствующие были охвачены энтузиазмом. Оратор завершил речь такими словами:

– Господин Миссон возьмет на себя командование судном, а я стану его помощником. Мы отправляемся на поиски свободы. Тот, кто не желает быть свободным, имеет право отказаться следовать за нами. Мы не будем чинить им никаких препятствий, и они сойдут на берег где пожелают.

Матросы проявили редкое единодушие: никто не захотел остаться на берегу. Экипаж выбрал боцмана, самого умелого из оставшихся в живых марсовых. Он, как и все остальные, понимал под словом «свобода» занятие пиратством.

– Давайте поднимем, – предложил он, – черный флаг с черепом.

Миссон и Караччиоли выступили против.

– Мы не станем уподобляться обычным пиратам, которые живут распутно и бесчестно, – разъяснял монах. – А посему должны презирать такой флаг. Мы начали хорошее, правое и благородное дело – завоевание свободы. Поэтому мы поднимем белый флаг с образом свободы и девизом «A Deo a Libertate» («Бог и свобода»). Наш флаг станет эмблемой нашей честности и решительности.

Так и сделали. До нас не дошло ни одной репродукции флага этих поборников свободы. Вскоре после подъема флага «Виктуар» захватил один английский шлюп и два голландских судна. Товар был продан в Картахене (Колумбия) без указания его происхождения. Сообразительные коммерсанты существовали и в этой стране, а девиз «Бог и свобода» не исключал другого, скрытого смысла: «Жить надо всем». Новоиспеченные пираты грабили, но не зверствовали. Более того, пираты имели свою идеологию. Когда в открытом море на широте Гвинеи они захватили голландское судно с грузом черных рабов, Караччиоли объяснил, что перепродавать их, как товар, нельзя:

– Ни один человек не имеет права посягать на свободу другого. Мы сбросили отвратительное иго рабства и добыли свободу не для того, чтобы порабощать других. Конечно, эти люди отличаются от европейцев черной кожей, но они созданы сущим Богом и наделены разумом, как и мы.

Негров освободили от цепей, одели и приняли в команду, за исключением тех, кто попросил высадить их на гвинейском берегу. Теперь команда стала называться братством. Поведение этих апостолов от пиратства удивительно: ведь Миссон и Караччиоли сформулировали Декларацию прав человека за сто лет до Великой французской революции и отважились не только на словах, но и на деле стать антирасистами и врагами рабства.

Когда они огибали мыс Доброй Надежды, им встретилось английское судно. Завязался бой, в котором погиб английский капитан. Его похоронили на берегу, и Миссон оставил на его могиле следующую надпись: «Здесь покоится отважный англичанин». Английские моряки были поражены, что к ним отнеслись хорошо. Их заинтересовали идеалы «братства», и они попросили разрешения присоединиться к нему. Маленькое общество, состоявшее вначале из провансальцев и итальянцев, разрасталось. Караччиоли назначили капитаном захваченного судна, и они двинулись дальше. Плавание прервалось на некоторое время по следующей причине.

Оба судна пристали к Анжуану (сегодня принадлежит Франции), одному из островов Коморского архипелага. Подобные эпизоды были не редкостью в те времена – местный властитель встречает прибывших европейцев с распростертыми объятиями, поскольку находится в ссоре с соседним царьком: «Помогите свести с ним счеты!» В такую ловушку попался Магеллан. На Анжуане правила королева. Ее врага, султана соседнего острова, звали Мохели. Королева приложила максимум усилий, чтобы склонить на свою сторону новоприбывших, и даже выдала сестру замуж за Миссона. Караччиоли, забыв об обете безбрачия, женился на другой местной жительнице «из высшей знати». Остальные моряки последовали примеру своих предводителей: «свадьбы» стали предлогом для празднеств, гуляния продолжались до прибытия войск Мохели. Их разбили сразу после высадки. Затем поборники свободы решили снова уйти в море, но часть из них заявила:

– Нам здесь хорошо, мы остаемся.

– Вы свободны.

Им выдали их долю добычи, чтобы облегчить обустройство на суше. Перед отплытием мужей жены сказали: «Мы отправляемся вместе с вами». Во имя свободы пришлось взять их с собой, хотя присутствие женщин на борту противоречит пиратским обычаям. Но собратья белого флага не считали себя пиратами.

В Мозамбикском проливе оба судна были атакованы 60-пушечным португальским кораблем, который не обратил внимания на белый флаг и девиз. В жестокой схватке «братство» потеряло 30 человек, а португальцы – 60. На португальском корабле оказались бочонки с золотым песком, что означало несколько месяцев беззаботной жизни.

Караччиоли получил в бою увечье – упавшая рея раздробила ему ногу.

– Отрежьте ее.

Хирурги, плававшие на корсарских, флибустьерских и пиратских судах, не всегда были профессионалами. От них требовались решительность и расторопность. Хорошо, если им сопутствовала удача. Бывший монах даже не вскрикнул под ножом. Ногу выбросили акулам, а для Караччиоли плотник соорудил протез, с которым тот быстро свыкся. Выглядел Караччиоли живописно: копна нестриженых волос, одежда, как у всех остальных, выдубленное морем смуглое лицо. Его вера в свободу не ослабела.

Когда корабли вошли в бухту Диего-Суарес в северной части Мадагаскара, моряки застыли в молчании, пораженные красотой местности. Миссон обратил внимание на то, что бухту с извилистым входом легко защищать:

– Вот нужное нам место.

Караччиоли согласился с ним. Место оказалось пустынным. Пираты вернулись на Анжуан, чтобы попросить – и получить за оказанную в свое время услугу – подкрепление из трехсот мужчин. На облюбованном месте стали валить лес, возводить первые постройки. Перед началом работ Миссон обратился к своим людям:

– Среди нас есть французы, итальянцы, англичане, голландцы, португальцы, гвинейцы. Национальность здесь значения не имеет. Отныне все мы – жители города Свободы, который заложили здесь. Назовем его Либерталия, а сами будем называться либерами, что по-латыни означает «свободные люди».

Раздались приветственные возгласы. Так родилась республика Утопия. Либерталия и ее укрепления были построены из дерева. Город раскинулся на берегу речушки и первых бухточек слева от входа в бухту Диего-Суарес. С жителями окрестных деревушек сложились мирные отношения, что позволило решить проблему пропитания.

Миссон воспользовался спокойной обстановкой в своих новых владениях и снова ушел в плавание. В районе Килвы в кровавой схватке он потерял 52 человека и едва не погиб сам, но захватил 50-пушечный португальский корабль и 300 человек экипажа. Добыча – деньги (200 тысяч фунтов стерлингов), инструменты, провизия и пленники – была необходима для Либерталии.

На обратном пути Миссон попал в необычную ситуацию. Он заметил небольшой шлюп и раздумывал, стоит ли тратить на него силы, как вдруг увидел, что на мачте встреченного корабля взвился черный флаг. Грохнул выстрел. Крохотный пират, не испугавшись размера и пушек двух судов, дал предупредительный выстрел.

– Смелый коллега, – сказал Миссон. – Он заслуживает, чтобы мы нанесли ему визит вежливости. Спустите большую шлюпку.

– Капитан, отправьте меня, – вызвался старпом.

Лодка удалилась, а пушкари «Виктуара» зарядили пушки для залпа. Через полчаса капитан шлюпа Том Тью явился на борт «Виктуара». Он начинал свою карьеру корсаром, а потом занялся обычным пиратством, чем и прославился. Миссон пригласил его посетить Либерталию.

Часть либеров сменила морскую профессию на сельскохозяйственные занятия. Вокруг города появились маисовые поля. На землях, отвоеванных у леса, паслись стада коров. Люди строили дома, разбивали огороды, разводили кур. Открылись кабачки, где продавались спиртные напитки. Рай, да и только. Вначале скептически настроенный Тью заявил:

– Остаюсь с вами. Но плавать не брошу. А здесь построю верфь.

Население города увеличивалось, появились ремесла. Исходные анархические порядки уже не удовлетворяли требованиям сложившегося общества. Кроме того, несмотря на единство целей, возникали лингвистические затруднения. Попытка создания общего языка из французских, английских, португальских и голландских слов ощутимых результатов не дала.

– Надо, – заявил Миссон, – дать Либерталии свои законы.

Караччиоли и Тью согласились с ним, и населению было предложено принять нечто вроде конституции, которую одобрили все. От каждых десяти граждан Либерталии, вне зависимости от национальности, выбирался один представитель. Выборные лица образовали ассамблею «для выработки справедливых законов в целях наибольшего блага коммуны». Поспешно возвели здание городской ратуши, и ассамблея собралась на восьмидневную сессию, по завершении которой «было объявлено, напечатано и распространено большое количество разумных законов». В городе Утопии были даже печатники, а также печатные станки, оказавшиеся на каком-то захваченном судне. В одном из законов говорилось, что все имущество и скот будут поровну распределены между всеми гражданами и каждый получит в собственность землю, которую будет обрабатывать. Коммуна превращалась в своеобразную демократическую республику, провозглашавшую социальное равенство. Раздел имущества вызвал некоторые протесты, и Караччиоли, глашатай Миссона, произнес перед законодательной ассамблеей взволнованную речь, после которой депутаты решили, что «верховная власть (сегодня мы сказали бы: функции арбитража и решения) должна быть доверена одному лицу, полномочия которого будут подтверждаться каждые три года депутатами». Этого верховного главу следует именовать Хранителем и титуловать Высшая Светлость. Миссона тут же избрали Хранителем, Караччиоли – государственным секретарем, а Тью – великим адмиралом.

Какая эволюция! Такое развитие событий напрашивалось само собой и в общем не вызывало возражений.

С верфей Тью сошло два великолепных шлюпа. Их торжественно назвали «Анфанс» («Детство») и «Либерте» («Свобода»). Остальные корабли, в том числе «Виктуар» и захваченные суда, периодически ремонтировались, поскольку большинство либеров продолжали заниматься пиратством. Миссон, Караччиоли, Тью бороздили море в районе Кейптауна, Маскаренских островов, аравийского побережья. Одна из экспедиций привезла в Либерталию сотню девушек от двенадцати до восемнадцати лет, так как «в колонии не хватало женщин». Общая казна, состоявшая из шелков, бриллиантов, золота, драгоценностей, никогда не пустела. Как и прочие пиратские городки Мадагаскара, Либерталия наладила прочные торговые связи с американскими негоциантами.

Трудно сказать, сколько времени продолжалось это процветание. В одном из современных трудов А. Луньон сообщает, что последний известный мадагаскарский пират, француз Ла Бюз, был схвачен и повешен на острове Бурбон в 1730 году. Но Либерталия исчезла раньше, между 1715 и 1720 годом.

Что же произошло?

Тью обходил Мадагаскар на судне «Виктуар» в поисках новых колонистов для Либерталии. Он задержался на берегу с несколькими своими людьми. Неожиданно началась буря, и старый корабль потерпел крушение, затонув на глазах беспомощного Тью, который оказался вдали от поселений. После нескольких недель скитаний по побережью от одной деревушки к другой он увидел два шлюпа. Заметив сигналы, они подошли ближе. На борту одного из них был Миссон. Спасены! Но Миссон принес печальные новости:

– На Либерталию напали аборигены. Они все сожгли и устроили резню. Караччиоли погиб, а мы, наверное, единственные, кто остался в живых. Нам удалось добраться до шлюпов, унеся с собой часть бриллиантов и мешков с золотом.

Город Утопия исчез в пламени и крови. От него ничего не осталось. Жаль, что название Либерталии, одного из интереснейших социальных опытов в истории, не упомянуто ни в Большом Ларуссе, ни в учебниках, ни в энциклопедиях, тогда как банальная история Александра Селькирка приобрела широкую известность. Конечно, только талант великого романиста сделал из Селькирка Робинзона Крузо. История Либерталии могла бы стать сюжетом интереснейшего фильма.

Миссон ненадолго пережил свое творение. Он утонул во время кораблекрушения у берегов Гвинеи на пути в Америку, куда Тью уговорил его отправиться. Тью добрался до Нью-Йорка и несколько месяцев прожил там в роскоши. Его популярность росла с каждым днем. Тогда-то его и видели в карете вместе с симпатизирующим ему Флетчером. Но жизнь на суше казалась Тью монотонной, даже жизнь миллионера. Он снова ушел в море и погиб у берегов Аравии – ему в живот угодило ядро Великого Могола, чей корабль он решил взять на абордаж.

Глава четвертая

Несчастливая звезда Жозефа де Кергелена

С 1 по 4 ноября 1941 года тяжелый крейсер австралийских военно-морских сил «Австралия» находился на якоре у островов Кергелен. Никто в Европе, кроме штабов союзников, не знал об этой странной стоянке. А сколько европейцев вообще слышало об островах Кергелен?

Этот архипелаг лежит на юге Индийского океана. Его координаты – примерно 50 градусов южной широты и 70 градусов восточной долготы. Архипелаг Кергелен, расположенный в 3 тысячах километров к юго-западу от Австралии, состоит из бесплодных, пустынных скал, которые круглый год обдуваются ледяными ветрами. Когда «Австралия» бросила якорь вблизи островов, на них не было ни единой живой души. Крейсер выполнял ответственное задание. Вот уже несколько недель он бороздил Индийский океан и южную часть Тихого, от мыса Горн до мыса Доброй Надежды. «Вам надлежит разыскивать и уничтожать немецких корсаров, которые грабят и топят торговые суда союзников. Три немецких корабля – „Атлантис“, „Комет“ и „Пингвин“ – замаскированы под торговые суда и имеют мощное вооружение». Один из корсаров, «Пингвин», за двадцать один месяц потопил двадцать два торговых судна союзников.

Эти новоявленные корсары были первоклассными моряками. Их суда неделями не подходили к берегу. Почта прибывала редко – при встрече с судном-заправщиком. В конце декабря 1940 года на «Атлантисе» вышли из строя конденсаторы. Главный механик доложил:

– Капитан, мы не сможем продолжать плавание, если не произведем серьезный ремонт.

– Сколько времени вам надо?

– Не менее сорока восьми часов.

Капитан бросил взгляд на карту:

– Хорошо. Остановимся на архипелаге Кергелен.

Там, неподалеку от пустынного, угрюмого берега без признаков растительности, команда корсара отпраздновала Новый год. Часть матросов высадились на берег, но увидели лишь морских птиц, тюленей и пингвинов. Капитан корсарского судна категорически запретил охотиться на животных: «Надо как можно быстрее уйти в море!» Но немцы все же оставили следы своего пребывания.

В начале ноября 1941 года, когда «Австралия» подошла к островам, капитан велел старпому отправить на берег шлюпку с несколькими людьми и обыскать берег. В песке были найдены пустые баночки из-под гуталина, щетки и бидоны.

Гуталин оказался немецкой марки.

– Для нашего противника эти пустынные острова могут быть местом стоянки, районом встречи, – сказал капитан «Австралии». – Надо перекрыть подходы к архипелагу.

Крейсер поставил мины в фарватерах. Затем шифрованной радиограммой известил Сидней, откуда новость поступила в лондонское Адмиралтейство: «На Кергеленах поставлены мины». Острова взяли реванш за полтора века почти полного забвения.

После открытия архипелага в 1772 году мореплавателем, именем которого он назван, острова пользовались отвратительной репутацией – оказываться бесполезными для всех и вся. Немецкие корсары, а затем «Австралия» доказали обратное: они имеют первостепенное стратегическое значение, поскольку лежат на пути любого судна, идущего из Южной Африки в Австралию и обратно.

Так состоялась реабилитация человека, чья судьба удивительно схожа с судьбой этих бесплодных островов. Его звали Ив Жозеф де Кергелен Тремарек. Он открыл острова 12 февраля 1772 года, считая, что нашел Южную землю. На самом деле то была россыпь островов и скал (около 300) с одним лишь большим островом (7 тысяч квадратных километров; 120 километров с севера на юг).

В судьбе островов и их первооткрывателя много общих черт – у человека тяжелый, замкнутый характер, не располагающий к дружбе, а острова труднодоступны. Жозеф де Кергелен, в основном из-за отсутствия такта, множил число своих врагов всю жизнь и дорого заплатил за преходящую славу первооткрывателя.

В XIX веке острова Кергелен служили тайной базой для охотников за тюленями и китобоев, среди которых французы занимали не последнее место. Но никто во Франции, даже французское правительство, не собирался подтверждать свое право на владение архипелагом. И только в 1893 году на Кергелен снарядили посыльное судно «Эр», чтобы официально присоединить архипелаг к Франции и назначить резидентом Франции господина Рене Боссьера из Гавра, который вместе с братом получил концессию на пятьдесят лет для «коммерческой эксплуатации» островов.

Коммерческая эксплуатация свелась к неудачной попытке разведения овец. Суровый климат, транспортные трудности, Первая мировая война обрекли предприятие на провал, несмотря на усилия трех супружеских пар из Гавра, которые до 1928 года вели в Порт-Куврё на большом острове тяжелую и унылую жизнь.

Прошло еще много лет, и вот в канун Второй мировой войны другой французский военный корабль, посыльное судно «Бугенвиль», подтвердило права Франции на архипелаг. Как мы видели, это не помешало немецким корсарам остановиться там через несколько месяцев. А кто мог им помешать? «Бугенвиль» выполнял научную программу и отбыл, не оставив на островах ни одного человека. Но он доставил во Францию метеорологическую информацию, которая после войны решила судьбу островов в связи с бурным развитием гражданской авиации.

В 1947 году Колониальное управление научных исследований приступило к организации постоянных станций на островах Амстердам и Кергелен. В то же время эти острова объединили в южный район, подчиненный Верховному комиссару Мадагаскара. 1 января 1950 года первая постоянная миссия возвела современные дома с отоплением, которые стали ядром будущего Порт-о-Франсе. Среди ученых находился геолог и натуралист Обер де ла Рю, который в молодости некоторое время жил на большом острове архипелага Кергелен и считается лучшим знатоком островов. С 1951 года на острове постоянно живут двадцать восемь человек.

6 августа 1955 года французский парламент принял закон, по которому «остров Сен-Поль, остров Амстердам, архипелаг Крозе, архипелаг Кергелен и Земля Адели являются французскими заморскими территориями и именуются Французскими Южными и Антарктическими территориями».

С тех пор научное значение архипелага Кергелен растет. По мнению ученых, совершивших в 1939 году плавание на «Бугенвиле», архипелаг занимает исключительно удобное положение для метеорологических и геофизических исследований. Ученые, которые сменяют друг друга в Порт-о-Франсе, на изолированном острове с суровым климатом, провели большое количество самых разнообразных исследований. А по международному договору 1959 года Антарктика была объявлена демилитаризованной зоной.

Своеобразное геомагнитное положение Кергелена позволяет проводить новейшие исследования в области ионосферы, космического излучения, земного магнетизма, атмосферной радиоактивности.

Как любые изолированные острова, Кергелен представляют собой особый мир, где ученые занимаются палеонтологией. Если не считать мигрирующих животных (морских львов, нерп, пингвинов, больших бакланов, альбатросов, чаек, глупышей), природа Кергелена до прибытия человека была представлена только скудной флорой, способной выдержать сильные морозы и ураганные ветра. Из рассказов потерпевших кораблекрушение в XIX веке известно, как трудно выжить на них. Практическое применение научных разработок позволило несколько улучшить положение – во многих ручьях разведены форель и семга.

Жозеф де Кергелен, по-видимому, не затеял бы своего предприятия, знай он, с какими трудностями столкнется использование его открытия в интересах человека. Но в 1769 году никто в Париже не обладал даром предвидения. Каждый горел желанием сделать новое морское открытие.

Поле исследований почти не имело границ, а открывателя ждала немалая слава. Ив Жозеф де Кергелен Тремарек не мог отказаться от этой погони за славой, тем более что его амбиции имели под собой законные основания. Прочтите краткий перечень заслуг тридцатичетырехлетнего моряка.

В восемнадцать лет Кергелен – выпускник Брестского училища гардемаринов, куда принимали лишь аристократов по рождению, из которых состоял офицерский корпус Королевского флота. Кергелен плавал в канадских водах, был на островах Зеленого Мыса, Антильских, принимал участие в корсарских королевских экспедициях; в его активе две кампании по защите дюнкерских рыбаков на тресковых отмелях Исландии. Кергелен – хороший гидрограф. В 1766 году он направил в Министерство военно-морского флота «Записку о снятых или собранных планах». Там можно прочесть такую фразу: «Во всех землях, куда меня забрасывает служба, я провожу замеры, наблюдения и составляю карты побережий, обозначаю порты – все это пополняет мой сборник».

В 1769 году, выполняя гидрографические работы на судне «Абер-Врак», Кергелен по собственной инициативе организует первую лоцманскую школу французского флота: на следующий год министр присваивает ей статус государственного училища. Кергелен избирается действительным членом Морской академии – отличие, которое вызывает ревнивую зависть многих коллег по офицерскому корпусу.

Что еще? У Кергелена есть влиятельные покровители. Его жена – родственница богатейших арматоров, семьи Коппенс из Дюнкерка. Его сестра Катрин состоит в браке с господином Пойо де Маролем, советником Высшего податного суда и влиятельным политиком. Кергелен не раз командовал на море. Ему исполнилось тридцать пять лет, и он шестой год ходит в лейтенантах. В этом звании можно ходить вечно, если не «привлечь внимания» короля. Тогда тебя производят в капитаны первого ранга. К этому и стремится Кергелен, считая, что настал момент отличиться. Нужно совершить подвиг.

– Бугенвиль в своем кругосветном плавании не поднялся выше широты Магелланова пролива. Он даже не пытался открыть великий Южный материк.

Кто высказал эту мысль, Кергелен или нет, не суть важно. Она терзала умы морских офицеров, которые завидовали славе великого первопроходца.

В 1567 году испанский математик и мореплаватель Гамбоа пересказал вице-королю Перу легенду о вожде, который далеко на юге Тихого океана владел громадным континентом. В географии тех времен без религии обойтись было трудно, а она подтверждала легенду. Создатель установил на Земле равновесие воды и суши. Поскольку к северу от экватора Тихий океан пуст, то на юге обязательно должен существовать большой континент. Амбиции Кергелена росли, поскольку еще никому не удалось найти Южный материк, хотя его поиски не прекращались. В Париже царила уверенность, что затеянное англичанином Джеймсом Куком путешествие преследовало именно эту цель. «Надо опередить англичан», – считает Кергелен.

И пишет министру: «Существует большая вероятность, что в районе островов Сен-Поль и Амстердам лежит большой континент, который должен занимать часть земного шара, начиная с 45 градусов южной широты до полюса, то есть громадное пространство, куда еще никто не проникал».

Кергелену не приходится напоминать о том, что думают просвещенные люди и крупнейшие ученые мужи той эпохи, – континент, расположенный в Южном полушарии на той же широте, что и Европа в Северном полушарии, имеет, по-видимому, сходные географические и климатические условия; там должны жить высокоцивилизованные народы, а в недрах – скрываться залежи ценных минералов. Новые виды растительности могут способствовать расширению количества продовольственных культур. И тому подобное. Бюффон и его коллеги постоянно рассуждают на эту тему. Предлагая свой проект министру, Кергелен даже не обязан расписывать выгоды предприятия – за него это делают другие!

Трудно обрисовать Кергелена в те годы (1769–1770), когда он прилагает все силы, чтобы стать человеком, которого назначат главой экспедиции для исследования далекого юга. Борьба происходит в жестких условиях конкуренции – в кулуарах министерства даже поговаривают о кандидатуре Бугенвиля.

Чистокровный бретонец, Кергелен в полной мере наделен основной чертой бретонского характера – упрямством. И внешне он выглядит истинным бретонцем: черные волосы и голубые глаза, тонкие губы, сужающееся к подбородку лицо – все выражает твердость духа. Несмотря на упрямство и боевитость, Кергелен постоянно сомневается в себе. И эта неуверенность либо укрепляет его решимость («Если не опережу Кука, я конченый человек»), либо, как мы увидим далее, парализует его волю и заставляет совершать ошибки. У этого бретонца трудный характер.

Знают ли об этом в верхах? Во всяком случае, ему поручают особую миссию. После аудиенции у герцога де Пралена, военно-морского министра, Кергелен, переодетый торговцем, отправляется на несколько недель по ту сторону Ла-Манша. И не просто в Англию, а в ее порты, чтобы «посетить» британские верфи. Вернувшись во Францию, Кергелен еще раз убедился в том, что ремесло тайного агента чрезвычайно опасно: только-только в Бресте отрубили голову некоему Александру Гордону из Уордхауса за слишком большой интерес к французским верфям. Миссия Кергелена выполнена с риском для жизни – хорошая отметка в личном деле.

После двух лет непрерывных демаршей, отказов и рекомендаций Кергелен получает от министра назначение для исследования далекого юга. «Инструкция», утверждавшая его миссию, датирована 20 марта 1771 года. Это официальная фальшивка в том смысле, что в документе не указана истинная цель путешествия. Кергелену предписано отправиться на остров Иль-де-Франс (сегодня Маврикий): «Вам надлежит снарядить „Беррье“ (800 регистровых тонн), который стоит в порту Лорьян, и загрузить его инструментами, провизией, боеприпасами и другими нужными колонии вещами, а также перевезти тридцать человек из гарнизона острова Иль-де-Франс и прочих пассажиров. Затем на Вас возлагается миссия проверки пути Гренье». Ниже мы расскажем об этом маршруте.

5 апреля Кергелен прибывает в Лорьян, где капитан порта знакомит его с положением дел:

– «Беррье» – довольно старый корабль. Двадцать пятого марта он поставлен для ремонта подводной части, а затем инженеры арсенала установили на борту дистилляционный аппарат для опреснения воды на случай, если иссякнут запасы питьевой.

26 апреля корабль готов к отплытию. Кергелен получает сумму, предназначенную для нужд экспедиции, – 600 золотых экю; на следующий год команде выдается денежное содержание на ближайшие полгода. Еще через день «Беррье» отбуксирован на рейд и ждет попутного бриза. Нетерпеливый Кергелен расхаживает по палубе, рядом с ним находится старпом, его друг лейтенант Сент-Аллуарн. Несколько опоздавших пассажиров должны прибыть на следующее утро.

– Мы не станем их ждать.

– А аббата Рошона?

– Чем он лучше других?

Сент-Аллуарн промолчал, но подумал, что отказ дождаться аббата Рошона, официально назначенного для проверки дороги Гренье, может оказаться серьезной ошибкой. Что же такое дорога Гренье?

В 1769 году лейтенант Жак Гренье, капитан корвета «Эр дю Берже», проложил кратчайший маршрут между островом Иль-де-Франс и Коромандельским берегом (восточное побережье полуострова Индостан, омываемое Бенгальским заливом). Официальный астроном, аббат Рошон, плывший на корвете, получил задание составить научную карту с указанием всех курсов и азимутов. Но Рошон, человек с отвратительным характером, поссорился с Гренье и даже разрегулировал октаны, чтобы капитан и штурман ошиблись в расчетах. На обратном пути ссора разгорелась с новой силой: Гренье утверждал, что маршрут удобен, Рошон стремился доказать обратное. Морская академия склонялась к тому, чтобы поверить офицеру. Дело заинтересовало офицерский корпус, поскольку новый маршрут позволял выиграть десять – двадцать суток. В конце концов на Кергелена возложили официальную миссию проверить, кто прав – Гренье или Рошон. Эта проверка была второстепенной задачей его плавания. Но приступить к своей тайной миссии – поискам Южного материка – он мог лишь по выполнении первой части поручения.

Однако из-за каких-то административных дрязг для проверки пути Гренье на борт «Беррье» был назначен тот же аббат Рошон.

– Я уже высказал свое мнение по этому поводу.

– Отправляйтесь с господином де Кергеленом. Проведете новые наблюдения вместе с ним.

Аббат отправился в Лорьян в весьма скверном расположении духа. Он тянул время, чтобы прибыть в порт 29 апреля поздним вечером, надеясь, что «Беррье» отплывет без него. Но на причале его ждал капитан порта:

– Господин аббат, лодка готова доставить вас на борт.

Дальнейшее уклонение стало невозможным.

Кергелен надеялся, что аббат, чей характер был уже притчей во языцех, опоздает к отплытию, но в то же время он желал его своевременного приезда. Он знал, что аббат везет в багаже совершенно необычайный для той эпохи инструмент – один из первых хронометров, хронометр № 6, конструкции инженера Берту. Берту надеялся получить за свое изобретение премию в 20 тысяч ливров, назначенную часовщику, которому удастся создать часы с точностью хода до тридцати минут за полгода.

Хранение времени начального меридиана с минимальной погрешностью означало возможность правильного определения долготы, о чем тщетно мечтали все мореплаватели той эпохи.

Вот так обстояли дела, когда вечером 29 апреля 1771 года аббат, с ценнейшим хронометром в руках, ступил на палубу «Беррье». Атмосфера первой встречи с Кергеленом была прохладной. Аббату подали ужин и разместили его в каюте. Весь день 30 апреля прошел в ожидании благоприятного ветра. Наконец 1 мая задул свежий береговой бриз, «Беррье» поднял паруса, обогнул мыс Круа и вскоре скрылся за горизонтом.

Переход до острова Иль-де-Франс прошел без происшествий. 20 августа, через три месяца и три недели после отплытия (среднее время путешествия), «Беррье» бросил якорь на рейде Порт-Луи. За время перехода Рошон восстановил против себя всех офицеров корабля. Во-первых, он то и дело отпускал ядовитые замечания по адресу присутствующих моряков. Во-вторых, будучи подозрительным, он проводил наблюдения в одиночку и то во всеуслышание объявлял результаты, то скрывал их.

В Порт-Луи Кергелена ждали два человека – губернатор, также уроженец Бретани, капитан первого ранга дю Дрене и интендант Пуавр. Кергелен сообщил им о тайной цели своего путешествия – открытии Южного материка, за которым последуют создание колоний на этой земле и расширение торговли, что благоприятно скажется на развитии острова Иль-де-Франс.

– Мы поможем вам во всем.

В августе 1771 года на острове Иль-де-Франс находились люди, многие из которых вскоре приобрели известность. На рейде стоял королевский фрегат «Бель Пуль», на котором один из мичманов носил имя Гало де Лаперуз. В той же гавани находились два королевских военно-транспортных судна – «Маскарен» и «Маркиз де Кастри» под командованием капитана первого ранга Марион-Дюфрена, которому поручено доставить Аутуру, протеже Бугенвиля, на родной остров. В Порт-Луи живет ботаник Коммерсон из экспедиции Бугенвиля. Получив выговор за то, что провел на борт «Звезды» как слугу-мужчину свою любовницу, Коммерсон предпочел остаться на острове Иль-де-Франс. Коммерсон и Рошон – давние друзья, и по прибытии «Беррье» аббат начинает обрабатывать ботаника:

– Этот Кергелен – осел, сторонник старой школы. Он плавает, исчисляя пройденный путь, и не верит в пользу хронометров.

У Коммерсона прекрасные отношения с интендантом Пуавром, которому он пересказывает слова аббата, и тот верит ему. Когда Кергелен сообщает о своем намерении вскоре отправиться в Индию для проверки пути Гренье, аббат Рошон с усмешкой заявляет:

– Я не собираюсь порочить свою репутацию, плавая с капитаном-невеждой. Лучше отправлюсь с Марион-Дюфреном.

– Хорошая мысль, – говорит интендант Пуавр.

– Нет, – возражает губернатор дю Дрене. – На острове распоряжаюсь я. Если аббат Рошон не хочет плыть с господином Кергеленом, он не поплывет вообще.

– Хорошо, я остаюсь.

И Рошон остается, радуясь, что ему снова удалось посеять раздор между людьми.

По-видимому, Кергелену было все равно, поплывет астроном вместе с ним или нет. Через три недели он подготовился к отплытию для выполнения первой части официальной миссии – проверки пути Гренье. 13 сентября, оставив «Беррье» в порту (слишком старый и тяжелый корабль для будущего путешествия к Южной земле), Кергелен отплывает на военно-транспортном судне «Фортюн». Грузовой корвет «Гро Вантр» («Толстое Брюхо»), которым должен командовать его друг Сент-Аллуарн, сопровождает его. Но Сент-Аллуарн заболел и не смог отправиться в путь – на время путешествия в Индию его заменяет мичман Буагеенек. Плавание походит на генеральную репетицию будущей экспедиции. Рошон исчез. Его никто не ищет. Времени терять нельзя. Кергелен стремится побыстрее разделаться с первой частью миссии. Он тщательно выполняет ее, следуя указаниям Гренье, и, доказав правоту последнего, 7 декабря возвращается на остров Иль-де-Франс. Начинается южное лето.

В Порт-Луи он снова встречается с Рошоном, аббатом-астрономом, который не устает плести интриги и пока не знает, что ему крупно повезло, когда он не получил разрешения уйти в плавание с Марион-Дюфреном, чья экспедиция закончится трагически. Во время остановки на острове Бурбон Аутуру заразился оспой и умер в Кейптауне, а Дюфрен продолжал путешествие, направляясь в Тихий океан. Вся его экспедиция погибла на Новой Зеландии 12 июня, в середине следующего, 1772 года.

Кергелен спешит отправиться в новое плавание. Наверное, он проявил слишком много нетерпения, скажут позже недруги. Особенно потому, что во время путешествия в Индию и обратно он обратил внимание на недостатки такелажа «Фортюна», который перегревался и ослабевал. После нескольких месяцев плавания команды кораблей нуждались в отдыхе. Но начался подходящий сезон, и медлить было опасно. Другая причина нетерпения – Марион-Дюфрен отплыл два месяца назад. Может, он тоже направился к югу? 14 января 1772 года, через месяц после возвращения, Кергелен пишет министру: «Завтра отплываю на „Фортюне“ вместе с „Гро Вантром“, чтобы исполнить самую почетную, славную и трудную часть моей миссии. Осмелюсь надеяться, что, пройдя все моря и командуя судами уже двенадцать лет без перерыва, я добьюсь милости короля». Пока все идет по его плану. Остается найти Южный материк. По возвращении – слава, продвижение по служебной лестнице, победа над завистниками из офицерского корпуса.

Вечером 15 января 1772 года все население и чиновники Порт-Луи собираются на причале. Вряд ли люди знают, куда отправляется Кергелен, хотя всеобщий энтузиазм и официальные речи (Рошона нет, но присутствует Пуавр) заставляют думать, что цель плавания уже не покрыта непроницаемой завесой. Светские дамы машут кружевными платочками, на прекрасные глаза навертываются слезы. Утром 16 января, подгоняемые свежим пассатом, оба судна отправляются в путь. 18 января Кергелен огибает остров Бурбон и берет курс прямо на юг.

Первые страницы судового журнала не содержат ничего интересного. В ночь с 28 на 29 января 1772 года ложная тревога – вахтенный заметил песчаную мель. На море спускают шлюпку, чтобы удостовериться, что море глубокое, а речь идет о косяке маленьких рыбок, плавающих у поверхности и выставляющих наружу нечто вроде паруса или шапочки (треугольный хрящик). Суда снова пускаются в путь. Менее быстрый и маневренный «Гро Вантр» все время отстает. Его надо ждать, ложась в дрейф перед наступлением ночи. Сильный ветер не стихает, море постоянно волнуется, и приходится идти только с частью парусов.

1 февраля в районе с координатами 37° южной широты и 52°30′ восточной долготы над судами появляются крупные морские ласточки.

– Земля близко.

Какая земля? Кергелен на «Фортюне» и Сент-Аллуарн на «Гро Вантре» мобилизуют свободных от вахты матросов, взволнованных появлением птиц.

– Луидор тому, кто первым заметит землю.

Так проходят первые дни февраля – каждый человек до рези в глазах всматривается в пустынный горизонт. Птицы – альбатросы, крачки, фрегаты, бакланы – во все большем количестве летят с юга навстречу двум судам, которые продвигаются по бурному морю, иногда в густейшем тумане. Поход к южному эдему не похож на увеселительную прогулку.

И вдруг 5 или 6 февраля птицы исчезают.

Быть может, они не заметили землю? Матросы в недоумении, обескуражен Сент-Аллуарн. Почему глава экспедиции, вместо того чтобы идти прямо на юг, откуда летят птицы, все время меняет курс: юго-восток, юг, юго-восток, словно находится во власти сомнений? Можно предположить лишь одно объяснение: Кергелена терзает навязчивая идея, что Марион-Дюфрен, ушедший раньше его с острова Иль-де-Франс, тоже хотел проверить, не начинается ли с 45° южной широты земля. Кергелен, которому поручена разведывательная миссия, подозревает Дюфрена в нелояльности. Неужели Кергелен преследует два судна Марион-Дюфрена? И как он поступит, если настигнет их? На этот вопрос нет ответа. Как бы то ни было, 7 февраля Кергелен берет курс прямо на юг, и птицы снова появляются.

Погода резко портится. Темно-зеленое море обрушивает на «Фортюн» и «Гро Вантр» все более высокие волны. Все чаще падают внезапные густые туманы. Яростный ледяной ветер сотрясает такелаж – термометр ползет вниз, падает барометр. А Кергелен – и не он один – думал обо всем, кроме вероятности встречи с таким климатом «в этих широтах, соответствующих широтам Франции». Дю Буагеенек, старпом «Гро Вантра», записывает в своем дневнике: «…мы покинули остров Иль-де-Франс с экипажем, привыкшим к плаваниям в районе Мадагаскара, где жаркий климат и матросы имеют лишь одну рубашку на теле и одну в запасе». Люди буквально плачут от холода во время выполнения работ.

Два дня спустя последние сомнения исчезают: земля поблизости. «Пингвины» и «морские волки» (морские львы и нерпы), замеченные вахтенными, подтверждают близость суши.

Но хотя стоит середина южного лета, погода ухудшается с каждым днем – град, ледяной дождь, снег, туманы сменяют друг друга над штормовым морем.

Кергелен, часто стоявший рядом с рулевым, то и дело поднимает голову и с опаской посматривает на верхние паруса. Если такелаж сломается, то именно там. Сожалеет ли Кергелен о том, что не укрепил его, вернувшись после проверки пути Гренье? Он ни словом не обмолвился по этому поводу. Если разгневанное море унесет мачту, предприятие обернется катастрофой, кораблекрушением. Вернуться на остров Иль-де-Франс для ремонта, для выдачи матросам теплой одежды?

– Нет, мы уже у цели.

Кергелен никому не говорит о своих намерениях и утром 12 февраля зовет старшего боцмана Бьенбуара:

– Два луидора тому, кто первым увидит землю.

Долгожданный крик раздается в тот же день в шесть часов вечера. Вскоре становится ясно: перед ними лежит небольшой остров, но после стольких дней плавания по пустынному морю может статься, что маленький остров является предвестником континента? Ведь и Колумб вначале открыл остров. Всю ночь оба судна, почти борт о борт, пытаются удержаться вблизи земли, уже окрещенной островом Фортуны. Течения сносят их, возбужденные офицеры и матросы только и думают что о сделанном открытии. Какие люди встретят их в столь суровом климате? Кто-то вроде лапландцев или финнов, закутанных в шкуры? Утром 13 февраля появляется новый остров. Люди всматриваются в горизонт сквозь разрывы тумана. В шесть часов из тумана медленно выползает громадная гора. Справа и слева горы пониже. Редкий луч солнца в 7 часов рассеивает последние страхи. Земля перекрывает весь горизонт, ошибка исключена – Южный материк найден.

Шлюпка с «Фортюна» отправляется на «Гро Вантр» за Сент-Аллуарном. Офицеры поднимают бокалы с игристым луарским вином. Членам команды выдают двойную порцию пищи и стакан водки.

Ветер немного стихает, и море успокаивается. Открытая земля – угрюмая черная громада со снегом и ледниками на вершине – ничем не напоминает южный эдем, мечту географов того времени. Кергелен рассматривает берег в подзорную трубу: никаких признаков человека.

– Мы ничего не узнаем, не высадившись на берег, – говорит Кергелен. – Старший помощник «Фортюна» господин де Розили отправится на нашей шлюпке «Муш» к берегу, замеряя глубины и выбирая наилучшие проходы для «Гро Вантра», чтобы он мог стать на якорь. Я останусь здесь. Когда будет найдена хорошая якорная стоянка, я присоединюсь к вам. И тогда от имени короля Франции объявлю Южную землю владением Франции и оставлю две бутылки с пергаментом в каждой. Кроме того, в шлюпке займут место четыре вооруженных солдата, чтобы предотвратить любое нападение со стороны аборигенов.

Не рисковать «Фортюном» – решение разумное, поскольку такелаж в плохом состоянии и может не выдержать крутого маневра вблизи берега. Кергелен измеряет высоту солнца и вычисляет свое местонахождение: 49°40′ южной широты, 60°10′ восточной долготы. Погрешность в определении долготы связана с отсутствием хорошего хронометра и равняется 240 морским милям, то есть примерно 450 километрам. Танцуя на волнах, шлюпка «Муш» удаляется вместе с «Гро Вантром». Кергелен видит их в последний раз. Конец предприятия ознаменован чередой разрозненных, незавершенных, ошибочных и драматических поступков.

Представьте себе два судна под серым небом среди серого беспокойного моря. Грузовой корвет «Гро Вантр» – укороченный вариант трехмачтового линейного корабля с широкими бортами. Двухмачтовая шлюпка «Муш» с единственным поднятым парусом выглядит крохотной. «Муш» идет впереди «Гро Вантра» к берегу, но встречный ветер мешает ее продвижению. Видя ее беспомощность, Сент-Аллуарн спускает лодку.

– Доверяю вам честь, – говорит он своему помощнику господину дю Буагеенеку, – первым ступить на берег Южного материка.

Южный материк выглядит совсем близким, но сильный ветер, скалы и течения затрудняют путь к суше. Когда лодка поднимается на гребень волны, она кажется совсем маленькой по сравнению со шлюпкой. В пять часов пополудни насквозь промокшие моряки наконец ступают на пологий берег. Вот краткий отчет дю Буагеенека о выполнении порученной ему миссии:

«Вначале от имени короля я велел установить флаг. Затем мы прокричали три раза: „Да здравствует король! “ – и дали три залпа из мушкетов. Берег покрыт мхом, растет дикий кресс-салат, земля очень черного цвета. Долина тянется в длину на три-четыре лье, ее ширина не превышает полулье. Потом она исчезает меж двух холмов. Долина покрыта водой, по-видимому от таяния снега, который лежит на горах. В глубине бухты, как нам показалось, растут невысокие деревья. На берегу колония пингвинов ростом два-три фута и морских львов.

Легкость, с которой мы приблизились к животным, свидетельствует, что эта часть земли необитаема. Едва сойдя на сушу, я тут же был вынужден отправиться обратно».

Сегодня можно судить о точности описания. Старпом ошибся лишь в одном: на Кергеленах деревья не растут.

С трудом вернувшись на «Гро Вантр», Буагеенек доложил об увиденном Сент-Аллуарну. На борту «Гро Вантра» находились также лейтенант Розили и матросы со шлюпки «Муш». Им пришлось покинуть ее после потери мачты. Все офицеры смотрели в сторону открытого моря, пытаясь разглядеть «Фортюн». Наступила ночь, но судно так и не появилось. Утром море по-прежнему было пустынным. «Гро Вантр» продолжал крейсировать в окрестностях острова 14, 15, 16, 17 и 18 февраля. 19 числа, отказавшись от поисков главы экспедиции, Сент-Аллуарн воспользовался попутным ветром и взял курс на восток. Он надеялся, что найдет там лучшую погоду и даст отдых экипажу.

Крейсируя с 16 по 18 февраля в районе острова Фортуны, Кергелен и Сент-Аллуарн разошлись, не заметив друг друга. Встреча состоялась бы, не окажись Кергелен слишком далеко в открытом море. Его все больше и больше беспокоило состояние гнилого такелажа. Это отмечено и в судовом журнале, конфискованном накануне его процесса: «Боцман и все марсовые заменяли бегучий такелаж, чтобы усилить выходящую из строя часть стоячего такелажа».

18 февраля, так и не приблизившись к берегу и не заметив «Гро Вантра», Кергелен решил вернуться домой. «Фортюн» не может дольше оставаться в море в суровых условиях вблизи Южного материка, к тому же половина матросов страдают от жестокой простуды. «Гро Вантр» может вернуться на остров Иль-де-Франс самостоятельно.

– Курс на север! – приказывает Кергелен.

Зачем тянуть дольше? Миссия выполнена, поскольку Южный материк найден на 49°40′ минутах южной широты и 60°10′ минутах восточной долготы. Уверен ли Кергелен в том, что открыл именно Южный материк? Неизвестно, но действует он так, словно совершил великое открытие.

«Отдали якорь в Тру-Фанфароне» – такая запись сделана в судовом журнале «Фортюна» 16 марта 1772 года. (Тру-Фанфарон – якорная стоянка в Порт-Луи на острове Иль-де-Франс.) У судьбы свои уловки. Сразу же по прибытии Кергелен облегченно вздыхает: Марион-Дюфрен не вернулся и некому будет оспаривать приоритет открытия.

Команде запрещено сходить на сушу и рассказывать кому бы то ни было о виденном во время путешествия. Приказ никого не удивляет: еще со времен финикийцев повелось, что капитаны сообщают о своем открытии лишь то, что считают нужным. Шлюпка Кергелена подходит к причалу, где после сигнала наблюдательного поста собралась часть населения; в первых рядах стоят губернатор дю Дрене и интендант Пуавр. Отсутствует лишь аббат Рошон. Он так и не появился.

– Я открыл Южный материк.

Объятия, приветствия – первый поцелуй славы. Кергелен не ступил на новый континент, даже хорошенько не разглядел его; более того, он не знает, пристал ли к берегу хоть один человек из его экспедиции, поскольку он разминулся с «Гро Вантром». Не важно. В запале первых слов Кергелен не упоминает ни о холоде, ни о негостеприимном характере открытых земель. Доказательство – письмо интенданта Пуавра военно-морскому министру, датированное 20 марта: «Вы поймете, монсеньор, каким важным окажется это открытие впоследствии. Господин де Кергелен нашел проходы, где нет ледяных полей и прочих ужасов, преградивших путь самым отважным морякам. И мне кажется, не будет поспешным, если мы как можно быстрее пожнем плоды этой славной экспедиции». Господин Пуавр мечтает о создании новой колонии.

Быть может, размышляя над письмом, Кергелен нашел его слишком оптимистичным! В этом нет ничего невозможного, поскольку на следующий день Пуавр, продолжая осыпать первооткрывателя похвалами, становится куда сдержаннее в своих предсказаниях. Он говорит об открытии на южных землях рыбных промыслов, которые могут оказаться столь же доходными, как и рыбная ловля «на отмелях Нью-Фаундленда». В этих строках реализма побольше.

Кто повезет в Версаль письма Пуавра и губернатора, подтверждающие открытие? Конечно, сам Кергелен. Железо надо ковать горячим, и не один посланец не будет столь усерден и стремителен, как первооткрыватель.

27 марта «Фортюн», подлатанный за десять дней, снова уходит в море. Кергелен подвергает свой измотанный экипаж новому суровому испытанию и, как всегда, не щадит себя. Стоит ли делать остановку в Кейптауне для пополнения припасов? Ни в коем случае – Кергелен огибает мыс Доброй Надежды и опять уходит в открытое море! «Фортюн» бросает якорь в Бресте через три месяца и двадцать дней после отплытия с острова Иль-де-Франс. Команда практически лишилась людей, способных нести службу: изможденные матросы валяются на койках, десять человек уже умерли, еще трое умрут через несколько дней в больнице. Сам Кергелен болен цингой – кровоточат десны и распухли суставы, но он ступает на берег и на следующий день садится в карету, чтобы побыстрее домчаться до Версаля. Он прибывает во дворец 23 июля с хвалебными письмами Пуавра и дю Дрене. Никто его не ждал, никто ни о чем не подозревал. Его появление при дворе подобно взрыву бомбы.

Столь откровенная погоня за лаврами вынуждает нас в недоумении развести руками. 25 июля измотанный Кергелен принят королем в Компьене. Он выходит из королевского кабинета капитаном первого ранга и первым кандидатом на получение ордена Святого Людовика. Король разрешил ему тут же носить крест, который лично прикрепил к лацкану его офицерского сюртука.

Вот она, слава, наконец-то!

Кергелена чествуют как героя. Быть может, даже с большей помпой, чем Бугенвиля два года назад. В Париже он останавливается у своей сестры Катрин, муж которой Пойо де Мароль служит контролером интендантской службы флота. В салоне Маролей часто можно встретить человека, считающегося научным светилом своего времени, – господина де Бюффона. Там же можно побеседовать с герцогом д’Эгийоном, министром иностранных дел. Все складывается как нельзя лучше, и восхождение господина де Кергелена по служебной лестнице представляется неизбежным и необратимым.

Но вскоре возникают препоны. И прежде всего их чинит офицерский корпус: продвижение вперед в обход 86 человек, которые тихо и спокойно ждут повышения, не может остаться безнаказанным. Эти 86 недовольных желают разобраться в открытии и радуются письмам аббата Рошона. Одно из писем пришло в Брест сразу же после возвращения Кергелена. В нем выдвинуто серьезное обвинение: Кергелен бросил на произвол судьбы (а может, и просто утопил!) «Гро Вантр». А из Бреста мадам де Монтеклерк, сестра господина де Розили (старпома корабля «Фортюн», оставшегося на борту «Гро Вантра» после безуспешных попыток шлюпки «Муш» подойти к берегу), прислала письмо военно-морскому министру! В нем она просила сообщить о судьбе брата и высказывала откровенное подозрение по отношению к Кергелену.

«Гро Вантр» вернулся на остров Иль-де-Франс 5 сентября. Его команда и офицеры были на грани измождения. Сент-Аллуарн и один мичман умерли через несколько дней после возвращения. Де Розили остался в живых. Но в июле о судьбе «Гро Вантра» ничего не знали, и с обвинениями аббата Рошона приходилось считаться.

Кергелен, казалось, или не обращал внимания на эти слухи, или сознательно пропускал их мимо ушей. А в офицерском корпусе ширились сомнения, поскольку открытие больше походило на чудесную легенду. В конце сентября британская газета опубликовала сообщение своего корреспондента из Парижа: «В столице только и говорят о земле, недавно открытой господином де Кергеленом в южных водах. Она населена. Там процветают искусства и живут цивилизованные люди. По словам господина Кергелена, с этими народами легко установить выгодные коммерческие связи». Пытался ли Кергелен опровергнуть эти бессмысленные утверждения? Нет.

2 августа 1772 года морской министр диктует приказ следующего содержания: «Отправить в ближайшее время в Южную землю вторую экспедицию, с тем чтобы предупредить всяческие разногласия с британским правительством и произвести присоединение новой земли к Франции в надлежащей форме. Поднять там французский флаг и поставить постоянный караул. Начальником экспедиции из пяти судов назначается господин Феррон дю Кенго».

Почему не Кергелен? Министр об этом не говорит. Когда объявлено о подготовке новой экспедиции, Кергелен молчит и не протестует. Разве у него нет желания вновь увидеть Южный материк? Как бы то ни было, Феррон дю Кенго отплывает в начале сентября из Лорьяна в направлении Кейптауна. Там он должен вскрыть запечатанный пакет, врученный ему министром.

– Нет, к Южной земле должен отправиться Кергелен. Я желаю этого.

Эти слова произнесены 16 сентября королем. Может быть, Людовик XV желает отправить Кергелена на поиски «Гро Вантра» (во Франции еще не известно, что он уже вернулся на остров Иль-де-Франс) или возложить на него обязанности по эксплуатации открытия, сомнения в истинности которого высказываются кое-кем вслух? А может, он желает скорейшего установления французского владычества на новом «континенте»? Неизвестно. Кергелен должен снова выйти в море, поскольку желание короля – закон. А посему следует послать курьера вдогонку за господином Ферроном дю Кенго и запретить ему дальнейшее выполнение задания. Приказы и контрприказы следуют один за другим в течение нескольких месяцев – Кергелен по-прежнему купается в славе, но он словно запутался в силках собственного открытия. И почти весь офицерский корпус выказывает все более открытую враждебность.

Нерасторопность администрации, заботы об экономии задерживают снаряжение судов, а Кергелен ведет себя так, будто по-настоящему верит в возможность эксплуатации южных земель. Его речи звучат совершенно искренне, когда он говорит о строительстве домов и о поселении там сотни колонистов. Он искренен, беспечен и дальновидностью не отличается. К несчастью для Кергелена, герцог Круа, королевский наместник, правитель Артуа и Фландрии, близкий друг короля, болен географией, и его прямо-таки заворожил вопрос, какие земли лежат в Южном полушарии. Он оказывает поддержку Кергелену. Почему к несчастью? Да потому, что без его настойчивости вторая экспедиция на Южный материк могла вообще не состояться и Кергелен избежал бы катастрофы.

По настоянию де Круа программа экспедиции приобретает широкий размах. Кергелен должен: 1) бросить якорь у открытой земли; отыскать «Гро Вантр», устроить там колонию (таким образом удастся обогнать Кука, который отправится во второе путешествие); 2) пройти вдоль берега «континента» к востоку и основать на нем города, дав им названия всех европейских столиц; 3) после этого путешествия вокруг полюса вернуться во Францию, обогнув мыс Горн.

Кергелен покидает Брест 14 марта 1773 года. Капитан первого ранга и кавалер ордена Святого Людовика находится в самом расцвете лет. Его имя покрыто сомнительной славой, он окружен безграничной завистью и с самого начала допускает серьезный просчет. Его «товарищи» по офицерскому корпусу сделали так, что он не смог выбрать ни матросов, ни офицеров. «Ролан», где поднят его флаг, представляет собой 64-пушечный корабль (900 регистровых тонн). Он слишком велик, тяжел и только что сошел со стапелей. Недоброжелатель Росневе командует вторым судном экспедиции, корветом «Уазо». На борту «Ролана» находятся два астронома, один натуралист, один инженер, несколько колонистов с острова Иль-де-Франс, среди которых три женщины. На борту оказывается и четвертая пассажирка – Луиза Сеген, которую Кергелен тайно провел на судно за несколько часов до отплытия. В этом его ошибка.

Луиза Сеген – девица с сомнительной репутацией, а Кергелен усугубляет свою вину тем, что не только тайно проводит с нею ночи, но и приглашает за свой стол. За священный стол капитана, к которому приглашаются (традиция сохранилась на флоте до сих пор) только самые уважаемые пассажиры. Первые результаты не замедлили сказаться – резко падает дисциплина. Офицеры ведут себя как хотят, и Кергелен не осмеливается взыскивать с них за проступки.

Прочие результаты просчета скажутся позже, но уже с первых дней все словно восстает против экспедиции. Громадный «Ролан», судно совсем новое и не «обкатанное» морем, оказывается негерметичным – портится подмокшая провизия. По прибытии в Кейптаун (29 марта) приходится разбить на берегу походный госпиталь для восьмидесяти больных.

А когда корабли снялись с якоря (11 июля) и взяли курс на остров Иль-де-Франс, резко упал барометр, горизонт почернел, яростный ветер поднял огромные пенистые валы. Диаш был прав, когда нарек южную оконечность Африки мысом Бурь. Из двух терпящих бедствие судов «Ролан» находится в худшем состоянии. Он потерял все мачты. Только 29 августа «Ролан» с трудом добирается до Порт-Луи на острове Иль-де-Франс.

В колонии уже нет ни дю Дрене, ни Пуавра. Их сменили шевалье Терне, губернатор, и Майар де Нель, интендант. Обоих уже давно обработал аббат Рошон, который вскоре уезжает во Францию и сеет там ядовитые плевелы. Кроме того, на остров Иль-де-Франс вернулся «Гро Вантр», и власти острова располагают точной информацией от тех, кто остался в живых, в частности от Буагеенека, ступавшего на «Южный материк». Кергелен не знает этого и удивлен ледяным приемом.

– Для продолжения миссии, возложенной на меня королем, мне нужны припасы и ремонт «Ролана».

Припасы – пожалуйста, правда за деньги, ну а ремонт…

– В порту валяется множество деревянных брусьев и снастей, брошенных за ненадобностью другими мореплавателями. Выбирайте, сколько душе угодно.

В обстановке открытой враждебности – ее выказывают все, и в довольно грубой форме, – Кергелен не теряет мужества, но его упрямство лишь вредит ему.

17 октября флотилия под командованием Кергелена – «Ролан», «Уазо» и «Дофин» (последнее судно Феррона дю Кенго, оказавшееся на острове Иль-де-Франс) – выходит в море и берет курс на Южную землю. Через неделю интендант Майар де Нель пишет в Версаль отчет о пребывании Кергелена на острове: «Этот офицер, которым все недовольны, высказывает раздражение по любому поводу». Нель сообщает о скандальном присутствии девицы Сеген на борту «Ролана»: «Она продолжила путешествие». И наконец, Нель затрагивает вопрос финансов: «Господин де Кергелен хотел, чтобы за все расплатилась колония…» Сколько раз финансовые махинации оставались безнаказанными до и после Кергелена! Но в его случае, хотя Кергелен только намеревался сделать это, обвинение будет фигурировать в деле.

Луиза Сеген проявила немалое мужество, «продолжив путешествие» в негостеприимные дали на борту судна, команда которого была укомплектована преступниками из колонии. Сегодня у нее взяли бы не одно интервью.

Экспедиция закончилась куда более жалким результатом, чем первая, если судить по подготовке и финансовым затратам. Все три судна добрались до Южных земель 14 декабря. Погода была ужасной. На море было столь сильное волнение, что тяжелый «Ролан» с его хрупкими мачтами (та же проблема, что и с «Фортюном» во время первого путешествия, и это будет поставлено в вину Кергелену) маневрировать не мог. Все попытки отыскать хорошую якорную стоянку оказались тщетными. Успеха добился лишь мичман де Рошгюд с «Уазо». 7 января 1774 года этому офицеру удалось высадиться на берег и оставить бутылку – еще одну! – об открытии. Ни о каком карауле не могло быть и речи, тем более что флаг никто не поднимал. Пойти вдоль берега к востоку, чтобы обогнуть мыс Горн, оказалось невозможным, поскольку испортилась провизия и снова начались болезни. Решение о возвращении было принято 18 января после ряда тщетных попыток высадиться на берег. Это был абсолютный провал экспедиции, к величайшей радости антикергеленовской фракции офицеров. Кергелену не хотелось снова встречаться с Майаром де Нелем, и он направил суда на Мадагаскар. После короткой стоянки в Антонжиле с 18 по 21 марта и отдыха в Кейптауне с 6 мая по 26 июня экспедиция вернулась в Брест 7 сентября 1774 года. В тот же вечер Кергелен тайно высадил Луизу Сеген на рыбацкое судно. Он потерял тридцать человек, в том числе гардемарина д’Аше, родственника графа д’Аше, вице-адмирала Франции.

Статьи обвинения были готовы, и завистники из офицерского корпуса могли праздновать победу. Все спешили расправиться с Кергеленом. Его процесс начался в октябре, хотя Кергелен еще не вполне оправился после изнурительного путешествия и ужасно страдал от последствий цинги.

Процедура полностью соблюдена. Вначале в Бресте заседает назначенный командующим флотом комитет, которому поручено разобрать дело, поступившее 25 декабря из министерства. В этом документе-обвинении можно прочесть: «Огорчительно, что данная миссия не увенчалась тем успехом, на который все рассчитывали. Кроме того, со стороны господина де Кергелена имеются серьезные жалобы на господина де Шейрона. Он обвиняет его в неповиновении и заговоре вместе с ботаником и помощником инженера, чтобы поднять на смех предприятие. Со своей стороны господин де Шейрон обвиняет господина де Кергелена в тайном провозе девицы по имени Луизон, с которой он находился в скандальной связи, как, впрочем, и с двумя другими пассажирками, а также в публичных оскорблениях и ругательствах и вызове на дуэль господина де Шарньера…»

Шарньер и Шейрон были самыми недисциплинированными и непочтительными офицерами. Кергелен либо не осмелился, либо не смог приструнить их во время экспедиции, а теперь они сочли, что с ним пора расправиться с помощью дела Луизон: самое серьезное обвинение против Кергелена заключалось в том, что Луиза Сеген обедала за столом капитана.

Дело могло закончиться дисциплинарным взысканием, в крайнем случае увольнением в отставку. Но такой исход никого не устраивал, особенно в Бресте, где аббат Рошон успел разогреть страсти; министерство тоже жаждало крови, ибо не могло простить Кергелену его провала после столь щедрых посулов. При дворе на него гневались из-за слишком позднего признания в том, что земли, открытые в 1772 году, были голыми скалами, пристать к которым удавалось лишь «ценой огромного риска», а не эдемом, мечтой господина де Бюффона.

Брестский комитет вынес заключение о созыве военного трибунала, который приступил к работе 13 января 1775 года под председательством графа д’Аше, родственника вышеупомянутого гардемарина, умершего во время экспедиции. Вести дело в суде было поручено капитану первого ранга по имени д’Эктор. Тот с нетерпением ждал производства в командующие эскадрой. Но в июле предыдущего года, еще до возвращения Кергелена из экспедиции, прошел слух, что в случае успеха предприятия командующим эскадрой назначат открывателя Южного материка. «Капитан первого ранга в тридцать пять лет, командующий эскадрой в тридцать восемь? А как же мы, безупречные служаки?» Теперь д’Эктор с великой радостью топил соперника. После недельного процесса Кергелена арестовали. Его отвезли на борт «Амираля», старой плавучей тюрьмы, стоявшей на приколе в гавани Пенфельд, и поместили в карцер, лишив права посещений, переписки, прогулок.

Кергелен ждал приговора военного трибунала четыре месяца. 14 мая 1775 года ему сообщили, что его «лишили звания, уволили из офицерского корпуса, запретили занимать какие-либо должности на королевской службе» и осудили на шесть лет заключения в крепости.

24 декабря 1776 года Джеймс Кук во время своего третьего путешествия наткнулся на бесплодные скалы, обдуваемые ветрами. Ему повезло с погодой, и он высадил нескольких человек на берег; они нашли бутылки, оставленные французами в 1772 и 1773 годах. Когда начальник отряда доложил ему о находке, великий моряк оглядел черно-серый берег и пробормотал: «Острова Разочарования» – и записал название на карте. Затем в честь первооткрывателя дал им имя – острова Кергелен.

Карьера Кергелена на этом не закончилась, но он ушел с нашей сцены – Индийского океана и южных морей. После тюремного заключения в Сомюре и досрочного освобождения в 1778 году Ив Жозеф де Кергелен Тремарек снаряжает корабль и в качестве корсара принимает участие в войне американцев за независимость. В 1781 году он пытается вновь отправиться на поиски новых земель, но попадает в плен к англичанам. Его «Отчет о двух путешествиях в южные моря и Индию» вышел в 1782 году, но в следующем году был конфискован. Через два месяца после казни Людовика XVI в 1793 году Кергелену разрешают вернуться на флот, затем ему присваивают звание контр-адмирала. Его снова лишают звания во время террора (Кергелен из бывших), а потом опять возвращают на службу. Он умер в Париже в возрасте шестидесяти трех лет. Странная судьба со взлетами и падениями весьма странной личности! Словно названные его именем заброшенные острова, на которые он даже не ступил, внесли в его жизнь сумятицу своими исключительными геомагнитными особенностями.

Глава пятая

Каторжники и женщины

Остров Тасмания лежит к юго-востоку от Австралии по другую сторону Бассова пролива и имеет относительно небольшое население – 403 тысячи жителей. Для сравнения: в Ирландии живет 3 миллиона, а в Бельгии, Голландии и Люксембурге, занимающих вместе примерно ту же площадь, что и Тасмания, население превышает 24 миллиона человек.

Далекая Тасмания расположена на противоположном конце света, на 45° южной широты. Малая численность населения объясняется и еще одним фактором: последняя туземка (тасманийка) умерла в 1877 году в резервации, куда несколькими десятками лет ранее были загнаны аборигены. Там жили последние тасманийцы, уцелевшие после многих лет политики уничтожения местных племен первыми белыми, прибывшими на остров. Эти белые не имели ничего общего с конкистадорами. То были каторжники, которых высылали из Англии для колонизации далеких земель. История современной Тасмании тесно переплетена с историей ссылки. Как ни странно, но большинство историков касаются лишь участи английских правонарушителей и напрочь забывают о трагической судьбе аборигенов.

Остров был открыт в 1642 году голландским мореплавателем по имени Абель Янсзон Тасман. До провозглашения независимости в середине прошлого века он назывался Землей ван Димена, в честь губернатора Восточной Индии, под чьим началом служил Тасман. Следующее посещение острова европейцами приходится на конец XVIII века. Первым из них был француз Марион-Дюфрен, приставший к берегам Тасмании в 1772 году. Пять лет спустя там сделал остановку знаменитый Джеймс Кук. В 1793 году два француза, контр-адмирал Брюни Д’Антркасто и капитан первого ранга Юон де Карманде, исследовали южный берег острова и нашли его куда более гостеприимным, чем западное побережье. Они открыли реку Деруэнт и место, где позже выросла столица острова Хобарт. Но присоединение Тасмании к французским владениям оказалось совершенно условным актом, и в 1803 году англичане, уже ставшие хозяевами на Австралийском континенте, поняли, что есть смысл завладеть Землей ван Димена. С колонизацией следовало поспешить: французы могли вернуться со дня на день. И в том же году первые английские каторжники были поселены на берегах Деруэнта. В 1804 году прибыла следующая партия уголовников. Выросли первые дома Хобарта, первые склады, были заложены верфи – началось освоение нетронутого края.

В перевозке второй партии преступников принимал участие некий Юрген Юргенсен, двадцатичетырехлетний уроженец Копенгагена, сын часовщика при дворе датского короля. Юргенсен служил старпомом на судне «Леди Нельсон», которое везло на Землю ван Димена австралийских каторжников. Жизнь этого человека изобиловала авантюрами. Его карьера завершилась в Хобарте через двадцать лет после первого визита на остров, поскольку он был сослан отбывать пожизненную каторгу на Тасмании.

Высылка на остров британских правонарушителей не прекращалась. Последние каторжники прибыли в 1853 году. И за эти полвека на противоположной стороне земного шара образовался подлинный концентрационный лагерь, о котором ходила адова слава с самого начала существования колонии. Положение не стало лучше и после 1810 года, когда прибыли первые свободные переселенцы-добровольцы. Каторжники превратили их в рабов.

Караваны с каторжниками шли один за другим, поскольку для Англии это был прекрасный способ избавиться от правонарушителей. Из-за суровости британских законов того времени ветхие, грязные тюрьмы были переполнены. Члены парламента приветствовали ссылку преступников к «антиподам», так как, по их мнению, обживание и обработка неосвоенных земель благотворно влияли на каторжников, которые получали возможность начать новую, честную жизнь и реабилитировать себя. Эти речи парламентариев имели бы смысл, будь условия транспортировки, жизни и работы каторжников – а среди них имелись женщины и дети – не столь бесчеловечными.

Английских каторжников принимала не только Земля ван Димена. Конвои с заключенными следовали из Лондона и в Австралию, и в Капскую колонию на юге Африки. Но в этих районах к началу XIX века большая часть территории была уже обжита. Свободные колонисты и бывшие каторжники сплавились в один причудливый конгломерат, и эти британские уроженцы не желали принимать в свое общество новых преступников. Они пользовались достаточным влиянием, чтобы Лондон прислушивался к ним и уважал их требования. Единственным местом ссылки осталась Земля ван Димена.

– Этот остров, – говорили сторонники ссылки, – имеет неоспоримое преимущество: с него невозможно убежать. Ближайшая суша – Австралийский континент, а сто сорок морских миль Бассова пролива являются неодолимым препятствием для мелких суденышек из-за ярости моря и громадного количества рифов. Кроме того, южное побережье Австралии постоянно патрулируется английскими солдатами. К югу от Земли ван Димена тянутся пустынные и холодные полярные моря. К востоку находится Новая Зеландия, но до нее тысяча морских миль, и там тоже несут службу наши солдаты. А к западу лишь океан…

Несколько раз каторжникам удавалось захватить судно и достигнуть западного побережья Южной Америки, пройдя около 5 тысяч морских миль. Насколько известно, рано или поздно их ловили, хотя эти подвиги заслуживали более счастливого исхода. Другие каторжники пытались исчезнуть из-под надзора властей на самом острове и уходили в заросли. Аборигены перебили всех беглецов: для них любой белый был врагом, поскольку коренных тасманийцев беспощадно преследовали свободные колонисты и служащие администрации.

Каждый год на Тасманию ссылали несколько тысяч преступников. В феврале 1853 года, уступая все более настойчивым требованиям уже устоявшейся колонии, на Даунинг-стрит[13] согласились прекратить ссылку каторжников на Землю ван Димена. Через три года белые колонисты добились автономии и избрали собственное правительство. Но каторжники еще жили на острове, а последнее исправительное заведение для горячих голов в Порт-Артуре закрыло свои двери в 1877 году.

Юрген Юргенсен оставил нам самое прямое – и, несомненно, самое достоверное – свидетельство того, как перевозили английских каторжников на Землю ван Димена.

Но вначале следует вкратце поведать о жизни этого неординарного человека. Впервые мы встречаемся с ним в 1804 году, когда он в качестве старпома судна с каторжниками прибыл в Хобарт. Он служил на различных английских судах в южных морях, а затем на Тихом океане. По возвращении в Лондон его охватывает тоска по родине:

– Поеду домой, в Копенгаген.

Его приезд в Данию совпадает по времени с моментом, когда Англия решила наказать ее за присоединение к нейтральным странам, дружественным Наполеону, и обстреляла Копенгаген.

– Объявляю Англии войну.

Юргенсен берет на себя командование 28-пушечным кораблем-корсаром и пускает на дно девять британских судов. Десятый бой заканчивается для корсара плачевно: он схвачен и отправлен в Ярмут.

Тут-то и начинается таинственная часть жизни Юргенсена. Казалось, корсару придется до конца жизни гнить в темницах британского Адмиралтейства, но нет, он вскоре оказывается на свободе и появляется в окрестностях Лондона. Идет 1808 год.

Некоторое время спустя лондонский негоциант по имени Фальп получает от Адмиралтейства разрешение снарядить судно с провизией в Исландию (это датское владение потеряло связь с метрополией из-за войны). Лондонское правительство считает, что, поставляя в Исландию продукты, можно привлечь ее на свою сторону. Возможно. Но кому англичане вверяют командование этим судном? Датчанину Юргенсену.

Юргенсен успешно справляется с поручением, возвращается в Лондон и отбывает в Исландию вторично. Но на этот раз датское правительство Исландии отказывается от продуктов:

– Согласие принять их равноценно предательству. Дания не входит в лондонскую коалицию.

– Но вы уже один раз взяли продукты.

– Одного раза достаточно.

– В таком случае вы уже не губернатор. Губернатором буду я.

На самом деле был обмен рядом взаимных ультиматумов, а закончилось все применением силы. Юргенсен провел операцию с невиданной наглостью, поскольку располагал лишней дюжиной человек. Изгнав губернатора, он тут же публикует декларацию, где утверждается, что «исландский народ уничтожил нетерпимое иго датского владычества и единодушно призвал его возглавить новое правительство». Через несколько дней (11 июля 1809 года) новая декларация: «Мы, Юрген Юргенсен, берем на себя управление общественными делами и принимаем титул протектора (защитника). Мы имеем полное право объявлять войну и заключать мир с иностранными державами».

Пока суд да дело, в порт Рейкьявик заходит британский военный корабль. Его капитан сходит на берег, читает расклеенную повсюду декларацию и едва не лишается чувств. Полное право вершить войну и мир! Юргенсен зашел слишком далеко.

– Немедленно арестовать этого человека!

И датчанина снова везут в Англию и сажают в тюрьму «Тохилл-Филдс». Он сидит в ней несколько месяцев среди отпетых рецидивистов и становится игроком. Эта страсть заведет его далеко по кривой дорожке. После тюрьмы Юргенсен окажется в Испании и Португалии.

Вряд ли приходится сомневаться в том, что Юргенсен перешел на службу к англичанам еще после первого ареста. Адмиралтейство распознало в нем одаренного, умного авантюриста, относящегося к тому типу необычных людей, одним из которых был Лоуренс Аравийский, – и шпион, и миссионер, и бизнесмен. Такого человека можно послать туда, где у британской короны возникают проблемы, где надо раздобыть нужные сведения или подготовить «акции». Юргенсен недотянул до класса Лоуренса.

После пребывания в Испании он совершает долгое путешествие по Средиземному морю на борту британского военного судна. Где он останавливается, неизвестно. Но по возвращении в Лондон он снова попадает в тюрьму за карточные долги. На этот раз в тюрьме раскрылся новый талант Юргенсена – он пишет трагедию, «навеянную жестоким расстрелом герцога Энгиенского по приказу Наполеона», и «Статистическое исследование Российской империи».

И вновь Форин-офис вызволяет его и отправляет с тайной миссией на континент. Юргенсен проигрывает почти все выданные ему деньги, но миссию выполняет. Его встречают с распростертыми объятиями.

Но он не может совладать со страстью к игре и залезает в новые долги. Опять тюрьма, на этот раз «Ньюгейт». Его отпускают на свободу при условии, что он покинет Англию. Обещание Юргенсен дал, но не выполнил его, поскольку снова стал играть. А в октябре 1825 года оказался в плавучей тюрьме «Жюстисия» в Вулвиче, откуда каторжников отправляют на остров Тасмания.

В Вулвиче Юргенсен оказывается в обществе отверженных, это замкнутый мирок, не имеющий никакой связи с окружающей жизнью. Власти – охранники, офицеры – действуют как тираны. «Когда инспекционный комитет палаты представителей посещает плавучие тюрьмы, в них царит образцовый порядок. Горе тому, кто осмелится открыть рот и сказать что-либо иное, кроме того, что на борту к ним относятся по-человечески и с большой терпимостью. Я видел, как один капитан убил какого-то несчастного подростка только за то, что тот не успел убраться с его дороги. Все содержится в тайне и секрете». Юргенсен признает, что благодаря своей пронырливости, а также чьей-то негласной помощи он не был закован в цепи, как его сотоварищи.

«Казалось бы, – пишет Юргенсен, – каторжники, сосланные в исправительные заведения для отбывания наказания за преступления, должны исправляться. Ничего подобного – и днем и ночью они без зазрения совести воровали все, что подворачивалось под руку». Пребывание на каторгах и в тюрьмах еще менее, чем сегодня, способствовало моральному возрождению преступников. Заключенные плавучей тюрьмы «Жюстисия» не выказали ни радости, ни горя, когда их погрузили на «Вудмен», который взял курс на Тасманию.

«Мы отплыли из Ширнесса со ста пятьюдесятью каторжниками на борту и отрядом солдат, которых иногда сопровождают жены и дети. Мы еще не вышли из Ла-Манша, как попали в бурю, основательно потрепавшую корабль. Форштевень расшатался до того, что в медицинский пункт попало огромное количество воды. Для тех, кто никогда не плавал по морю, положение представлялось катастрофичным – крохотные помещения были переполнены людьми в цепях. Многие из них страдали от морской болезни, что только усиливало неудобство их положения».

В нескольких строках Юргенсен изложил основные проблемы перевозки каторжников на борту транспортных судов. Прежде всего следует отметить, что для этой цели арматоры снаряжали самые ветхие посудины. В долгой хронике ссылок существует немало упоминаний о судах, которые следовало поставить на прикол в порту, ибо они набирали воду через все щели.

И все же эти суда уходили в дальние плавания по сложным маршрутам, где несколько позже во время «чайных гонок» стали мериться силами великолепные клипера. Они пересекали зону пассатов Атлантики, огибали мыс Доброй Надежды, и им еще оставалось пройти 6 тысяч миль по южной части Индийского океана. То была самая опасная часть путешествия по постоянно разъяренному морю «ревущих сороковых», через холодную и унылую водяную пустыню без единого клочка суши на горизонте. После выгрузки оставшихся в живых каторжников в Хобарте суда пускались в обратное, еще более трудное плавание.

Возвращаться тем же путем было нельзя: в те времена корабли не могли ходить навстречу яростным западным и юго-западным ветрам, которые почти без перерыва дуют в этих широтах. И дряхлые суда отправлялись на восток, чтобы ветер дул с кормы. Перед ними лежали 6 тысяч миль по южной части Тихого океана в направлении Южной Америки, а точнее, мыса Горн. Обогнув мыс Горн, в Южной Атлантике суда брали курс на север, отыскивали в зоне затишья у тропика Рака юго-восточные пассаты, добирались до зоны затишья у экватора, находили северо-восточные пассаты и снова попадали в зону затишья Северного тропика, где чаще всего застревали надолго, и наконец, поймав благоприятный западный ветер, входили в Ла-Манш, откуда до английских портов рукой подать.

Собственно говоря, это были подлинные кругосветные плавания, которые в наше время участники крупнейших гонок совершают на специально созданных судах с повышенной парусностью, пытаясь установить рекорд скорости. Можно считать чудом, что эти дырявые корыта для перевозки каторжников проделывали в течение полувека подобные путешествия. Многие из них погибли, исчезли, и их судьба осталась неизвестной. И все же большинство судов успешно совершали эти переходы из года в год со скоростью 6–8 узлов; они набирали воду, но не шли ко дну, прыгая на волнах, как пробки.

Эти суровые даже для профессиональных моряков условия плавания оказывались жесточайшим испытанием для каторжников, которых чаще всего перевозили в тесных трюмах. До 1830 года смертность среди них была чудовищной: многие суда довозили до Хобарта лишь половину несчастных.

Условия жизни каторжников на борту были невыносимыми и по причине скаредности капитанов, которые без зазрения совести набивали карманы деньгами, отпущенными на питание заключенных. Случалось, что они доставляли в Хобарт ходячие скелеты и тут же принимались распродавать провизию. Никто не жаловался на злоупотребления, тем паче что каторжника и слушать бы не стали.

О злоупотреблениях хорошо знали. В 1820 году Адмиралтейство приняло решение, что на каждом транспорте, перевозящем заключенных, должен присутствовать врач-хирург Королевского военно-морского флота, который будет нести личную ответственность за физическое состояние ссыльных по прибытии в Тасманию. «Этот офицер, – пишет Юргенсен, – получает половину своего содержания и по полгинеи за голову каждого каторжника, которого он живым и здоровым доставит на место назначения, в чем ему выдают сертификат, подписанный губернатором колонии».

Переход «Вудмена» закончился не самым худшим образом: умерло всего двенадцать человек, в том числе и врач; их унесла «какая-то мозговая горячка». Чтобы дать отдых команде, капитан «Вудмена» сделал остановку в Кейптауне, где запасся провизией. Часть капитанов предпочитали отдыхать в Рио-де-Жанейро. Это удлиняло путешествие на целый месяц (в среднем переход длился 127 дней, а если делать крюк с остановкой в Рио, то 156 суток). Но здесь офицеры и матросы закупали спиртное и табак, которые с выгодой перепродавали по прибытии в колонию. Арматоры проявляли недовольство:

– Вы не имели права заходить в Рио.

– У нас закончилась пресная вода.

Капитан – судья и бог на корабле, и потому его слово нельзя подвергать сомнению.

Такие условия содержания узников объясняют относительную частоту мятежей. Чаще всего они происходили после остановки в Рио. Горстка солдат на баке и горстка солдат на шканцах, капитан и несколько офицеров, часть недовольной команды и хирург – все думают лишь о своей выгоде, а внизу, в трюмах, находится более сотни отчаявшихся людей, среди которых есть отпетые преступники, а потому малейшая искра может привести к взрыву. Известно, что многие суда, перевозившие каторжников, исчезли, и их исчезновение покрыто завесой тайны. Вину можно возложить и на бури, и на отвратительное состояние судов. Но иногда каторжникам удавалось захватить свою плавучую тюрьму. Те, кто не попадал в кораблекрушение, предпочитали умалчивать о своих похождениях.

На этих судах-каторгах случалось всякое. К примеру, расскажем о гибели «Георга III». Об этой трагедии сохранилось множество воспоминаний, поскольку судно, в трюмах которого было 200 закованных каторжников, потерпело кораблекрушение в ночь на 18 апреля 1835 года прямо в устье Деруэнта. Во время следствия всплыли подробности, которые позволяли судить о том, в каких жестоких условиях каторжникам приходилось жить на борту судов-тюрем.

«Георг III», четырехтонный трехмачтовик, отплыл из Вулвича 14 декабря 1834 года, имея на борту 200 ссыльных, в том числе 40 детей, и 108 человек команды вместе с солдатами, часть которых сопровождали жены; во время путешествия родились еще два ребенка, и общее количество людей достигло 310. Когда судно вошло в канал Антрекасто, в устье Деруэнта, четверть каторжников уже умерли от цинги.

Ссыльные, взрослые и дети, сидели в глубине трюма в некоем подобии большой клетки. В самом начале путешествия судно попало в бурю, и капитан приказал задраить люки. Гулявшая по палубе вода проникла во все щели старой посудины. Буря усилилась во время перехода по Бискайскому заливу. Заключенные в клетке дышали спертым воздухом и лежали на ледяной подстилке из мокрой соломы, пропитанной рвотой и экскрементами.

Когда буря кончилась, заключенных стали терзать муки голода. Пища, которую им давали, давно испортилась, и от нее отказывались даже самые голодные. Поэтому к концу второго месяца плавания, когда «Георг III» оказался в зоне экваториального затишья, на нем вовсю свирепствовала цинга. Каторжники умирали по двое в день. Главный парусный мастер явился к капитану:

– Так продолжаться не может. Все запасы парусины уходят на мертвяков. Я снимаю с себя ответственность, если понадобятся запасные паруса.

Капитан отдал приказ, и мертвецов стали выкидывать за борт без всяких церемоний, даже не привязывая к их ногам груза, возлагая функции санитаров на акул.

Несмотря на столь тяжелое положение, капитан решил не делать остановку в Кейптауне, а обогнул мыс Доброй Надежды и вошел в зону холодных «ревущих сороковых». Оставшиеся в живых каторжники по-прежнему сидели в клетке, с тревогой вслушиваясь в яростные удары волн о борта судна, и мокли в воде, которая захлестывала палубу и затекала в медицинский пункт, на камбуз и, конечно, в трюм. Наконец, через сто сорок восемь дней после отбытия из Вулвича, вахтенный заметил сушу. Несмотря на негостеприимность западного побережья, исхлестанного ветрами и волнами, Земля ван Димена показалась всем долгожданным прибежищем, ведь они пережили четыре месяца ада. В медицинском отделении лежали шестьдесят цинготников. Их состояние было очень тяжелым, и врач считал, что из них выживет не более десяти.

– Хорошо бы остальные подохли на суше, – сказал капитан. – Тем меньше смертей припишут нам. Надо поскорее достигнуть места назначения.

Он решил провести «Георг III» в устье Деруэнта через пролив Д’Антркасто, идя на максимальный риск.

Скала, на которую «Георг III» сел в два часа ночи, до сих пор носит имя этого судна. Жестокое волнение начало крушить корабль. Рухнули мачты. Команде никак не удавалось спустить спасательные шлюпки. Вода в трюме поднималась. Инстинкт самосохранения оказался столь сильным, что каторжники взломали клетку. Они попытались выбраться на палубу в кандалах. Их встретил ружейный огонь, и двое из них тут же упали мертвыми. В невероятной сутолоке насмерть затоптали прежде всего стариков и детей. Наконец команда спустила шлюпку. Из-за волнения и течений ей удалось пристать к берегу лишь на заре. Судно разваливалось, и каторжникам наконец разрешили выйти на палубу. Против ожидания они вели себя спокойно и помогали команде. Но когда шлюпка вернулась за остальными, на борту осталась всего горстка людей, в том числе несколько каторжников. Прочих унесло волнами.

В Лондоне началось следствие, чтобы отыскать виновников кораблекрушения. В день суда из двенадцати присяжных явились лишь восемь.

– Нет кворума, – заявил судья. – Дело переносится.

И о нем забыли.

Такие события происходили – это следует хорошенько запомнить – при полном равнодушии и даже цинизме со стороны колонистов, хотя большинство из них составляли бывшие каторжники, которым удалось влиться в общество свободных поселенцев. В 1845 году в Бассовом проливе, близ острова Кинг, было распорото рифом судно «Катараки» из Ливерпуля. На его борту находилось более 400 колонистов. Спаслось только 9 человек. Австралийская «Порт-Филипп газетт» комментировала гибель судна в следующих словах: «Может ли страна равнодушно смотреть, как подкрепление из новых колонистов гибнет буквально у нас под носом, а край по-прежнему задыхается от нехватки рабочих рук?» Но здесь речь идет о свободных людях, а не о каторжниках.

Окрестности острова Кинг издавна приобрели славу опасных вод: кораблекрушения там происходили в течение всего XIX века, а особенно в первые пятьдесят лет, пока не были разведаны глубины. За десять лет до «Катараки» в тех же местах погибла «Нева», шедшая из Корка в Сидней. На борту судна находилось 240 человек, в том числе 150 женщин, отправленных в ссылку вместе с детьми. Все они погибли, поскольку были заперты в трюме. Спаслось всего 15 человек из команды.

Драма «Невы» обращает наше внимание на любопытный факт: в эпоху, когда ссылка каторжников в Австралию почти прекратилась (но она продолжалась на Тасманию), австралийцы по-прежнему принимали ссыльных женщин. В истории всех колоний женщина всегда была ценным и редким товаром. Множество судов везли в Австралию и на Тасманию только женщин.

Официальные английские архивы, относящиеся к этим плаваниям, претерпели в Викторианскую эпоху основательную чистку, но газеты и рассказы сохранились. В правилах указывалось, что женщин «следует запирать» на ночь. Но для офицеров, державших ключи от дортуаров, искушение было слишком велико, тем более что после долгого пребывания в тюрьме женщины сами стремились вступить в связь с мужчинами. Если не считать полного отсутствия морали, все остальное на борту происходило нормально. После такого плавания женщины нередко прибывали в порт назначения беременными. И конечно, в этих условиях свирепствовали венерические болезни.

Трудности иного рода возникали на судах, которые везли свободных эмигрантов. Их набирали в Англии специальные агентства, которые публиковали в газетах завлекательные объявления: «1 мая из Грейвзенда в Хобарт, на Землю ван Димена, уйдет прекрасное судно водоизмещением 500 тонн с опытным хирургом на борту для обеспечения удобств и лечения эмигрантов во время плавания. Девушки и вдовы с отменной репутацией в возрасте от пятнадцати до тридцати лет, которые желают улучшить свою жизнь и отправиться в эту прекрасную, процветающую колонию, где женщин не хватает и, следовательно, требуется множество высокооплачиваемых служанок и прочей женской прислуги, могут получить право на проезд, заплатив всего пять фунтов. Те, кому не под силу собрать указанную сумму, могут взять билеты и оплатить их в колонии в разумные сроки после прибытия, когда заинтересованные лица соберут необходимые средства или получат правительственную помощь… Женщинам будет оказана помощь в момент приезда в Хобарт, им представят список различных мест и укажут размер жалованья, чтобы они могли сделать выбор по своему желанию… Необходимо, чтобы просьба о поступлении на службу сопровождалась сертификатом о достойном моральном поведении».

В конце объявления подчеркивалось, что в Хобарте создан Дамский комитет для помощи прибывающим женщинам.

По этим объявлениям на суда являлись не только девушки и вдовы с безупречной репутацией, но и девушки и женщины сомнительного поведения, служанки таверн, несчастные работницы, подрабатывающие проституцией, статистки театров, скрывающиеся от полиции воровки. Все они мечтали об иной жизни. Садились на эти суда и профессиональные проститутки, которые вовсе не стремились к радикальной перемене жизни и думали лишь о том, как с выгодой использовать свои таланты в стране, где женщины были редкостью. Контингент уезжавших женщин был весьма разнообразным.

Некоторые пассажирки уступали настояниям офицеров и команды без какого-либо сопротивления, другие возмущались: «Я женщина честная!» Но офицеры располагали возможностями давления в форме «официальной рекомендации», которую они могли дать той или иной пассажирке для поступления на службу или удачного замужества. Тех, кто не соглашался, просто-напросто насиловали. Не каждая женщина, которой удалось защитить свою добродетель, получала достойное вознаграждение в конце путешествия. Прочтите отчет тасманской газеты о прибытии транспорта «Стратфилдсей» в августе 1834 года:

«Рано утром в субботу по городу разнеслась весть, что в полдень начнется высадка свободных женщин. Прошло несколько часов, пока женщины не заполнили все лодки и их не отбуксировали на Новый мол. К этому моменту толпа мужчин, ожидающих высадки женщин, выросла до двух тысяч человек. Как только первая шлюпка пристала к берегу, люди бросились к ней, а полудюжине полицейских едва удалось освободить проход для женщин. Последовали отвратительные сцены. К женщинам обращались в резкой форме, с самыми грубыми предложениями, а некоторые наиболее разнузданные негодяи допускали большие вольности, хватая женщин и выкрикивая непотребные слова. Все девушки плакали. Но их слезы вызывали у негодяев только взрывы хохота. Когда женщин привезли в Бельвю и разместили в приготовленном для них доме, толпа окружила его. Волнения продолжались всю ночь. Беспорядки едва удалось пресечь».

По словам репортера, волнения продолжались двое суток. Он заканчивает статью следующими словами: «Из рук вон плохая организация дела могла привести к неисчислимым несчастьям и бедствиям. Мы надеемся, что в случае прибытия нового пополнения нашего населения будут приняты строгие меры предосторожности и сцены вроде тех, которые мы описали, не опозорят нашу колонию».

Импорт женщин для заселения колоний осуществлялся не только в Австралию и Тасманию; история изобилует многочисленными свидетельствами подобной практики. Но нигде не было столь гнусных сцен, как та, что описана выше. Меня потрясло, как флибустьеры принимали женщин, направленных администрацией в 1667–1668 годах на остров Тортуга. Моральные качества этих женщин вряд ли были выше, чем у несчастных, подвергшихся оскорблениям в Хобарте. «Береговые братья» святостью не отличались, однако в таких обстоятельствах они вели себя пристойно и приняли первое судно даже с некоторой робостью, как слишком дорогой подарок. Они покупали женщин с торгов и женились на них. Подавляющее большинство последних стали образцовыми супругами.

И в Хобарте все завершилось как нельзя лучше: все женщины вышли замуж и все родили детей. И зачем было осыпать их оскорблениями? Неподконтрольный комплекс пуританской неполноценности? Грубость бывших каторжников? Флибустьеры по сравнению с ними выглядели джентльменами.

Последнее исправительное заведение Тасмании, Порт-Артур, закрылось в 1877 году. Туда сажали самых отпетых – пойманных и наказанных беглецов и ссыльных, отказавшихся быть рабами у колонистов (среди последних было уже много и бывших каторжников). Порт-Артур открыли в 1830 году, незадолго до ликвидации первого исправительного заведения – Порт-Маккуори (1833). Среди ссыльных, от которых избавлялась Англия, оба заведения заслуженно пользовались мрачной славой.

То были подлинные концентрационные лагеря, если не лагеря смерти. О повседневной жизни в Порт-Маккуори ходили легенды. За любой проступок полагалась казнь через повешение. Людей почти не кормили, и там отмечались случаи людоедства. В Порт-Артуре заключенные были полностью отрезаны от мира, то есть от прочей части Тасмании, узкой полоской земли, где водились дикие собаки. Власти оставили эту территорию одичавшим животным – ни одна лошадь, ни одно вьючное животное никогда не ступало в эту зону. Скованные единой цепью каторжники выполняли тяжелые работы до тех пор, пока не валились с ног в полном изнеможении. За малейшую провинность полагался кнут. В Порт-Маккуори каторжники совершали убийства в надежде быть приговоренными к повешению. Вот свидетельство одного священника, бывшего очевидцем этой эскалации насилия в Порт-Маккуори: «Когда я называл имена людей, которых ждала смерть за убийство, каждый, слыша свое имя, либо падал на колени и благодарил Бога за освобождение из столь ужасного места, либо стоял, не сдерживая слез радости. Я никогда не видел более ужасной сцены».

За хорошее поведение ссыльные (рабы – слуги колонистов) могли получить свободу при непременном условии остаться жить на острове. Нередко они становились жертвой несправедливости: хозяева-садисты либо купцы, заинтересованные в сохранении низкооплачиваемого работника, направляли местным властям неблагоприятные отчеты. Стоило ссыльному задержаться после отлучки, выпить лишнего в праздничный день, быть замеченным в «сомнительных» посещениях, как его отправляли на корчевку кустарника или леса либо на строительство общественных дорог, а месяца через два-три возвращали прежнему хозяину. Если же хозяин не был лишен человеческих чувств, он выдавал каторжнику «отпускной сертификат», и тот становился практически свободным.

Процесс либерализации длился очень долго. В первые десять – двадцать лет Тасмания была для ссыльных сущим адом. Губернатор Сорелл (1817–1824) отмечает в одном из отчетов для Лондона временное улучшение положения: «В прошлом году кнутом биты лишь три четверти каторжников». Не имея возможности бежать, поскольку вокруг острова простиралось пустынное море, и видя сравнительно малое количество охранников, заключенные не раз пытались захватить власть на острове в свои руки. Но мятежи сурово подавлялись. «Губернатор Сорелл расправился с мятежниками, – читаем мы в одной из английских газет того времени. – Белые уничтожили цветных». И никаких подробностей.

Когда на Тасманию прибыли овцеводы, правительство стало раздавать им земли и каторжников в придачу. Интеграция в конце концов осуществилась, жизнь на острове стала мирной, поскольку среди каторжников, высылаемых из Англии, становилось все меньше настоящих преступников и все больше обычных людей – голодающих бедняг, укравших кусок хлеба или несколько картофелин. Кроме того, появились первые политические заключенные из Ирландии. К весьма своеобразным личностям можно отнести и попавших туда горе-администраторов вроде экс-короля Исландии Юргенсена. Его жизнь на Земле ван Димена совсем не похожа на жизнь заключенного. Сначала он работал в канцелярии губернатора (он умел писать; более того, администрация опекала его: он слишком много видел и знал), потом главным редактором хобартской газеты. Он ушел с последней службы по причине, изложенной в его воспоминаниях: «Владелец газеты настаивал, чтобы каждый служащий слушал молитвы три раза в день. Но их читали слишком долго, нудным тоном и скудным языком».

Получив свободу, Юргенсен перепробовал множество профессий – был полицейским агентом, разведчиком полезных ископаемых, лесничим «Ван Димен ленд компани» – и, по-видимому, жил вполне счастливо. Он женился на женщине старше себя, обладавшей отменным здоровьем и неистребимой любовью к крепким напиткам. Умер он в возрасте шестидесяти пяти лет в хобартской больнице, совсем забытый своими «соотечественниками», и сегодня никто не может указать, где находится его могила.

Глава шестая

Чайные гонки

Вторая половина мая 1866 года. На причалах Фучжоу в устье реки Миньцзян царит необычайное оживление. Через этот порт осуществляется торговля с западными странами. Здесь можно встретить богато одетых китайцев, кули в лохмотьях или в набедренных повязках, перетаскивающих тюки; женщин очень мало, зато много европейских и малайских моряков, арабов и негров. В воздухе носятся запахи рыбы, древесного угля, пеньки, смолы, пряностей – ни с чем не сравнимый аромат азиатских портов той эпохи. Магазины, склады и фактории Фучжоу образуют как бы театральный задник из трехэтажных домов, цветная черепица на крышах, которая одинаково сверкает как от солнца, так и от дождя. На самом берегу теснятся типичные китайские лавочки, крытые, но без стен. Прилавки в них завалены продуктами, бумажными игрушками и непонятными для европейцев предметами.

На реке царит не меньшее оживление, чем на причалах. По воде скользят джонки всех размеров – двухмачтовые, трехмачтовые, с поднятыми или опущенными бамбуковыми парусами. Множество джонок без мачт – они служат жильем, ресторанами, гостиницами. На волнах покачивается несчетное число мелких и крохотных лодчонок с крышами. Это лавочки, где продаются те же товары, что и на причалах.

И над этой лодочной мелюзгой величественно и элегантно возвышаются трехмачтовые клипера, участники чайных гонок. Их десять, они стоят на двух якорях посредине реки, и их борта облеплены лодчонками. По палубе клиперов муравьями снуют кули и матросы.

Во время погрузки паруса со снастями обмотаны вокруг рей и закреплены. Если бы мы вдруг перенеслись в те времена, эти суда показались бы нам настоящими гоночными яхтами. Это близко к истине, поскольку клипера принимают участие в своеобразной мировой регате, которая длится примерно три месяца. Правда, старта никто не дает. Как только судно заканчивает погрузку, оно тут же пускается в путь.

Начало чайных гонок восходит к первой половине XVII века.

1610 год. Португальский корабль из Макао приходит в Лисабон. Среди доставленных грузов несколько тюков с чайными листьями. Русским уже известно это растение, поскольку караваны из Китая стали доставлять чай в Россию еще в 1600 году. Западная Европа познакомилась с чаем в 1610 году.

1640 год. Настойка из чая подается в Лондоне только в заведении некоего Томаса Гарвея. Этого, конечно, мало, чтобы завоевать столицу.

Так, Сэмюэл Пепис упоминает о чае в своем дневнике лишь в 1660 году: «Я попросил принести чашечку чая (это китайский напиток), который отведал впервые».

Во Франции чай появился, по-видимому, в то же время, что и в Англии. Медики вначале объявляют его вредным. Тогда поднимают голос защитники чая и хвалят его с не меньшей страстью, чем ругают противники. По их словам, чай – панацея, «которая предупреждает болезни головы, желудка и кишок, катары, разные воспалительные процессы, приливы и недомогания, ревматизмы, появление песка в моче – следствие разгульной и невоздержанной жизни». Но для потомков галлов такой язык неубедителен. В 1686 году Людовику XIV предписывают чай «для улучшения пищеварения и предупреждения жара и головокружения», но подавляющее большинство подданных продолжают игнорировать китайский напиток, прежде всего по причине его дороговизны и редкости. И только в конце XVIII века англичанам удается приучить Францию к чаю.

Россию чай завоевывает, а Англию просто-напросто покоряет. В 1776 году англичане импортируют уже шесть тысяч фунтов чая в год, и их неутолимая жажда требует настоящего чуда техники; создаются крупные клипера – парусники с усиленными мачтами, тонкими обводами, заостренным носом. Они похожи на морских птиц редкой красоты.

Поскольку англичане поняли, что чай теряет свои качества во время долгих переходов, инженеры-судостроители постоянно работали над улучшением и увеличением размеров клиперов и сделали из них истинных гончих морей.

В 1865 году чайную гонку выиграл «Файери Кросс». В мае 1866 года он числится среди фаворитов, но заядлые спорщики как в Англии, так и в Китае – самое большое количество игроков живет в этих странах – заключают пари и ставят крупные суммы на два других клипера – «Ариэль» и «Тайцинг», чьи капитаны пользуются заслуженной репутацией.

Рано утром 30 мая старпом «Ариэля» зашел в каюту Кея:

– Капитан, буксировщик готов взять нас на буксир. Но у меня дурная новость: «Файери Кросс» ушел на заре.

Кей остался невозмутимым:

– Я знал, что он немного обойдет меня в Китайском море. Робинсон изучил местные течения как свои пять пальцев. Но я его нагоню в Индийском океане, поскольку «Ариэль» только построен и позволяет идти на риск. И я рискну. Передайте трос на буксир. Я поднимаюсь на мостик.

Сильный ветер поднимал волну на желтых водах реки Миньцзян. Горизонт застилала дождевая завеса. Когда буксир, крохотное паровое колесное судно, доставивший лоцмана, едва не задел борт «Ариэля», Кей ничего не сказал, но принял китайца с ледяным презрением.

Идти на буксире по вспененной реке среди множества груженых джонок и сампанов нелегко. Двигатель буксира был слишком слабым, и суденышко боролось с волнами изо всех сил, пытаясь вывести «Ариэль» из устья. Мощный порыв ветра отбросил его назад, и оно снова задело корпус «Ариэля».

– Достаточно! – сказал Кей. – Пусть он отдаст трос!

Он сообщил лоцману, что больше не нуждается в его услугах, и дал приказ поднять марселя, затем велел поставить остальные паруса. Три мачты «Ариэля» забелели, словно маяки, на серой воде Китайского моря. К полудню на фоне дождя слева по борту появился силуэт другого клипера.

– Мы нагнали «Файери Кросс»! – закричали палубные матросы.

Кей, стоявший на мостике рядом с вахтенным офицером, пожал плечами:

– Бизань-мачта «Файери Кросса» ниже. Это «Типинг».

«Типинг» отплыл накануне вечером. Кей не считал его серьезным конкурентом. Северо-восточный муссон дул с постоянной силой. За первые сутки «Ариэль» прошел 190 миль, затем 195 и на третьи сутки – 240. Нормальная средняя скорость. «Ариэль» настиг «Типинг» через двое суток, и оба судна пошли вровень. Их борьба продолжалась целую неделю. Кей ничего не говорил, но каждые полчаса спрашивал вахтенного на марсе, не показался ли впереди «Файери Кросс». Горизонт был пуст. Матросы ругались и сплевывали за борт с подветренной стороны. Лишь рулевому разрешалось сплевывать на палубу клипера. Поскольку он жевал бетель, на мостике перед рулевым колесом образовался коричневый полукруг.

Составить определенное мнение о качестве экипажей этих клиперов необычайно трудно. Нередко утверждалось, что матросов отбирали тщательнейшим образом, но некоторые происшествия наводят на мысль, что среди них попадались и бездельники, и пьяницы, завербованные в последний момент. Капитаны прибегали к помощи вербовщиков, чтобы заменить беглецов. Правда, в море эти человеческие отбросы попадали в ежовые рукавицы и их использовали по полной под надзором умелых матросов, не желавших выполнять чужую работу. Более того, перед началом чайных гонок экипаж делал ставку на свое судно; так же поступали и взятые накануне плавания пропойцы.

Матросы «Ариэля» злились, что «Типинг» не отстает, и, как вышколенные псы, бросались по свистку боцмана обтягивать шкоты того или иного паруса. Муссон дул так равномерно, что «Ариэлю» во время перехода по Китайскому морю не приходилось менять галсы.

Не делал этого и «Типинг». Но через неделю и без каких-либо видимых изменений в парусах «Типинг» замедлил ход и отстал. Как мало нужно, чтобы изменить поведение большого скороходного парусника в море! Может ослабеть фордун или бакштаг, изогнуться рея, обрасти водорослями и ракушками корпус, и его поверхность станет менее гладкой. «Типинг» отставал все больше и 15 июня днем исчез за горизонтом.

– Мы идем первыми. Скорее всего, мы обошли «Файери Кросс», не заметив его.

Так считали матросы и часть офицеров. Но Кей не разделял их оптимизма и оказался прав. 20 июня в Зондском проливе малайский лоцман из Джакарты сообщил, что «Файери Кросс» прошел двое суток назад. Страсти вокруг гонок кипели по всему маршруту перехода. Среди моряков не было равнодушных. «Типинг» прошел Джакарту через двое суток после «Ариэля», за ним шли еще два клипера – «Серика» и «Тайцинг».

– Я обойду «Файери Кросс» в Индийском океане. И пойду на любой риск.

Кей намеревался полностью использовать мощное дыхание муссона, беспрепятственно дующего над водным простором.

– Поставить все лиселя и поднять паруса на штагах.

«Ариэль» походил на летящий храм. Такелаж пел и вибрировал под напором ветра. Матросов тревожила эта песня. Они частенько поднимали голову, с беспокойством поглядывали на мачты и почти не разговаривали друг с другом. В Китайском море работы было мало, и матросам нечасто приходилось карабкаться по выбленкам. Если люди не отбывали вахту, они неспешно скребли дерево, лакировали, красили, драили медь – обычный туалет судна для поддержания его красоты. В Индийском океане распорядок изменился. Муссон представлял собой великую неукрощенную силу, к тому же капризную: ветер то слабел, то усиливался, иногда он слегка менял направление. Не один капитан приказал бы подбирать некоторые паруса, когда усиливался ветер. Кей действовал иначе: на «Ариэле» были подняты все паруса, и матросам казалось, что мачты трещат. Свободные от вахты матросы спали одетыми, не снимая сапог, поскольку дудка боцмана могла в любое время вызвать их на палубу. Окончившие вахту молча жевали в сумрачном матросском кубрике скудную пищу, запивая ее ромом, разбавленным водой. Иногда раздавались крики, возникали ссоры, кое-кто терял голову и начинал насвистывать. А ведь всем известно: пение приносит добро даже в самые тяжкие моменты, а свист накликает на вашу голову ярость всех чертей.

Однажды ночью в конце июня сверху послышался треск – сломалась брам-стеньга, верхняя часть мачты. Она не выдержала постоянного давления ветра на парус. Осталось неизвестным, насвистывал ли кто-либо на борту в эту ночь или нет, но морские историки нашли в судовом журнале «Ариэля» только коротенькую запись о происшествии 28 июня: «Шесть часов утра. Закончен ремонт брам-стеньги». Надо иметь живое воображение и хорошо знать море, чтобы правильно оценить истинный смысл этих коротких строк. Для ремонта брам-стеньги в открытом море надо: 1) забраться на верх мачты, то есть оказаться на высоте 30 метров над палубой; 2) закрепиться чуть ниже надлома, чтобы не сорваться; 3) поймать надломленную часть, которая бешено носится над головой; 4) установить ее на место и накрепко привязать к брусу, поднятому снизу. Все это проделывается под жуткий рев ветра, тогда как парус брам-рея бьется, слепит, царапает и норовит сбросить тебя вниз. Возможно, наверху работали одновременно два человека, но трудно себе представить, как им это удалось, тем более что ремонт, законченный, согласно записи в судовом журнале, к шести часам утра, производился ночью, почти в кромешной тьме.

Матросы и даже офицеры надеялись, что после столь досадного происшествия капитан уменьшит количество парусов. Но нет. Он лишь подобрал парус брам-рея, пока чинилась мачта, и «Ариэль» побил свой ежедневный рекорд, пройдя за сутки 330 миль, то есть шел со средней скоростью 13 узлов. Вахтенный матрос на марсе осматривал горизонт, особенно впереди по курсу, в надежде увидеть «Файери Кросс». Но море оставалось пустынным.

Когда «Ариэль» проходил мимо острова Маврикий, от местного лоцмана узнали, что «Файери Кросс» прошел двумя сутками ранее. Кей дал приказ вновь отпустить парус на брам-рее. Он решил поставить на карту все. Мыс Доброй Надежды он обогнул лишь три часа спустя после «Файери Кросса». А утром все увидели впереди большое парусное судно – «Файери Кросс». Во второй половине дня «Ариэль» с легкостью догнал «Файери Кросс», который словно прилип к морю, прижатый чьей-то невидимой гигантской ладонью. Матросы «Ариэля» бесновались от радости. Кей выдал команде двойную порцию рома и пива.

После прохода Зондского пролива Кей спускался в свою каюту лишь затем, чтобы сменить одежду и умыться. «Все эти недели, – писал он, – я раздевался только ради утреннего туалета, заменявшего мне сон. Иногда я позволял себе вздремнуть, но только на палубе».

«Ариэль» нагнал и даже немного обошел «Файери Кросс», но Кей понимал, что победу праздновать рано, и знал: ему придется проводить на мостике не меньше времени, чем раньше, поскольку клипера шли навстречу не менее опасному врагу, чем яростные муссоны и «ревущие сороковые».

Впереди лежали экваториальные зоны затишья – почти полное отсутствие ветра, внезапные шквалы, ливневые дожди. Проклятая зона, выматывающая все силы, потому что беспрестанно приходилось менять паруса.

– Поступим так, – сказал Кей старпому, – отклонимся к западу и обойдем зону затишья. Более длинный путь, но зато мы не потеряем ветер и в конце концов победим.

Такая мысль соблазняла многих капитанов, но немногие решались осуществить ее на деле. Они предпочитали ждать в безветренной зоне, видя соперников, а затем, когда поднимется ветер, постараться обойти их на последнем этапе. Кей направил свой клипер на северо-запад. Через некоторое время вахтенный матрос сообщил, что «Файери Кросс», идущий в нескольких милях сзади, отклонился в том же направлении. Робинсон, капитан «Файери Кросса», раскусил хитрость Кея и последовал за ним.

Зона затишья в океане не обозначена столбиками-указателями, она слегка смещается; так случилось и в этот год. «Ариэль» и «Файери Кросс» попали в ту самую зону затишья, которую хотели обойти, а остальные конкуренты – «Типинг», «Серика» и «Тайцинг», избравшие старую стратегию, – встретили благоприятные ветры. Распределение мест в гонке коренным образом изменилось. Через несколько дней «Ариэль» оказался на предпоследнем месте, немного впереди «Типинга», который не сумел воспользоваться благоприятным ветром.

Но зона затишья движется постоянно – она колеблется над безбрежной равниной океана, словно громадный маятник, как бы играя с участниками гонки, которые на несколько дней оказались рядом друг с другом.

Клипера приближались к экватору. 9 августа гонку возглавили «Типинг» и «Файери Кросс». Как и Кей, капитан «Файери Кросса» Робинсон выдал матросам двойную порцию рома.

– Наши шансы выиграть гонку столь же велики, как и при отплытии из Фучжоу, а может, и выше. К северу от экватора Кей использует ветер не лучше меня. А «Типинга» я не боюсь.

Через час после того, как Робинсон произнес эту фразу, море преподнесло обоим судам неприятный сюрприз. Со всех сторон их окружала плоская серебристо-белая равнина, ослепительно сверкавшая на солнце. За судами тянулся едва видимый след, паруса обвисли.

А в тридцати милях к западу «Ариэль» с надутыми парусами полным ходом рванулся вперед.

«Типинг» и «Файери Кросс» застыли рядом. Их капитаны – капитана «Типинга» звали Мак-Кеннон – не покидали мостиков. Оба сидели в креслах под зонтиком и не отрываясь смотрели на верхушки мачт, чтобы уловить малейшее движение воздуха, которым можно было воспользоваться, брасуя тот или иной парус. Капризное море то сближало, то отдаляло суда. К вечеру 17 августа легкий бриз тронул паруса «Типинга», и он удалился. А в трех милях от него «Файери Кросс» стоял, словно приклеенный к поверхности моря. Только через двадцать четыре часа Робинсон увидел, как надулись верхние паруса.

– Слишком поздно, – сказал он старпому. – Мы проиграли гонку.

В районе Азорских островов порядок движения клиперов был следующим: «Ариэль», «Тайцинг», «Файери Кросс», «Серика», «Типинг».

«Ариэль» первым достиг Ла-Манша. Порывы сильнейшего ветра срывали клочья пены с гребней волн. 5 сентября в половине второго ночи вахтенный офицер предупредил капитана Кея, что показался огонь маяка на Бишоп-Роке, построенного с невероятными трудностями в 1858 году на одном из островов архипелага Силли, который почти постоянно захлестывают яростные волны.

Маяк можно посетить на свой страх и риск.

Кей, лежавший одетым на койке, тут же поднялся на палубу. Впервые с момента отплытия из Фучжоу капитан, как он сказал сам, ощутил стеснение в груди. Матросы очередной вахты с волнением вглядывались в проблесковый огонь маяка, подставляя лица порывам ветра. Новость разнеслась по всему судну, и остальные матросы поднялись на палубу, чтобы разделить радость при виде огней победы. Они колотили друг друга по спинам; над морем, перекрывая вой ветра, полетела песня.

«Ариэль» отклонился вправо, чтобы войти в Ла-Манш. Кей не желал спускаться к себе в каюту. Он хотел видеть, как мимо проплывают береговые огни.

Восток посветлел, начинался восход солнца. Кей глянул на побледневший в свете зари огонь Бишопа и вздрогнул: в нескольких милях позади по левому борту на фоне белесоватого неба, по которому быстро скользили облака, возник силуэт парусника. На мостике появился старпом; он хотел предупредить об этом капитана.

– Я узнал его, – сказал Кей. – Это «Типинг».

«Типинг» шел всего в нескольких милях позади. Каким ветром его принесло, какой гений внезапно посетил капитана Мак-Кеннона? Кей расстроился, но быстро овладел собой: он не мог упустить победу в самый последний момент, поскольку очень хорошо знал ветры и течения Ла-Манша. В 8.25 «Ариэль» первым прошел мимо мыса Лизар со скоростью 15 узлов. В 16.30 он миновал Портленд, немного опережая соперника, затем «Типинг» отстал на несколько миль.

Снова наступила ночь. Кей всматривался в знакомые огни маяков английского побережья, уходившие назад; каждые две минуты он оглядывался и прикидывал, приближаются или удаляются ходовые огни «Типинга». Все забыли, что есть вахтенная и отдыхающая команды. Матросы собрались на палубе: они не могли заснуть из-за перевозбуждения, хотя ни один из них не выпил ни капли спиртного. Даже пьянчуги, погруженные на клипер в Фучжоу в бессознательном состоянии, волновались не менее других. «Ариэль» стал их кораблем, а его победа – их победой.

На заре в виду дюн мыса Дандженес, у входа в Дуврский пролив, с палубы «Ариэля» взлетели ракеты – согласно мореходным правилам для судов дальнего плавания, капитан Кей требовал лоцмана. Около 7 часов лоцман прибыл на борт. «Ариэль» продолжал идти вдоль английского побережья с неплохой скоростью. «Типинг» шел сзади на прежнем расстоянии.

В два часа пополудни у входа в Темзу «Ариэль» лег в дрейф. Паровой буксир, который должен был провести его по Темзе, уже направлялся к нему. На него передали трос. «Типинг» был далеко позади. Договор между капитанами клиперов гласил: «Победителем чайной гонки объявляется то судно, которое первым войдет в доки».

Кей и его моряки видели, как «Типинг» лег в дрейф для передачи троса на буксир. С этого момента перестали играть свою роль великолепные паруса, самые острые обводы, морские знания лучших капитанов. Судьба гонки зависела от жалких колесных буксиров, без которых нельзя было обойтись на реке с оживленным движением. До появления паровых буксиров большие корабли тащились по реке до Лондона позади гребных судов.

Буксир «Типинга» оказался чуть-чуть мощнее буксира «Ариэля». Но этого «чуть-чуть» было вполне достаточно, чтобы постепенно сократить расстояние между двумя судами. На берегах Темзы собрались мужчины, женщины и дети, которые с любопытством наблюдали за состязанием. Матросы «Ариэля» переживали тяжелые минуты. Им порой казалось, что горше в жизни не бывает, – разве можно спокойно смотреть, как из-за какого-то поганого буксира летят прахом результаты более чем трех месяцев изматывающей работы, немыслимых усилий, бесчисленных вахт и пережитых опасностей? Старпом «Ариэля» с рупором в руке подстегивал хозяина буксира, хотя тот ничего не слышал из-за пыхтения машины. Вдруг офицер разразился отборнейшей руганью и погрозил ему кулаком: «Типинг» обошел «Ариэля».

На мостик последнего поднялась небольшая группа матросов во главе с боцманом, который снял головной убор и обратился к капитану Кею:

– Капитан, разрешите нам отправиться на этот проклятый тихоход. Мы набьем его топки углем, заклепаем предохранительные клапаны. Пусть идет быстрее или взрывается!

С трудом сдерживаясь, Кей успокоил боцмана и матросов:

– «Типинг» будет ждать прилива в Грейвзенде. Там мы его настигнем.

Крупные суда могли войти в доки лишь в момент прилива: Грейвзенд (ныне промышленный город с 51 тысячей жителей) находится примерно в 14 морских милях (26 километров) от входа в доки. «Типинг» был вынужден остановиться и ждать. Кей не бросил якоря. Он держал буксир под парами рядом с «Ариэлем», готовый к последнему рывку, как только позволит прилив. Он видел, что Мак-Кеннон отдал аналогичные распоряжения. Это невыносимое ожидание длилось почти два часа. Наконец приливная волна пошла вверх по реке. «Ариэль» и «Типинг» тронулись с места одновременно.

Двадцать пять километров до доков. Делать было нечего – исход гонок решила мощность буксира «Типинга». «Типинг» опередил «Ариэля» на какой-то десяток минут. Перед входом в Ист-Индиэн-док ему пришлось ждать открытия ворот, и «Ариэль» снова нагнал соперника. Но «Типинг» вошел в док первым, и его ящики с чаем опустились на причал на десять минут раньше. Гонка продолжалась девяносто девять дней, корабли показали лучшее время с момента возникновения этих гонок.

Капитан Кей молчал, его обычно энергичное лицо осунулось. Невероятная усталость и разочарование отразились на нем. И не столько из-за потери шестипенсовой надбавки за каждый фунт чая, сколько из-за проигрыша. Он знал, что был лучшим капитаном гонки, но проиграл ее. Его подвел буксир.

На команду «Ариэля» было тяжело смотреть. Часть матросов сидела на палубе, уронив голову на колени. Прочие стояли, облокотившись на планширы и бездумно уставившись в воду. Кое-кто плакал. Позже эти «соленые шкуры» зальют обиду спиртным, но сейчас они были не в силах скрыть слез. Как и их капитан, они пока забыли о премии за победу. Они плакали, потому что проиграли буквально на последних метрах дистанции.

Кей спустился с мостков на палубу. Матросы окружили его.

– Я возьму реванш в следующем году, – сказал он, – и вы, если отправитесь вместе со мной. Я выиграю гонку даже ценой жизни. Клянусь своей головой.

Кей сдержал слово. В 1867 году он выиграл чайную гонку, побив рекорд перехода – девяносто семь дней вместо девяноста девяти. То была прекрасная чайная гонка. Но та, о которой я рассказал, показалась мне более интересной.

Один из известнейших и красивейших клиперов сохранился до наших дней. Он не выиграл ни одной чайной гонки и все же стал самым знаменитым. Вы можете его увидеть, более того – должны обязательно полюбоваться этим парусником, если прочитанные морские истории хоть немного заинтересовали вас. Поезжайте в Лондон и сядьте у Вестминстерского моста на один из экскурсионных кораблей, спускающихся к морю. Берега Темзы ниже Лондона не так красивы, как выше по течению. Вы проплываете мимо мрачных заводов и грязных доков, старых, изъеденных копотью домов, где до сих пор живут персонажи, словно вышедшие из-под пера Диккенса. Но движение на реке столь же оживленное, как и во времена, когда Англия была владычицей семи морей. Вскоре Темза становится шире, и появляются громадные суда, берега выглядят привлекательнее – много деревьев и зелени. Сойдите в Гринвиче. Справа от пристани над крышами домов торчат высоченные тонкие мачты, от одного вида которых у вас захватит дух.

Но если вы хотите предстать пред «Катти Сарк» – да, речь идет именно об этой красавице – в добром расположении духа, сдержите ваше любопытство, посетите верхний город, прогуляйтесь по парку с его крокусами и дроздами до Национального морского музея.

Морские инструменты всегда были красивыми, словно звезды, за которыми они следят, а математика придает им гармонию. Инструменты, экспонирующиеся в Гринвичском музее, изящны и элегантны. Их красота поражает даже профанов и невежд. По выходе из музея вам предстоит встреча с нулевым меридианом, от которого ведут отсчет долгот. Он не висит в воздухе, как я думал в детстве, он заделан в землю в виде надраенной до блеска медной полосы.

Индийский океан кажется вам не таким далеким, поскольку, спускаясь к реке, вы снова видите стройные мачты; еще несколько шагов, и вы оказываетесь перед «Катти Сарк», застывшей в центре сухого дока. Рассмотрите ее во всей красоте от киля до клотика грот-мачты.

Как говорить о «Катти Сарк» – он или она? По старинному морскому обычаю, род судна определяется по его имени, но для любого англичанина судно всегда дама: «Her name was Cutty Sark. She was a really famous ship» («Ее звали „Катти Сарк“. Она была действительно знаменита»). И по моему глубокому убеждению, этот изящный клипер заслуживает женского имени.

Странное имя, которое вряд ли вызывает какие-либо мысли у многочисленных любителей спиртного и табака, когда они читают его на бутылках с виски и пачках сигарет. «Катти Сарк» означает «короткая рубашка». Это намек на рубашку ведьмы, героини повести в стихах «Тэм о’Шентер» шотландца Роберта Бёрнса. Женщина с открытой грудью в короткой рубашке – эта скульптура под бушпритом первой встречала натиск волн. Моряки тех времен свято верили в то, что обнаженные женские фигуры под бушпритом приносят кораблю счастье.

Машины «Куин Элизабет» развивали мощность 200 тысяч лошадиных сил, позволяя судну идти со скоростью 30 узлов. Инженеры-судостроители рассчитали, что сила ветра, давившая на паруса «Катти Сарк», соответствует мощности 3 тысяч лошадиных сил. И с этими тремя тысячами лошадиных сил «Катти Сарк» достигала максимальной скорости – 17 узлов. «Катти Сарк» держала своеобразную «Голубую ленту» среди парусников за переход Европа – Австралия до 1974 года, пока Ален Кола не побил рекорд на тримаране «Манурева» (бывший «Пен Дюик IV»). Много ли рекордов устояло за девяносто один год?

Крупнейшие клипера чайных гонок перевозили около 1200 брутто регистровых тонн. Шестидесятиметровая «Катти Сарк» – только 963. Я вдруг ловлю себя на мысли, что рассказываю об этом судне и его карьере как-то отвлеченно. А ведь когда я расхаживал по его палубе, заходил в кубрик и кают-компанию, в каюты, осматривал межпалубные помещения (корабль с любовью восстановлен до малейших деталей, а теперь поддерживается в образцовом порядке и драится до блеска, как все в британском флоте), то я словно бы становился частичкой корабля и мне казалось, что он вот-вот отплывет вместе со мной в дальние моря, что на палубе сейчас появятся капитан Вуджет и арматор-владелец Джон Уиллис, чтобы дать последние наставления перед снятием с якоря. Думаю, не один я испытывал подобные чувства. «Катти Сарк» не умерла, она может уйти в море в любое мгновение, стоит лишь открыть ворота дока. Душа не покинула судно, а потому лучше будет передать слово клиперу. «С вами говорит „Катти Сарк“» – такой способ повествования будет исторически столь же верен, как и объективный рассказ стороннего наблюдателя.

– Меня спустили на воду в полдень 23 ноября 1869 года со стапелей верфи «Скотт энд Линтон» на верфях Клайда, неподалеку от Эдинбурга. Мои обводы и линии корпуса вычертил Джон Ренни, главный чертежник верфей. Он же рассчитал высоту моих мачт и наибольшую поверхность парусов, которую я могла нести, – 34 тысячи квадратных футов, иными словами, 3150 квадратных метров.

Новорожденный присутствует на собственных крестинах, но нельзя сказать, что он участвует в них. Именно поэтому я не помню церемонии моего спуска на воду. Позже я узнала, что героем праздника был человек, которого мне часто доводилось видеть, – Джон Уиллис, известный в портах Великобритании под прозвищем Белый Цилиндр. Когда-то он, как и его отец, был капитаном парусников и получил свое прозвище из-за белого цилиндра с черной лентой и загнутыми полями, который никогда не снимал.

Элегантный Джон Уиллис был истинным шотландцем. Он спорил по поводу моей сметы, торговался, словно араб на рынке, но требовал использовать только лучшие материалы. В конце концов он заключил контракт, где оговаривал мою стоимость – 16 150 фунтов стерлингов. Когда мой корпус был закончен, Скотт и Линтон подсчитали, что постройка обошлась им в 17 фунтов стерлингов за одну регистровую тонну, то есть общая сумма составила 16 370 фунтов стерлингов. Они заплатили разницу из своего кармана и разорились, поскольку их казна опустела. Меня закончила другая клайдская судостроительная компания – «Уильям Денни энд бразерс».

– Хочу иметь клипер, который побьет «Фермопилы», – заявил Уиллис Скотту и Линтону. – В остальном полагаюсь на вас.

«Фермопилы» были великолепным клипером, и командовал ими превосходный капитан. Конечно, Белый Цилиндр мечтал выиграть чайные гонки и получить надбавку в 10 шиллингов за тонну чая, но еще больше грезил о лаврах владельца клипера-победителя. Он должен был знать (хотя у меня нет уверенности в этом), что у него почти не осталось времени для воплощения своей честолюбивой мечты, ибо в 1869 году пробил последний час чайных гонок: в тот год француз Фердинанд де Лессепс сделал первый удар киркой на строительстве канала между Порт-Саидом и Суэцем. Дорога укоротилась на 8 тысяч морских миль, и перевозка на паровых судах стала рентабельной.

И все же после окончания строительства, оснащения и прихода команды с офицерами я приняла участие в чайных гонках. Признаюсь, что ни разу их не выиграла, а прославилась и стала непобедимой на другом маршруте.

Клипера относились к судам, в которых каждая дощечка корпуса, каждый квадратный дюйм парусов работали на грани возможного. Они напоминали чистокровных рысаков, а их капитаны со стальными нервами были готовы идти на любой риск. Мне не повезло в чайных гонках, и я не попала в руки ни одного из этих чемпионов.

Мой первый капитан, Муди, был неплохим моряком, но его отвага не могла сравниться с отвагой Кемболла, капитана «Фермопил», а кроме того, и везло ему меньше, чем сопернику. Когда на борт клипера «Фермопилы», одержавшего первую победу, поднялся лоцман, чтобы провести судно по Темзе, Кемболл показал ему на планшир:

– Вы его видите?

– Да, – ответил удивленный лоцман.

– Я тоже. Но впервые с момента отплытия из Китая.

Кемболл намекал, что в течение всего перехода «Фермопилы» так кренились от ветра, что он не видел планшир со своего мостика. Кемболл, конечно, прихвастнул, поскольку не мог не попасть в полосу экваториального затишья. Но то был первоклассный капитан, и, командуй он мною в то время, я выиграла бы чайную гонку и побила бы рекорд «Фермопил».

Кроме того, меня одолели неудачи. В 1872 году у меня появились шансы побить «Фермопилы». Мы покинули Фучжоу одновременно и одновременно вошли в Индийский океан, я шла впереди на полторы мили. Через двадцать шесть суток на широте Южного Мадагаскара я выигрывала уже 400 морских миль. Капитан Муди радостно потирал руки. На море начиналось волнение, завыл штормовой ветер, но я бодро держала скорость в двенадцать узлов, как вдруг почувствовала острую боль. Меня развернуло боком к ветру – буря сорвала руль.

Надо быть моряком и надо быть судном, чтобы представить себе то чудовищное давление, которое оказывает вода на крохотную поверхность лопасти руля – крохотную по сравнению с остальным корпусом, когда парусник под всеми парусами идет на полной скорости. Тоненькая лопасть принимает на себя всю силу ветра и заставляет его выполнять полезную работу, но стоит полететь всего лишь одному креплению, не выдержавшему нагрузки, – и руль срывает.

Расстроенный Муди в гневе швырнул свою фуражку на мостик. Я уже говорила, что он был неплохим моряком и доказал это делом (не знаю, сумел бы справиться с положением Кемболл). Муди удерживал меня по ветру во время бури с помощью плавучего якоря, пока на борту мастерили запасной руль. Работа длилась восемь суток, поскольку яростный шторм не прекращался.

Судовой плотник собрал брусья, скрепил их скобами, которые сам выковал. Кузницу разбили на палубе, по которой гуляли волны. Один раз опрокинулся горн, и сын капитана, который раздувал мехи, едва успел отскочить в сторону, увертываясь от раскаленных углей. На следующий день кузнецу чуть не снесло голову раскаленным железным брусом. Имя этого человека – Генри Гендерсон – осталось в анналах британского мореплавания. Мой арматор Джон Уиллис вручил ему премию в пятьдесят фунтов стерлингов за «умение и расторопность, проявленные в сложных обстоятельствах», правда премию он выплатил совместно со страховым агентом груза, и я предпочитаю не знать, сколько шотландец выложил из своего кошелька. Конечно, не основную долю.

В этом путешествии нас сопровождал брат Джона Уиллиса. С самого начала бури его терзала морская болезнь, и, как только установили новый руль, он потребовал, чтобы Муди оставил его в Кейптауне, откуда он будет добираться до Англии своими силами. Муди послал его к черту:

– Остановиться? Никогда! Мы и так уже потеряли уйму времени!

После восьми суток лежания в дрейфе мы остались далеко позади «Фермопил», но Муди еще мог рассчитывать на почетное место. Брат Уиллиса начал настаивать, и Муди пригрозил ему кандалами.

В тот год я прибыла в Ист-Индиэн-док через семь суток после «Фермопил».

– Не случись этой проклятой аварии, мы выиграли бы гонку, – печально сообщил Муди Джону Уиллису.

Арматор согласился с ним. Но в разговор вмешался его брат, с яростью и без всяких оснований обвиняя Муди в невежестве, и капитан тут же подал в отставку. Более того, он навсегда оставил парусный флот и перешел на паровые суда. Мне кажется, брат Джона Уиллиса совершил в тот день самое подлое дело в истории мореплавания.

После Муди один переход я сделала под командованием посредственного капитана Мура, которого сменил капитан Типтафт, человек спокойный и скромный. Он был хорошим моряком, но силы воли у него было еще меньше, чем у Муди. Он не мог выиграть чайную гонку. Под его командованием меня послали в 1873 году не в Китай, а в Сидней, где загрузили углем для Шанхая. Углем! Я была оскорблена тем, что мои трюмы заполнил столь грязный груз, но моего арматора угнетало лишь одно: а вдруг он упустит лишний грош?

После выгрузки угля китайские рабочие отдраили меня так, что я засверкала, как новенький шиллинг, и я загрузилась чаем в порту Ухань. Рядом со мной стояли и паровые суда. Их грузили чаем, который они доставят в Лондон через Суэцкий канал. Я добралась до Лондона за сто восемнадцать дней – то был посредственный результат. Годом позже пароход «Гленертни» компании «Глен лайн» потратил на дорогу через Суэцкий канал всего сорок два дня. Чайные гонки клиперов изжили себя.

Последний груз чая из Китая в Англию я перевезла в 1877 году и вскоре отправилась в Австралию за своим первым грузом шерсти. Начало путешествия мало напоминало увеселительную прогулку. Вы сами знаете, сколь угрюмо Северное море в ноябре, но кто мог подумать, что в тот день, 11 ноября, начнется снежный буран! В устье Темзы в обоих направлениях шло множество судов.

Капитан Типтафт поступил мудро, выбрав убежищем порт Дил, где встало на якорь около шестидесяти судов с подобранными парусами. Зимняя буря ворвалась и в это убежище; две мои якорные цепи лопнули в ночь с 11-го на 12-е, и Типтафт с большими трудностями провел меня в открытое море среди множества накренившихся собратьев. По пути я столкнулась с двумя судами и нанесла им повреждения. Я и сама не обошлась без них. Мне на помощь пришел буксир. Он отвел меня в Темзу для ремонта. Владельцы двух моих жертв потребовали возмещения убытков, но не стану утомлять вас подробностями судебного разбирательства. Джон Уиллис, никогда не расстававшийся со своим белым цилиндром, набрался наглости и заявил, что повредили его судно и что он собирается начать судебное преследование противников.

– Каков наглец! – вскричал один из двух капитанов. – «Катти Сарк» сорвала часть кормы с названием моего судна.

Я действительно задела эту огромную доску, и она свалилась на палубу носовой части. Но Генри Гендерсон, тот самый плотник, который выковал мне новый руль во время бури, тут же, пока никто не увидел, сбросил в море этот компрометирующий кусок дерева, и наши противники ничего не смогли доказать. Генри Гендерсон рассказал о своем подвиге несколько месяцев спустя. Думаю, что ради меня он убил бы отца с матерью.

Начиная с этого года я приступила к перевозкам шерсти из Австралии в Англию вокруг мыса Доброй Надежды и стала знаменитой, побивая все рекорды на этом маршруте. Мною командовали несколько капитанов. Одни были хуже, другие лучше. Типтафта, умершего в Шанхае, вдали от родины, сменил Уоллес. Он добился хороших результатов, но закончил трагически. Во время перехода Австралия – Англия в 1880 году в Индийском океане, на широте Суматры, старпом ударом кулака убил нагло угрожавшего ему пьяницу-негра. Тут же вспыхнул небольшой бунт. Капитан Уоллес до того расстроился, что выбросился за борт. Налетели акулы, и все кончилось.

Второй помощник отвел меня в Сингапур, где я простояла несколько месяцев без капитана и старпома; потом за мной явился Брюс, старпом с другого корабля Уиллиса, стоявшего в Шанхае. Но этот Брюс оказался невеждой, гордецом и вором. Он продал часть груза, присвоил деньги и попал в тюрьму.

Моим лучшим капитаном был, конечно, Ричард Вуджет, который с двенадцати лет начал плавать юнгой в Северном море. Он ничего не боялся и показал себя настоящим командиром: он никогда не заставлял меня делать то, что не мог выполнить сам. А он умел делать все! Для команды Вуджет был богом. Именно с ним в 1885 году я поставила памятный рекорд – 67 суток от Сиднея до Ла-Манша вокруг мыса Доброй Надежды. На 12 дней быстрее, чем мой соперник «Фермопилы», которые тоже перешли на перевозку шерсти. И позже я частенько обгоняла «Фермопилы» на этом маршруте.

Десять лет прекрасной жизни, десять славных лет – это много в жизни корабля и даже человека. Я не чувствовала себя ни старой, ни усталой, когда 26 марта 1895 года – мне исполнилось двадцать шесть лет! – смертельно бледный капитан Вуджет вышел из каюты. К нему подошел старпом.

– Вы знаете, что случилось? – сказал ему Вуджет. – Белый Цилиндр продал «Катти Сарк».

– Продал?

– Да. Португальцам.

Я не имею ничего против португальцев, которые были в свое время искуснейшими мореплавателями, а мой покупатель Ферейра пользовался славой уважаемого арматора. Порт Лисабон – один из красивейших в мире. И все же в день, когда у причала реки Тахо с гафеля и бизань-мачты спустили мой британский флаг и подняли вместо него португальский, я содрогнулась. Хорошо еще, что церемония передачи происходила не на Темзе. Немного утешало то, что «Фермопилы» тоже продали португальцам. Английские арматоры гордились своими клиперами, но они прислушивались к звону монет в кошельке, и многие поговаривали, что пора переходить на паровые суда.

Я сменила имя и стала называться «Ферейра». Но славные матросы из моей команды называли меня «El Pequina Camisola» (короткой рубашкой), поскольку гордились моим прошлым, и такое уважительное отношение согревало мне сердце. Я не буду долго вспоминать о португальском периоде жизни, потому что чувствовала себя не в своей тарелке. Мне приходилось возить все. В 1916 году, когда я шла в Анголу из Лисабона, во время бури сломалась моя грот-мачта. Мой такелаж изменили, и я стала бригантиной – двухмачтовиком с низенькой задней мачтой. Хорошо, что почти не сохранилось моих фотографий тех лет.

Затем случилось чудо. Один капитан дальнего плавания в отставке, Доумен, живший вблизи Фалмута, узнал меня, когда я пришла в этот порт. Он восхищался мною еще в период чайных гонок, когда командовал клипером «Хауксдейл», и с первого взгляда узнал мои обводы, мой бушприт и мою корму, равных которым не было.

Какой арматор, какой капиталист сделал бы то, что совершил этот простой моряк! Потратив свои сбережения, он выкупил меня у португальских владельцев и принялся за восстановление моей былой красы. Он разложил расходы на десять лет, беря деньги из накоплений и отказывая себе во всем. Жена делила с ним и его страдания, и его страсть. В 1935 году, когда мне вернули прежний облик, капитан Доумен плакал от радости. Два отставника Королевского флота взяли на себя уход за мной, а когда Доумен хотел положить им жалованье, они отказались: «Многие сами готовы заплатить за подобную честь».

Счастье человека, восстановившего меня, длилось четырнадцать месяцев. Он скоропостижно скончался в 1936 году, а его вдова подарила меня Морскому колледжу. Команда дипломированных матросов Королевского флота поднялась на мой борт, чтобы вывести меня в море. Снова подняли мои паруса – не жалкий набор бригантины, а три громадных квадратных паруса и три полных набора косых латинских парусов, четыре стакселя на фок-мачте, три паруса на штагах перед грот-мачтой и еще три таких же паруса перед бизань-мачтой и, наконец, на корме косой парус бригантины, похожий на громадный вертикальный ветровой руль. И в этом величественном наряде я прошла по Китайскому морю, Индийскому и Атлантическому океанам и вошла в Темзу под приветственный рев пароходных гудков.

Так я стала учебным кораблем. Курсанты военно-морского и торгового флотов поднимались на мой борт, и инструкторы перечисляли им названия всех деталей корпуса и такелажа.

– А зачем им это надо, ведь ни один из них никогда не будет плавать на трехмачтовике?

– Ради уважения к прошлому. Эти знания столь же бесполезны, как латынь, греческий и крикет, на которых воспитывалось поколение молодых культурных англичан во времена величия Британской империи.

Я осознавала свою неоценимую пользу как учебного судна, но моя судьба снова круто изменилась. Англичане, считавшие меня представителем целой морской эпохи, решили, что меня надо хранить и почитать, как «Викторию» Нельсона, и основали общество сохранения «Катти Сарк» под председательством герцога Эдинбургского. Были собраны нужные деньги, и меня установили в сухом доке, где вы можете встретиться со мной. 25 июня 1957 года ее величество королева почтила своим присутствием церемонию открытия музея, а наутро ко мне допустили широкую публику. Я вижу людей разных национальностей и могла бы написать целую книгу о том, что они говорят обо мне. Моряки-ветераны волнуются, словно встречаются со своей молодостью. Ко мне приходят молчаливые пары, более или менее шумная молодежь. Они цепочкой идут по трапу, покупают билет, ступают на палубу, громко разговаривая и смеясь, но вскоре их смех стихает, они замолкают и со вниманием разглядывают меня.

Глава седьмая

Последний корсар

14 августа 1914 года. На границах Франции и Бельгии с Германией завязались первые бои. Драгуны в касках, с саблями и пиками, гусары в небесно-голубой форме скачут по пыльным дорогам; над нивами и свекольными полями разносится треск пулеметных очередей немцев, которые косят идущих в штыковую атаку по приказу сверху французских пехотинцев в красных штанах.

В тот же день за тридцать тысяч километров от Европы из бухты острова Паган цепочкой вышли крейсера адмирала графа фон Шпее. Остров Паган – один из островов Марианского архипелага в западной части Тихого океана. Испания продала его Германии в 1899 году. 15° северной широты. Джунгли. Редкие банановые плантации и посадки деревьев какао. Пустынные пляжи с кокосовыми пальмами. Адмирал фон Шпее командует Тихоокеанским флотом Германии. Он собирается пересечь океан в восточном направлении и врасплох захватить англичан в западных и восточных водах Южной Америки.

Тяжелые крейсера «Шарнхорст», «Гнейзенау» и легкие – «Нюрнберг», «Эмден», «Титания» следуют друг за другом. Рядом параллельным курсом крейсер «Принц Эйтель Фридрих» ведет группу судов-заправщиков с трюмами, полными угля. Все корабли идут со скоростью 10 узлов. Эскадра должна пересечь Тихий океан по диагонали – более 10 тысяч морских миль, другими словами, около 18,5 тысячи километров. Тяжелые крейсера сжигают в своих топках 100 тонн угля в сутки, легкие – 50. Фон Шпее предусмотрел переход без стоянок и загрузки углем на суше. На серо-голубом море легкое волнение, дует юго-западный ветер силой 5 баллов.

Незадолго до полудня на фалах адмиральского корабля «Шарнхорст» взлетают сигнальные флаги. Через двадцать секунд поднимаются ответные флаги на фалах «Эмдена». Рулевые судов читают сигналы:

Адмирал – «Эмдену»: «Свобода действий. Удачи».

«Эмден» – адмиралу: «Спасибо за доверие».

«Эмден» – «Маркоманнии»: «Следуйте за мной».

«Маркоманния» – один из заправщиков. Эскадра продолжала свой путь на восток. «Эмден» покидает строй, разворачивается правым бортом и берет курс на запад. «Эмден» – водоизмещение 3600 тонн, десять пушек калибра 105 миллиметров, восемь пушек калибра 52 миллиметра, два торпедных аппарата, максимальная скорость 24 узла – стал самым известным корсаром Первой мировой войны.

8 сентября. В 20.30 в тропиках стоит непроглядная тьма. «Эмден» ведет поиск с потушенными ходовыми огнями со скоростью 10 узлов. За ним в кильватере следует столь же затемненная «Маркоманния». Идут двадцать шестые сутки с момента сигнала «Свобода действий», поданного «Шарнхорстом». Капитан фон Мюллер, насупившись, сидит в шезлонге в правом углу мостика и вглядывается в ночь. Ни одного захваченного судна с 14 августа. Индийский океан пуст.

Пятидесятилетний капитан второго ранга Карл фон Мюллер входит в элиту морских офицеров, отобранных фон Тирпицем. Каждый из них в совершенстве знает морское дело, может проявить инициативу и принять решение в любых обстоятельствах. 1 августа 1914 года, через несколько часов после того, как Германия объявила войну России, фон Мюллер, который находился в Циндао (в бухте Цзяочжоу, Восточный Китай, тогда владение Германии), без какого-либо приказа вывел «Эмден» из порта и на полной скорости направился к морскому пути Владивосток – Нагасаки. Он шел в Цусимский пролив, где адмирал Того разгромил русский флот в 1906 году. Он захватил крупное русское грузопассажирское судно, отвел его в Циндао. Там на судно поставили вооружение, превратив во вспомогательный крейсер.

Расставшись с эскадрой фон Шпее, «Эмден» спустился вдоль Марианских и Каролинских островов, оставил слева остров Хальмахера, а справа – Сулавеси, затем двинулся на запад вдоль Зондских островов и вышел в Индийский океан на морскую дорогу Коломбо – Калькутта.

Фон Мюллер высок, худ, флегматичен. Матросы его любят, гордятся им и готовы умереть за своего решительного и справедливого капитана. Фон Мюллер довел выучку команды до совершенства. Если в момент отплытия с острова Паган пушки могли обслуживать только канониры, то теперь любой матрос – кочегар, машинист и даже кок – может заменить их.

Британское морское начальство обеспокоено тишиной и спокойствием на Тихом и Индийском океанах. Куда исчезла эскадра фон Шпее, где она объявится? Несколько раз в британский Генштаб в Джорджтауне (Малайзия) поступали сведения о появлении в разных местах четырехтрубного крейсера. Но это ведь английский крейсер, патрулирующий Индийский океан!

– И заметьте, – говорит адмирал Джеррам, командующий военно-морскими силами в Индийском океане, – что его одновременно встречают в точках, которые разделяют добрых пятьсот миль. Чудеса, да и только!

Джеррам ошибается: Индийский океан бороздят два четырехтрубных крейсера – английский и «Эмден». Паган покинул трехтрубный «Эмден», а теперь у него четыре трубы. Четвертую добавили после загрузки углем на острове Нуси-Бе, принадлежавшем Португалии. Она изготовлена из дерева и ткани. Издали маскировка обманывает. Но на «Эмдене» любят атаковать противника с открытым забралом – крейсер полностью выкрасили в белый цвет, и матросы называют свой корабль «Восточным лебедем».

Итак, продолжается 8 сентября 1914 года; капитан Мюллер вглядывается во тьму. Холодно, на море среднее волнение. На борту «Эмдена» царит абсолютная тишина, если не считать ритмичного постукивания машин. В 21 час с наблюдательного поста сверху доносится голос:

– Огни впереди по правому борту!

Фон Мюллер подходит к вахтенному офицеру:

– Беру командование на себя. Право руля, пятнадцать. Курс – прямо на огни. Передайте на машину: полный вперед. Боевая тревога!

Через шесть минут «Эмден» идет уже со скоростью 17 узлов. Матросы бегут по палубам, взлетают по трапам.

– Раздать оружие десантной команде. Отход; как только спустят шлюпку, дайте предупредительный выстрел по судну. Прикажите ему остановиться. Уменьшить ход.

«Эмден» замедляет ход и дает два выстрела. Снаряды взрываются перед носом судна, ходовые огни которого пока невозможно различить. «Эмден» тоже остановился.

– Включить прожектора!

Ослепительные пучки света выхватывают из тьмы силуэт грузового судна.

– Не менее трех тысяч тонн, – бросает вахтенный офицер.

– Больше. Шесть тысяч.

Наконец-то первая добыча. Пока шлюпка удаляется от «Эмдена», на мостике торгового судна мигает сигнальное устройство: «Греческое судно „Понтопорос“. Шесть тысяч пятьсот тонн угля для английского правительства. Иду из Калькутты в Бомбей».

Нейтральное судно, вражеский груз – как трактует такую ситуацию международное морское право? «Можно захватить груз, но судно с экипажем следует отпустить». Экипаж «Понтопороса» освобожден через неделю, а корабль (который ведет десантная команда) еще некоторое время следует за «Эмденом»: уголь, особенно английский, очень нужен крейсеру. «Понтопорос» движется позади «Эмдена» и «Маркоманнии».

Проходит два дня. 10 сентября. День в разгаре. К северу над морем стелется густой дым. «Эмден» берет курс прямо на него. Судно виднеется слева от дыма. Фон Мюллер подносит к глазам бинокль:

– Не различаю флага. Дать предупредительный выстрел!

Судно тут же останавливается. Вскоре сомнения рассеиваются – английский флаг. Англичанин сообщает о себе: «Индус», 3400 тонн, иду в Бомбей. Команда, отправленная на его борт, сообщает подробности: «Индус» – реквизированное судно, переоборудованное для перевозки войск. Оно должно забрать в Бомбее несколько полков и перевезти их на западноевропейский фронт. Его трюмы набиты провизией и различными припасами.

Шлюпки «Эмдена» перевозят груз с захваченного судна. Английских моряков с их личными вещами переводят на «Маркоманнию».

Операция продолжается шесть часов; она еще не закончилась, а на борту «Индуса» уже слышны глухие удары – немецкие моряки взрывают водонепроницаемые перегородки. Они покидают судно, открыв все водозаборники машины. Работа выполнена тщательно, поскольку «Индус» начинает погружаться медленно и ровно. Не дожидаясь, пока судно скроется под водой, «Эмден» удаляется.

Через сутки «Эмден» захватывает «Ловат» (англичанин, 6 тысяч тонн). Груза нет, его судьба однозначна: команду – на «Маркоманнию», судно – на дно.

Следующая жертва встречена в тот же день, 11 сентября, в 22 часа. Опять англичанин. В этом нет ничего удивительного, если вспомнить, что каждое третье торговое судно на море принадлежит Англии. «Кабинга» ставит новую юридическую проблему: груз принадлежит Америке, нейтральной стране. «Можно потопить вражеский корабль, но груз следует спасти либо, если он уничтожен, заплатить за него».

– Это судно, – решает фон Мюллер, – позволит нам отослать в нейтральный порт команды тех судов, которые мы захватили и уничтожили. А пока пусть «Кабинга» следует за нами.

За «Эмденом» и «Маркоманнией» в ночной тьме идут суда, захваченные корсаром. Корабельные колокола пробили двойную склянку – час ночи, 12 сентября. Прошло всего три часа с момента захвата «Кабинги».

– Огни по курсу!

Вскоре в резком свете прожекторов возникает большое торговое судно – «Киллинг», англичанин, 6 тысяч тонн угля.

– Пусть следует за нами. Днем мы потопим его.

Перегрузить 6 тысяч тонн угля невозможно, и нельзя отпустить «Киллинг». На заре 13 сентября «Киллинг» уходит под воду – техника затопления описана выше. Команда переведена на другое судно. Все пленники находятся на «Кабинге». В тот же день, 13 сентября, в 16 часов, «Эмден» встречает еще одного англичанина – торговое судно «Дипломат» (10 тысяч тонн зерна в «адрес Лондона»). Ни тонны, ни килограмма англичанам – судно отправлено на морское кладбище.

Через час после уничтожения «Дипломата» вновь раздается предупредительный выстрел. На этот раз итальянец. Специальная команда производит проверку и возвращается: «Судно „Лоредано“ везет различные грузы в Неаполь. Ближайшая стоянка – Калькутта, забор угля». Никаких претензий. На фалах «Эмдена» взлетают флаги международного морского свода сигналов: «Можете следовать дальше. Доброго пути». Последнее пожелание обязательно при встрече в море, если речь не идет о враге. Фон Мюллер поднимает сигнал с некоторым сожалением, поскольку понимает, что в Калькутте итальянец расскажет о встрече. Ничего не поделаешь.

14 сентября. «Эмден» входит в Бенгальский залив. Еще один англичанин – «Трабох» – идет порожняком. На дно. Неужели все так и будет продолжаться и легенда о «Восточном лебеде» вырастет из столь будничной работы – захвата без боя и усилий торговых судов? Терпение. Час расплаты наступит и для «Эмдена».

На борту «Кабинги» моряки захваченных судов строят предположения. Куда, в какую немецкую колонию на Востоке их везут? На Марианские острова? В Циндао? Как всегда, слышны голоса пессимистов:

– Зачем ему тратить на нас топливо? Пару торпед, и дело в шляпе. Утонули вместе с судном.

– Почему же он не утопил нас сразу? А мог и вообще оставить в море.

Великая война только началась, подводные лодки еще не вступили в борьбу, будущие дела немецких и союзных командующих пока покрыты завесой тайны. Белый крейсер поднимает сигнал:

«Эмден» – «Кабинге»: «Можете следовать в любом направлении».

«Эмден» не остановился и не замедлил ход. Он продолжает путь на север, не спуская сигнала, чтобы на «Кабинге» поняли: это не шутка и не злой умысел. «Кабинга» поднимает сигнал: «Вижу». «Эмден» разворачивается и проходит рядом с отпущенным судном – английские моряки приветствуют немецкий крейсер, громко крича «ура» и размахивая бескозырками. Флаг германского императорского флота – черный орел на белом фоне – исчезает вдали. Подобные или схожие сцены имели место во время Первой мировой войны, – возможно, они случались и во Вторую мировую, но история не помнит о них.

В тот же день, 14 сентября, «Эмден» топит еще одно английское торговое судно – охота продолжается. Днем и ночью капитан фон Мюллер сидит в своем шезлонге в правом углу мостика. Время от времени он удаляется на два-три часа в рубку, чтобы вздремнуть. Там же он совершает туалет, и туда же ему приносят еду. Крохотное помещение рубки расположено прямо за мостиком.

19 сентября мичман приносит капитану перехваченное сообщение мадрасской радиостанции: «Итальянское судно „Лоредано“ подтверждает, что немецкий крейсер „Эмден“ потопил несколько английских торговых судов на пути Коломбо – Калькутта». За восемь суток «Эмден» отправил на дно 36 тысяч тонн различных грузов.

19 сентября. Погода прекрасная. «Эмден» загружается углем в открытом море. Когда на смену деревянному флоту пришли суда с металлической обшивкой корпуса, они стали жечь уголь, позже мазут. И в холод, и в жару погрузка угля считалась самой тяжелой работой. И в военное, и в мирное время матросы должны были из рук в руки быстро передавать тяжелые брикеты и корзины с углем. Матросы «Эмдена» заняты работой, а на мостике фон Мюллер и несколько офицеров, не отрывая глаз от биноклей, вглядываются в горизонт. Дикие животные тоже оглядываются по сторонам, когда едят.

Наконец угольные трюмы крейсера заполнены, люки закрыты. В путь! «Маркоманния» занимает место в строю. После погрузки угля матросы «Эмдена» принимаются драить крейсер, чтобы вернуть ему лебединую белизну. Эта работа никогда не угнетает моряка. Матросы драят «Эмден» с песнями.

– Мой экипаж, – сказал как-то фон Мюллер, – должен состоять из молодых людей – умелых моряков, знатоков своего дела, храбрецов и весельчаков. Мне нужны неунывающие люди.

Благодаря успешной охоте на камбузе «Эмдена» вдоволь хорошей пищи, пива и других алкогольных напитков, из кубрика и с передней палубы часто доносятся песни.

«Маркоманния» и «Понтопорос» забирают уголь в нейтральных портах, и «Эмден» продолжает охоту. «Ваша задача – найти и потопить как можно больше вражеских судов». Работа хорошая, но слишком монотонная. Из перехваченных радиограмм фон Мюллер знает, что несколько британских крейсеров бороздят Индийский океан в поисках крейсера-корсара, но пока безуспешно. Как поддержать боевой дух команды?

– Мы обстреляем нефтяные хранилища Мадраса.

Напасть на врага в его владениях. Фон Мюллер хорошо изучил карту. Несколько нефтехранилищ фирмы «Бирма ойл» находятся в южной части порта. Справа от них – форт Сент-Джордж.

– Согласно информационным бюллетеням, этот форт вооружен пушками калибра сто пятьдесят два миллиметра, – сказал фон Мюллер старпому фон Мюкке. – Неплохо, если наши люди услышат их голос.

– Вы правы, капитан.

Старпом, высокий блондин со светлыми глазами и тонкими чертами лица, преклоняется перед своим командиром. Позже выяснится, что он умеет действовать и самостоятельно.

Заправщики получают приказ идти на юг, а «Эмден» в одиночку берет курс на восток. Скорость – 17 узлов. Мюллер и его офицеры – классные моряки. 22 сентября, в 21 час, в кромешной тьме крейсер с потушенными огнями подкрадывается к Мадрасу. Дальномерщики наблюдают за огнями порта:

– Расстояние 3800 метров. 3500 метров, 3000…

– Двадцать влево. Стоп машинам! Включить главные прожектора!

Мощный тонкий луч рассекает ночь, в его свете возникают хранилища. Расчет безупречен. Через десять секунд «Эмден» дает бортовой залп. Фон Мюллер и главный артиллерист наблюдают в бинокли ночного видения. Промах. В башнях канониры перезарядили орудия.

– Влево пять, меньше двухсот. Огонь!

Промах. В форте Сент-Джордж наверняка уже объявили тревогу, и солдаты бегут к пушкам.

– Влево десять, меньше трехсот. Огонь!

Залп разрывает ночь, вспышка и рев, похожий на крик ярости. Воздух дрожит от орудийного грома. Сразу же раздается восторженный вопль экипажа. Стрельба из пушек по нефтехранилищам – дело исключительно увлекательное. Пламя вздымается до неба, над ним султан черного дыма, пожар разгорается и превращается в жаркое зарево.

– Прекратить огонь! Погасить прожектора! Курс сто восемьдесят. Полный вперед!

Пламя над хранилищами «Бирма ойл» высвечивает половину Мадраса, словно театральный задник, и матросы «Эмдена» слышат глухие раскаты и взрывы; на этом звуковом фоне раздаются резкие хлопки – открыли огонь пушки Сент-Джорджа. Возможно, вокруг «Эмдена» вздымаются водяные гейзеры, но во тьме их никто не видит, и наводчики Сент-Джорджа вскоре перестают слать снаряды в направлении призрака, растаявшего в ночи.

Через неделю, 29 сентября 1914 года, английское грузовое судно «Грейфейс» подходит к причалу Коломбо. Его команда остается на борту, а перед капитаном порта предстают две сотни моряков.

– Экипажи «Кинг Люда», «Таймсриха», «Бьюреска», «Либерии», «Фойла». Мы встретили «Эмден» – и лишились своих судов.

«Эмден» продолжает охоту.

Нельзя долгие месяцы плавать на паровом судне, не подходя к суше для выполнения минимальных ремонтных работ. Корпус, особенно в тропических морях, обрастает водорослями, ракушками, мелкими ракообразными. Индийский океан славится своим воздействием на корпус судна. Кораблю для поддержания нужной скорости требуется больше угля. Кроме того, засоряются колосники топок, трубопроводы котлов и конденсаторов покрываются накипью, слабеют крепления.

В начале октября фон Мюллер призывает к себе старпома и раскладывает на столе рубки громадную карту Индийского океана. Слева – побережье Африки, на севере – Индия, а внизу справа – даже кусочек Австралии. Фон Мюллер обводит кружочком крохотный островок вдали от всех континентов. Он расположен на 7° южной широты, в 1800 километрах от южной оконечности полуострова Индостан.

Диего-Гарсия – самый южный из островов архипелага Чагос. В 1914 году, как и сегодня, архипелаг Чагос принадлежит англичанам. Немецкая разведка работала тогда с большей активностью. Фон Мюллер прочел несколько строк из бюллетеня: «На Диего-Гарсии нет военных и вооружения, отсутствует радиостанция. Два раза в год заходит шхуна за грузом пальмового масла. Порта нет».

– Команда займет места по боевому расписанию, и, встретив противника, вступим в бой. Если никого нет, произведем очистку днища около берега.

Есть множество способов наклона судна на один борт, чтобы обнажить скрытую часть противоположного борта и очистить днище. Капитаны парусников использовали в качестве рычага мачты, к которым крепились мощные тали, намертво закрепленные на понтоне или причале. «Эмден» можно было наклонить, заполняя и опорожняя водонепроницаемые отсеки корабля.

Фон Мюллер ожидал всего, кроме того, что произошло. На якорной стоянке Диего-Гарсии не было ни одного судна, и никто не проявил беспокойства, когда крейсер с развевающимся немецким флагом застыл на рейде. Фон Мюллер сошел на сушу в сопровождении небольшого эскорта. Британский губернатор вышел ему навстречу и пожал руку:

– Я счастлив принять вас здесь. Мы постараемся оказать вам любую помощь. – И добавил, что знает о родстве императора Германии с английским королем.

Хотя наступило 3 октября, ни один из двухсот пятидесяти обитателей Диего-Гарсии не знал, что вот уже два месяца Германия находится в состоянии войны с несколькими державами, в том числе с Англией. На острове не было радио, а шхуны не заходили вот уже пять месяцев.

Поняв это с первых же слов, фон Мюллер, его офицеры и матросы промолчали. Крейсер окружили лодки, доставившие овощи и фрукты. Вид матросов, скоблящих и перекрашивающих корпус, оказался для местных жителей развлечением, и они без устали наблюдали за работами. Один из зрителей с трудом объяснил, что уже видел немецкое судно на Диего-Гарсии в 1899 году.

Механики и кочегары чистили топки, сдирали соль с конденсаторов, меняли прокладки насосов. Сидя в каюте, фон Мюллер читал газеты, собранные на захваченных судах. Убытки от обстрела Мадраса оценивались в 25 тысяч фунтов стерлингов. Калькуттская газета сообщала: «За пиратом идет охота» – и указывала, что в ней принимают участие десять британских крейсеров.

14 октября «Эмден» был приведен в порядок. Он подошел к борту «Бьюреска», одного из плененных судов, которые сопровождали его до Диего-Гарсии, и заправился углем. А затем корабли взяли курс на север.

18 октября в Джорджтаун, в штаб адмирала Джеррама, главнокомандующего военно-морскими силами в Индийском океане, пришла радиограмма от капитана порта Коломбо: «Суда „Клэи Грант“ и „Бен Мор“, вышедшие вчера и позавчера в направлении Суэца и Лондона, пущены ко дну немецким крейсером „Эмден“». Адмирал тут же послал ответную радиограмму: «Настойчиво рекомендуем судам, идущим на запад, держаться в пятидесяти милях к северу от морского пути Коломбо – Аден». Вечером того же дня он получил еще одну радиограмму из Коломбо: «Суда „Троил“ и „Чилкана“ пущены на дно „Эмденом“ на маршруте Коломбо – Аден. Захвачено судно „Эксфорт“. Грузовое судно „Сент-Эгберт“ только что высадило моряков с этих кораблей в Кочине. „Эмден“ ушел к северу».

Джеррам продублировал это сообщение крейсерам, которые бороздили Индийский океан в поисках корсара.

«Ушел к северу». Джеррам не допускал мысли, что «Эмден» полным ходом несется на восток в направлении Джорджтауна. Фон Мюллер решил совершить нападение на штаб-квартиру главнокомандующего.

Джорджтаун находился на небольшом островке Пинанг, почти прижавшемся к полуострову Малакка. Напротив Джорджтауна, на малазийском побережье, расположен город Пинанг. Джеррам умело выбрал место для своей базы, стоявшей как бы замком на стыке Бенгальского залива и Южно-Китайского моря.

26 октября 1914 года в 2 часа ночи фон Мюллер еще раз перечитывает параграф лоции, описывающей окрестности Пинанга: «При подходе с севера или северо-запада суда попадают в проход шириной около 1000 метров, ограниченный с запада островом Пинанг, а с востока – пологим песчаным побережьем Малаккского полуострова. Чтобы войти в порт, надо обогнуть северную оконечность Пинанга, стараясь не забирать влево, где можно сесть на мель. Красный буй указывает небольшие глубины. После мыса открывается вид на порт. По двум огням можно определить место – маяк Пушат-Мука на северном мысе острова и огонь форта (разоруженного) Корнуолис. Два других огня указывают вход в порт. По проходу на юг могут двигаться лишь суда с малой осадкой».

2.30 ночи. «Восточный лебедь» белой тенью скользит в ночной тьме; ни дуновения ветерка, теплый воздух насыщен влагой. Фон Мюллер стоит на мостике рядом с вахтенным офицером и смотрит в бинокль ночного видения.

– Появился маяк Пушат-Мука. Уменьшить скорость до восьми узлов.

Похожий на призрак «Восточный лебедь» огибает мыс в 3 часа. В 4 часа Мюллер берет правее на 50 градусов, и «Эмден» входит в проход. Фон Мюллер в сердцах чертыхается: внезапный тропический ливень скрывает все вокруг, но он продолжается всего несколько минут. Справа появляются редкие огни – спящий Джорджтаун.

Спит ли адмирал Джеррам? Наверно, ему снятся сны, что британские крейсера наконец настигли «Эмден». Занимается заря, и быстро, как всегда в тропиках, светлеет. Над водой стелется легкий туман. Тишина. Стук машин, работающих на малом ходу, едва доносится до мостика. 4.50. Слева открывается бухта Пинанг. Окружающие город Пинанг зеленые леса спускаются почти к морю. Видны белые дома, пальмовые рощи, причалы, грязно-серые доки. Фон Мюллера интересует не Пинанг, а Джорджтаун.

А какие цели подлежат обстрелу в Джорджтауне? Штаб-квартира Джеррама ничем не выделяется среди низких зданий города.

– Капитан, на рейде стоят суда.

– Вижу.

Несколько торговых судов, два миноносца; чуть дальше еще несколько военных кораблей. Среди них крейсер.

– Машинам скорость – семнадцать узлов. Пройдем мимо крейсера справа и нанесем залп правым бортом, после разворота дадим второй залп левым бортом.

Через несколько минут фон Мюллер идентифицирует корабль – легкий русский крейсер «Жемчуг» (восемь пушек калибра 120 миллиметров, три торпедных аппарата, скорость – 23 узла). «Жемчуг» выглядит вымершим, на нем никакого движения, хотя «Эмден» несется прямо на него. Фон Мюллер дает залп в упор, с расстояния в 350 метров. Такой огонь сеет смерть. С первого же залпа русский крейсер оседает назад, словно боксер в нокдауне.

– Капитан, мы приближаемся к мелям южного выхода.

– Право руля двадцать пять!

Рявкнули пушки, но это не орудия «Эмдена». Вокруг крейсера поднимаются водяные столбы: «Жемчуг» открыл ответный огонь.

– Курс норд, полный вперед!

И почти одновременно «Эмден» производит залп левым бортом по агонизирующему «Жемчугу», который кормой уходит под воду. В туманной дымке видны русские матросы, пытающиеся вплавь удалиться от тонущего судна. Вряд ли есть более печальное зрелище, чем вид моряков, покидающих гибнущее судно! Это первый настоящий бой «Эмдена» в Индийском океане. Джеррам, по-видимому, уже на ногах, он отдает приказы, его самолюбие уязвлено. Несмотря на туман, «Восточный лебедь» хорошо виден.

«Эмден» выходит из прохода и на всех парах устремляется на север.

– Капитан, впереди по правому борту миноносец.

Снова лают пушки, и жертва начинает тонуть. Чуть позже выясняется, что потоплен не миноносец, а простая шаланда. Тем хуже для нее, на войне как на войне. «Эмден» берет немного влево, на норд-вест, удаляясь от острова Пинанг.

То же утро 28 октября 1914 года. Но покинем борт «Эмдена» и отправимся на французский миноносец «Муске». «Муске» и его двойник «Пистоле» из флотилии Индийского океана имеют задачу патрулировать прибрежную зону в нескольких милях от Пинанга, у входа в проход. Ни один из них не заметил немецкого крейсера во влажной и безлунной тропической ночи и в дымке занимающегося утра.

6.50. Вахтенный офицер «Муске» обращается к рулевому:

– Предупредите капитана, что к нам направляется «Жемчуг».

Едва различимый в туманной дымке четырехтрубный крейсер, вышедший из прохода острова Пинанг и идущий курсом норд-вест, может быть только «Жемчугом». Наверное, они проводят учения. Лейтенант Теруанн, капитан «Муске», поднялся на мостик:

– Право руля. Пойдем к «Жемчугу», быть может, у него есть сообщение для нас. А может, он собирается производить стрельбы с отворотом по нашему катеру?

Стрельба с отворотом – один из видов учебной стрельбы, при которой артиллеристы используют призму для смещения цели и ведут огонь, не попадая в нее, – снаряды ложатся в стороне. «Муске» на полной скорости – 25 узлов – идет к крейсеру, который растет на глазах.

– Это не «Жемчуг», у него другие мачты! Белый крейсер! Черт подери, это же «Эмден»!

Вокруг «Муске» поднимаются высоченные фонтаны воды и разносится гром. «Эмден» открыл огонь по миноносцу.

– Лево руля двадцать пять! Боевая тревога! Огонь из всех пушек! Торпедные аппараты к бою! Огонь!

«Муске» вышел из строя, не успев выпустить ни одной торпеды, но его артиллерия – две пушки калибра 47 миллиметров и пушка калибра 65 миллиметров – вела огонь несколько минут. Напомним, «Эмден» вооружен десятью пушками калибра 105 миллиметров и восьмью – 52 миллиметров. Неравный и короткий бой «Муске». Первым же взрывом снаряда убит лейтенант Теруанн. За несколько минут сорок убитых. Через четверть часа после первого залпа миноносец носом уходит под воду.

С «Эмдена» спускают две шлюпки, и вскоре шестнадцать раненых французов поступают в медсанчасть «Эмдена». Фон Мюллер не покидает мостика:

– Вперед, скорость шестнадцать узлов! Курс тот же!

– Капитан, позади второй миноносец. Он идет за нами.

Фон Мюллер не отвечает. «Пистоле», присутствовавший при последнем акте драмы, преследует «Эмден», но опять обрушивается тропический ливень, и все скрывается из виду. Когда видимость становится нормальной, горизонт уже чист.

Шлюпки «Эмдена», кроме раненых, привезли и двадцать невредимых французов. Старпом размещает их на средней палубе под навесом. Унтер-офицеры раздают сигареты и одежду.

Фон Мюллер подходит к пленным:

– Вы сражались с истинным мужеством. Только что в медсанчасти скончались два ваших моряка. Похороны состоятся через полчаса.

Кто хоть раз присутствовал на церемонии морского погребения, никогда не забудет ее. Ширь моря придает ей необычайную торжественность. Когда на палубе «Эмдена» появляются носилки с телами, зашитыми в парусину и с грузилом на ногах, все снимают головные уборы. Священник «Эмдена» читает молитву, капитан фон Мюллер произносит краткую надгробную речь на французском языке. «Эмден» останавливается, приспускает флаг, играет гимн «Память павшим!». Одно движение – и два мешка с грузом соскальзывают по намыленной доске в море. Вперед! «На могиле моряка розы не цветут».

Уцелевшие моряки «Муске» 30 октября были переправлены на английское судно «Ньюборн», которое доставило их в госпиталь Сабанга на голландском острове Бинтан.

К 30 октября 1914 года «Эмден» отправил на дно, кроме крейсера «Жемчуг» и миноносца «Муске», двадцать вражеских торговых судов (110 тысяч тонн груза стоимостью 300 миллионов франков золотом). Директора английских страховых компаний в полном отчаянии; безрезультатную охоту за «Эмденом» в Индийском океане ведут десять крейсеров, которые, по словам первого лорда Адмиралтейства, были бы «куда полезнее в Северном море». Во время заседания военного кабинета премьер-министр заявляет:

– Недопустимо, чтобы одно вражеское судно парализовало все морские передвижения в Бенгальском заливе. Доклады наших представителей носят неутешительный характер – доверие Индии к короне поколеблено.

И это доверие будет поколеблено еще больше, когда через несколько дней, 1 ноября, поступит сообщение, что крейсера фон Шпее, с которым «Эмден» расстался 14 августа, уничтожили у мыса Коронель (Чили) эскадру адмирала Крэдока.

Архипелаг (шесть островков, пятнадцать рифов), называемый Кокосовыми островами на французских картах и острова Килинг – на английских, находится в Индийском океане в 800 километрах к юго-западу от Явы. Он открыт в 1609 году Уильямом Килингом и принадлежит Австралии. Судя по французскому наименованию, там растут в основном кокосовые пальмы.

Самый южный остров называется Дирекшн. На нем имеется телеграфная станция. Подводные кабели, соединяющие Лондон с Австралией и Африкой, сходятся на острове Дирекшн. Крохотный атолл (20,5 километра), который со всех сторон окружен водой и небом, – уязвимая точка.

Фон Мюллер решил уничтожить эту станцию. Он знает, что малочисленный английский персонал почти безоружен. 9 ноября 1914 года в 6 часов «Эмден» бросает якорь вблизи атолла (лагуна слишком мелка для крейсера). Старпом фон Мюкке стоит перед начальником навытяжку:

– Господин капитан, три офицера, шесть унтер-офицеров и сорок один матрос десантной группы готовы к посадке в шлюпки.

Спущены три шлюпки, одна из них снабжена паровым двигателем и будет служить буксиром. Десант вооружен винтовками, револьверами и пулеметами. В лодки погружены топоры, молоты, пилы, динамитные заряды. До берега три километра.

Когда шлюпки добираются до входа в лагуну, радист «Эмдена» перехватывает радиограмму, переданную в эфир открытым текстом: «Остров Дирекшн всем союзным судам. Неопознанный крейсер в море у входа в лагуну. SOS». После этого сообщения станция замолчит более чем на год.

Чуть позже радист «Эмдена» перехватывает новое сообщение – на этот раз шифровку – с довольно близкого корабля. Шифровку принял австралийский крейсер «Мельбурн» и передал на крейсер «Сидней»: «Идите с максимальной скоростью к островам Килинг и выясните принадлежность подозрительного крейсера». Текст на «Эмдене» расшифровать не удается, но капитану ясно: противник оповещен и приступает к активным действиям.

Тем временем десант уже высадился на пристань лагуны. У причала стоит грязная, полуразвалившаяся шхуна без флага. На ее палубе пусто. Несмотря на облезлую краску, на корме можно прочесть «Эйша».

Немецкие моряки высаживаются с оружием в руках. Несколько мужчин в колониальных шлемах выходят навстречу им, впереди шествует британский директор станции – пузатый, красный как помидор человек. Он протягивает старпому «Эмдена» ключи:

– Мы не можем защищаться.

Через несколько минут мачта станции повалена. Матросы крушат топорами и молотами передатчики, рубят кабели. Два мичмана обыскивают кабинеты, складывают в полотняные мешки (все было предусмотрено) сигналы, шифры. Методичная работа длится уже полчаса, как вдруг вбегает матрос:

– Лейтенант, «Эмден» приказал вернуться.

Снаружи доносится рев сирены крейсера. Фон Мюкке подгоняет матросов к лодкам. Паровая шлюпка, буксируя две остальные, отходит от пристани и направляется к выходу из лагуны. На море волнение, и шлюпки пляшут на волнах.

– Быстрее!

В черном дыму сверкают искры, но больше четырех узлов развить не удается. Сирена «Эмдена» смолкает, на фалах взмывает флаг. Из его трех настоящих труб валит густой дым.

– «Эмден» уходит! Он бросает нас!

«Эмден» не может ждать дольше. Он на полном ходу удаляется на север, и тут же моряки десанта видят на востоке дым, а через мгновения над морем разносится грохот залпов: «Эмден» отвечает огнем на огонь противника. Со скоростью 4 узла до места боя не добраться. К тому же «Эмден» и его противник уходят параллельным курсом на север и исчезают за горизонтом.

– Разворот на сто восемьдесят градусов! – командует фон Мюкке. – Возвращаемся к острову.

С 9.30 до 10 часов утра 9 ноября 1914 года «Эмден» и «Сидней» вели бой, идя к северу на параллельных курсах на расстоянии 9 тысяч метров. Точнее говоря, ответный огонь «Эмдена» был безрезультатным. Его самые большие пушки имеют калибр 105 миллиметров, а у «Сиднея» – 152 миллиметра. Бортовой залп австралийца втрое мощнее, чем у противника, к тому же с расстояния 9 тысяч метров «Эмден» не может достать «Сидней», тогда как в него попадают почти все снаряды. Описания морских историков напоминают любые описания артиллерийской перестрелки тех времен: снаряд взрывается там-то (на палубе «Эмдена»), другой там-то, убивая матросов и повреждая «жизненно важные узлы». А военный корабль сплошь состоит из жизненно важных узлов. Сервопередача с мостика на руль разбита, лейтенант Кропиус и два рулевых бегут на корму, где расположен штурвал ручного управления. Несмотря на повреждения, фон Мюллер решает в 10 часов сделать поворот, сблизиться с противником и достать его снарядами, но «Эмден» получает новую порцию сеющей смерть стали. Матросы поливают из шланга отбитую снарядом трубу, поскольку на ней воспламенилась краска.

Руль «Эмдена» поврежден, крейсер заносит влево, и он кружится на месте на максимальной скорости. Наклон корабля так велик, что трупы матросов соскальзывают в море. Крейсер буквально изрешечен. Три остальные трубы, в том числе и фальшивая, насквозь продырявлены и горят. «Эмден» подошел к противнику на достаточно близкое расстояние, чтобы поразить его, но дальномеры вдребезги разнесены снарядом, поэтому наводка производится на глаз. Усиливающееся волнение делает задачу еще более трудной, а сколько пушек еще в состоянии стрелять? Какой-то артиллерист с оторванной рукой пытается отвести затвор назад, но падает тут же у орудия. Рухнула последняя труба. «Восточный лебедь» превратился в плавучее кладбище, залитое кровью, усыпанное трупами, и кажется чудом, что он еще на плаву и ведет огонь.

10.50. Фон Мюллер говорит офицеру:

– Надо выбросить «Эмден» на скалы Норт-Килинга.

Это его последний шанс – либо сесть на мель, либо уйти на дно на больших глубинах без какой-либо возможности спустить шлюпки под вражеским огнем. Да и шлюпок, разбитых, горящих, иссеченных осколками, осталось немного. Норт-Килинг – самый северный из островов архипелага. Когда фон Мюллер принимает решение, остров находится в 5 морских милях (более 9 километров) от корабля. Некоторые из пушек правого борта еще стреляют. «Сидней» ведет огонь без остановки, а затем с расстояния 7 тысяч метров выпускает торпеду. Фон Мюллер видит момент пуска и пенистый след торпеды на небольшой глубине волнующегося моря. Мимо! Торпеда проходит перед носом крейсера. Но в тот же момент прямым попаданием снаряда сносит фок-мачту.

Норт-Килинг все ближе. Уже видна пена на скалах. «Эмден» прекратил огонь. «Сидней» – тоже. Понимая, что с «Эмденом» покончено, «Сидней» удаляется в направлении «Бьюреска» – судна-заправщика, пришедшего с углем для «Эмдена». «Бьюреску» не повезло, но «Сидней» не сумел захватить его. Капитан заправщика открыл все водозаборники и спустил на море шлюпки. «Бьюреск» тонет.

Изуродованный, но все еще живой «Эмден» выбросился на коралловый риф к югу от Норт-Килинга. Фон Мюллер бросает в топки документы и секретные шифры, потом, чтобы избежать взрыва котлов, в них гасят огонь. Затворы орудий выброшены в море. Врагу не достанется никакого военного снаряжения с «Эмдена». Но где же враг? Его не видно, он ушел на север. Начинаются долгие часы ожидания – не менее трудные, чем часы боя.

В сражении погибли семь офицеров и сто восемь матросов. 11.30. В темно-голубом небе сияет ослепительное солнце; жара была бы невыносимой, не будь легкого бриза, колышущего листву кокосовых пальм на берегу Норт-Килинга, – он всего в 300 метрах.

– Капитан, люди просят разрешения отправиться на сушу. Быть может, там есть фрукты.

– Скажите им, что прибой очень опасен. Но если они готовы пойти на риск, я не против.

Его моряки – хорошие пловцы, видны их головы, пляшущие на волнах. Они продвигаются вперед. Но и волны не отстают, они несутся к берегу и обрушиваются на скалы – клочья пены взлетают вверх. Прибойная волна подхватывает пловцов, крутит и бросает их на скалы! Морской опыт показывает, что попытки добраться до берега в плохую погоду, даже если судно потерпело кораблекрушение в непосредственной близости от него, исключительно опасны, лучше оставаться на борту. Но пребывание на борту судна не очень-то приятно. Лазарет «Эмдена» уничтожен, тяжелораненые лежат на верхней палубе; простыни едва защищают от солнца. Из-за нехватки перевязочных материалов в ход идут столовое белье, простыни. В безоблачном небе скользят и кружат чайки. Изящные птицы, но у потерпевших кораблекрушение они всегда вызывали ужас: нередко находят трупы в спасательных жилетах с выклеванными глазами и истерзанными лицами. Грациозные хищники. Моряки «Эмдена» шлюпочными баграми отгоняют птиц, пытающихся напасть на их раненых товарищей. Раненые просят пить, стонут. В лопнувших трубопроводах удается набрать немного воды.

В 16 часов на западе появляется дым; чуть позже становится ясно, что приближается «Сидней». Уйдет ли он снова или пошлет спасательные шлюпки? Фон Мюллер с мрачным выражением лица приказывает спустить императорский флаг и поднять белое полотнище. Признать себя побежденным в подобных условиях не будет позором для «Эмдена». «Сидней» движется медленно, почти останавливается. По-видимому, его капитан опасается подойти ближе из-за рифов.

– Он набрал скорость! Уходит!

Австралийский крейсер развернулся и удалился прямо на юг. Матросы ругают и поносят врага. Фон Мюллер молчит. Невозможно! Это противоречит всем морским обычаям: вражеское судно оставило «Эмден» с людьми на рифе после того, как капитан поднял белый флаг. Воинский долг обязывает австралийца забрать пленных. Но когда же он решится на это? «Эмден» уйти уже не может.

Часы идут, раненые умирают. Наконец безжалостное солнце уходит за горизонт, и после коротких тропических сумерек на небе высыпают громадные сверкающие звезды. Ночь не приносит свежести. Бриз стихает, но волнение на море продолжается. На заре умирают еще несколько раненых, а утренний воздух быстро накаляется.

Заканчивается ужасное для раненых утро. Австралийский крейсер возвращается за пленниками лишь в 13 часов. Матросы в шлюпках показывают себя отличными моряками и умело маневрируют среди рифов, чтобы при сильном волнении подойти к «Эмдену». Перевозка – тяжелораненые, легкораненые, здоровые – кажется нескончаемой. Приходится совершить несколько рейсов. Последние шлюпки удаляются, когда подходит надраенный до блеска вельбот с флагом капитана на корме. Капитан «Сиднея» послал за капитаном второго ранга Карлом фон Мюллером свой личный вельбот. Фон Мюллер покидает борт «Эмдена» последним. Он и его люди останутся пленниками на Мальте до конца войны.

Вернемся на остров Дирекшн. 9 ноября 1914 года, 10 часов утра. «Эмден» и «Сидней» исчезают за горизонтом в северном направлении. Крохотное паровое суденышко и две шлюпки развернулись и снова вошли в лагуну. Англичане и аборигены молча стоят на пристани и смотрят на них. После высадки фон Мюкке направляется к «Эйше» и обращается к одному из белых на английском языке:

– Чье судно?

– Мое, я его капитан. А эти два человека – мой экипаж.

Фон Мюкке торжественно заявляет:

– Именем его императорского величества я реквизирую ваше судно.

Англичанин пожимает плечами:

– Воля ваша. Желаю вам счастливого пути, но обязан вас предупредить, что корпус прогнил насквозь.

Корпус оказался не очень гнилым, скорее сгнил такелаж. Шхуна «Эйша» раньше обеспечивала связь с Батавией (ныне Джакарта), выходя в море три-четыре раза в год, а затем ей на смену пришло паровое судно. Владелец шхуны получал нечто вроде пенсии и пропивал ее. Паруса были свалены в трюме в кучу вместе с бегучим такелажем.

Фон Мюкке собирался совершить переход до голландской колонии Суматры, и его матросы тут же взялись за дело, чтобы привести шхуну в состояние, годное для выхода в море. У фон Мюкке было пятьдесят человек, а на «Эйше» – 30 метров в длину и 5 в ширину – никогда не ходило более полудюжины матросов.

Человеческие поступки далеко не всегда предсказуемы. Англичане острова Дирекшн присутствовали при ремонте корабля. Они наблюдали за работой немцев вначале с любопытством, затем с интересом и наконец с симпатией. Большинство из них никогда не видели эту трехмачтовую шхуну под парусами. Когда фон Мюкке спрашивали, куда он собирается плыть, он отвечал: «Нам надо пройти семьсот миль». Семьсот миль на подобной развалине? Морская отвага, авантюрный характер путешествия покорили англичан. Они снабдили немцев провизией и одеждой, дали трубки, табак. Один из стариков рассказал об опасных течениях в районе острова. Добровольно ли? Здесь мы вынуждены верить слову фон Мюкке и лейтенанта Лаутербаха. Возможно, англичане желали поскорее избавиться от немцев, вооруженных винтовками, револьверами и пулеметами, а может, и немцы намекнули на крупные неприятности в случае отказа сотрудничать. Думаю, что здесь имело место смешение многих чувств. «Эйша» отплыла в тот день, когда «Эмден» агонизировал на рифах.

Паровая шлюпка вывела шхуну из лагуны, затем шлюпку бросили, заклинив руль. Немцы буквально сидели друг на друге на борту «Эйши». Фон Мюкке сообщает, что запаса питьевой воды хватало на шесть дней, но они надеялись на дожди. Фок-мачта несла квадратные паруса, на двух остальных стояли косые. Полотнища были рваные, и ветер свистел в дырах. «Эйша» походила на потрепанного морского бродягу, но моряки фон Мюкке занялись делом: достали из трюма запасные полотнища, починили их и один за другим заменили все паруса.

Через два часа после отплытия один из офицеров сообщил фон Мюкке, что в трюме полтора метра воды.

– Все на откачку!

Прокладки поршней насоса высохли, и пришлось их заменить ветошью, пропитанной жиром.

Фон Мюкке и его офицеры умели производить исчисления и определять астрономические координаты, но на борту имелась лишь одна генеральная карта Индийского океана, на которой их путь выглядел коротеньким штрихом. Запасы провизии состояли из говяжьей тушенки и риса. Матросы пытались ловить рыбу, но она не клевала. Фон Мюкке, бывший рулевой Кильской регаты, взялся за обучение экипажа, и матросы не скучали: они пели, как и раньше, на борту «Эмдена».

Фон Мюкке не зря рассчитывал на дожди. 13 ноября, через пять дней после отплытия, продолжительный тропический ливень позволил наполнить все порожние емкости и оказался хорошим душем для экипажа, поскольку от купания в море кожа покрывается налетом соли и зудит. Начиная с 13 ноября ливни шли утром и вечером. «Эйша» плясала на сильной волне, набегавшей с кормы, стоячий такелаж часто ломался, и его приходилось чинить. В последующие дни все больше и больше времени уходило на латание парусов.

Много работы, вдоволь воды, немного пищи – жить было можно, но беспокоило состояние моря. Утренние и вечерние ливни больше походили на грозы с сильными шквалами. Как только черные тучи собирались на горизонте, фон Мюкке приказывал подобрать паруса. После шквала их ставили снова.

Но 20 ноября шквалы следовали друг за другом. «Эйша» без парусов попала в циклон. В полдень почти непроглядная мгла со вспышками молнии; оглушительно гремел гром, на клотиках мачт замерцали огни святого Эльма. Моряки смотрели на мачты, не столько опасаясь огней, сколько из боязни, что мачты рухнут. Сорвало одну лодку, повредив корму. После трех часов бешеной пляски ветер ослабел, затем совершенно стих – «Эйша» пересекала «глаз» циклона. Потом бешеная пляска на волнах возобновилась.

Фон Мюкке приказал поставить несколько парусов. Приходилось их часто менять и брасовать реи, поскольку «Эйша» оказалась в секторе, где сталкивались и смешивались два муссона – северо-западный и юго-восточный.

Фон Мюкке с блеском завершил плавание. 23 ноября в 16 часов «Эйша» вошла в пролив Ментавай, в 80 милях от Паданга, порта на западном побережье Суматры, принадлежавший Голландии. Ветер стих, и наступил полный штиль. Фон Мюкке даже пришлось спустить две шлюпки с двумя гребцами в каждой и взять «Эйшу» на буксир! Затем бриз поднялся снова.

– За нами следует голландский броненосец!

– Мы еще не вошли в территориальные воды и можем не показывать наш флаг.

Но на следующий день флаг пришлось поднять, поскольку «Эйша» пересекла границу. То был флаг Императорского военного флота с паровой шлюпки, брошенной у острова Дирекшн. Голландский броненосец «Линке» подошел ближе. Появилось лоцманское судно. С «Линкса» по-английски передали, что командир «Эйши» должен прибыть на борт броненосца. Фон Мюкке приняли на «Линксе», и он рассказал голландскому капитану историю своего плавания.

– Хорошо. Можете зайти в Паданг. Ну а по поводу пребывания, увы: вам известны международные конвенции?

На рейде стояли три немецких судна – «Клейст», «Рейнланд», «Хойзинг». Их экипажи не без удивления рассматривали германский военный флаг, развевающийся на облезлой трехмачтовой шхуне. Когда «Эйша» проходила мимо кораблей, они подняли флаги расцвечивания.

Суматра – большой остров с темно-зелеными лесами и громадными голубыми озерами. В 1914 году Паданг был очень живописен. Моряки фон Мюкке любовались нарядными деревянными домиками с наклоненными внутрь стенами, слушали уличных музыкантов. Денег нет, гулять не на что, да и фон Мюкке заявил, что остатки экипажа «Эмдена» не относятся к туристам.

Фон Мюкке строил дальнейшие планы. Как избежать плена? По международным конвенциям «Эйша» – военный корабль, поскольку на ней развевается германский императорский флаг, и ей надо покинуть Паданг по истечении сорока восьми часов. Этот потрепанный бурями парусник дальше плыть не мог. Фон Мюкке ходил по Падангу, конфиденциально встречался с австрийским коммерсантом, который выполнял функции немецкого консула, виделся (тайно, ибо это было запрещено) с капитаном одного из немецких судов – «Хойзинга». Последний находился в Индийском океане далеко не с коммерческими целями – он был одним из заправщиков «Эмдена». Мы знаем, почему он тщетно ждал крейсера в точке встречи, и теперь он ожидал приказа.

– Я отплыву на «Эйше» рано утром послезавтра и возьму курс на запад, – сказал фон Мюкке. – Вы уйдете из Паданга через два-три дня, пойдете сначала на юг, а затем встретитесь со мной. Договоримся о месте встречи.

28 ноября потрепанная трехмачтовая шхуна подняла латаные-перелатаные паруса и снова прошла перед немецкими судами, стоящими на рейде. Матросы «Эмдена» пели военный гимн.

На борту стало двумя офицерами больше. Они явились утром к фон Мюкке:

– Мичман в запасе Велманн.

– Старший механик в запасе Шенебергер.

– Поступаем в ваше распоряжение. Разрешение наших капитанов имеется.

Фон Мюкке знал, куда он поведет остатки экипажа «Эмдена», но ничего больше. Несмотря на недостаток места на «Эйше», он принял двух резервистов. Трехмачтовик-призрак покинул голландские воды 29 ноября, в 3 часа утра, в сопровождении крейсера «Зевен Провинсиен».

Курс на запад. Утром начался дождь и задул свежий бриз. Экипаж знал, что они направляются в Аравию. Пересечь Индийский океан на борту «Эйши»? Маловероятно, у фон Мюкке должны были быть свои соображения. 7 декабря «Эйша» взяла курс на север, затем на юг, опять на север. Шхуна меняла курс под малыми парусами, но на запад не двигалась. Фон Мюкке с каменным лицом расхаживал по мостику, поглядывая на восток. Никто не осмеливался задавать ему вопросы.

– Куда-нибудь да придем.

– В море бывает, что не удается прийти никуда.

Матросы вспоминали друзей, оставшихся на крейсерах эскадры фон Шпее. 4 декабря, когда «Эйша» с трудом лавировала в сером, бурном Индийском океане, ни один матрос еще не знал, что в 15 тысячах миль отсюда крейсера фон Шпее, одержавшие пятью неделями раньше победу у мыса Коронель, были разгромлены у Фолклендских (Мальвинских) островов крейсерами и броненосцами английского адмирала Старди. Ко дну пошли все корабли, кроме одного.

Маневры «Эйши» в столь плохую погоду продолжались до 14 декабря. В этот день на востоке показалось паровое судно с двумя мачтами и одной трубой.

– Ракеты! – приказал фон Мюкке.

Судно под немецким флагом приблизилось.

– «Хойзинг»!

– Мы переходим на его борт, – сообщил фон Мюкке.

Приказ удалось выполнить лишь спустя два дня – из-за штормовой погоды. Моряки опасались утонуть вместе с парусником в нескольких милях от растворившегося в ночи «Хойзинга». Наконец шквальный ветер стих, море успокоилось. Переход на борт «Хойзинга» произошел в виду крохотного пустынного островка.

«Ни один немецкий корабль, над которым развевался германский военный флаг, не должен попасть в руки врага». Приказ подлежит обязательному исполнению. Матросы разрушили такелаж спасшего их судна, проделали в корпусе два больших отверстия. На этой трехмачтовой шхуне немецкие моряки прошли 1709 миль. Они поднялись на борт «Хойзинга», и тот направился на восток. Вахтенный офицер записал в судовом журнале точный час погружения «Эйши» – 16.58, 16 декабря 1914 года.

От Суматры до острова Перим, у входа в Красное море, уцелевшие моряки «Эмдена» пересекли Индийский океан сначала на «Эйше», затем на «Хойзинге». Фон Мюкке действительно хотел добраться до Аравии, а затем до союзницы Германии – Турции.

«Хойзинг» (водоизмещение 1700 тонн, скорость 7,5 узла, хотя чаще всего он делал всего 4 узла) выглядел убого. Он сменил немецкий флаг на итальянский, а из регистра Ллойда позаимствовал название «Шениц», порт приписки – Генуя. Скромный вид позволил ему, не привлекая внимания, войти сначала в Аденский залив, затем в Красное море.

Первая остановка – Ходейда. Она сильно изменилась с тех пор, как мы впервые побывали в этом городе с жалким рынком и несколькими тавернами, где собирались пираты. Теперь пятнадцать тысяч его обитателей занимались торговлей – продавали кофе, финики, кожи, а также опиум, оружие и, кроме того, подрабатывали шпионажем. Ходейда принадлежала туркам, но большинство белых, проживавших там под тем или иным предлогом, были английскими агентами. Арабы следили за английскими шпионами, но, поскольку турецкое правительство или эмир Мекки плохо оплачивал их услуги, они зачастую договаривались с англичанами за несколько фунтов стерлингов.

Если вы посмотрите на карту, то увидите, что Ходейду и турецкую границу по прямой линии разделяют 2500 километров. Медина, конечная станция железной дороги, которая в 1914 году (с тех пор многое изменилось) вела до Константинополя, расположена более чем в 1000 километрах от Ходейды. Как туда добраться? В те времена единственным транспортным средством в пустыне были верблюды и мулы. Как можно понять из рассказа фон Мюкке, средства у него имелись, но выбор маршрута и организация каравана были трудными задачами для немца, практически ничего не знавшего о стране. Но он спешил, а главное, привык получать точные ответы на свои вопросы. У него сложилось впечатление, что все ему лгали.

– Наберитесь терпения, командующий, – повторял ему турецкий паша Ходейды.

«Хойзинг» был отослан в порт Массауа, на другой берег Красного моря. Шли дни, недели. Моряки «Эмдена» были размещены в турецкой казарме, обветшалом здании с деревянными стенами, где военные спали на огромных диванах, набитых соломой… и блохами. Приходилось кипятить воду и есть как можно меньше, постоянно принимать хинин, чтобы не подхватить малярию.

– В Сане вашим людям будет лучше, – говорили военные или гражданские лица, у которых фон Мюкке добывал информацию. – Самое здоровое место – это горы. А оттуда можете легко добраться до турецкой границы.

Фон Мюкке принял решение. Экспедиция началась с двухсуточного марша по песчаной пустыне. Из-за жары двигались по ночам. Тропу видно не было. Мулы, похоже, никогда не ходили под седлом: они сбрасывали седоков, убегали, приходилось разыскивать их ночью. Губернатор Ходейды выделил жандармский эскорт, который также передвигался на мулах, которые были им послушны. На вторые сутки, когда к каравану приблизились арабы на верблюдах, жандармы пригрозили им оружием.

– Это – грабители.

Однако одному жандарму удалось с ними вроде по-дружески поговорить.

На третьи сутки караван начал подъем в горы.

– Мы сначала остановимся в Менаке, – предложил начальник жандармов. – Там есть турецкий гарнизон. Менака располагается на высоте трех тысяч четырехсот метров над уровнем моря.

Тяжелый подъем, но небо было чистым, под ногами было меньше песка, и стояла не такая изнуряющая жара, поэтому можно было путешествовать днем и спать ночью. Отряд проходил через живописные деревеньки с белыми домиками. Жилье на поэтапных стоянках было чистым. В Менаке немцев вышел встречать начальник гарнизона в окружении офицеров и во главе солдат, за которыми шли сотни жителей города. Прекрасный прием, обильный и вкусный обед, настоящие постели.

Оптимизм царил и тогда, когда моряки «Эмдена» добрались после семидневного путешествия до плато, на котором стоит Сана, столица Йемена. Гарнизон встречал их с триумфом, гремел оркестр. Но над плато дул ледяной ветер. Город, окруженный высокой стеной, делился на три четко разграниченных квартала – еврейский, арабский, турецкий, – и каждый был обнесен стеной.

Первый неприятный сюрприз ожидал их в первый же вечер: в казарме, отведенной немцам, свирепствовали клопы. Фон Мюкке намеревался дать своим людям отдых в Сане перед тем, как совершить рывок к турецкой границе. Но клопы не давали возможности заснуть, а кроме того, моряки страдали от холода. Многие заболели бронхитом. Фон Мюкке решил не откладывать поход. И в этот момент его поджидал второй сюрприз.

– Почему вы решили, что из Саны можно попасть в Турцию? – спросил турецкий начальник. – Вам придется пересечь все высокогорное плато, а потом идти две тысячи километров по пустыне. Кстати, в том направлении нет ни одной караванной тропы.

– Но так мне посоветовал начальник гарнизона Ходейды. Он сказал, что поход возможен.

– Вот как, он вам так сказал?

Начальник гарнизона Саны пообещал выяснять положение дел и на двое суток исчез. Найти его было невозможно. На третий день он пригласил фон Мюкке на кофе и сообщил, что «ситуация прояснилась».

– Жандармы из эскорта все мне объяснили: турки Ходейды приняли вас за англичан или французов, то есть за врагов. Они хотели, чтобы вы заблудились, и отправили сюда.

Беседа велась через арабского переводчика, плохо говорившего на английском языке. Фон Мюкке спрашивал себя, то ли он чего-то недопонял, то ли сошел с ума. Он еще не оценил истинного значения невероятной смеси шпионажа, контрразведки, коррупции, характерной для этого региона Среднего Востока в начале Первой мировой войны. Правда, и в дальнейшем ситуация не улучшилась. Его офицеры и матросы подтвердили, что после расспросов местных жителей стало ясно: из Саны невозможно попасть в Турцию.

– Завтра возвращаемся в Ходейду.

Так и сделали. Брать за горло турецкого начальника гарнизона Ходейды было бесполезно и даже опасно, поскольку нужно было найти возможность добраться до Турции. Фон Мюкке в конце концов решил, что лучшим выходом будет путь по морю вдоль побережья Аравии на север до Эль-Уэда, конечной станции железной дороги, которая ведет в обратную сторону, но пересекается с железной дорогой Медина – Константинополь.

– Однако существует одна трудность, – сказал турецкий начальник, который, похоже, наконец понял, что фон Мюкке и его люди действительно были немцами. – Англичане прислали военные корабли, которые организовали блокаду побережья на широте Мекки. Там вам морем не пройти. Надо высадиться раньше, к примеру в Лите, и пешком пройти к порту, расположенному дальше к северу. Я узнал, что вы для перехода купили два самбука и что английские шпионы также проведали об этом. Если они успеют предупредить английские суда, вам отсюда не выйти.

Самбук – типичное суденышко Красного моря и Аденского залива. Они бывают разных размеров, от 30 до 200 тонн водоизмещения. Это двухмачтовые парусники, с одной наклонной мачтой и косым парусом. Фон Мюкке вывел свои самбуки одну за другой в довольно близкую пустынную бухту под Ходейдой. Моряки пешком дошли до Хабана и сели на суда. Читатель может подумать, что вышеуказанные события произошли в довольно короткий срок, скажем за две недели. Две даты дают возможность реально оценить продолжительность всех демаршей фон Мюкке и его офицеров, время, понадобившееся, чтобы раздобыть самбуки, чтобы убеждать, угрожать или подкупать всю сволочь разных национальностей, через которых приходилось действовать: немцы вернулись из Саны в Ходейду в конце января, а погрузились на самбуки 14 марта 1915 года. Морские карты Красного моря детальны и точны, но моряки «Эмдена» должны были выйти в море без карт, наняв лоцмана-араба, который был им то симпатичен, то вызывал у них ужасные подозрения. Было невозможно понять, нарочно, из предательства или невезения он посадил на мель один из самбуков у острова Марка, недалеко от побережья. Все моряки пересели на второй парусник. Фон Мюкке, доверившись информации турецкого начальника (он считал, что есть лишь один шанс из двух, что тот солгал), высадил своих людей в Лите, чтобы по суше обойти зону, которую англичане держали под прицелом. Арабские караванщики пользовались этой блокадой и предлагали свои услуги. На спинах верблюдов – почему бы и нет: моряки «Эмдена» были теперь готовы путешествовать и на слонах, и на жирафах, и на львах. И снова местные (турецкие) жандармы предложили сопровождать караван. И как им можно было отказать?

К каравану из сотни верблюдов присоединились арабы, торговцы, перевозчики кофе, риса, бидонов с нефтью, а также целитель из Кунфундаха и его жена. Караван тронулся в путь в 16 часов 28 марта.

Пустыня редко бывает совершенно безлюдной. В первой половине ночи путешественники заметили в лунном свете группу быстро скачущих на юг бедуинов верхом на лошадях. Когда спросили жандармов, те выразили беспокойство.

– В этом районе живут прямые потомки пророка. Все они разбойники.

Прошли часы. На востоке занялась заря. В ее свете четко вырисовывались многочисленные дюны. В это мгновение раздался свист, и все поняли, что это дурной знак. Через двадцать секунд послышались залпы слева, позади, впереди.

– Ложись!

Вспышки выстрелов хорошо видны на расстоянии 80 метров. Чтобы ответить на этот огонь, немцы располагают 4 пулеметами, 23 винтовками, из которых 10 – старые турецкие ружья, и 10 револьверами. Плюс оружие турецких жандармов. Но жандармы не стреляют. Они прячутся за верблюдами.

Фон Мюкке, чемпион Кильских регат, похоже, обладает и хорошими познаниями в пехотном деле. Его пулеметы подавляют огонь противника, он велит пристегнуть штыки и бросает людей в атаку. Враг бежит. Чуть позже караван вновь пускается в путь. Грабители – свободные разбойники и не сражаются с войсками на марше. Они отступают, бегут и возвращаются. Не прошло и четверти часа, как со всех сторон звучат новые залпы. Над дюнами виднеются черные головы.

– Меня задело!

Лейтенант Шмидт получил пулю в живот. Рядом с ним лежит кочегар Ланиг с таким же ранением.

– Сволочи!

Матросы «Эмдена» ведут яростный огонь. Фон Мюкке приказывает экономить патроны. Внезапно враг замолкает, и сразу становится понятно почему. Два жандарма из каравана бегут к бедуинам, размахивая белыми флагами. Фон Мюкке начинает понимать восточный менталитет:

– Будут торговаться. Воспользуемся передышкой.

Если вы читали рассказы о битве при Бир-Хакейме[14], вы знаете, что такое лагерь, расположенный в центре пустыни. Фон Мюкке за три часа организует мини-Бир-Хакейм. Верблюды отведены в центр лагеря, штыками и железными тарелками вырыты пулеметные гнезда, построены небольшие стены из поклажи верблюдов, мешков с кофе и риса, бидонов для нефти, наполненных песком, – всем, что попалось под руку. Те, кто выжил под Верденом[15], скажут вам, что против огня для пехоты любая защита лучше, чем ничего: связка хвороста, камень, ком земли. Или труп приятеля. В четырех углах лагеря установлены пулеметы. Все готово, когда возвращаются жандармы с условиями, которые поставил враг, чтобы пропустить караван: передача всего оружия и боеприпасов, верблюдов, провизии, в том числе запасов воды, и уплата 11 тысяч фунтов стерлингов золотом. Иными словами, отдайте все, а потом нам ничто не помешает вырезать вас всех. Вдалеке видны бедуины, наблюдающие за лагерем.

– Открыть огонь! – приказывает фон Мюкке.

Перестрелка продолжалась всю ночь. Всем дают немного воды, раздают печенье. Лейтенант Шмидт умирает, через некоторое время – кочегар. Утро второго дня. Осада в пустыне редко вызывает приятные ощущения у осажденных. Враг постреливает, пулеметы подавляют огонь. Снова постреливают, снова передышка. Но бедуины по-прежнему не уходят, готовые терзать караван, если он пустится в путь. Так жарко, что люди обжигают руки, если во время стрельбы случайно задевают дуло винтовки. Мало воды. Представьте себе положение раненых. Раненые «Эмдена», лежащие на палубе корабля, должны защищаться от чаек. Здесь же в воздухе парят стервятники. Но они кружат в высоте и ждут своего часа. Ночью враг перестает стрелять. Доносится лай шакалов и что-то вроде зловещего хохота гиен.

Солнце восходит над горизонтом в третий раз. Скажем сразу, что осажденным в этот день пришли на помощь. После перестрелки, когда вода уже была на исходе, бедуины выдвинули новые предложения, чтобы уйти, – всего 22 тысячи фунтов золотом, – а фон Мюкке в очередной раз ответил отказом. Несмотря на отказ, тишина со стороны врага, никаких выстрелов.

Осторожно отправляется разведка: бедуины исчезли.

Через полчаса появляются шестьдесят человек на верблюдах. Их вождь берет слово, а лекарь переводит:

– Это – принц Абдалла, второй сын эмира Мекки.

До них дошла весть, что на нас напали, и он бросился выручать нас и рассеял нападавших.

Действительно, чуть ранее за дюнами слышались выстрелы. Наконец кошмар закончился. Караван трогается в путь под защитой войск эмира. Моряки «Эмдена» пересекают зону английской блокады, добираются до Эль-Уэда. Это был конец не только кошмара, но и приключения. По железной дороге от Эль-Уэда до Эль-Ала, а оттуда до Константинополя. Вице-адмирал Сушон, командующий немецкой средиземноморской дивизией, прибыл вместе со своим штабом, чтобы встретить моряков. Офицеры и матросы надели новую форму, которую им прислали.

Их поезд утром в Пасху прибыл на вокзал Хайдарпаса в турецкой столице. Фон Мюкке салютовал адмиралу шпагой:

– Имею честь доложить, что десантная рота «Эмдена», состоящая из пяти офицеров, семи морских офицеров и тридцати семи солдат, прибыла в ваше распоряжение.

Самое любопытное – может быть, самое типичное – из восточного приключения мы оставили на конец.

Осажденные пустыни приняли с подлинной признательностью освободителей, прибывших под командованием принца Абдаллы. Позже фон Мюкке узнал, что на самом деле его отец, эмир Мекки, приказал напасть на караван. Добыча есть добыча, и как жить, если слишком пристально знакомиться с теми, кого собираешься ограбить, будь то союзники или враги? Увидев, как сопротивляются осажденные, арабы, хотя и имели численный перевес, приняли решение: притворимся их освободителями!

И сегодня этот случай наводит на размышления.

Глава восьмая

Самый безумный подвиг

Веллингтон, Новая Зеландия. Сто пятьдесят тысяч жителей. Жилые кварталы карабкаются по обдуваемым ветрами холмам, которые словно нависают над остальной частью города. В порту всегда царит оживление, но в момент, когда мы прибываем в Веллингтон, город живет необычайной жизнью. Идет июль 1942 года. Начавшись в Европе, как и в 1914 году, война охватила весь мир. На зелено-голубом море стоят сотни боевых кораблей, выкрашенных в темно-серый или защитный цвет, и с каждым днем их становится все больше. На них развеваются английские либо американские флаги. Линкоры, крейсера, крейсера ПВО, эскадренные миноносцы, тяжелые танкеры с мостиком на корме, три авианосца с бесконечными палубами, на которых жмутся друг к другу боевые самолеты. Запах мазута чувствуется даже в жилых кварталах.

Стоит южная зима – дождливо, ветрено, холодно. Жители Веллингтона без всякого удовольствия рассматривают это скопище кораблей в порту и на рейде.

– Японцы не преминут напасть на нас. Это будет новый Пёрл-Харбор.

После Пёрл-Харбора японцы захватили Малакку, Борнео, Новую Гвинею, Соломоновы острова. Новозеландцы считают, что следующая цель японцев – Австралия. Затем состоялась Мидуэйская битва, и на дно отправились один американский и три японских авианосца. Война может затронуть и Новую Зеландию. Японцы могут совершить нападение на Веллингтон, пока там стоит такая армада.

Но угроза минует. В последний день июля мазутная вонь усилилась, как никогда. Флотилия – эскадренные миноносцы, крейсера, линкоры, авианосцы – отплывает. Корабли исчезают на севере, оставив в порту несколько сторожевых судов. Они уходят надолго. Война удалилась. Слава богу!

В августе газеты запестрели новым названием – Гуадалканал. Оно будет склоняться на все лады несколько месяцев. «Гуадалканал – зеленый ад». Тихоокеанский Верден. Большинство великолепных кораблей, стоявших в Веллингтоне, ушло на дно в районе острова Гуадалканал, в 2 тысячах километров к северу от Новой Зеландии.

26 декабря 1942 года. Над рейдом Веллингтона сияет солнце. Дует свежий северный бриз. Два американских сторожевых судна покидают рейд. Они отправляются на патрулирование и встречают небольшое парусное судно норвежского типа, с заостренной кормой, около 10 метров в длину, которое безуспешно пытается войти в бухту, борясь со встречным ветром. Один из сторожевиков подходит чуть ближе, поскольку человек у руля парусника подает знаки руками.

На мостике небольшого военного судна стоят капитан и вахтенный офицер – они держат бинокли у глаз.

– Тип не похож на раненого или больного, – говорит капитан, – его парусник не выглядит поврежденным. Курса не менять.

– Может, он хочет, чтобы его взяли на буксир, потому что он не успевает домой к чаю? Ну и наглецы эти гражданские! Отправить бы их на Гуадалканал, пусть на собственной шкуре испытают, что такое война. Мне кажется, на нем аргентинский флаг.

– Опять аргентинский коммерсант из Веллингтона. Их прямо распирает от гордости, что они граждане нейтральных стран.

Шесть раз крохотный парусник пытался подойти к входу в порт. И шесть раз северный ветер и вызванное им сильное течение отбрасывали суденышко в открытое море. После шестой попытки человек убрал грот-парус и в полном отчаянии рухнул на палубу. Его обветренное лицо и рваные и заскорузлые от соли куртка и брюки могли бы подсказать офицерам сторожевика, будь те повнимательнее, что человек не похож на обычного яхтсмена и что прибыл он издалека.

На следующее утро поднялся южный ветер. Суденышко на всех парусах двинулось по портовому фарватеру. За рулем сидел улыбающийся человек – от вчерашнего отчаяния не осталось и следа. Парусник лег в дрейф рядом с небольшим военным катером, стоявшим у входа в порт. Яхтсмен молча предъявил судовые документы офицеру-новозеландцу, блондину громадного роста. Тот медленно и внимательно прочел их: «Вито Дюма. Член Аргентинского яхт-клуба. 42 года.

Буэнос-Айрес. Выездная виза: 27 июня 1942 года.

Кейптаун. Южная Африка. Прибытие 27 августа 1942 года.

Отплытие. 14 сентября 1942 года».

Разинув рот от удивления, офицер окидывает взглядом крохотный парусник и смуглого невысокого крепыша, затем хмурит брови:

– Откуда вы прибыли?

Он не помнит точно, какое расстояние отделяет Буэнос-Айрес от Веллингтона, но знает, что оно чудовищно. Даже расстояние между Кейптауном и Веллингтоном складывается из всей ширины Индийского океана, Тасманова моря и части Тихого океана.

Мореплаватель медлит с ответом, ощущая все более и более подозрительный взгляд офицера. Недоверие растет, поскольку Вито Дюма не решается сказать, что он прибыл из Буэнос-Айреса. Он даже сомневается, что новозеландец слышал о Буэнос-Айресе.

– Из Кейптауна.

Но его растрескавшиеся губы, отвыкшие от речи, с трудом выговаривают слова.

Лжец или безумец? Ясно одно: человек прибыл издалека.

– Поднимитесь, пожалуйста, на борт.

Начинается допрос, кроме того, Вито Дюма приносят чай и угощают сигаретами. После десятиминутной беседы сомнений не остается: в разгар войны, отказавшись от радио, рискуя попасть под бомбежку, получить пулеметную очередь с самолета либо очутиться в центре морского боя, этот человек полгода назад в одиночку отправился в кругосветное путешествие на паруснике по маршруту, который считается непроходимым для малых судов. Англичане окрестили зону южной сороковой параллели «ревущими сороковыми». Англичане не лишены недостатков, но их нельзя упрекнуть в трусости перед морем. «Ревущие сороковые» – суровая реальность, поскольку на этой широте ни один континент, кроме южной оконечности Америки, не останавливает ветров, вызванных вращением Земли. Эту параллель можно сравнить с мощной, постоянно действующей аэродинамической трубой, в которой дуют яростные, часто ледяные ветры.

Не интересующиеся морем французы впервые узнали о существовании «ревущих сороковых» из отчетов о кругосветных гонках (сентябрь 1973 – апрель 1974 года), когда спортсмены частично прошли по ним от Кейптауна до Сиднея. На этом этапе французские гонщики, шедшие на яхте «Экспорт-33», потеряли своего шкипера Доминика Гийе, унесенного мощной волной. Кейптаун – Сидней – 6000 морских миль, Кейптаун – Веллингтон – 7400 миль, Буэнос-Айрес – Веллингтон – 11 710 миль, то есть свыше 40 000 километров безжалостных вод, которые в одиночку пересек Вито Дюма. Многие мореплаватели бывали на «ревущих сороковых», некоторое время шли по ним, как участники той кругосветной гонки. Но ни один из них не прошел их полностью. Такое совершил только Вито Дюма. А пока он объясняется на борту военного судна в Веллингтоне.

– Я рассчитываю отдохнуть здесь три недели, а потом по тем же «сороковым» пройти через Тихий океан отсюда до Вальпараисо без остановок.

Молчание.

– Вы живете в Вальпараисо?

– Нет. Чили не Аргентина. Чтобы вернуться на родину морем и замкнуть круг, мне придется обогнуть мыс Горн.

Мыс Горн. Снова молчание. Позже офицер таможни изложит свою мысль в следующих словах:

– Чокнутый, но сколько отваги!

Вернемся к самому началу истории этого плавания. Подвиг Вито никем не повторен до сегодняшнего дня.

Отец Вито Дюма, аргентинец французского происхождения (его предки переселились в Аргентину очень давно), – мелкий землевладелец, ведущий трудную жизнь. Чтобы помочь родителям, Вито с четырнадцати лет бросает учебу, пробует множество профессий, в основном тяжелых. Упорный и выносливый от природы, мальчуган инстинктивно тянется к той работе, которая развивает эти два качества.

Спортсмен, отличный пловец на дальние дистанции, рекордсмен мира по пребыванию в воде. В 1931 году в возрасте тридцати лет он приезжает во Францию, чтобы переплыть Ла-Манш. Но недостаток денег не позволяет ему оплатить все расходы по этому предприятию. Тогда он решает в одиночку пересечь Атлантику под парусами.

– Другие уже делали это.

Его друзья пожимают плечами:

– У них имелся морской опыт. А ты плавал лишь на яхте по Рио-де-ла-Плата. По сути говоря, ты пресноводник.

– Но меня интересует настоящее море. И я хочу помериться с ним силой, даже рискуя жизнью.

Неужели Вито Дюма так и сказал: «рискуя жизнью»? Его друзья утверждают, что так и было.

– Я много читал и размышлял о проблемах парусного плавания, – говорит он.

Друзья обескуражены. Вито Дюма едет в Аркашон, покупает там тендер постройки 1912 года. Судно для открытого моря? Нет, судно для регат. Замысел выглядит в глазах окружающих безумием. Дюма тратит последние песо на починку и переоборудование суденышка в иол с небольшой мачтой на корме.

Портовые моряки качают головой:

– Уже десять лет назад это суденышко набирало воду через все швы. Оно не обогнет и Испании.

– Может, он и доберется до мыса Финистерре, если пойдет вдоль берега. В ненастную погоду он может укрыться в порту. Сейчас декабрь. Если он решится пересечь Бискайский залив в это время года, он погибнет.

Моряки предупреждают Дюма об опасности, когда он приходит в порт. Он заводит среди них друзей. И так будет в каждом порту, где ему доведется побывать. Они настойчиво советуют:

– Послушайте нас, господин Дюма. Зимние бури в заливе невероятно сильны. Если вы решились отправиться в путь, плывите сначала вдоль французского, а затем вдоль испанского побережья.

Дюма слушает, улыбается, соглашается. Вернее, делает вид, что согласен.

12 декабря 1931 года. Прекрасная погода – легкое волнение на море, тихий бриз. Матросы небольшого буксира, который вывел бывшее регатное судно, переименованное в «Лег», из дока Аркашона, видят, что парусник берет курс прямо на запад. Они хватаются за голову, переглядываются, крестятся. Прекрасная погода, но высокие перистые облака не могут обмануть наметанный глаз. И барометр падает. Медленно, но неуклонно.

Моряки считают самыми гиблыми местами на земном шаре Бискайский залив, «ревущие сороковые» и окрестности мыса Горн. Мне приходилось наблюдать там – с палубы большого корабля – волны высотой 15 метров. На борту своего восьмиметрового тендера Вито Дюма пережил немало тяжелых минут. Погода испортилась, корпус «Лега» не герметичен. Крен составляет сначала 10, потом 15 градусов. На старых развалинах этого типа насос всегда заедает. Надо вычерпывать, вычерпывать и вычерпывать воду часами, иначе смерть. Авторулевой еще не изобретен. Дюма заклинивает руль и начинает вычерпывать воду. «Лег» становится поперек волны, и Вито бросается к рулю. Мореход насквозь промок, промерз до костей, в животе свербит от голода – даже перекусить некогда, о прочих насущных нуждах организма мы и не говорим. Когда Вито спустился, его глазам предстает ужасное зрелище: скудная провизия, взятая с собой (денег совсем уже не осталось), плавает по каюте рядом с чемоданом, где лежит единственная смена одежды. Еалеты пришли в негодность. Соленая вода не повредила лишь банку с какао. Но как приготовить чашку горячего напитка?

«Лег» держится на плаву, несмотря на проникающую сквозь щели воду. Он идет со скоростью 8 узлов при сильном ветре в корму.

Шестьдесят часов плавания. Наступает третья ночь. Дюма замечает, что парусник несет прямо на рифы. В лунном свете (слава богу, светит луна!) он успевает их заметить. Вито перекладывает руль, но набравший воды «Лег» не слушается – рифы приближаются. Дюма бежит по палубе, изо всех сил дергает шкот и снова перекладывает руль. Чудо – судно отворачивается от рифов. Спасен!

Когда утром 19 декабря занимается заря, Вито Дюма, полумертвый от холода, голода, недосыпания, все еще сохраняет ясную голову (мы лишь начинаем открывать в нем невероятную физическую и моральную выносливость). Он узнает проблески маяка Ла-Коруньи на западной оконечности Испании. Курс на Ла-Корунью, прямо на солнце, встающее над берегом.

Подходит буксир, Вито подают знаки. Нужен ли лоцман? Дюма нечем оплатить его услуги. К тому же ему в голову приходит новая мысль. Ветер ослабел. Волны еще высоки, но перестали пениться. Блестит солнце, жизненно необходимое солнце.

– Я подумал, оно меня согреет и все наладится. И решил не заходить в Ла-Корунью, а идти прямо в Виго.

Виго лежит в 60 милях к югу. Зачем нужны эти новые испытания? Затем, чтобы пересилить себя. «Я чуть не умер, но я же не умер, значит могу идти дальше».

Такова сущность этого человека. Куда, как долго идти? Мы узнаем об этом. Вито Дюма, новичок в открытом море, прошел по диагонали Бискайский залив во время одной из самых жесточайших бурь 30-х годов и после одной остановки в Виго и другой на Лас-Пальмасе (Канарские острова) в одиночку пересек Атлантику на слегка улучшенном паруснике для регат.

– Я многое узнал во время своего первого большого перехода. Даже в бурю я размышлял и, в частности, пытался придумать идеальное судно для будущих плаваний: его размеры, вес, парусное вооружение. Щель, наспех законопаченная в Виго, открылась. В бурю приходилось вычерпывать такое количество воды, что у меня от выжимания тряпок в кровь стерлись руки. Во время одной бури вырвало кольцо бизани. Я сидел на корточках и чинил парус, когда набежавшая волна смыла меня за борт. К счастью, я читал много книг о море и знал: каждый одиночка во время волнения должен привязываться. Я очутился в море на конце линя в пенистом следу «Лета». Подтягиваясь на руках (время тянулось бесконечно долго), я сумел взобраться на борт. С учетом ремонта на двух стоянках мое путешествие длилось три месяца. В тропических водах стало легче. Погода улучшилась, а северное экваториальное течение медленно повлекло меня к Бразилии. Я прибыл туда тринадцатого марта тысяча девятьсот тридцать второго года. Бесславно. Я просто выбросился на песчаную отмель, но мне было все равно. Мои мысли были заняты мечтами об идеальном судне, которое решил назвать «Лег II». Я задумал кругосветное плавание под парусами.

Прошло десять лет. Как-то вечером в январе 1942 года усталый человек выпрыгнул из кабины своего трактора после долгой работы в поле. Ему еще надо заглянуть в хлев, где два пеона доят тощих коров. Озабоченный крестьянин походя гладит по голове Арамиса, пса, лежащего у двери низкого домика с побеленными известью стенами, снимает пыльные сапоги (в Аргентине лето), открывает дверь и направляется к себе в комнату. Стол завален морскими картами, связками рукописей. Лицо человека меняется, чувствуется – он прикоснулся к своей мечте.

– Меня постоянно грызло сомнение, удастся ли осуществить то, о чем я мечтал всю жизнь.

Вернувшись в Южную Америку, Вито Дюма решил собрать деньги для постройки «Лега II». Он брался в Буэнос-Айресе за «самые тяжелые работы», и, хотя нам неизвестно доподлинно, какие это были работы, нетрудно догадаться, что не в его характере было щадить себя. После трех лет «чистилища» Вито Дюма набрал нужную сумму. Он явился к директору одной из верфей Буэнос-Айреса:

– Мне нужно иметь не очень длинный тендер с низкой осадкой и чугунным килем.

Девять метров пятьдесят сантиметров («Лег I» имел в длину 14 метров). Будущий владелец тендера продумал все: парусное вооружение, такелаж, переборки, внутреннее оборудование кокпита и корпуса.

– Я каждый день заходил на верфь и все проверял сам. Судно спустили на воду, оснастили. Великолепно! Я думал: «Четыре года. Неплохой показатель». За четыре года я уяснил себе все детали кругосветного плавания. Изучил ветра, течения. Наметил три стоянки – Кейптаун, Веллингтон, Монтевидео. Я был готов к отплытию. И вдруг умер отец.

Заупокойную мессу отслужили не только по покойнику. Она возвестила также о трагической кончине мечты. Семейные дела Дюма идут далеко не блестяще. Если мать останется одна, если Вито не заменит отца, наступит конец всему.

– Я решил остаться.

Вито Дюма никогда не говорил, чего ему стоило принять подобное решение. У него наготове стояло судно, он мог пуститься в плавание в любой момент. Вито обеспечил материальную сторону, опросил шкиперов, фанатиков парусного спорта. Если есть судно, прочее не столь важно, а недостаток денег никогда не служил препятствием для них. После смерти отца Вито Дюма не решился расстаться с «Легом II».

– Продать его означало вырвать собственное сердце. Я изредка ходил вдоль побережья.

Изредка. А в остальном жизнь подчинялась долгу – жить на асьенде и кормить мать. Вито исполнил свой долг до конца. Более того, в 1938 году, когда требовалось заменить трактор, он продал «Лег II». На этот раз он вырвал себе сердце.

Медленно тянутся мрачные годы. Началась война. Аргентина осталась в стороне от конфликта, о войне говорят лишь газеты и киножурналы. У Вито Дюма нет времени ходить в кино, он работает. На лошади он объезжает пампасы, любимые пампасы. Даже воспетые им в стихах. Но теперь их просторы навевают печаль: они слишком напоминают о море.

1942 год. Вито Дюма встречает друга.

– Доктор Рафаэль Гамба, купивший у тебя судно, пока еще владеет им. Но почти не выходит в море. Поговаривают, что он собирается продать его.

– Знаю. Знаю даже, что готов продать его мне.

Выкупить «Лег II» – новая мечта. Семейное хозяйство постепенно пришло в порядок, оно может обойтись без него, но изымать из семейного бюджета крупную сумму нельзя. Как быть?

Что же за личность Вито Дюма? Темноволосый, приземистый, мускулистый человек с широким лицом, на котором выделяются громадные черные глаза. Этот человек, снискавший исключительную славу мореплавателя-одиночки, по натуре не индивидуалист и совсем не похож на мизантропа. Напротив, он невероятно обаятелен. Еде бы он ни оказался, у него сразу появляются друзья. А где лучшие и самые близкие друзья, как не в родной аргентинской провинции?

Друзья узнали, что Вито испытывает недостаток в деньгах и, чтобы выкупить свое суденышко, тщетно пытается продать коров, но они слишком тощи.

– Он очень огорчен. Еще не известно, на какие безумства он пустится ради этого судна. Давайте сбросимся и выкупим его для Вито.

Если в вас живет неистребимая страсть, в девяти случаях из десяти она заразит и других. Вито не единственный пример тому. И все же его друзья и приятели вызывают восхищение: они оплатили все судно, его ремонт (новый владелец почти совсем не ухаживал за ним), медикаменты, теплую одежду, провизию. Ни один из друзей не осмелился сказать ему, что его проект – кругосветное путешествие в одиночку по самым негостеприимным широтам в военное время – почти верное самоубийство. Все знали: Вито уйдет в плавание при любых обстоятельствах. Если невозможно разубедить, лучше помочь.

1 июля. Атлантика встречает мореплавателя по-мужски – доброй бурей. Вито Дюма отплыл из Буэнос-Айреса три дня назад. Его провожала восторженная толпа, печальная и бледная мать, рыдающий брат. Друзья из Аргентинского яхт-клуба сопровождали его до выхода из порта.

Из Монтевидео, где он останавливался, Вито уходит один. Не потому, что у него нет друзей в Уругвае. Просто порт закрыт из-за непогоды и выход из него разрешили только Дюма.

На всех парусах – кливер, верхний парус, грот-парус и бизань – судно несется по волнам, и они не захлестывают его. Если палуба покрыта водой, то это вода с неба – ливни. Иногда собираются темно-серые тучи, они чернеют и вдруг обрушиваются дождями со шквалистым ветром. В эти моменты надо крепко держать руль. Первые двое суток Вито Дюма почти не выпускает руль из рук. Надо восстанавливать морские навыки. В первую ночь он даже забыл зажечь бортовые огни. Когда на второй вечер он спускает грот-парус и идет вниз отдохнуть, его лицо освещает улыбка. Все в порядке.

Все в порядке? Так почему же в каюте вода? Люки были задраены хорошо. Что же случилось? Чиркает спичка – надо зажечь фонарь. Если вы устали и нервничаете, вы поломаете не одну спичку. Двух коробков как не бывало. Может, они намокли? Или физическая усталость сильнее, чем кажется? Наконец фонарь зажжен. Вода пришла не с неба, а из моря.

Как же получилось, что «Лег II», не пропустивший ни капли с момента спуска на воду, корпус которого только что усилили, вдруг дал течь? При такой скорости и полной нагрузке судно вполне может пойти на дно. Забыты сон и еда. Надо откачивать воду. Но увы – насос отказал, как в свое время на «Леге I». Вновь приходится вычерпывать воду вручную и трудиться долгие часы, благо работа привычная.

Волны качают тендер, не позволяя определить, уменьшился ли уровень воды. А пока не удастся обнаружить течь, с прибывающей водой не справиться. Поспешно, после каждого выплеснутого за борт ведра, Дюма перемещает съестные припасы – одну за другой 500 бутылок с различными напитками, размещенных под полом каюты, одну за другой сотни банок с галетами и консервами, которые сложены в носовой части. Затем надо выбраться на палубу, поставить грот-парус и двигаться дальше. Вечером убрать грот-парус, спуститься в каюту и снова перетаскивать груз. Двое суток. Двое суток утомительной работы на судне, которое волны трясут как грушу. Наконец щель обнаружена – трещина на уровне ватерлинии. Откуда? Как? Задавать вопросы нет времени. Скорее заделать ее. В спешке Вито Дюма не раз попадал молотком по пальцам, которые давно порезал острыми кромками банок с галетами. Конопатить приходится вручную – руки по локоть вымазаны свинцовыми белилами. Но он доволен. Вымотан, но доволен. Судно спасено, можно переставить провизию на прежнее место.

5 июля. Море несколько успокаивается, а ветер слабеет. Обратив внимание на затишье (относительное), Вито Дюма ловит себя на мысли, что привык к шуму «ревущих сороковых» – нескончаемому «вою гигантской пилы, вгрызающейся в гигантские стволы».

Для каждого мореплавателя, идущего под парусом, улучшение погоды всегда связано с выполнением какой-то организационной работы. Шесть или семь часов сна ночью, пока судно движется само (авторулевого все еще нет), по воле волн. Утром и вечером, если выглядывает солнце, астрономические наблюдения. Вито Дюма научился работать с секстантом и производить расчеты, ибо он замеряет и высоту луны. Луна на нашем небе – самое быстрое светило. Лучший метод наблюдения – высунуться из люка по грудь. Тогда можно успеть убрать секстант, чтобы его не накрыла неожиданная волна. Хронометр надо оставлять внутри каюты, но где-то рядом, чтобы был виден циферблат. В общем, все идет хорошо.

Не совсем. Судно в полном порядке, но заболела рука, а вернее, правое запястье, пораненное во время перегрузки провизии. Грязь и свинцовые белила (используемые для заделки щели) вызвали заражение крови. Запястье болит и пухнет. Затем начинает распухать предплечье.

– Я понял, что дело приняло серьезный оборот.

Когда у вас распухают запястье и предплечье, но вы находитесь дома, вам надо вызвать врача и ждать его визита. Но на борту «Лега II» нет врача, а бездельничать нет возможности. Каждый маневр, каждый жест вызывают все более и более острые приступы боли; в конце концов она становится невыносимой.

Надо отоспаться, забыть об управлении судном, оставить один парус, и если оно утонет – значит так суждено судьбой! Вито Дюма – больной зверь, укрывшийся в логове-каюте. С нескрываемым отвращением он наблюдает, как вновь прибывает вода. Наспех заделанная щель опять дает течь. Даже если у вас целы обе руки, ремонт произвести невозможно, поскольку ветер вновь набрал силу, а на море поднялось волнение. Единственное, что остается, – рухнуть на койку и забыться.

– Через несколько часов невероятным усилием воли я заставил себя сделать противовоспалительный укол.

Левой рукой, а она тоже поранена и хотя не воспалилась, но болит, а ею действовать неловко. Однако надо справиться с недомоганием.

Сколько приходится сделать! Вы зажигаете горелку, кипятите воду для стерилизации шприца и иглы (еще не изобретены стерильные комплекты для инъекций в герметичной упаковке), сливаете воду, левой рукой, которая почти не слушается, берете шприц и иглу, чтобы соединить их. Мы рассказываем об океане, но эти мелкие детали – кастрюлька, шприц, игла – приобретают жизненно важное значение, когда при скорости ветра 100 километров в час неуправляемое судно идет с заклиненным рулем, прыгая и проваливаясь в волнах.

Происходит неизбежное – шприц и игла падают в грязную морскую воду. Вы ругаетесь. Может, плачете от злости, но делать нечего. Надо начинать все сначала: кипятить воду и прочее. Проходит час. Наконец лекарство в шприце, затем в вашей руке.

За ночь лихорадка не спадает. Вито Дюма делает второй, а вскоре и третий укол. Градусник показывает сорок, а руку раздирает невыносимая боль. Она распухла до невероятных размеров и воняет гнилью…

Несмотря на жар, который туманит рассудок, Вито Дюма понимает, «что надо отрезать эту гниющую руку». Кто из вас пробовал отрубить себе руку? Как это сделать? Ударом топора? Либо вскрыть нарыв ножом? Но рука превратилась в сплошной нарыв. Несовершенные инструменты могут занести худшую, смертельную инфекцию. Безумием было отправляться в путь, не приобретя хотя бы элементарных медицинских знаний!

Дюма – человек глубоко верующий. В отчаянии он возносит молитву святой Терезе из Лизьё (он сам рассказывал об этом) и почти тут же теряет сознание.

Двенадцать часов небытия. Пробуждение. Койка вся промокла, но рука почти не болит. С удивлением и благодарностью (он рассказал и об этом) Вито Дюма смотрит на свое предплечье и видит отверстие 8 сантиметров в диаметре, через которое вытекает гной. Два часа утра 12 июля. Мореплаватель-одиночка спасен.

А война? С момента отплытия из Монтевидео Вито Дюма не видел ни дымка, ни одного самолета. Может, война еще не добралась до «ревущих сороковых» или уже закончилась?

Война напоминает о себе 14 августа воем мощной сирены, когда Вито Дюма отдыхает в каюте. Он тут же выскакивает на палубу. Над «Легом II» нависло громадное судно. На его мостике стоит капитан и жестикулирует.

– Эй, капитан, – кричит Дюма, – вы никогда не отдыхаете? Укажите мне мое местонахождение.

Ответа нет. Дюма бросает взгляд на корму – бразильский флаг. Он повторяет вопрос по-португальски. Сверху доносится голос капитана, усиленный мегафоном:

– Нельзя. Война. Мы не можем сообщать никаких сведений.

– Тогда хоть скажите: я правильно держу курс на мыс Доброй Надежды?

– Если ветер не стихнет, вполне возможно.

– Капитан, вы можете послать радиограмму аргентинскому консулу в Кейптауне и предупредить его о моем прибытии?

– Охотно. Только из ближайшего порта. В море нам запрещено выходить на связь.

Через одиннадцать дней новая встреча. На этот раз с британским эскадренным миноносцем.

– Куда направляетесь?

– В Кейптаун.

– Зачем? – Английский офицер лаконичен.

– Чтобы отдохнуть.

– Почему именно в этот порт?

И в тот же момент Дюма с удивлением видит всплывающую рядом с «Легом II» подлодку. Вскоре на ее узкую палубу выбегают матросы и офицеры.

Дюма понимает, что время шуток прошло. Английский он знает плохо и просит разрешения объясняться на французском языке, которым владеет хорошо. Офицер, предложивший себя в переводчики, ничего не понимает, атмосфера накаляется. «Я понял, что ко мне относятся с подозрением. Может, принимают за шпиона или подрывника?» В этот момент с кормы эскадренного миноносца раздается голос матроса. Тот говорит по-испански:

– Как дела, старина?

Какое облегчение слышать родной язык! Вито пулеметной очередью выпаливает: кругосветное путешествие, остановка, мирные намерения.

Матрос-переводчик тщетно пытается угнаться за его речью. Теперь все, в том числе и офицеры, хохочут.

– Можете подсказать мне курс?

– Идите тем же курсом, вы на правильном пути.

– Удастся ли мне дойти сегодня ночью?

– Не рассчитывайте. Вы более чем в пятидесяти милях от Кейптауна. Доброго пути! В чем нуждаетесь?

– Ни в чем, спасибо.

Вито Дюма входит в Кейптаунский порт в десять часов вечера того же дня, 25 августа 1942 года, пробыв в море пятьдесят шесть суток. Рука еще не зажила окончательно, щель заделана лишь частично, но перевязки и вычерпывание воды давно уже стали рутиной. Теперь Дюма знает, как ведет себя «Лег II» на любом ходу и при любом ветре, он владеет парусами, как пианист-виртуоз клавишами рояля. Он относится к тем редким натурам, которые созданы для моря. Дюма уверен, что может без перерыва просидеть тридцать-сорок часов за рулем, даже вымокнув до нитки. Глядя на бушующее море, он напевает песенку собственного сочинения, одну короткую фразу: «Кто из нас устанет первым?»

Кейптаун. Вито Дюма надеется отдохнуть, вволю отоспаться без внезапных пробуждений, не слыша ударов волн о корпус и угрожающего плеска воды в каюте.

– А «Лег-два» будет укачивать меня, словно в колыбели.

Но жизнь, как всегда, нарушает любые планы… 14 августа Вито просит капитана бразильского судна уведомить аргентинского консула о его прибытии, и капитан выполняет свое обещание. Новость разнеслась по городу, и результат не замедлил сказаться: вместо отдыха бессонная ночь. Всю ночь матросы в порту чествовали Вито Дюма. Наутро – он даже не успел снять старые брюки и куртку с дырявыми локтями – появляется свора журналистов. Вопросы, вспышки магния. «Живописное одеяние, как у флибустьера» – заголовок на первой полосе крупной вечерней газеты. В том же наряде Дюма обедает с консулом Аргентины, мэром города и другими представителями властей.

– Две недели буду бездельничать. Даже не стану заниматься «Легом». Третью неделю посвящу ему.

Так решил Вито, валясь с ног от усталости: вечером 26 августа он отвел свое судно в укромный уголок порта. Несмотря на войну, его разыскали и там – поток телеграмм из Буэнос-Айреса, Монтевидео. А затем начинают приходить сотни писем. Восхищение, поздравления, пишут взрослые, юноши, дети: «Вито Дюма, возьмите меня с собой». Не будучи в состоянии распечатать их все, Вито набивал ими ящики стола: «Буду читать в море». Одно из них упало, он поднял его, прочел: «Я – дочь и внучка голландских моряков и обожаю море. Приезжайте ко мне. Вы не будете чувствовать себя чужим. Моя вилла стоит на берегу Атлантического океана». Из письма было очевидно, что автор – умная, образованная, интересная женщина. Вито отправился на виллу на берегу океана. Его встретила отменно воспитанная красивая блондинка, одинокая и свободная. Две недели незабываемого счастья. И, кроме того, она умела искушать:

– Зачем продолжать путешествие? Почему бы не остаться здесь? Если хотите, уедем на Сейшелы. Там великолепный климат. Будем ходить на яхте, совершать далекие плавания…

«Я не мог, – писал Дюма, – ни дать обещания остаться, ни сообщить об отъезде».

– До завтра.

Ночью он покинул виллу на берегу Атлантики, зная, что они расстаются навсегда.

Щель в носовой части была заделана, корпус заново выкрашен, ванты обтянуты бараньей кожей, чтобы ржавчина не переходила на паруса.

Воскресенье 13 сентября. Вечер. Вито с несколькими друзьями грузит последние ящики с провизией. Он решил тронуться в путь утром.

– До завтра, спасибо.

Чтобы не расслабляться, Вито спускается в каюту. У него мрачное лицо. Быть может, впервые из-за любви к молодой женщине затеянное предприятие кажется ему безумием, не вдохновляет, а угнетает. В его голове словно крутится бесконечная пластинка: «Я выдержал пятьдесят пять суток от Монтевидео до Кейптауна. На этот раз я останусь в одиночестве на три, может, на четыре месяца. Справочник штурмана указывает: двадцать семь дней в месяц дуют ветра силой 8–10 баллов, то есть меня ждут девяносто дней борьбы с холодом, одиночеством, недосыпанием. Кроме того, впереди циклоны Тасманова моря, поскольку я попаду туда как раз к их началу.

Если я потерплю бедствие в Индийском океане, на помощь надеяться не придется, поскольку эти широты пустынны. На моем пути лишь два островка – Сен-Поль и Амстердам. Я могу их и не заметить из-за плохой погоды. Я знал, что на Сен-Поле имеется склад провизии и одежды. Ее хватит на несколько недель или месяцев, а затем морские птицы склюют мой труп. Ни один корабль не приближается к этим пустынным и ледяным скалам. Если бы я решил идти по широтам, где дует муссон, путешествие походило бы на мечту. Спокойные ветры, теплое море, острова с берегами, поросшими кокосовыми пальмами».

Вито Дюма думает о Сейшельских островах, природном рае. Но нет, пора встряхнуться, отбросить воспоминания. Истинное счастье в ином.

14 сентября в 13 часов Вито Дюма покидает Кейптаунский порт. Друзья, рабочие, служащие, моряки, собравшиеся на молу, приветствуют его.

На мостике британского судна, входящего в порт, офицер отвечает на приветствия «Лега II», отдавая честь по всей форме. Вокруг парусника играют морские львы. Море великолепно. Пока это еще Атлантика. Кейптаун лежит в 50 километрах к северу от мыса Доброй Надежды. Чтобы войти в Индийский океан, следует обогнуть мыс Доброй Надежды, бывший мыс Бурь. Ирония судьбы – мореплаватель бурных широт на пятьдесят часов застрянет в окрестностях Кейптауна из-за затишья.

Пятьдесят часов беспокойного бдения. Военные корабли, стальные громадины, проходят ночью с погашенными огнями мимо невидимого парусника. Во время войны зажигать ходовые огни запрещено. Только шум машин предупреждает Вито о приближении опасности.

16 сентября в 10 часов утра на фоне холодного неба вырисовывается высокий темный силуэт мыса Доброй Надежды. И тут же начинается волнение. Суденышко идет под всеми парусами на полной скорости. Глаза смыкаются, но Вито не отходит от руля еще сутки. Надо жаться к берегу из-за быстрого течения, несущегося прямо на юг. Непроглядная тревожная ночь.

На рассвете земля исчезает за горизонтом. Последний знак «цивилизованного» мира – бомбардировщик, на мгновение мелькнувший среди туч.

– Теперь можно поспать.

С трудом, из-за очень сильного ветра, Вито убирает грот-парус. Он привязывает руль, намертво прикрепив его к одному борту, – эмпирическая техника, которой пользовалось большинство мореплавателей-одиночек до изобретения авторулевого. В любое время суток Дюма должен просыпаться и проверять, не изменилось ли направление ветра. Вечером 17 сентября он записывает в судовом журнале: «Благодаря буре „Лег II“ покрыл за двадцать четыре часа сто пятьдесят три мили. Превосходно!»

Утром 19 сентября Дюма, не спавший всю ночь, спускается вниз и ступает в воду. Трюм опять полон воды. Хоть волком вой.

– Не знаю, почему я решил попробовать эту воду. Вода оказалась пресной. Заклепки носового резервуара (двести литров) не выдержали вибрации судна, и более половины запаса воды вылилось. Удар был тяжелым, но приятнее вычерпывать пресную, а не морскую воду. Я знал, что кошмар предыдущих переходов не повторится.

Через несколько часов ветер ослабел.

– Слава богу, пусть и судно отдохнет.

Но стоило Дюма подумать об этом, как море нанесло ему удар в солнечное сплетение. Доводилось ли вам видеть смерч на море? Толстая колонна бешено вращается и засасывает на своем пути воду, поднимая ее до самых облаков. Смерч – зрелище и ужасное, и прекрасное одновременно. Дюма же видит три смерча, несущиеся с севера. На какую высоту может быть поднято суденышко длиной в 9,5 метра и что от него останется после падения и удара о водную поверхность? Разворот! Но суденышко выполняет маневр с неохотой – ветра почти нет! Страшные минуты. Потом облегчение. Смерчи прошли в 500 метрах за кормой. Опять разворот.

– Вот что ждет меня в Тасмановом море, если не удастся опередить циклоны. Да грянет буря!

Да, да, буря. Вито Дюма ищет бури не ради азарта, не ради страсти. Буря придает скорость. Она должна стать союзником. И по-видимому, согласие было получено. Горизонт исчез, ревущие валы окружили суденышко. На дрожащего под тремя свитерами, курткой и штормовкой Дюма обрушиваются пенистые гребни. Дюма радуется и каждый день отмечает пройденное расстояние – 120, 130, 150 миль в течение каждых суток.

– Хорошо, очень хорошо! Уменьшать парусность, несмотря на состояние моря, не буду. Убирать паруса нужно только на время отдыха.

На заре обычно наступает момент относительной передышки. Тогда Дюма готовит большую чашку горячего какао, заедает его финиками и галетами с большим количеством сливочного масла. Остальное время ест шоколад и витамины А и С, чтобы избежать цинги.

Двенадцать дней скоростной гонки в бурю – браво! Но приходит усталость. Дюма вдруг понимает, что он на пределе сил, – недостаток сна может убить любого.

Есть выход – подняться на несколько градусов к северу. Скрепя сердце, но понимая, что отдых совершенно необходим, измотанный мореплаватель решает на короткий срок покинуть ледяной ад. Восстановление сил занимает несколько дней. Солнце показывается из-за туч очень часто, столбик термометра поднимается до 20 градусов. «Синева Индийского океана светлее, чем Атлантики». До сих пор Дюма видел лишь серую или черную воду.

Прежде всего отоспаться. Приготовить рис по-индийски, картофельное пюре. Понаблюдать за дорадой, которая охотится на мелкую рыбешку, и громадным альбатросом, готовым принять участие в охоте. Не жизнь, а сплошное удовольствие!

Но у этого человека, ищущего бури, нет права на удовольствия, бури снова зовут его.

30 октября он попадает в зону низких туч. Почти нет ветра. Альбатросы исчезли, когда задули высокие ветры над облаками. Лишь одна верная птица сопровождает «Лег II» от самого Кейптауна. Это «капский голубь» (небольшой буревестник). Он летит перед судном, садится на воду, получает несколько крошек и исчезает до следующего дня.

– Восемьдесят миль, шестьдесят миль, сорок миль, тридцать пять миль. С каждым днем скорость падает. Парусник ползет как черепаха. Если я сегодня же не возьму курс на юг, меня затянет это спокойствие. Вперед!

Легкое море радовало несколько дней. И снова холодный, ревущий, величественный ад. Иногда, оказавшись в провале между двумя громадными волнами, Вито с беспокойством думает: «А взберется ли парусник наверх? Или его поглотит трехкилометровая бездна?»

Защищаясь от холода, Дюма запихивает между телом и заскорузлой от соли, постоянно мокрой одеждой газеты. Готовить некогда. Чаще всего он съедает порцию холодного риса (его можно сварить заранее в большом количестве), смешанного со съедобными моллюсками и консервированным зеленым горошком. На воздухе температура не превышает 4–5 градусов. В каюте около 12. Никакого источника тепла, негде высушить одежду, согреть заледеневшие руки и ноги. Каждый вечер Вито выпивает стакан рома или водки, словно обычную воду.

Единственный радостный момент – нанесение на карту точки местонахождения парусника. Снова выросла скорость – более 100 миль в сутки. Временами какие-то угнетающие мысли: «Выдержу ли до конца?» – но на палубе у одиночки нет времени на раздумья. Действовать, действовать, действовать. Каждое утро надо поднять грот-парус, перевязать все узлы, несмотря на непрестанные холод и бурю. «Мои пальцы похожи на бесчувственные когти морских птиц». Впереди ничего не видно, небо низкое, белая пена, гигантские волны. Когда суденышко сильно бросает на волнах, вода заливает кокпит, заплескивая в трюм. И тогда ее надо вычерпывать. Это стало почти развлечением.

Опять к рулю. Идет дождь, вода стекает по бизани, капает на штормовку, стекает по коленям. Дюма, не глядя, смахивает ее чехлом компаса и продолжает напевать привычную монотонную песенку: «Кто из нас устанет первым?»

Рано утром 24 октября справа по борту показался остров Амстердам. Дюма не видит, а угадывает его по скоплению туч над вулканической вершиной.

«Я отплыл из Кейптауна месяц и десять дней назад. По крайней мере, моим костям не придется белеть на этой пустынной скале».

Каждый день наносит визит буревестник. Птица хоть как-то скрашивает острое одиночество, и Дюма ждет ее с надеждой и нетерпением. На крошки галет бросаются альбатросы. Напуганный их количеством, криками, размахом крыльев, «капский голубь» улетает, возвращается, ухватывает кусочек, пока альбатросы дерутся. Бывают и счастливые для голубя дни, когда альбатросы заняты другими делами.

Появляется еще одна пичужка, поменьше буревестника. Она быстро парит то на одном, то на другом крыле. Вдруг, словно в приступе головокружения, касается воды и, перебирая крохотными лапками, как бы бежит по гребню волны. И так целыми днями. Откуда эта птичка, когда и где она отдыхает? Моряки издавна зовут ее «птичкой апостола Петра», поскольку она ходит по воде.

1 ноября. Затишье. Первый из трех дней, обещанных Справочником штурмана. Сидя в тесной каюте, Вито Дюма орудует толстой иглой, ставя заплаты на грот-парус. Четыре часа работы.

– Я благословил эти четыре часа, поскольку они позволили мне сделать чудесное открытие: на борту есть еще одно живое существо. Муха. Откуда она залетела? А может, вывелась на судне?

Поспешно – и он не находит это смешным – одинокий человек отыскивает крупинку сахара, кладет его на раскрытую ладонь. После нескольких секунд нерешительности муха садится на сахар, потирая лапки от удовольствия. «Это хорошо воспитанная муха. Не из числа тех наглых насекомых, которые так и норовят усесться на вашем носу. Я полюбил ее не меньше, чем „капского голубя“».

Ветер возобновился 3 ноября, словно по обещанию, но без бури. Иногда по утрам проглядывало солнце. Тогда муха выбиралась на палубу, взлетала, садилась на солнечную сторону паруса. А когда тучи вновь застилали небо, муха возвращалась в каюту, где ее ждало приготовленное Дюма сладкое угощение.

– Я провел инспекцию припасов. Более пятидесяти литров воды. Очень мало, к тому же от деревянного бочонка она окрасилась в коричневый цвет. Пришлось перелить воду в металлический сосуд. В трюме наткнулся на бутылку стерилизованного молока – я давно забыл его вкус.

Впервые после Кейптауна Вито побрился.

– Лучше бы я оставил бороду – она защищала от холода. Но чертовски приятно обрести привычный облик.

10 ноября к вечеру резко и неожиданно падает барометр. 11-го утром после беспокойной ночи Вито встает и выглядывает в иллюминатор. Под темно-серым небом чередой бегут увенчанные пеной волны. Медленно, с отвращением Дюма достает газеты и засовывает под волглую сероватую одежду. До чего же холодно!

– Ну вот, старая развалина, а ты-то надеялся обойтись без тяжелых минут!

Весь день барометр падает, ветер воет, волны бурлят и пенятся. К вечеру, после какого-то минутного затишья, вихрь черных туч (такое Дюма видит впервые) окружает парусник, поднятый на гребень гигантской волны чьей-то чудовищной рукой. Вцепившись в руль, Вито снова возносит молитвы святой Терезе. Среди оглушающего рева «Лег II» падает вниз, но не валится набок. В каюте хаос из осколков бутылок, растерзанных книг, разорванных снастей. Книжный шкаф, прикрепленный к переборке, отрывается и разбивается о противоположную стенку. Муха, к сожалению, больше не появилась. Она исчезла вместе с циклоном. Часто становится понятно, что попал в циклон, лишь после того, как он пронесся.

13 ноября вечером Вито находился всего в 130 милях от юго-западного побережья Австралии. Он записывает в бортовой журнал: «Сверну в порт только в случае крайней необходимости. Завтра или послезавтра закончу переход через Индийский океан. Постараюсь не менять прежнего решения: от Кейптауна до Новой Зеландии – один этап». Ему остается пройти еще около 3000 миль из 7400, то есть треть пути.

Море не бывает одинаковым и каждый раз преподносит сюрпризы. Там, где Вито предполагал встретить бури и циклоны, царит затишье. Дюма подавляет растущую тревогу (уменьшается количество воды, начинают болеть десны, несмотря на прием витамина С) и твердит про себя китайскую пословицу: «Дорога в тысячу миль начинается с первого шага».

Но вскоре прекратились и шаги. Десять дней почти полной неподвижности в совершенно безжизненном море. Исчезли величественные альбатросы с их криками и ссорами. Не видно на гребнях волн и косаток. Удалился кит, который однажды ночью едва не опрокинул «Лег II», подплыв к нему слишком близко. Дюма отогнал его, светя фонариком в глаза. «Как хорошо бы вновь услышать его дыхание». Нет и «капского голубя»… Лучше не думать о нем, забыть о времени вообще. «Мир, вечность, тишина. Я оказался вне материального мира. Привычные предметы кажутся мертвыми. Умерло все – „Лег II“, вселенная, я… Неужели я схожу с ума?»

Однажды 23 ноября рядом с парусником раздается хлопанье крыльев. «Капский голубь»! Это он, конечно он, голубь садится на нос и ждет своих галет.

На следующий день Дюма услышал вдали громкое дыхание китов, «похожее на гул морской бомбардировки». Жизнь возвращалась. Возвращался ветер, он нес с собой тучи – ужасные, темно-коричневые, но очень нужные. «Взыграйте, желанные бури…» Дожди, молнии, порывы ветра, скорость которых достигает 100 километров в час. Судно несется под всеми парусами двое суток. Спать нельзя. Лопнул вант бушприта, надо его менять, вися над водой. Закутавшись в штормовку и вооружившись двумя ножами, укрепленными на рукаве, Вито, словно живая фигура под бушпритом, ныряет в волны и выныривает на поверхность. Чуть не в лицо бьет сорванный порывом ветра малый кливер. Вито чудом избежал травмы. Новый ремонт. «Наконец я собираюсь с силами и вновь чувствую под ногами твердую палубу в теплой каюте. Относительность вещественного мира. Я смываю кровь с рук и сую новые кипы газет под мокрую одежду».

После бури начинают дуть переменные ветры, солнце чередуется с туманом. Ночью на поверхности моря появляются большие светящиеся пятна – скопления микроскопических существ – странная жизнь. Вито кажется, что он «плывет по кострам». Ради экономии загрязненной пресной воды он стряпает на морской воде и страдает от жажды. Из-за цинги болит весь рот.

– Скорее бы увидеть Тасманию!

В ночь на 9 декабря на юге появляются гигантские лучи – небесный веер то раскрывается, то закрывается. Южное сияние, похожее на мерцание огней таинственного города, который возник среди вечных льдов. Красотища! Именно такого зрелища не хватало Дюма в «ревущих сороковых» с их черным небом.

10 декабря на заре в разрывах тумана на востоке появляется земля, и именно там, где он предполагал. Тасмания?

– До Хобарта всего шестьдесят миль. День плавания. Порт, пресная вода, свежие продукты, фрукты.

Но человек со стальным характером берет себя в руки:

– Нет, остановки делать не буду. Еще одно усилие.

Еще одно усилие – 1200 морских миль, более 2200 километров по морю, – жестокий холод, бури, «ревущие сороковые» принимают вызов человека. К вечеру 12 декабря небо становится фиолетовым, потом черным. На свидание явился новый циклон. Впервые у Вито нет ни сил, ни желания убирать грот-парус. Первые порывы столь сильны, что старая грот-мачта скрипит и трещит. Выдержит ли она?

Еще одна бессонная ночь – сил убрать грот-парус не хватило, а за рулем сидеть пришлось. Кошмар наяву: Вито видит то возникающие перед носом парусника, то пропадающие руины городов, ему то кажется, что он падает с лесов, то представляется, что «Лег II» идет под металлическим мостом. Парусник лавирует. В какой-то момент просветления Дюма понимает, что погибнет, если не выспится. Но сначала надо убрать грот-парус.

«Не могу описать все свои страдания». Его бросает с одного конца палубы на другой, словно соломенную куклу. Он ранен, покрыт синяками и никак не может справиться с парусом, прижать его к палубе. Сколько времени длится эта мука? Наконец передышка, облегчение, наступает какое-то внутреннее умиротворение, счастье. Все сделано. Вымотанный человек валится с ног, едва войдя в каюту.

16 декабря. Вито Дюма находится менее чем в 160 милях от южной оконечности Южного острова, более крупного из двух, составляющих Новую Зеландию. Но его цель не Южный остров, а Веллингтон на Северном острове. Еще 640 миль.

Непоколебимый Дюма. У него так болят десны, что он не в силах даже разжевать галету. От штормовки остались одни лохмотья. Не важно, надо продолжать путь. 16 декабря противоборство с третьим циклоном – разгул стихии, удивительное затишье («глаз» циклона) и снова разгул стихии. Во время третьего акта Дюма ждет сюрприз – «капский голубь», все тот же. Дюма узнал его по оперению и дружелюбному взгляду. Как эта птица добралась до него? Сидя, как обычно, на носу парусника, он клюет свою галету. Дюма достает лакомство из кармана разодранной штормовки и бросает его птице, которая с большим куском галеты взлетает вверх. Голубь не летит, его с невероятной скоростью буквально засасывает циклон. Погиб ли он во время бури? Вито больше ни разу не видел его. Прощай, милый компаньон. Вито продолжает плавание с непоколебимой уверенностью: «Я развернул парусник по ветру и, подгоняемый волнами, набегавшими на корму, понесся с головокружительной скоростью. Борьба продолжалась до изнеможения, пока ветер не ослабел к утру 18 декабря».

23 декабря. Ночь и буря. Критическая ночь, поскольку Дюма, опасаясь, что прозевает мыс Фаруэлл, берет курс на север, прямо на Южный остров. Маяков в этой местности нет. Ночь хоть глаз выколи.

– Я знал, что разобьюсь о скалистый берег, если допущу хоть одну навигационную ошибку.

Наконец занимается заря 24 декабря и наступает день, если так можно сказать, ибо погода сумрачная, видимость не превышает одной мили. В 4 часа пополудни показалась суша.

– Она лежала вблизи, менее чем в пятистах метрах. Именно там, где она должна была находиться, по моим расчетам. Еще двое суток трудного плавания по проливу Кука, который разделяет два острова. Холод, низкие тучи, вихрем несущиеся мимо горных склонов. Моим глазам открывалась враждебная природа, словно мир был сотворен только вчера. И ни одного проблеска света, пока не появились огни крохотного острова Стивенс.

Утром 26 декабря на фоне глубокой синевы неба показались величественные вершины Северного острова. В тот же день к 16 часам Вито, пробыв в море сто тридцать суток, подошел ко входу в порт Веллингтон. Мы уже знаем о его безуспешных попытках добраться до берега.

Как только разнеслась весть о его подвиге, начались чествования Вито Дюма. Он провел в Новой Зеландии целый месяц. Несмотря на военное время, Вито стал героем дня! Как и в Кейптауне, газеты говорят только о нем, девушки останавливают его на улице, протягивают ему записные книжки и просто клочки бумаги:

– Автограф, пожалуйста, мистер Дюма!

Как и в Кейптауне, в адрес Вито идет бессчетное количество писем: «Будьте нашим гостем. Оставайтесь у нас, пока не надоест». Получил ли он письмо от искусительницы-блондинки (или брюнетки)? Дюма ничего не сказал по этому поводу, быть может, он боялся самого себя. Спасибо, но никаких долгосрочных визитов и приглашений пожить в семье! Весь месяц мореплаватель отсыпался в своей неудобной крохотной каюте. Но не раз обедал в кают-компании английских и американских судов, заходивших в порт. Морские офицеры относились к нему с уважением, видя в нем опытного моряка и мужественного человека. За две бутылки виски, распитые вместе с ним, американские матросы полностью отремонтировали «Лег II».

30 января 1943 года заваленный подарками Вито Дюма снова выходит в море. Цинга прошла, он в превосходной физической форме, его сердце поет от радости. «Я проделал большую часть труднейшего пути, полного опасностей, борьбы, страхов и веры. Этап Веллингтон – Вальпараисо должен завершить кругосветное плавание».

Веллингтон – Вальпараисо – 5 тысяч морских миль (более 9 тысяч километров) без остановки. Ни одного островка на протяжении всего маршрута. Дюма прошел весь путь за 71 сутки всего с двумя происшествиями. В первый же день в бурю (она встретила его по выходе с рейда) Дюма заметил, что «Лег II» протекает. При отплытии он задел за цементный столб, а много ли надо паруснику? Дюма не злится и даже не удивляется. В конце концов, нормально, если судно, плывущее вокруг света по «ревущим сороковым», пропускает воду. Надо ее откачивать. Нет, вычерпывать. Дюма писал, что предпочитал вычерпывать воду, даже имея исправный трюмный насос. У каждого свое хобби.

Второе происшествие. 15 февраля Вито Дюма, расхаживая по палубе, проваливается в люк, словно прохожий, не заметивший открытой решетки под ногами. Непростительная рассеянность, а может, есть границы человеческой способности не терять бдительности, ведь напряженная жизнь продолжается уже целых семь месяцев. В результате падения начались постоянные боли в боку, и до конца путешествия – целый месяц – Вито не мог ни полностью выпрямиться, ни сделать глубокий вдох.

Кроме этих происшествий, ничего. Обычная череда бурь, способных ужаснуть любого, но не такого морского волка, как Вито, относительно спокойное море (которое нам показалось бы бурным). И несколько мирных солнечных дней, из-за которых Магеллан нарек океан Тихим. Когда море спокойно или нет бури, Дюма скучает от ничегонеделания (прочтите его дневник). И не потому, что ему хочется поскорее вернуться домой, а потому, что он не может помериться силами с морем. Его невероятная выносливость и приобретенный опыт не находят применения, если нет бури. И это не фанфаронство с его стороны, а уверенность, что он одолеет любые опасности, он пошел на это сознательно. Я уже говорил, что в отличие от многих мореплавателей-одиночек Вито Дюма не относится к разряду мизантропов, наоборот, он очень общителен и весь лучится радостью; повсюду у него друзья, и он куда более сердечен, чем большинство окружающих нас людей. И вдруг в его бортовом журнале неожиданная запись: «Я пришел к выводу, что ищу смерти». Сделана она в момент, когда Вито, понимая всю опасность своей затеи, огибает мыс Горн.

Интересный случай – уравновешенный, добрый, приятный (так считают все) человек сообщает, что ищет смерти. Быть может, в нем говорит испанская кровь (по отцу он француз, а по матери?), кровь матадоров, которые бросаются прямо на рога быков, перешагивая иногда границы разумного риска? Может, да, а может, нет. Я вспоминаю другого мореплавателя-одиночку, общительного, человечного, сердечного, который, как и Вито Дюма, искал и нашел смерть в море (Вито умер в собственной постели). Я говорю об Уильяме Уиллисе. У него не было испанских предков – в его жилах текла немецкая кровь. И что же? Неужели страсть к морю может превратиться в наркотик? Может быть, мужественный человек на пике своих возможностей подсознательно стремится раствориться в море, давшем жизнь всему? Психологи и психоаналитики, задумайтесь над этой проблемой, а мы вернемся на борт парусника Вито Дюма.

Утро 10 апреля. Дюма проснулся очень рано, его бьет нервная дрожь, он взволнован и сгорает от нетерпения. Если его расчеты правильны – а до сих пор он ни разу не ошибся, – он должен заметить маяк рядом со входом на рейд Вальпараисо. Ничего. Густой туман. Видимость – тридцать метров. Ни дуновения ветерка, паруса обвисли. «Лег II» застыл в мертвом мире. Иногда Дюма слышит рев сирены, стук машин, видит на серой воде следы невидимых судов. Это абсолютное одиночество застывшего в штиле парусника длится двое суток. Прочтите рассказы профессионалов парусного спорта об их переходах через океаны, и в девяти случаях из десяти они встречаются по прибытии в порт с одними и теми же трудностями, словно суша отказывается от них: «Ты слишком давно покинул меня». Иногда суша убивает блудного сына, как Эрика де Бишопа в Ракаханге…

Суша не убила Вито Дюма, ей хотелось, и не в последний раз, только оскорбить и унизить его – «Лег II» вошел в порт Вальпараисо на буксире, за катером чилийского флота. Но разве такой пустяк мог остановить бурю оваций и приветствий южноамериканцев, чествующих своего героя!

Мыс Горн. Вито Дюма думал о нем во время всего перехода Веллингтон – Вальпараисо, семьдесят одни сутки. Мысль стала манией. Он продолжает думать и говорить о последнем этапе в течение всего месяца, проведенного в Вальпараисо среди празднеств, людей, забот.

– Зачем огибать мыс Горн, почему бы не вернуться домой самолетом? «Лег-два» доставило бы на место грузовое судно. И почему надо огибать мыс Горн в разгар зимы? Это самое опасное время.

– Неверно. Прочтите лоцию. Самые слабые ветра дуют в окрестностях мыса Горн в момент, когда солнце ниже всего над горизонтом. Не упрекайте меня в том, что я хочу воспользоваться этим относительным затишьем.

Неужели Дюма говорит откровенно? Чилийские и аргентинские лоции не сулят подобных благ, и мореплаватель-одиночка провел в море рядом с этой мрачной скалой чуть ли не самые худшие часы в своей жизни. Не испытал бы он разочарования, будь уверен в относительно тихой погоде? Обогнуть мыс Горн – дело непростое.

На переборке в каюте «Лега II» красовалась роспись: «Ол Хансен». Хансен, скандинав, который в разгар южного лета 1934 года покинул Рио-де-ла-Плата на борту «Мэри Джейн» (тендер длиной 10,8 метра), чтобы обогнуть мыс Горн с востока на запад, то есть навстречу самым яростным ветрам планеты. В других книгах я рассказывал о крупных парусных судах, тративших по два месяца на путь вокруг мыса Горн в этом направлении, а один из них совершал попытки в течение 80 суток. Пройти в том же направлении на крохотном суденышке было во много раз сложнее, чем в обратном, как собирался сделать Вито Дюма. Ол Хансен прошел, а вскоре погиб на чилийском побережье. Его путешествие из Монтевидео длилось 100 дней.

Ол Хансен расписался на переборке каюты «Лега II», потому что накануне своей попытки сдружился с Вито Дюма. Он ходил с ним по верфям Буэнос-Айреса, давал ему советы по строительству «Лега II». Именно тогда в знак дружбы и поддержки он поставил свою роспись на переборке. Прошло восемь лет, а она даже не выцвела. Вито Дюма видел ее каждый день, она была как бы посланием из иного мира.

– Я знал: даже при удачном проходе с запада на восток мое достижение не может и сравниться с подвигом Ола Хансена.

Вито Дюма, всегда стремившийся превзойти самого себя, в последующих плаваниях никогда не пытался обогнуть мыс с востока на запад. Этот отказ был чем-то вроде жертвы на алтарь дружбы.

Перед самым отплытием из Вальпараисо Дюма посоветовали:

– А почему бы вам не оставить бортовой журнал здесь? Будет жаль, если пропадет столь ценный отчет о путешествии.

Человек говорил убедительным тоном, но без нажима. Смысл был ясен. Дюма сделал вид, что не понял намека. Целый месяц он отсыпался на суше в настоящей постели, а 30 мая вернулся на борт парусника, спустился в каюту и поцеловал переборку с росписью Ола Хансена. С причала ему махали друзья.

– Чтобы не попасть в течение, которое идет вдоль берега от Вальпараисо до Магелланова пролива, я двинулся дорогой клиперов в открытое море, а потом прямо на юг.

Обогнуть мыс Горн с запада на восток менее сложно, чем в обратном направлении, потому что почти всегда, особенно зимой, дуют попутные ветры, но они гонят вас пинками в зад и дубинками по шее, поливая к тому же тоннами ледяной воды. Яростные «пятидесятые» мыса Горн столь же непримиримы, как и «ревущие сороковые». Несколько часов сумрачного дня со свинцовыми тучами, скрывающими горизонт, а потом бесконечная ночь, когда столбик термометра падает до 15–20 градусов ниже нуля. В этом мрачном хаосе скользят громадные айсберги, оторвавшиеся от антарктических льдов. Как-то ночью Вито Дюма чуть не погиб на палубе своего судна – он стоял, вцепившись в бизань-мачту, накрытый гигантской массой воды, которая никак не могла стечь в море. И с каждым днем он продвигался все ближе к югу по этим безжалостным ледяным водам. Именно тогда он написал: «Мне кажется, я ищу смерти».

«21 июня к вечеру буря достигла своего апогея. Пришлось убрать грот-парус, привязать руль и спуститься в каюту. По моим расчетам, в полночь я должен был оставить мыс Горн по левому борту».

Полночь. Вито Дюма лежит на койке, и вдруг его, словно взрывом, отбрасывает на противоположную перегородку. Он ударяется лицом об иллюминатор, в голове ужасная боль, со лба стекает кровь. Несколько секунд беспамятства, почти нокаут, но все же он находит силы ощупью отыскать вату. «Я хотел остановить кровотечение. Оно длилось около получаса». Когда в голове проясняется, Вито осторожно ощупывает болезненно ноющее лицо. Слава богу, глаза целы. Он отделался содранной бровью и сломанным носом, но обогнул мыс Горн.

Наутро Вито Дюма вышел в Атлантику. Как и многие другие, кто прошел мимо этого ужасного мыса, он даже не видел его. «Я плачу. Печаль, радость, благодарность. Я уверен, мне помогли и те, кто пытался совершить этот подвиг, и те, кто погиб в этой борьбе».

Почему бы и нет? Разве нельзя вообразить на мгновение множество погибших, громадную армию, вдруг поднявшуюся из бездны, чтобы преградить путь смерти: «Нет, этого не трогать!» Поговорите с любым потерпевшим кораблекрушение и спасшимся от неминуемой смерти, и собратья по несчастью, оказавшиеся среди гигантских пенных холмов под неумолимым ветром, скажут, что нельзя быть скептиком везде и всегда. Мы знаем, что Вито Дюма к скептикам не относился.

7 июля 1943 года Вито Дюма прибывает в Мар-дель-Плату – аргентинский порт в южной части устья Рио-де-ла-Плата. Он покинул свою страну год и девять дней назад; его невероятное кругосветное путешествие по «ревущим сороковым» закончено. Через несколько дней после того, как его выбросило на аргентинский берег – последняя ритуальная выходка суши, как бы месть человеку, который выбрал своим уделом море, – Вито Дюма прибывает в Монтевидео, а затем в Буэнос-Айрес. На родине его ждут почести в десятки раз большие, чем в Вальпараисо. Он еще не раз уйдет на «Леге II» в новые плавания. Но пенный след, оставленный им вокруг Земли, увенчал Вито королевской короной – короной мужества, навигационного гения и полного бескорыстия.

Краткий словарь морских терминов

А

Авианосец – класс военных кораблей, основной ударной силой которых является палубная авиация.

Алидада – приспособление для измерения углов (вращающаяся часть) в угломерных приборах.

Арматор – судовладелец или его доверенное лицо, эксплуатирующее морское судно без права собственности.

Астролябия – угломерный прибор, использовавшийся до XVIII в. для определения широт и долгот, а также измерения горизонтальных углов.

Ахтерштевень – нижняя кормовая часть судна в виде жесткой балки или рамы сложной формы, на которой замыкаются вертикально киль, борт и обшивка. Является опорой гребного вала и руля, защищает руль и гребной винт от ударов.

Б

Бак – надстройка в носовой части палубы, доходящая до форштевня. Баком также называют всю переднюю часть палубы.

Бакштаги – снасти стоячего такелажа, поддерживающие с боков рангоуты или дымовые трубы.

Баллер – ось вращения руля.

Баржа – плоскодонное судно, оснащенное или не оснащенное двигателем, которое используется для перевозки грузов по воде.

Барк – большое парусное судно с прямыми парусами на всех мачтах, кроме кормовой (бизань-мачты), несущей косое парусное вооружение.

Барка – общее наименование небольших плоскодонных одно-трехмачтовых судов.

Баркас – 1) самоходное судно небольших размеров, предназначенное для различных перевозок в гаванях и на рейдах; 2) большая мореходная весельная шлюпка.

Бахштаг – курс парусного судна при попутно-боковом ветре, когда угол между продольной осью судна и направлением ветра больше 90° и меньше 180°.

Бизань – 1) кормовая мачта; 2) нижний косой парус, ставящийся на бизаньмачте.

Бить склянку – означает отмечать ударами корабельного колокола каждые полчаса. (Склянки – название песочных часов с получасовым ходом.) Счет времени начинали в 00 часов 30 минут – 1 удар (одна склянка), 2 удара (две склянки) – в 1 час 00 минут, 3 удара (три склянки) – в 1 час 30 минут и так до 8 склянок – в 4 часа. Затем начинали новый отсчет от 1 до 8 склянок и т. д.

Брам-рей – третий снизу рей.

Брам-стеньга – третье снизу колено составной мачты парусного судна, считая стеньгу вторым, а мачту – первым.

Брандер – корабль, нагруженный легковоспламеняющимися веществами для поджога и уничтожения вражеских судов.

Брас – снасть, поворачивающая реи в горизонтальном состоянии.

Брасовать, или брасопить – поворачивать реи брасами в горизонтальном направлении.

Брасс – мера длины, составляющая 1,6 м.

Бриг – двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением фок-мачты и грот-мачты, но с одним косым гафельным парусом на гроте – гротгаф триселем.

Бригантина – 1) легкое пиратское судно наподобие мелкой галеры с палубой; 2) двухмачтовое парусное судно со смешанным парусным вооружением – прямыми парусами на передней мачте (фок-мачте) и с косыми на задней (грот-мачте).

Броненосец – броненосный артиллерийский корабль, предназначенный для уничтожения кораблей всех типов.

Буссоль – разновидность морского компаса, служит для измерения угловых направлений.

Бушприт – наклонная мачта на носу судна, выступающая вперед, за водорез.

В

Ванты – снасти стоячего такелажа, которыми укрепляются мачты и стеньги с бортов судна.

Ватерлиния – линия соприкосновения спокойной поверхности воды с корпусом плавающего судна.

Вельбот – быстроходная узкая шлюпка с острыми носом и кормой.

Вспомогательный крейсер – быстроходный торговый корабль или пассажирский лайнер, оборудованный вооружением и применяющийся в ходе военных действий на море как сторожевое, патрульное, досмотровое или конвойное судно либо как рейдер.

Выбленки – тонкие тросы, ввязанные горизонтально между вантами, параллельно друг другу. Образуют ступеньки для подъема матросов на мачты.

Г

Габара – 1) одно-, двух– или трехмачтовое грузовое парусное судно, применявшееся в основном французами до начала XIX в. Иногда габара использовалась как транспортное военное судно и имела на борту несколько пушек; 2) небольшие морские или речные плоскодонные грузовые баржи.

Гакаборт – верхняя закругленная часть кормовой оконечности судна.

Галера – парусно-гребное военное судно с одним рядом весел, двумя-тремя мачтами и с острым носом, заканчивавшимся надводным тараном.

Галион (галеон) – крупное трех– или четырехмачтовое грузовое судно XVII в., оборудованное для военных действий.

Галс – движение судна относительно ветра; различают левый (ветер дует в левый борт) и правый (ветер дует в правый борт) галсы.

Гафель – рей, одним (нижним) концом упирающийся в мачту (сзади нее), а другим подвешенный к ней под углом; служит для прикрепления верхней кромки паруса; на гафель также поднимают сигналы и иногда флаг.

Гик – горизонтальная балка, одним концом подвижно соединенная с нижней частью мачты и служащая для растягивания нижней кромки паруса.

Гитовы – снасти, которые служат для уборки парусов.

Гондола – длинная одновесельная венецианская лодка с поднятым носом и высокой кормой.

Грот – 1) средняя (самая высокая) мачта парусного судна; 2) нижний прямой парус на грот-мачте (если нет прямых парусов – нижний косой).

Грот-марсель – второй снизу прямой парус на главной мачте.

Гуарá – специальное устройство, одновременно служащее в качестве руля и шверта.

Д

Джонка – грузовое деревянное парусное судно с приподнятыми носом и кормой.

Драккар – деревянный парусно-гребной корабль викингов, длинный и узкий, с высоко поднятыми носом и кормой.

З

Зарифленный парус – парус с уменьшенной площадью.

И

Иол (йол) – двухмачтовое судно с косыми парусами. Кормовая мачта у этого типа судов очень мала и находится впереди оси руля.

К

Кабельтов – 185 метра.

Каботажное плавание – плавание коммерческого грузового или пассажирского судна между морскими портами одного и того же государства.

Каравелла – двух-, трех– или четырехмачтовое легкое судно со сложной системой парусов. Высокобортное, с высокими надстройками на носу и корме. Один из наиболее известных типов кораблей, с которых началась эпоха Великих географических открытий.

Каракка – большое парусное судно XV–XVI вв., распространенное по всей Европе и отличавшееся хорошими мореходными качествами. Активно использовалось для плаваний в океанах в эпоху Великих географических открытий.

Киль – нижняя балка или балки, проходящие посредине днища судна от носовой до кормовой его оконечности и служащие для обеспечения прочности корпуса судна.

Кильватер – струя воды по линии киля позади движущегося судна; строй кораблей, следующих один за другим, «по одной воде». Идти в кильватере – идти вслед за другим судном.

Кливер – косой треугольный парус в передней части судна.

Клипер – корабль с развитым парусным вооружением и острыми, режущими воду обводами корпуса. Форма корпуса и большая площадь парусов позволили клиперам развивать отличную скорость, превосходно удерживать курс, но достигалось это за счет уменьшения объема грузовых трюмов и увеличением осадки.

Клотик – деревянная или металлическая деталь закругленной формы, насаживается на верх мачты или флагштока. Внутри клотика расположены ролики фалов для подъема фонаря.

Клюз – продолговатые или круглые отверстия на парусных кораблях, служащие для проводки якорных канатов и цепей.

Кнорр – грузовой и торговый парусно-гребной корабль викингов.

Кокпит – углубленное открытое помещение в кормовой части палубы для рулевого и пассажиров (на катерах и парусных кораблях).

Корвет – 1) в XVII–XIX вв. трехмачтовый военный корабль с прямым парусным вооружением, имевший 18–30 орудий малого и среднего калибра; 2) современные корветы – многоцелевые корабли прибрежного действия, а также эскортные корабли специальной постройки.

Крейсер – класс боевых кораблей, способных выполнять задачи независимо от основного флота. В эпоху парусного флота название «крейсер» подразумевало предназначение корабля, а не его устройство. В качестве крейсеров использовались, например, фрегаты, корветы и бриги.

Кубрик – единое жилое помещение для команды на корабле.

Куррахи – традиционные ирландские и шотландские лодки с деревянным каркасом, обтянутые кожами животных.

Л

Лаг – прибор для определения скорости судна и пройденного им расстояния.

Латинские паруса – треугольные по форме паруса, которые ставятся в диаметральной плоскости вдоль судна; позволяют судну идти круче к ветру, под углом до 20°.

Легкий крейсер – боевой корабль, подкласс крейсеров, появившийся в начале XX в., вооруженный преимущественно артиллерией среднего калибра.

Леер – ограждение вдоль бортов и вокруг люков.

Линейный корабль (парусный) – класс парусных боевых кораблей, водоизмещением от 500 до 5500 тонн, несущих от 30 до 150 орудий и с численностью экипажа от 300 до 800 человек.

Линкор (линейный корабль) – класс бронированных артиллерийских кораблей водоизмещением от 20 до 70 тысяч тонн, длиной от 150 до 280 м, вооруженных орудиями главного калибра от 280 до 460 мм, с экипажем 1500–2800 человек. Предшественниками линкоров были броненосцы второй половины XIX в.

Линь – судовой трос.

Лисель – дополнительный парус, ставящийся в помощь прямым парусам для увеличения их площади при попутных ветрах.

Лонжерон – основной силовой элемент конструкции многих инженерных сооружений (самолетов, автомобилей, мостов, кораблей), располагающийся по длине конструкции.

Лот – гидрографический и навигационный прибор для измерения глубины. Во времена парусного флота в качестве лота использовалась гиря.

Лотлинь – веревка, разделенная на морские сажени, к которой привязывается лот; служит для измерения глубины.

Лоция – справочное пособие для мореплавателей с подробным описанием навигационных особенностей указанного водного бассейна (река, море, залив). Служит руководством для плавания и при составлении маршрута.

Льё – см. морское льё.

М

Марс – площадка в верхней части мачты для наблюдения, а также для работ по управлению парусами.

Марсель – прямой парус, ставящийся на марса-рее, то есть второй снизу рее на фок– и грот-мачтах.

Марсовый – матрос, обученный парусному и такелажному делу.

Морская миля – 1852 м.

Морская сажень – 1,83 м.

Морское льё – 5555,5 м.

Н

Нактоуз – ящик, в котором расположен судовой компас, а также некоторые другие навигационные инструменты.

Неф – деревянное торговое и военно-транспортное судно X–XVI вв. Изначально имел две мачты и косые паруса. Позднее парусное вооружение стало смешанным, что позволяло ходить круто к ветру. Неф имел округлую форму корпуса и высокие борта, обшитые внахлест. На сильно приподнятых носу и корме были расположены надстройки, имевшие несколько ярусов, на которых с XV в. располагали артиллерийское вооружение.

О

Обводы корпуса корабля – внешние очертания корпуса корабля, зависящие от назначения корабля, его размера и скорости. В большой степени определяют сопротивление воды движению судна, всхожесть на волну, остойчивость, заливаемость, управляемость и т. д.

Октан – морской угломерный прибор, подобный секстанту, но меньших размеров. Применяется обычно в тех случаях, когда наблюдения не могут претендовать на большую точность.

П

Пакетбот – в XVIII–XIX вв. двухмачтовое, а в XIX в. и паровое судно, перевозившее пассажиров и почту.

Перты – тросы, укрепленные под реями, на которых стоят матросы при креплении парусов.

Планшир – верхний брус на фальшборте. Посыльное судно – судно, осуществлявшее связь.

Принайтовать – прикрепить с помощью веревки или троса.

Р

Рангоут (рангоутное дерево) – совокупность деревянных или стальных круглых брусьев (мачты, реи, стеньги и пр.) для поддержания и растягивания парусов.

Реи – толстые перекладины, прикрепляемые поперечно к мачтам и служащие для крепления парусов; термин используется в формах и мужского, и женского рода (рей, рея).

Рейд – часть акватории порта (военно-морской базы) для якорной стоянки кораблей. Различают рейды внешние, находящиеся перед акваторией порта, обычно открытые или частично защищенные, и внутренние, имеющие естественную или искусственную защиту от волнений и течений.

Роль судовая – основной судовой документ, содержащий полные сведения об экипаже.

Рубка – закрытое сооружение на палубе для управления судном.

Румпель – рычаг для поворачивания руля.

С

Самбук – тип торгового одно– или двухмачтового судна с косым парусным вооружением, использовавшегося арабскими моряками для торговли между африканским побережьем и берегами Красного моря, Индией и Занзибаром.

Сампан – одномачтовая плоскодонка, распространенная в Юго-Восточной Азии; ходит под парусом и на веслах.

Секстант (секстан) – навигационный измерительный инструмент, используемый для измерения высоты Солнца и других космических объектов над горизонтом с целью определения географических координат.

Снеккар – военный парусно-гребной корабль викингов.

Стаксель – треугольный парус, который ставится на штаг.

Стеньга – вертикальное продолжение мачты.

Сторожевой корабль – класс боевых кораблей, предназначенных для несения дозорной службы, охраны крупных кораблей от атак подводных лодок, торпедных катеров и авиации противника во время морских переходов и стоянок на открытых рейдах.

Суперкарго – лицо, ведающее на судне приемом и выдачей грузов.

Т

Такелаж – общее название всех снастей на судне или вооружения отдельной мачты. Стоячий такелаж служит для удержания рангоутных частей в надлежащем положении, бегучий – для постановки, уборки парусов, управления ими, изменения направления отдельных частей рангоута.

Тартана – небольшое средиземноморское судно XVI–XIX вв. с косым парусным вооружением.

Тендер – тип парусного судна с косым парусным вооружением, одной мачтой и бушпритом, на которые ставятся грот, стаксель и один-два кливера; в эпоху парусного флота тендером назывался малый парусный военный корабль с 10–12 пушками, предназначенный для разведывательной, дозорной и посыльной службы.

Топенант – снасть, поддерживающая концы рея.

Топсель – косой треугольный или трапециевидный дополнительный парус, поднимаемый в слабый ветер.

Травить – ослаблять.

Триера – парусно-гребное военное судно с тремя ярусами весел. Римское название триеры – трирема.

Тримаран – судно с тремя соединенными в верхней части корпусами.

Тяжелый крейсер – боевой корабль, подкласс крейсеров, появившийся в начале XX в., со стандартным водоизмещением до 10 тысяч тонн и калибром артиллерии до 203 мм.

У

Узел – единица измерения скорости, равная одной морской миле в час.

Ф

Фал – снасть, предназначенная для подъема и спуска парусов, отдельных деталей рангоута (реев, стеньг и т. д.), флагов, вымпелов.

Фалинь – веревка, которой привязывают к пристани или к кораблю гребное судно.

Фальшборт – продолжение борта выше открытой палубы.

Фелюга – небольшое парусное судно прибрежного плавания.

Флаги расцвечивания – флаги военно-морского свода сигналов, поднимаемые на кораблях в торжественных случаях.

Фок – самый нижний прямой парус на передней мачте (фок-мачте).

Фок-мачта – первая, считая от носа к корме, мачта на судне с двумя или более мачтами.

Фордуны – снасти стоячего такелажа, крепящие стеньгу или брам-стеньгу сзади и с бортов.

Форштевень – носовая оконечность судна, являющаяся продолжением киля.

Фрегат – трехмачтовый военный корабль, второй по величине после линейного корабля.

Х

Хронометр – часы с особо точным ходом.

Ш

Шаланда – 1) небольшая баржа для погрузки и разгрузки крупнотоннажных судов на рейде; 2) плоскодонная парусная рыболовная лодка.

Швартов – канат, которым привязывается судно или летательный аппарат на стоянке.

Шверт – выдвижной плоский киль на малых парусных судах для увеличения сопротивления дрейфу.

Шкала Бофорта – двенадцатибалльная шкала, принятая для оценки скорости ветра по его воздействию на наземные предметы или по волнению в открытом море. (0 – штиль, 1 – тихий, 2 – легкий, 3 – слабый, 4 – умеренный, 5 – свежий, 6 – сильный, 7 – крепкий, 8 – очень крепкий, 9 – шторм, 10 – сильный шторм, 11 – жестокий шторм, 12 – ураган.)

Шканцы – наиболее высокий помост, палуба в кормовой части парусного судна.

Шкот – веревка, предназначенная для растягивания нижних (шкотовых) углов парусов.

Шлюп – 1) трехмачтовый корабль с прямыми парусами, не имеющий ранга и потому не требующий командира в звании капитана. В отличие от более крупных кораблей шлюпы могли иметь и весла; 2) тип косого парусного вооружения – одна мачта и два основных паруса, передний и задний.

Шлюпбалка – устройство для спуска шлюпки с борта корабля и подъема ее на борт.

Шлюпка – малое беспалубное мореходное судно для транспортировки людей и грузов, а также для спасения команды.

Шпангоут – поперечное ребро корпуса судна.

Штаг – снасть стоячего такелажа, расположенная в диаметральной плоскости судна и поддерживающая мачту, стеньгу и другое рангоутное дерево спереди или раскрепляющая бушприт с форштевнем. Также может использоваться для постановки паруса.

Шхуна – тип парусного судна, имеющего не менее двух мачт и косые паруса на всех мачтах.

Э

Эскадренный миноносец – см. эсминец.

Эсминец (эскадренный миноносец) – многоцелевой боевой быстроходный корабль, предназначенный для борьбы с подводными лодками, летательными аппаратами и кораблями противника, а также для обороны соединений кораблей и конвоев судов.

Я

Ял – легкая бескилевая парусная, гребная или гребно-парусная лодка.

Алфавитный указатель основных судов и летательных аппаратов

Двойные даты указывают: первая – год строительства судна или спуска на воду; вторая – год уничтожения.

А

«Абер-Врак» (Aber-Wrac’h; упом. 1769–1773) – французское судно.

«Австралия» (Australia; 1928–1954) – австралийский тяжелый крейсер.

«Адмирал Курбэ» (Amiral Courbet; спущен на воду 1899) – французский парусник с железным корпусом, предназначенный для плаваний по Тихому океану.

«Адур» (Adour; упом. 1773) – военно-транспортное судно Жана Франсуа де Лаперуза.

«Айронсайд» (Ironside; постр. 1822) – первый парусный корабль с железным корпусом.

«Акиднек» (Aquidneck; упом. 1869) – трехмачтовый парусник Джошуа Слокама.

«Ален Жербо» (Alain Gerbault; упом. 1932) – тендер Алена Жербо.

«Альтаир» (Altaïr; постр. 1864) – первый парусный корабль с обшивкой из листовой стали.

«Альфредон» (Alfredon; упом. 1876) – английский бриг.

«Амазонка» (Amazone; 1778–1797) – фрегат Жана Франсуа де Лаперуза.

«Андреа Дориа» (Andrea Doria; 1951–1956) – итальянский трансатлантический лайнер компании «Италиан лайн».

«Анунсиада» (Anunciada; упом. 1525) – каравелла Гарсиа Хофре де Лоайсы.

«Анфанс» (Enfance; упом. 1690) – шлюп Томаса Тью.

«Аракака» (Arakaka; упом. 1952) – грузовое судно.

«Аргус» (Argus; упом. 1816) – французский бриг.

«Ариэль» (Ariel; 1865–1872) – английский клипер.

«Артезьен» (Artésien; упом. 1781) – корабль эскадры Пьера Андре де Сюффрена.

«Архимед» (Archimede; постр. 1961) – батискаф ВМС Франции.

«Астролябия» (Astrolabe; 1782–1788) – фрегат Поля Флёрио де Лангля.

«Астролябия II» (Astrolabe; упом. 1826) – корвет Жюля Себастьяна Сезара Дюмон-Дюрвиля; переименованный «Кокий» (Coquille).

«Атлантис» (Atlantis; затонул 1941) – немецкий рейдерский корабль.

«Африканец» (Affrican; упом. 1738–1740) – французское невольничье судно.

«Ашил» (Achille; упом. 1746) – корабль эскадры Ла Бурдонне.

Б

«Баярд» (Bayard; упом. 1902) – трехмачтовый парусник.

«Бакедано» (Baquedano; упом. 1957) – фрегат.

«Баунти» (Bounty; 1784–1790) – шлюп Уильяма Блая.

«Белая птица» (Oiseau Blanc; пропал без вести 1927) – французский биплан.

«Бель Пуль» (Belle-Poule; упом. 1771) – французский королевский фрегат.

«Бен Мор» (Ben Mohr; 1912–1914) – британское грузовое судно.

«Беррье» (Berryer; упом. 1771) – корабль Ива Жозефа Кергелена.

«Бессеген» (Bessegen; упом. 1927) – норвежское грузовое судно.

«Бетси» (Betsy; затонул 1756) – шлюп.

«Бирма» (упом. 1912) – пассажирский пароход трансатлантической «Русско-американской линии».

«Бланш Неф» (Blanche Nef; затонул 1119) – французский корабль.

«Блонд» (Blonde; 1819–1895) – британский военный фрегат; в 1870 переименован в «Калипсо».

«Бостон» (Boston; упом. 1696) – английский корабль.

«Бремен» (Bremen; 1928–1941) – немецкий трансатлантический лайнер.

«Бретань» (La Bretagne; 1886–1912) – французский трансатлантический лайнер.

«Британия» (Britannia; спущен 1840) – пароход английской компании «Кунард стимшип».

«Бугенвиль» (Bougainville; 1931–1940) – французское посыльное судно.

«Бургундия» (La Bourgogne; 1885–1898) – французский трансатлантический лайнер.

«Буссоль» (Boussole; 1783–1788) – фрегат Жана Франсуа де Лаперуза.

«Бьюреск» (Buresk; захвачен 1914) – грузовое судно.

«Бэтс» (Bats; упом. 1963) – туристический лайнер.

В

«Вашингтон» (Washington; 1864–1899) – французский трансатлантический лайнер.

«Виктория» (Victoria; 1519–1570) – каравелла Фернана Магеллана.

«Виктория» (Victory; постр. 1765) – английский 104-пушечный линейный корабль; участвовал в Трафальгарском сражении; с 1922 – на вечной стоянке в Портсмуте.

«Виктуар» (Victoire; упом. 1690) – корабль Оливье Миссона.

«Винчестер» (Winchester; затонул 1690) – английский военный корабль.

«Вирджиниан» (Virginian; 1903–1919) – американский военно-транспортный корабль.

«Возраст не помеха» (Age Unlimited; спущен 1963) – плот Уильяма Уиллиса.

«Вудмен» (Woodman; упом. 1825) – английский корабль.

Г

«Гасконь» (La Gascogne; 1886–1912) – французский трансатлантический лайнер.

«Георг III» (George III; затонул 1835) – трехмачтовый английский корабль, перевозивший каторжников.

«Герцог Омаль» (Duc d’Aumale; затонул 1917) – французский трехмачтовый парусник.

«Гленертни» (Glenartney; упом. 1874) – пароход британской компании «Глен лайн».

«Глэнс» (Glance) – британский трехмачтовый парусный корабль.

«Гнейзенау» (Gneisenau; 1908–1914) – германский тяжелый крейсер.

«Голден Хинд» (Golden Hind; 1577–1600-е) – галион Фрэнсиса Дрейка.

«Гранд Эрмин» (Grande Hermine; упом. 1535) – корабль экспедиции Жака Картье.

«Граф де ла Во» (Comte de La Vaulx; 1930) – гидросамолет Жана Мермоза.

«Грейс Л. Фирс» (Grace L. Fears; упом. 1883) – рыболовецкая шхуна.

«Грейт Вестерн» (Great Western; 1837–1856) – первый пароход, построенный специально для трансатлантических рейсов.

«Грейт Вестерн» (Great Western; 1899) – парусник Говарда Блэкберна.

«Грейт Истерн» (Great Eastern; 1858–1889) – британский пароход, крупнейший корабль XIX в.

«Грейт Рипаблик» (Great Republic; 1901) – парусник Говарда Блэкберна.

«Грейфейс» (Greyface; упом. 1914) – британское грузовое судно.

«Гро Вантр» (Gros Ventre; упом. 1771) – французский грузовой корвет.

Д

«Даникан» (Danycan; спущен 1673) – корабль Рене Дюге-Труэна.

«Деи Грация» (Dei Gratia; упом. 1872) – американский бриг.

«Дженни» (Jenny, Curtiss JN-4) – американский учебный самолет Чарльза Линдберга.

«Джесси Осборн» (Jessie Osborne; упом. 1876) – британский парусник, доставивший колонистов в Новую Зеландию.

«Джуно» (Juneau; затонул 1942) – американский крейсер.

«Дилижанс» (Diligence; спущен 1673) – фрегат Рене Дюге-Труэна.

«Дипломат» (Diplomat; затонул 1914) – британское грузовое судно.

«Дискавери» (Discovery; 1774–1797) – парусник Джеймса Кука.

«Дифайенс» (Defiance; упом. 1594–1595) – корабль Фрэнсиса Дрейка.

«Дойчланд» (Deutschland; 1900–1925) – немецкий трансатлантический лайнер.

«Донья Пакита» (Doňa Pacita; упом. 1965) – пассажирский лайнер.

«Дофин» (Dauphine; упом. 1774) – французский корабль флотилии Кергелена.

«Дух Сент-Луиса» (Spirit of St. Louis; 1927–1928) – одномоторный одноместный самолет Чарльза Линдберга.

«Дюк» (Duke; упом. 1695) – английский парусник, вооруженный для борьбы с пиратами.

«Дюк д’Орлеан» (Duc d’Orléans; упом. 1746) – корабль эскадры Ла Бурдонне.

«Дюшес» (Duchesse; упом. 1696) – английский фрегат.

Е

«Единорог» (Licorne; упом. 1756) – парусник.

«Еретик» (Hérétique; упом. 1952) – надувная лодка Алена Бомбара.

Ж

«Жемчуг» (1903–1914) – бронепалубный крейсер Российского императорского флота.

З

«Звезда» (Etoile; упом. 1766–1769) – грузовой корабль Антуана Луи де Бугенвиля.

«Зевен Провинсиен» (Zeven Provinciёn; 1909–1942) – голландский крейсер.

«Знак вопроса» (Point d’interrogation; 1930) – самолет Дёдона Коста и Мориса Беллонта.

И

«Иль-де-Франс» (Ile-de-France; 1927–1959) – французский трансатлантический лайнер.

«Индевор» (Endeavour; 1764–1778) – барк Джеймса Кука.

«Индус» (Indus; затонул 1914) – британское военно-транспортное судно.

К

«Кабинга» (Kabinga; 1907–1943) – британское грузовое судно.

«Кайзер Вильгельм» (Keiser Wilhelm; 1897–1914) – немецкий трансатлантический лайнер.

«Какафуего» (Cacafuego; захвачен 1579) – испанский галион.

«Камилоа» (Kamiloa; 1937–1938) – двойная пирога Эрика де Бишопа.

«Канарейка» (Oiseau Canari; упом. 1929) – французский моноплан «Бернар» Жана Ассолана, Рене Лефевра и Армана Лотти.

«Каролин» (Caroline; упом. 1803–1807) – парусник, принадлежавший Роберу Сюркуфу.

«Карпатия» (Carpathia; 1902–1918) – пассажирский пароход компании «Кунард лайн».

«Катараки» (Cataraqui; 1840–1845) – британский парусник.

«Катти Сарк» (Cutty Sark; спущена 1869) – британский клипер; с 1954 – на вечной стоянке в Гринвиче.

«Кедаг Меркант» (Quedagh Merchant; затонул 1698) – индийское торговое судно.

«Кент» (Kent; захвачен 1800) – английский военный корабль.

«Кертис» (Curtiss NC-4; 1919–1920) – четырехмоторный гидроаэроплан.

«Киллинг» (Killing; затонул 1914) – британское грузовое судно.

«Кинг Люд» (King Lud; затонул 1914) – британское грузовое судно.

«Клейст» (Kleist; упом. 1914) – германское судно.

«Клермон» (Clermont; 1807–1814) – первый пароход.

«Клэн Грант» (Clan Grant; затонул 1914) – британское грузовое судно.

«Кокий» см. «Астролябия II».

«Комет» (Komet; 1937–1942) – немецкий вспомогательный крейсер.

«Консепсьон» (Concepcion; затонул 1522) – каравелла Фернана Магеллана.

«Кон-Тики» (Kon-Tiki; спущен 1947) – плот Тура Хейердала.

«Конфьянс» (Confiance; упом. 1800) – корабль Робера Сюркуфа.

«Креол» (Créole; упом. 1793) – судно Робера Сюркуфа, перевозившее рабов.

«Куин Мэри» (Queen Mary; 1934–1967) – британский трансатлантический лайнер.

«Куин Элизабет» (Queen Elizabeth; 1938–1968) – британский трансатлантический лайнер.

Л

«Лаура» (Loire; упом. 1816) – французская габара.

«Ле Жё» (Les Jeux; упом. 1687) – французский фрегат.

«Лег» (Legh; упом. 1931) – парусник Вито Дюма.

«Лег II» (Legh II; упом. 1942–1943) – парусник Вито Дюма.

«Леди Нельсон» (Lady Nelson; упом. 1804) – английское судно, перевозившее каторжников.

«Леон» (Leon; упом. 1819) – испанский корабль.

«Леон-Бюро» (Léon-Bureau; отправлен на слом 1936) – французский трехмачтовый парусник.

«Либерия» (Liberia; захвачена 1914) – грузовое судно.

«Либертад» (Libertad; упом. 1888) – одномачтовая плоскодонка Джошуа Слокама.

«Либерте» (Liberté; упом. 1690) – шлюп Томаса Тью.

«Линкс» (Lynx; упом. 1914) – голландский броненосец.

«Лис» (Lys; упом. 1746) – корабль эскадры Ла Бурдонне.

«Ловат» (Lovat; затонул 1914) – британское грузовое судно.

«Локхид-вега» (Lockheed Vega; 1932) – самолет Амелии Эрхарт.

«Локхид-электра» (Lockheed Electra; 1937) – самолет Амелии Эрхарт и Фреда Нунена.

«Лоредано» (Loredano; упом. 1914) – итальянское грузовое судно.

«Лузитания» (Lusitania; 1906–1915) – британский трансатлантический лайнер.

М

«Мавритания» (Mauretania; 1906–1934) – британский трансатлантический лайнер.

«Мазеппа» (Mazeppa) – американский клипер.

«Малыш» (Little One; спущен 1968) – парусная лодка Уильяма Уиллиса.

«Мария Целеста» (Mary Celeste; 1862–1885) – бриг.

«Маркиз де Кастри» (Marquis de Castries; упом. 1771) – французское военно-транспортное судно.

«Маркоманния» (Markomannia; затонула 1914) – германское грузовое судно-заправщик.

«Марсуэн» (Marsouin; упом. 1803–1807) – парусник, принадлежавший Роберу Сюркуфу.

«Мартабаз» (Martabaze; постр. 1853) – парусный корабль с железным корпусом.

«Маршал де Кастри» (Maréchal de Castries) – парусник.

«Маскарен» (Mascarin; упом. 1771) – французский военно-транспортный корабль.

«Маунт Темпл» (Mount Temple; 1901–1916) – пароход «Канадских атлантических линий».

«Медуза» (Méduse; 1810–1816) – французский фрегат.

«Мейфлауэр» (Mayflower; до 1609–1622/1624) – английское трехмачтовое торговое судно.

«Мельбурн» (Melbourne; 1912–1929) – австралийский легкий крейсер.

«Муске» (Mousquet; затонул 1914) – французский миноносец.

«Муш» (Mouche; упом. 1772) – французская шлюпка.

«Мэри Джейн» (Mary-Jane; упом.1934) – парусник Ола Хансена.

Н

«Надежда» (Espérance; упом. 1791) – корвет Жозефа Антуана Д’Антркасто; переименованный «Дюранс» (Durance).

«Наполеон» (Napoléon; упом. 1803–1807) – парусник, принадлежавший Роберу Сюркуфу.

«Нева» (Neva; 1813–1835) – британский трехмачтовый пассажирский корабль.

«Нинья» (Niňa; до 1492–1501) – каравелла Христофора Колумба.

«Нон сач» (Nonsuch; спущен 1668) – английский военный корабль; в 1696 захвачен французами и переименован в «Сан-Парей».

«Нормандия» (La Normandie; 1882–1912) – французский трансатлантический лайнер.

«Нормандия» (Normandie; 1932–1946) – французский трансатлантический лайнер; в 1941 переименован в «Лафайет» и переоборудован в военный транспорт.

«Нувель-Конфьянс» (Nouvelle-Confiance; упом. 1803–1807) – парусник, принадлежавший Роберу Сюркуфу.

«Нунжессер и Коли» (Nungesser et Coli; упом. 1927) – самолет Дёдона Коста и Жозефа Мари Лебри.

«Ньюборн» (Newborn; упом. 1914) – английское судно.

«Нэнси» (Nancy; упом. 1805) – американская шхуна.

«Нюрнберг» (Nürnberg; 1906–1914) – германский легкий крейсер.

О

«Орор» (Aurore) – судно французских работорговцев.

П

«Париж» (Paris; 1921–1939) – французский трансатлантический лайнер.

«Пен Дюик IV» (Pen Duick IV; 1968–1978) – тримаран Алена Колы, ранее – Эрика Табарли; переименован в «Мануреву» (Manureva).

«Пингвин» (Pinguin; 1936–1941) – немецкий вспомогательный крейсер.

«Пиндос» (Pindos; упом. 1811) – американский китобоец.

«Пинта» (Pinta; упом. 1492) – каравелла Христофора Колумба.

«Пистоле» (Pistolet; упом. 1914) – французский миноносец.

«Поиск» (Recherche; 1786–1794) – военно-транспортный корабль экспедиции Жозефа Антуана Д’Антркасто; переименованная «Форель» (Truite).

«Поиск» (Research; упом. 1827) – фрегат Питера Диллона.

«Понтопорос» (Pontoporos; упом. 1914) – греческое грузовое судно.

«Президент Феликс Фор» (Président Félix Faur; затонул 1908) – французский четырехмачтовый парусник.

«Принц Ломбардо» (Prince Lombardo; упом. 1876) – итальянский парусник.

«Принц Эйтель Фридрих» (Prinz Eitel Friedrich; 1904–1934) – германский океанский лайнер, в годы Первой мировой войны использовавшийся как вспомогательный крейсер.

«Пти Эрмин» (Petite Hermine; упом. 1535) – корабль экспедиции Жака Картье.

«Пять портов» (Cinque Ports; затонул 1704) – парусник Томаса Страдлинга.

Р

«Р. К. Фокс» (R. K. Fox; 1896) – гребная лодка Марбо и Самуэльсона.

«Ра» (Ra; постр. в 1968) – папирусная лодка Тура Хейердала.

«Ра II» (Ra II; постр. 1970) – папирусная лодка Тура Хейердала.

«Радуга» (Arc-en-сiel; постр. 1933) – деревянный трехмоторный почтовый самолет.

«Райёз» (Railleuse; упом. 1687) – французский фрегат.

«Ревенан» (Revenant; спущен 1807–1810) – линейный корабль Робера Сюркуфа, построенный по его чертежам; в 1808 захвачен англичанами и переименован в «Виктор» (Victor); в 1809 вновь захвачен французами; в 1810 вновь захвачен англичанами и уничтожен.

«Резолюшн» (Resolution; спущен 1770) – корвет Джеймса Кука; в 1771 переименован в «Дрейк» (Drake); в 1782 захвачен французами.

«Рейнланд» (Rheinland; 1907–1921) – германский военный корабль.

«Рекс» (Rex; 1931–1944) – итальянский трансатлантический лайнер.

«Рилайенс» (Reliance; затонул 1950) – парусник Доусонов.

«Родёр» (Rôdeur; упом. 1819) – французский бриг.

«Ройял Уильям» (Royal William; упом. 1833) – канадский паровой парусник.

«Ролан» (Roland; упом. 1774) – 64-пушечный корабль Ива Жозефа Кергелена.

С

«Саванна» (Savannah; 1818–1821) – первый американский паровой парусник.

«Сан-Антонио» (San Antonio; упом. 1519) – каравелла Фернана Магеллана.

«Сан-Габриель» (San Gabriel; упом. 1525) – каравелла Гарсиа Хофре де Лоайсы.

«Санта-Крус» (Santa Cruz; упом. 1552) – галион Франсиско Хавьера.

«Санта-Мариана» (Santa Mariana; упом. 1959) – грузовое судно.

«Санта-Мария» (Santa Maria (переименованная «Гальега»); упом. 1492) – каравелла Христофора Колумба.

«Санта-Мария де ла Виктория» (Santa Maria de la Victoria; упом. 1525) – каравелла Гарсиа Хофре де Лоайсы.

«Сантьяго» (Santiago; затонул 1520) – каравелла Фернана Магеллана.

«Сан-Фелипе» (San Felipe) – испанская каракка, захваченная Фрэнсисом Дрейком.

«Святой Гавриил» (São Gabriel; упом. 1497) – каравелла Васко да Гамы.

«Святой Иероним» (São Jerónimo; упом. 1497) – каравелла Васко да Гамы.

«Святой Михаил» (São Miguel; упом. 1497) – каравелла Васко да Гамы.

«Святой Рафаил» (São Rafael) – каравелла Васко да Гамы.

«Семь сестричек» (Sept Petites Soeurs; 1954) – плот Уильяма Уиллиса.

«Сен-Жеран» (Saint-Géran; упом. 1744) – парусник.

«Сен-Луи» (Saint-Louis; упом. 1746) – корабль эскадры Ла Бурдонне.

«Сентениэл» (Centennial; упом. 1876) – плоскодонка Альфреда Джонсона.

«Сент-Эгберт» (Saint Egbert; 1914–1935) – британское грузовое судно.

«Септер» (Septer; упом. 1697) – английский корабль.

«Сердитый» (Boudeuse; 1764–1800) – фрегат Антуана Луи де Бугенвиля.

«Серика» (Serica; 1863–1872) – английский клипер.

«Серпант» (Serpente; упом. 1689) – французский фрегат.

«Сидней» (Sydney; 1912–1928) – австралийский легкий крейсер.

«Сириус» (Sirius; 1837–1847) – британский пассажирский колесный пароход, построенный в Шотландии.

«Спрей» (Spray; 1892–1909) – шлюп Джошуа Слокама.

«Стокгольм» (Stockholm) – шведский лайнер компании «Свидиш-американ лайн»; в 1959 переименован в «Фолькерфройндшафт».

«Стратфилдсей» (Strathfieldsaye; упом. 1834) – английское транспортное судно.

«Сюбтиль» (Subtile; упом. 1787) – фрегат.

Т

«Таити-Нуи» (Tahiti Nui; 1956–1957) – плот Эрика де Бишопа.

«Таити-Нуи II» (Tahiti Nui II; 1958) – плот Эрика де Бишопа.

«Таймсрих» (Timerich; захвачен 1914) – грузовое судно.

«Тайцинг» (Taitsing; 1865–1883) – английский клипер.

«Тара-Пакка» (Tara Pacca; упом. 1901) – четырехмачтовый парусник.

«Темптресс» (Temptress; упом. 1949) – парусное судно со вспомогательным двигателем Эдварда Алларда.

«Типинг» (Taeping; спущен 1863) – английский клипер.

«Титаник» (Titanic; 1911–1912) – британский трансатлантический пароход компании «Уайт стар лайн».

«Титания» (Titania; упом. 1914) – германский легкий крейсер.

«Топаз» (Topaz; упом. 1808) – судно для охоты на тюленей.

«Трабох» (Traboch; затонул 1914) – британское грузовое судно.

«Триест» (Trieste; 1953–1963) – исследовательский батискаф.

«Тринидад» (Trinidad; затонул ок. 1523) – каравелла Фернана Магеллана.

«Трините» (Trinité; упом. 1688) – французский корсарский корабль.

«Тритон» (Triton; упом. 1796) – английский военный корабль.

«Троил» (Troilus; 1913–1914) – британское грузовое судно.

«Турень» (La Touraine; 1891–1923) – французский трансатлантический лайнер.

У

«Уазо» (Oiseau; упоминается в 1774) – французский корвет флотилии Кергелена.

«Уазо дез Иль» (Oiseau des Iles) – трехмачтовая шхуна.

«Уондонк» (Wandank; упом. 1960) – буксир.

«Урсус» (Ursus; упом. 1926) – французский буксир.

Ф

«Файери Кросс» (Fiery Cross; спущен 1860) – английский клипер.

«Файркрест» (Firecrest; построен 1892) – яхта Алена Жербо.

«Феникс» (Phénix; упом. 1746) – корабль эскадры Ла Бурдонне.

«Феникс» (Phoenix; постр. 1807) – первый пароход, вышедший в открытое море.

«Фермопилы» (Thermopylae; 1868–1907) – английский клипер.

«Флаинг клауд» (Flying Cloud; 1851–1875) – клипер.

«Флор» (Flore; упом. 1872) – корвет.

«Флор де Роза» (Flor de Rosa; упом. 1515) – бригантина Афонсу Албукерки.

«Фойл» (Foyle; упом. 1914) – британское судно.

«Фокея» (Phocée; упом. 1930) – французское судно.

«Фортюн» (Fortune; упом. 1771) – военно-транспортное судно Ива Жозефа Кергелена.

«Франкфурт» (Frankfurt; упом. 1912) – немецкий пароход.

«Франция» (France; 1910–1934) – французский трансатлантический лайнер.

«Франция» (France; 1960–1974) – французский трансатлантический лайнер, впоследствии норвежский круизный лайнер, переименованный в «Норвегию».

«Француз» (Français, спущен 1673) – линейный корабль Рене Дюге-Труэна.

Х

«Хауксдейл» (Hawkesdale) – клипер.

«Хойзинг» (Choising; упом. 1914) – германское судно.

Ч

«Чайка-Персиваль» (Percival Gull VI (G-ADPR); упом. 1935) – моноплан Джин Баттен.

«Челленджер» (Challenger; спущен 1853) – американский клипер.

«Чилкана» (Chilkana; затонула 1914) – британское грузовое судно.

Ш

«Шампань» (La Champagne; 1886–1915) – французский трансатлантический лайнер.

«Шанандоа» (Shanandoah) – прогулочная яхта.

«Шарнхорст» (Scharnhorst; 1906–1914) – германский тяжелый крейсер.

«Шезин» (Chézine) – французский парусник.

Э

«Эвонмор» (Avonmore; затонул 1877) – британский трехмачтовый парусник.

«Эдвенчер Галлей» (Adventure Galley; 1657–1698) – парусно-гребной корабль Уильяма Кидда.

«Эдвенчер» (Adventure; 1769/70–1811) – корвет Джеймса Кука.

«Эйша» (Ayesha; затонула 1914) – английская шхуна, реквизированная фон Мюкке.

«Экспорт-33» (33 Export; упом. 1973–1974) – французская спортивная яхта.

«Эксфорт» (Exfort; захвачен 1914) – грузовое судно.

«Элиз» (Élise; упом. 1816) – первый английский пароход.

«Эмден» (Emden; 1908–1914) – германский легкий крейсер.

«Эмерийон» (Emerillon; упом. 1535) – корабль экспедиции Жака Картье.

«Эмили» (Emilie; упом. 1793) – трехмачтовое судно, капитан Робер Сюркуф.

«Энн Мак-Ким» (Ann McKim; 1832–1852) – американский клипер.

«Эр дю Берже» (Heure du Berger; упом. 1769) – французский корвет.

«Эр» (Eure; упом. 1893) – французское посыльное судно.

«Эрон» (Héron) – французский бриг.

«Эспирито-Санто» (Espirito Santo; затонул 1526) – каравелла под командованием Себастьяна Хуана Элькано в составе экспедиции Гарсиа Хофре де Лоайсы.

«Этрурия» (Etruria; 1885–1908) – английский трансатлантический лайнер.

«Эхо» (Echo; упом. 1816) – французский корвет.

Ю

«Южный Крест» (Croix-du-Sud; потерпел крушение 1936) – почтовый гидроплан Жана Мермоза.

«Юнайтед Стейтс» (United States; 1952–1969) – американский трансатлантический лайнер. FNRS-2 (1948–1953) – первый в мире батискаф. FNRS-3 (1963) – второй в мире батискаф.

Словарь имен

А

Абдалла ибн Хусейн (1882–1951) – второй сын эмира Мекки Хусейна ибн Али аль-Хашими, первый король Иордании (1946–1951), эмир Заиорданья (с 1921).

Абдулла – см. Джибрин, Абдулла.

Авери, Джон, по прозвищу Длинный Бен (Генри Эвери; 1659 – после 1696) – английский пират, промышлявший в Атлантическом и Индийском океанах.

Албергария, Лопу Суариш ди (1442–1520) – португальский мореплаватель, вице-король Португальской Индии (с 1515).

Албукерки, Афонсу ди (1453–1515) – португальский мореплаватель и колонизатор, вице-король Португальской Индии; создал по берегам Индийского океана укрепленные пункты с постоянным португальским гарнизоном, сумев таким образом перехватить у арабов контроль над основными путями евроазиатской торговли.

Албукерки, Браш Афонсу (1500–1580) – сын Афонсу ди Албукерки.

Алвариш, Франсишку (ок. 1465 – ок. 1540) – португальский посол в Абиссинии (1520–1526), автор «Правдивой повести о землях пресвитера Иоанна Индийского».

Александр VI (1431–1503) – папа римский (с 1492).

Александр Македонский (356–323 до н. э.) – македонский царь, полководец, создатель мировой державы.

Аллард, Эдвард – британец, ставший вторым человеком, пересекшим Атлантический океан с востока на запад (1949).

Алмейда, Франсишку ди (ок. 1450–1510) – первый вице-король Португальской Индии, один из основоположников португальской колониальной империи.

Альбарран, Пьер (1893–1960) – знаменитый французский игрок в бридж.

Альфонс Х Мудрый (1221–1284) – король Кастилии и Леона (с 1252).

Анжуйский герцог, Филипп V (1683–1746) – основатель испанской ветви династии Бурбонов, король Испании (с 1700).

Антонио – слуга-китаец Франсиско Хавьера.

Апшон граф д’, Антуан Морис – французский военный, командующий драгунским полком (1748–1761).

Арбулен, Жан д’ – дядя Луи Антуана Бугенвиля.

Аристотель (384–322 до н. э.) – древнегреческий философ и ученый.

Арриан, Луций Флавий (ок. 89 – ок. 175) – греческий историк и географ, автор «Индики» и трактата о жизни Александра Македонского.

Архун (XIII в.) – монгольский хан, царствовавший в Персии.

Аса (IX в.) – прародительница скандинавских конунгов из династии Инглингов.

Ассолан, Жан (1905–1942) – французский летчик, перелетевший через Атлантический океан на моноплане «Канарейка» (1929).

Аутуру (упом. 1768) – племянник короля Таити, протеже Бугенвиля.

Аше, Анн Антуан д’ (1701–1780) – французский вице-адмирал.

Аше, д’ – гардемарин, родственник вице-адмирала д’Аше, погиб во время второй экспедиции Кергелена.

Б

Байрон Джорд Энсон, 7-й барон Байрон (1789–1868) – британский военно-морской офицер, адмирал, кузен Джорджа Гордона Байрона, унаследовавший титул после его смерти.

Байрон, Джордж Гордон, 6-й барон Байрон (1788–1824) – английский поэт.

Бар (Барт), Жан (1650–1702) – французский корсар фламандского происхождения; офицер Королевского флота; национальный герой Франции.

Бар, Франсуа-Корниль (р. 1676) – французский вице-адмирал, кавалер Большого креста и ордена Святого Людовика, сын Жана Бара.

Барбоза, Дуарте (ум. 1521) – португальский офицер, мореплаватель и писатель, участник экспедиции Магеллана.

Барлоу, Эдвард (ок. 1642–1706) – британский военно-морской офицер, капитан.

Баррето, Изабелла (1567?–1612) – испанская мореплавательница, жена Менданьи де Нейры.

Барруш, Жуан ди (1496–1570) – португальский историк и писатель.

Баскервиль, Томас (упом. 1595) – английский капитан, участник последней экспедиции Фрэнсиса Дрейка.

Бастье, Мариз (1898–1952) – французская летчица.

Баттен, Джин Гарднер (1909–1982) – новозеландская летчица, совершившая в 1936 одиночный перелет из Англии в Новую Зеландию и установившая ряд мировых рекордов.

Баттен, Фредерик – дантист, отец Джин Гарднер Баттен.

Белломонт, Ричард Кут (1636–1700/01) – граф, английский губернатор Нью-Йорка с 1698.

Беллонт, Морис (1896–1983) – французский летчик; в 1930 совершил беспосадочный перелет Бурже – Нью-Йорк.

Бельвиль, Жанна де (ок. 1300–1359) – бретонская дворянка, женщина-корсар.

Бель-Иль (Беллиль), Шарль Луи Огюст Фуке, герцог (1684–1761) – маршал Франции, военный министр Франции.

Бентли, Готье де – английский дворянин, второй муж Жанны де Бельвиль.

Бермехо, Хуан Родригес – испанский матрос, участник первой экспедиции Христофора Колумба.

Бернарден де Сен-Пьер, Жак-Анри (1737–1814) – французский писатель, путешественник и мыслитель.

Бёрнс, Роберт (1759–1796) – шотландский поэт.

Беррье, Никола Рене (1703–1762) – начальник парижской полиции (1747–1757), затем морской министр, хранитель печати.

Берту, Фердинанд (1727–1807) – французский изобретатель, часовщик, создатель хронометра.

Бехайм, Мартин (1459–1507) – немецкий ученый и мореплаватель, находившийся на португальской службе. Создатель одного из старейших глобусов.

Бил, Джеймс (упом. 1836) – ирландский судовладелец.

Билау, Курт (1872–1941) – немецкий океанограф, майор-артиллерист, изобретатель; изучал загадку Атлантиды.

Бишоп, Эрик де (1891–1958) – французский путешественник, этнограф.

Блай, Уильям (1754–1817) – английский мореплаватель, капитан «Баунти».

Блез де Мезоннев, Мари-Катрин – см. Сюркуф, Мари-Катрин.

Блоджет – лейтенант с крейсера «Джуно» (ноябрь 1942).

Блэкберн, Говард (1858–1932) – американский рыбак канадского происхождения; несмотря на увечье, дважды пересек в одиночку Атлантический океан.

Бобадилья, Франсиско де (ум. 1502) – испанский конкистадор, 2-й губернатор о. Эспаньола.

Бодеан, Рауль де (упом. 1956) – капитан лайнера «Иль-де-Франс».

Боканкур (упом. 1748) – откупщик податей.

Болдуин, Хенсон (1900–1988) – английский журналист и писатель.

Бомбар, Ален (1924–2005) – французский врач, биолог и путешественник, первый человек в мире, пересекший Атлантический океан под парусом на надувной резиновой лодке, снабженной лишь стандартным набором для потерпевших кораблекрушение.

Бонни, Джеймс – моряк, муж Энн Бонни.

Бонни, Энн (ок. 1700 – ок. 1782) – женщина-пират ирландского происхождения.

Бонсеро – штурман, участник экспедиции Магеллана.

Боссьер, Рене (1857–1914) – резидент Франции на архипелаге Кергелен.

Бошен, Жак Гуэн де (1652–1730) – французский мореплаватель, исследователь, корсар; возглавил французскую экспедицию к берегам Южной Америки (1698–1701).

Брагин, Александр – полковник, автор книги «Тень Атлантиды» (1940).

Браун, Артур Уиттен (1886–1948) – британский летчик, штурман первого беспосадочного трансатлантического перелета Ньюфаундленд – Клифден (1919).

Браун, Вернер фон (1912–1977) – немецкий и американский конструктор ракетно-космической техники.

Брён, Ален – член команды Эрика де Бишопа на плоту «Таити-Нуи» (1956–1957) и «Таити-Нуи II» (1958).

Брён, Мишель – член команды Эрика де Бишопа на плоту «Таити-Нуи» (1956–1957).

Бриггс, Бенджамин Спунер (1835–1872?) – американский моряк, капитан торгового судна «Мария Целеста», обнаруженного в 1872 дрейфующим в Атлантическом океане без единого члена экипажа на борту.

Бриггс, Сара Элизабет (1841–1872?) – жена капитана Бенджамина Бриггса.

Бриггс, София Матильда (1870–1872?) – дочь капитана Бенджамина Бриггса.

Бриз, Джеймс – американский инженер, участник первого перелета через Атлантику (1919).

Брош, Гастон – автор книги «Пифей из Мессалии».

Брюнел, Изамбард Кингдом (1806–1859) – британский инженер.

Брэдфорд, Уильям (ок. 1590–1657) – пассажир «Мейфлауэра», один из отцов-пилигримов и основателей Плимутской колонии и ее губернатор, один из первых американских историков.

Брюс, Уильям – капитан клипера «Катти Сарк» (1878–1880).

Буагеенек, Шарль Марк дю (1740–1778) – французский военно-морской офицер.

Бугенвиль, Жан Пьер – старший брат Луи Антуана Бугенвиля.

Бугенвиль, Ив Пьер – отец Луи Антуана Бугенвиля.

Бугенвиль, Луи Антуан де (1729–1811) – французский мореплаватель.

Будар (ум. 1530) – французский капитан; повешен за морской разбой в Мозамбике.

Бурбон-Конде, Луи Антуан Анри де, герцог Энгиенский (1772–1804) – французский принц; расстрелян по приказу Наполеона I (1804).

Бурнан, шевалье де (р. 1736) – французский моряк, участник экспедиции Луи Антуана Бугенвиля.

Буш, Роберт – американский пилот.

Бушаж, Жан Жак, шевалье де – французский моряк, участник экспедиции Луи Антуана Бугенвиля.

Буэтоэньо, Хуанито – член команды Эрика де Бишопа на плоту «Таити-Нуи» (1956–1957) и «Таити-Нуи II» (1958).

Бьенбуар – старший боцман в экспедиции Ива Жозефа Кергелена.

Бьярни Херьюльфссон (X в.) – норвежский (исландский) мореплаватель, который, по легенде, впервые достиг побережья Америки (986).

Бэнкс, Джозеф (1743–1820) – английский натуралист, ботаник, участник экспедиции Джеймса Кука (1768–1771).

Бюро, Леон (1837–1900) – французский капитан и судовладелец, президент Синдиката нантских судовладельцев.

Бюффон, Жорж Луи Леклерк де (1707–1788) – французский натуралист, биолог, математик, естествоиспытатель и писатель.

В

Ванамейкер, Джон (1838–1922) – американский бизнесмен, общественный и политический деятель, один из основоположников современного маркетинга, владелец сети магазинов в Нью-Йорке.

Вегенер, Альфред (1880–1930) – немецкий физик и метеоролог.

Вейн, Чарльз (ок. 1680–1721) – английский пират, обосновавшийся на Багамах и о. Нью-Провиденс и нападавший на английские и французские корабли.

Велманн (упом. 1914) – германский военно-морской офицер, мичман на крейсере «Эмден».

Верн, Жюль (1828–1905) – французский писатель и географ.

Верон, Пьер Антуан (1736–1770) – французский астроном, участник экспедиции Луи Антуана де Бугенвиля.

Веспуччи, Америго (1454–1512) – флорентийский путешественник, в честь которого была названа Америка.

Виве, Франсуа – судовой хирург, участник экспедиции Луи Антуана де Бугенвиля (1766–1769).

Виктория (1819–1901) – королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии (с 1837), императрица Индии (с 1876).

Вильгельм III Оранский (1650–1702) – правитель Нидерландов (с 1674), английский король (с 1689).

Винчестер, Джеймс – американец, владелец бригантины «Мария Целеста».

Виньеро дю Плесси-Ришельё, Эммануэль Арман де, герцог д’Эгийон (1720–1788) – французский военачальник и политический деятель, министр иностранных дел (1771–1774).

Вольтер (Мари Франсуа Аруэ; 1694–1778) – французский философ и писатель.

Во-Минар (упом. 1687) – французский морской офицер.

Вуджет, Ричард (1845–1928) – капитан клипера «Катти Сарк» (1885–1895).

Г

Галанопулос, Ангелос Георге (1910–2001) – греческий сейсмолог, изучал загадку Атлантиды.

Галиндо, Ховита (упом. 1965) – сожительница Исабело Майора.

Гама, Васко да (1460/69–1524) – португальский мореплаватель, командующий морской экспедицией, впервые в истории проплывшей из Европы в Индию.

Гама, Паулу да (1465–1499) – португальский мореплаватель, старший брат и участник экспедиции Васко да Гамы, капитан корабля «Святой Рафаил».

Гама, Эштеван да (ок. 1430–1497) – португальский рыцарь, отец Васко да Гамы.

Гамба, Рафаэль – владелец судна «Лег II».

Гамбоа Сармьенто де, Педро (1532–1592) – испанский исследователь, мореплаватель, ученый.

Ганнон (V в. до н. э.) – карфагенский мореплаватель, предпринявший плавание вдоль западного берега Африки.

Гарвей, Томас (1632–1704) – английский торговец, первым начавший продавать чай в Лондоне.

Гардар Сварвасон (IX в.) – мореплаватель, викинг, первый скандинав, поселившийся в Исландии.

Гарнере, Луи (1783–1857) – французский корсар, художник-маринист и писатель.

Гендерсон, Генри (упом. 1872) – судовой плотник на клипере «Катти Сарк».

Генрих (Энрике) Мореплаватель (1394–1460) – португальский инфант, сын короля Жуана I, организатор многих португальских морских экспедиций вдоль западноафриканского побережья.

Георг V (1865–1936) – король Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии (с 1910).

Герман, Альберт (1886–1945) – немецкий археолог и географ.

Геродот (490–480 – ок. 425 до н. э.) – древнегреческий историк, прозванный «отцом истории».

Гест, Эми (1873–1959) – американка, жена британского политика Фредерика Геста, суфражистка, филантроп, энтузиаст авиации.

Гибсон, Чарльз (упом. 1695) – капитан парусника «Дюк», вооруженного для борьбы с пиратами Карибского моря.

Гийе, Доминик – французский яхтсмен, шкипер; погиб во время кругосветной регаты (1973–1974).

Гийоме, Анри (1902–1940) – французский летчик, пионер воздушного почтового сообщения.

Го Тонг (упом. 1965) – директор компании и судовладелец на о. Себу.

Гойш, Дамиан ди (1502–1574) – португальский историк, дипломат, переводчик и композитор.

Гомер (VIII в. до н. э.) – легендарный древнегреческий поэт-сказитель.

Гомес – участник экспедиции Фернана Магеллана, штурман «Сан-Антонио».

Гомиш, Фернан (XV в.) – португальский купец, снарядивший несколько морских экспедиций для исследования западного побережья Африки.

Гондешаль, Готтлиб (ум. 1872?) – матрос, член пропавшего экипажа «Марии Целесты».

Гордон, Александр Мария (1748–1769) – британский дворянин, казненный во Франции по подозрению в шпионаже.

Гордон, Луи – американский летчик и бортмеханик, участник трансатлантического перелета 1928 с Амелией Эрхарт на борту, первой женщиной, пересекшей Атлантику в качестве пассажирки.

Грамон (Граммон), Мишель де (ок. 1645–1686) – французский флибустьер, промышлявший в Карибском море (1670–1686); назначен лейтенантом короля в южной части о. Санто-Доминго (1686).

Гранж, де ла – лоцман на о. Маврикий.

Гренье, Жак Раймон (1736–1803) – французский морской офицер, капитан, проложивший кратчайший маршрут от о. Иль-де-Франс до восточного побережья полуострова Индостан.

Гриффе, отец (упом. 1749) – монах, католический священник, навещавший Ла Бурдонне в тюрьме.

Гриффин А. (упом. 1883) – капитан рыболовецкой шхуны «Грейс Л. Фирс».

Гувер, Герберт Кларк (1874–1964) – президент США (1929–1933).

Гунефельд, Гюнтер фон (1892–1929) – немецкий авиатор, инициатор и участник первого перелета через Атлантический океан с востока на запад.

Гусман, Хуан Перес де – губернатор и главнокомандующий г. Панама (1665–1667).

Д

Д’Антркасто, Жозеф Антуан де Брюни (1739–1793) – французский адмирал; командир экспедиции, посланной на поиски Лаперуза.

Дабри, Жан (1901–1990) – французский авиатор, штурман.

Даламбер, Жан Лерон (1717–1783) – французский ученый-энциклопедист, известен как философ, математик и механик.

Дампир, Уильям (1651–1715) – английский мореплаватель, исследователь и корсар. Автор нескольких книг, член Британского королевского общества.

Дарий I (550–486 до н. э.) – персидский царь (522–486 до н. э.).

Дево, Оливер (1837–1912) – помощник капитана американского брига «Деи Грация».

Декан, Шарль Матье Исидор (1769–1832) – французский генерал, генерал-губернатор о-вов Пондишери и Иль-де-Франс.

Декре, Дени (1761–1820) – французский военно-морской и политический деятель, морской министр (1801–1814), вице-адмирал.

Делакруа, Эжен (1798–1863) – французский художник.

Деламар, Бурдас – торговец и судовладелец из Сен-Мало.

Демпси, Джек (1895–1983) – американский боксер-профессионал, чемпион мира в супертяжелом весе.

Денс, Натаниэль (1735–1811) – английский портретист и политик.

Дефо, Даниэль (ок. 1660–1731) – английский писатель.

Джеррам, Мартин (1858–1933) – британский военно-морской деятель, адмирал.

Джибрин, Абдулла – член экипажа «Ра» Тура Хейердала, эксперт по материалам, которые использовались для строительства лодки.

Джиллинг, Эндрю (ум. 1872?) – помощник капитана, член пропавшего экипажа «Марии Целесты».

Джон Джейкоб Астор, миссис (Мадлен Талмаж Форс; 1893–1940) – пассажирка «Титаника», жена Джона Джейкоба Астора, американского бизнесмена, одного из богатейших людей, погибшего во время кораблекрушения.

Джонсон, Альфред – американский рыбак, первый человек, переплывший Атлантический океан в одиночку (1876).

Джонсон, Чарльз – британский автор «Всеобщей истории пиратства» (1724); сведения о нем практически отсутствуют, и существует обоснованное мнение, что под этим псевдонимом скрывался Даниэль Дефо.

Диаш, Бартоломеу (1450–1500?) – португальский мореплаватель, первым из европейцев обогнул Африку с юга, открыл мыс Доброй Надежды и вышел в Индийский океан.

Диаш, Диниш (XV в.) – португальский мореплаватель.

Дидро, Дени (1713–1784) – французский философ и писатель.

Диккенс, Чарльз (1812–1870) – английский писатель.

Диллон, Питер (1788–1847) – английский мореплаватель, коммерсант, исследователь, выяснивший судьбу экспедиции Лаперуза.

Димен, Антони ван (1593–1645) – голландский мореплаватель, генерал-губернатор Голландской Ост-Индии.

Дойль, Артур Конан (1859–1930) – английский писатель.

Дориа, Андреа (1466–1560) – генуэзский адмирал и государственный деятель.

Достоевский, Федор Михайлович (1821–1881) – русский писатель.

Доумен, Уилфред Гарри (1879–1936) – британский капитан, последний владелец клипера «Катти Сарк» (1922–1936).

Доусон (ум. 1950) – британец, погибший при попытке пересечь Атлантический океан на парусном судне.

Доусон, Энн – первая женщина, в одиночку переплывшая Атлантический океан (1952–1953).

Дрейк, Фрэнсис (1540–1596) – английский мореплаватель, корсар, вице-адмирал (1588).

Дрене, Франсуа Жюльен дю (1719–1786) – французский морской офицер, капитан, колониальный администратор.

Дюбушаж, Франсуа Жозеф де Грате, виконт (1749–1821) – французский государственный деятель, морской министр (1792, 1815–1817).

Дюге-Труэн, Рене (1673–1736) – французский адмирал, прославленный корсар.

Дюкас (Дю Кас), Жан-Батист (1646–1715) – французский буканьер и адмирал, губернатор о. Санто-Доминго (1691–1697), один из главных участников экспедиции французского флота по захвату Картахены.

Дюкло-Гийо, Никола Пьер (1722–1794) – французский моряк, участник экспедиции Бугенвиля.

Дюма, Вито (1900–1965) – аргентинский мореплаватель, совершивший в одиночку кругосветное плавание (1942–1943).

Дюма, Жан Даниэль – губернатор о. Маврикий (1766–1768).

Дюмон-Дюрвиль, Адель (урожд. Пепен) – жена Ж. С. Дюмон-Дюрвиля.

Дюмон-Дюрвиль, Жюль Себастьян Сезар (1790–1842) – французский мореплаватель.

Дюплеи, Жозеф Франсуа (1697–1763) – французский колониальный администратор и генерал-губернатор Индии.

Дюплесси, Жак – французский инженер-гидрограф, участник экспедиции Жака де Бошена (1698–1701).

Дюпре, Луи Исидор (1786–1865) – французский морской офицер и исследователь, капитан корвета «Кокий» (1822–1825).

Е

Екатерина (в крещении; упом. 1521) – дочь Хумабона.

Екатерина II (1729–1796) – российская императрица (с 1762). Елизавета I (1533–1603) – королева Англии и Ирландии (с 1558).

Ж

Жанна (в крещении; упом. 1521) – супруга Хумабона.

Жен, Жан-Батист де – один из руководителей французской экспедиции к берегам Южной Америки (1698–1701).

Жербо, Ален (1893–1941) – французский летчик, мореплаватель, пересекший Атлантический океан в одиночку с востока на запад.

Жерико, Теодор (1791–1824) – французский художник.

Жимье, Леопольд (1903–1943) – французский радист гражданской авиации.

Жорж – см. Суриал, Жорж.

Жуан I (1357–1433) – король Португалии (с 1385).

Жуан II (1455–1495) – король Португалии (11–15 ноября 1477 и 1481–1495).

Жуан III (1502–1557) – король Португалии (с 1521).

Жуан, Рене (1894–1972) – французский моряк, капитан.

Жулен, Дам (упом. 1738) – управляющий на французском невольничьем судне «Африканец», следивший за рабами и составивший описание их пребывания на борту.

Жюв-Дюрей, Габриэль (1885–1945) – французский историк и археолог.

З

Зарку, Жуан Гонсалвиш (1390–1467) – португальский мореплаватель, открывший архипелаг Мадейра.

Зурара, Гомиш Ианиш ди (ок. 1410–1474) – португальский хронист, летописец раннего этапа португальских географических открытий.

И

Ианиш, Жил (XV в.) – португальский мореплаватель, первым обогнувший мыс Бохадор.

Ибрагим (упом. 1502) – эмир Килоа.

Изабелла (в крещении; упом. 1521) – дочь Хумабона.

Изабелла Католичка (Изабелла I Кастильская; 1451–1504) – королева Кастилии и Леона, супруга Фердинанда II Арагонского.

Изабелла Французская (ок. 1295–1358) – дочь французского короля Филиппа IV Красивого, супруга английского короля Эдуарда II, мать короля Эдуарда III.

Исмаил Адил-хан (1498–1534) – султан Биджапура (1510–1534).

Исмей, Джозеф Брюс (1862–1937) – английский бизнесмен, председатель пароходной компании «Уайт стар лайн».

К

Кабрал, Гонсалу Велью (упом. 1432) – португальский мореплаватель.

Кабрал, Педру Алвариш (1467/68 – ок. 1520) – португальский мореплаватель, открывший Бразилию.

Каламаи, Пьеро (1897–1972) – капитан лайнера «Андреа Дориа».

Каламбу (упом. 1521) – правитель о. Массауа в Тихом океане (Малайский архипелаг).

Каллифорд, Роберт (р. ок. 1666) – британский пират, промышлявший в Карибском, Красном, Южно-Китайском морях, а также в Индийском океане (1690–1698).

Каммингс, Джон (ум. 1756) – матрос с шлюпа «Бетси».

Канарис, Вильгельм Франц (1887–1945) – немецкий военный деятель, начальник службы военной разведки, адмирал.

Караччиоли (упом. 1690) – итальянский монах-доминиканец и пират-анархист, один из основателей Либерталии.

Карвальо, Жуан Лопиш (ум. ок. 1522) – португальский мореплаватель, участник экспедиции Фернана Магеллана.

Карвер, Кэтрин (1570-е – 1621) – пассажирка «Мейфлауэра», жена Джона Карвера, главы религиозной общины.

Карл I (1500–1558) – король Испании (с 1516), император Священной Римской империи Карл V (1519–1556).

Карл II (1630–1685) – король Англии и Шотландии (с 1660).

Карл V – см. Карл I.

Карл X (1757–1836) – король Франции (1824–1830).

Каро, Жан Луи – французский моряк, участник и хронист экспедиции Луи Антуана де Бугенвиля.

Картахена, Хуан де – вице-адмирал экспедиции Фернана Магеллана (1519–1522).

Картерет, Филип (1733–1796) – британский офицер, исследователь и мореплаватель.

Картье, Жак (1491–1557) – французский мореплаватель, основоположник французской колонизации Северной Америки, один из первооткрывателей Канады.

Кастри, Шарль Эжен де ла Круа, маркиз (1727–1801) – маршал Франции, Государственный секретарь по делам военно-морского флота (1780–1787).

Кастро, Франсиско де – любовник, а затем муж Изабеллы Баррето.

Каштру да Мораиш, Франсишку – португальский губернатор Рио-де-Жанейро (1710–1711).

Квинтал, Мэтью (1766–1799) – корнуолльский моряк, один из мятежников на «Баунти».

Кей, Джон (1828–1918) – британский капитан клипера «Ариэль», участник чайных гонок.

Келю, Шарль де (1698–1750) – французский морской офицер и колониальный администратор, губернатор о. Мартиника.

Кемболл, Роберт (1823–1887) – британский капитан клипера «Фермопилы».

Кемиш, Джордж (1889–1966) – кочегар на «Титанике».

Кендалл – капитан британского корабля «Фрэнсис Мэри», потерпевшего крушение в 1826.

Кендалл, миссис (упом. 1826) – жена капитана британского корабля «Фрэнсис Мэри», погибшая при крушении корабля.

Кеннеди, Джон Фицджеральд (1917–1963) – президент США (1961–1963).

Кергелен Тремарек, Ив Жозеф де (1734–1797) – французский мореплаватель и гидрограф.

Керюэ, Жак Мари де – французский моряк, участник экспедиции Луи Антуана де Бугенвиля.

Кесада – участник экспедиции Фернана Магеллана, капитан каравеллы «Консепсьон».

Кидд, Уильям (ок. 1645–1701) – английский корсар шотландского происхождения.

Килинг, Уильям (1578–1620) – британский мореплаватель.

Киплинг, Джозеф Редьярд (1865–1936) – английский писатель.

Кирос, Педро Фернандес (1565–1614) – испанский мореплаватель португальского происхождения, штурман.

Китинг, Лоренс Дж. – ирландский писатель, автор книги о гибели «Марии Целесты».

Клайв, Роберт (1725–1774) – британский генерал, утвердивший господство британской Ост-Индской компании в Южной Индии и в Бенгалии. После победы при Плесси (1757) получил титул барона Плесси.

Клерк, Чарльз (1741–1779) – английский мореплаватель, участник всех трех экспедиций Джеймса Кука, капитан «Дискавери».

Клеран, Алексис (1713–1765) – французский математик.

Клиссон, Оливье де (ум. 1343) – бретонский дворянин, казненный по приказу короля Филиппа VI.

Кобб, Оливер – внучатый племянник Бенджамина Бриггса, автор книги «Розовый дом».

Ковильян, Перу да (ок. 1450–1530) – португальский путешественник и мореплаватель, составивший достоверное описание Эфиопии, индийских гаваней и указавший на возможность обогнуть Африку морем.

Коглер, Альберт (ум. 1961) – студент университета Сан-Франциско, погибший в результате нападения акулы.

Кока, Антонио де – участник экспедиции Фернана Магеллана, капитан «Сантьяго».

Кола, Ален (1943–1978) – французский мореплаватель, первый человек, совершивший кругосветное плавание на тримаране.

Коли, Франсуа (1881–1927) – французский летчик и штурман, погиб при попытке перелета через Атлантический океан.

Колиньон, Жан Никола (1762–1788?) – французский ботаник, участник экспедиции Жана Франсуа де Лаперуза.

Колумб, Бартоломео (ок. 1461–1515) – младший брат Христофора Колумба, служивший его заместителем (1490-е). Основатель старейшего города Нового Света – Санто-Доминго.

Колумб, Диего (1479/80–1526) – португальский мореплаватель и исследователь. Старший сын Христофора Колумба.

Колумб, Диего (Джакомо) (р. ок. 1468) – младший брат Христофора Колумба.

Колумб, Христофор (1451–1506) – мореплаватель, родился в Генуе. Пересек Атлантический океан и 12 октября 1492 достиг о. Сан-Сальвадор (официальная дата открытия Америки).

Коль, Герман (1888–1938) – немецкий летчик, участник первого перелета через Атлантический океан с востока на запад.

Коммерсон, Филибер (1727–1773) – французский ботаник и естествоиспытатель, участник экспедиции Луи Антуана де Бугенвиля.

Коппенс – семья богатых арматоров из Дюнкерка.

Корван, Франсис – член команды Эрика де Бишопа на плоту «Таити-Нуи» (1956–1957).

Корнель, Пьер (1606–1684) – французский поэт и драматург, прославился своими трагедиями.

Корреа, Гаспар (ок. 1496 – ок. 1563) – португальский историк, автор труда «Легенды Индии», секретарь и биограф Афонсу ди Албукерки.

Корреар, Александр (1788–1857) – инженер-географ, добровольно разделивший участь солдат и матросов, оказавшихся на плоту после крушения фрегата «Медуза».

Кортес, Эрнан (1485–1547) – испанский конкистадор.

Корфильд – капитан британского парусника «Эвонмор».

Корфильд, миссис (ум. 1877) – жена капитана Корфильда.

Коса, Хуан де ла (ок. 1460–1510) – испанский мореплаватель, соратник Христофора Колумба, капитан каравеллы «Санта-Мария».

Кост, Дёдон (1892–1973) – французский летчик; совершил беспосадочный перелет Сенегал – Бразилия (1927); беспосадочный перелет Бурже – Нью-Йорк (1930).

Коттэм, Гарольд Томас (1891–1984) – радист «Карпатии», принявший сигнал бедствия с «Титаника».

Крекер (упом. 1900) – капитан парусника «Адмирал Курбэ».

Кристиан, Флетчер (1764–1793) – старший помощник на «Баунти», избранный капитаном мятежными матросами.

Критий (ок. 460–403 до н. э.) – афинский государственный деятель.

Кропиус (упом. 1914) – германский военно-морской офицер, помощник капитана на крейсере «Эмден».

Круа, Жозеф-Анн-Максимильен де (1744–1839) – герцог Гаврский, французский военный и политический деятель.

Крэдок, Кристофер (1862–1914) – британский военный деятель, контр-адмирал Королевского флота. Погиб в сражении при Коронеле на борту корабля вместе со всей командой.

Ксеркс (520–465 до н. э.) – царь Персии (486–465 до н. э).

Куден, Даниэль (1793–1857) – гардемарин, добровольно разделивший участь солдат и матросов, оказавшихся на плоту после крушения фрегата «Медуза».

Кузине, Рене (1904–1956) – французский авиаконструктор.

Кук, Джеймс (1728–1779) – английский мореплаватель, исследователь, картограф.

Кук, Элизабет (урожд. Баттс; 1742–1835) – жена Джеймса Кука.

Кунард, Сэмюэл (1787–1865) – один из крупнейших судовладельцев XIX в., основатель приза «Голубая лента» за рекорд скорости при пересечении Северной Атлантики.

Кунья, Тристан да (ок. 1460 – ок. 1540) – португальский мореплаватель. Руководил экспедицией в Индию (1506), во время которой открыл группу островов в Южной Атлантике, носящих теперь его имя.

Кусто, Жак Ив (1910–1997) – французский океанолог, фотограф, режиссер, изобретатель.

Кэвендиш, Томас (1560–1592) – английский мореплаватель, исследователь, корсар.

Л

Ла Бурдонне, Бертран Франсуа-Маэ де (1699–1753) – французский мореплаватель и военачальник, адмирал, губернатор Маскаренских островов.

Ла Бюз (1680/90–1730) – последний мадагаскарский пират, повешен на о. Бурбон.

Ла Жироде, Франсуа Шенар де (1727–1776) – французский исследователь, морской офицер и корсар, участник экспедиции Луи Антуана де Бугенвиля, капитан «Звезды».

Ла Уэде – майор, второй капитан французского трансатлантического лайнера «Нормандия».

Лайтоллер, Чарльз (1874–1952) – второй помощник на «Титанике».

Лакруа, Луи (1877–1958) – французский капитан дальнего плавания, морской историк.

Лаланд (упом. 1907) – капитан французского парусника «Герцог Омаль».

Лалли-Толендаль, Томас Артур де (1702–1766) – французский генерал ирландского происхождения, командовавший во время Семилетней войны (1756–1763) вооруженными силами Французской Индии.

Ламанон, Робер де (1752–1787) – французский физик, ботаник и метеоролог, участник экспедиции Жана Франсуа де Лаперуза.

Ламартиньер, Жозеф (1758–1788) – французский ботаник и биолог, участник экспедиции Жана Франсуа де Лаперуза.

Ланвен, Жанна (1867–1946) – французская художница-модельер.

Ланиг (ум. 1915) – германский матрос, кочегар на крейсере «Эмден».

Лаперуз, Жан Франсуа Гало де (1494–1568) – французский мореплаватель.

Лапорт, Луи Клод – судовой врач, участник экспедиции Луи Антуана де Бугенвиля.

Ларднер, Дионисий (1793–1859) – британский ученый и писатель, популяризировавший достижения науки и техники.

Лас Касас, Бартоломе де (1484–1566) – испанский священник-доминиканец, епископ, историк Нового Света, защитник коренного населения Америки от жестокостей испанских колонистов.

Лаутербах (упом. 1914) – германский военно-морской офицер, лейтенант на крейсере «Эмден».

Ле Брен де Ла Франкри, Анн-Мари (ум. 1738) – жена Бертрана Ла Бурдонне.

Лебри, Жозеф Мари (1899–1931) – французский летчик, капитан-лейтенант; в 1927 совершил беспосадочный перелет Сенегал – Бразилия.

Лебретон, Луи (1818–1866) – судовой врач, художник и гравер, участник экспедиции Жюля Себастьяна Дюмон-Дюрвиля.

Левин, Чарльз – президент административного совета фирмы «Коламбия эркрафт корпорейшн».

Легаспи, Мигель Лопес де (1502–1572) – испанский конкистадор, командир 2-й экспедиции Андреса де Урданеты, генерал-губернатор Филиппин.

Ледвард, Томас (ум. после 1791) – английский судовой врач на «Баунти».

Лейф Эрикссон (ок. 970 – ок. 1020) – скандинавский мореплаватель, посетивший Северную Америку за пятьсот лет до Христофора Колумба.

Лемер, Якоб (ок. 1585–1616) – голландский мореплаватель и открыватель новых земель, совершивший кругосветное путешествие (1615–1616).

Ленглен, Сюзанна (1899–1938) – французская теннисистка, двукратная олимпийская чемпионка (1920).

Ленуар, Жан Кристоф (1683–1743) – французский губернатор о. Пондишери.

Лессепс, Жан Батист Бартелеми де (1766–1834) – французский дипломат, вице-консул в Кронштадте, участник экспедиции Жана Франсуа де Лаперуза.

Лессепс, Фердинанд де (1805–1894) – французский дипломат, руководитель строительства Суэцкого канала.

Лефевр, Рене (1903–1972) – французский летчик, перелетевший через Атлантический океан на моноплане «Канарейка» (1929).

Ливингстон, Роберт (1654–1728) – нью-йоркский предприниматель, глава синдиката контрабандистов.

Линдберг, Чарльз Огастес (1902–1974) – американский летчик, первым в одиночку перелетевший Атлантический океан (1927).

Линтон, Геркулес (1837–1900) – шотландский судостроитель.

Лоайса, Гарсиа Хофре де (1490–1526) – испанский монах и мореплаватель, руководитель первой экспедиции, отправившейся через Тихий океан по следам Фернана Магеллана.

Лозак (упом. 1816) – младший лейтенант, добровольно разделивший участь солдат и матросов, оказавшихся на плоту после крушения фрегата «Медуза».

Лойола, Игнатий (1491?–1556) – католический святой, основатель ордена иезуитов.

Лондон, Джек (Джон Гриффит; 1876–1916) – американский писатель.

Лоншан-Монтандр, Мари Жозефина (Флора) де (1760–1806) – жена Бернардена де Сен-Пьера.

Лоренсен, Волкерт (ум. 1872?) – матрос, член пропавшего экипажа «Марии Целесты».

Лоренсон, Бой (ум. 1872?) – матрос, член пропавшего экипажа «Марии Целесты».

Лоти, Пьер (Жюльен Вио; 1850–1923) – французский моряк и писатель.

Лотти, Арман (1897–1993) – французский летчик, перелетевший через Атлантический океан на моноплане «Канарейка» (1929).

Лоу, Харольд Годфри (1882–1944) – пятый помощник капитана на «Титанике».

Лоуренс Аравийский (Томас Эдвард Лоуренс; 1888–1935) – британский офицер и разведчик, по образованию археолог. Вел разведывательную работу в Сирии, Палестине, Аравии, Египте.

Лоутон, Чарльз (1899–1962) – англо-американский актер, исполнитель роли капитана Блая в фильме «Мятеж на „Баунти“» (1935).

Луи-Филипп I (1773–1850) – король Франции (1830–1848).

Луньон, Альберт (1905–1969) – французский историк.

Лэмб Роберт (ум. 1789) – кок на «Баунти».

Людовик XIV (1638–1715) – король Франции (с 1643).

Людовик XV (1710–1774) – король Франции (с 1715).

Людовик XVI (1754–1793) – король Франции (1774–1792).

Людовик XVIII (1755–1824) – король Франции (1814–1824 (формально с 1795), с перерывом в 1815).

Люсан, Жак Равено (Равно) де (р. 1663) – гугенот, выходец из благородного французского семейства, флибустьер, автор книги «Дневник путешествия, совершенного в Южное море с флибустьерами Америки в 1684-м и последующие годы».

М

Маврата (упом. 1862) – правитель о. Пасхи.

Магеллан, Фернан (1480–1521) – португальский и испанский мореплаватель; руководил экспедицией, совершившей первое кругосветное путешествие (1520); открыл пролив, впоследствии названный его именем, став первым европейцем, проследовавшим из Атлантического океана в Тихий.

Мадариага, Сальвадор де (1886–1978) – испанский писатель, историк.

Мазьер, Франсис (1924–1994) – французский этнограф и археолог, автор книги «Загадочный остров Пасхи» (1965).

Майар де Нель, Жак – интендант о-вов Иль-де-Франс и Бурбон (1772–1774).

Майор, Исабело – филиппинский пират, промышлявший в 1965.

Мак-Кеннон, Дональд (1827–1867) – британский капитан клипера «Типинг», участник чайных гонок.

Маккой, Уильям (ок. 1763–1798) – шотландский моряк, мятежный матрос на «Баунти».

Малемо Кана (упом. 1498) – лоцман-индус экспедиции Васко да Гамы в Индию.

Малоте – вождь на о. Санта-Крус.

Мальро, Андре (1901–1976) – французский писатель.

Маналоди, Фатима (упом. 1965) – жительница о. Палаван.

Мангубат (упом. 1965) – комиссар, начальник полиции о. Себу.

Мансфельт, Эдвард (ум. 1667) – голландец, адмирал, знаменитый флибустьер.

Мануэл I Великий (Счастливый) (1469–1521) – король Португалии (с 1495).

Марбо – американец норвежского происхождения, пересекший Атлантический океан на гребной лодке (1896).

Марион-Дюфрен, Марк Жозеф (1724–1772) – французский мореплаватель, состоявший на службе французской Ост-Индской компании.

Мария Текская (1867–1953) – супруга Георга V, короля Великобритании.

Мария-Антуанетта (1755–1793) – французская королева, супруга Людовика XVI.

Мартенс, Адриан (ум. 1872?) – матрос, член пропавшего экипажа «Марии Целесты».

Маршалл, Джеймс (1810–1885) – американский плотник, объявивший о находке золота в Калифорнии, на берегу Американ-ривер, что положило начало «золотой лихорадке».

Маскареньяш, Педру да (ок. 1484–1555) – португальский исследователь, дипломат и колониальный администратор в Индии.

Мейсон, Альфред Эдвард Вудли (1865–1948) – английский писатель и политический деятель, автор биографии Фрэнсиса Дрейка.

Менданья де Нейра, Альваро (1541–1595) – испанский мореплаватель.

Мендоса – см. Уртадо де Мендоса.

Мендоса, Луис (ум. 1520) – участник экспедиции Фернана Магеллана, капитан «Виктории».

Мермоз, Жан (1901–1936) – французский летчик, пионер воздушного почтового сообщения; осуществил беспосадочные перелеты через Атлантический океан в обоих направлениях.

Мескита – участник экспедиции Фернана Магеллана, капитан «Сан-Антонио».

Метро, Альфред (1902–1963) – французский антрополог.

Мирабо, Оноре Габриель Рикети (1749–1791) – деятель Великой французской революции, оратор.

Мирпуа герцог, Гастон Пьер де Леви (1699–1757) – маршал Франции, дипломат.

Миссон, Оливье (упом. 1690) – французский пират-анархист.

Михаил, принц Греческий и Датский (р. 1939) – член греческой королевской семьи, писатель, автор исторических романов.

Модифорд, Томас (1620–1679) – англичанин, губернатор Ямайки (1664–1670); покровительствовал флибустьерам, в частности Генри Моргану.

Моллисон, Джеймс Аллан (Джим) (1905–1959) – шотландский летчик, совершивший в 1930-е несколько рекордных перелетов.

Монбар, Даниэль (Монбар Губитель; 1645–1707?) – французский дворянин из Лангедока, флибустьер, непримиримый враг испанцев, известный своей жестокостью.

Монж, Гаспар (1746–1818) – французский математик, участник экспедиции Жана Франсуа де Лаперуза.

Монкальм, Луи Жозеф, маркиз де (1712–1759) – командующий французскими войсками в Северной Америке во время Семилетней войны (1756–1763).

Монсайди – араб из Туниса, переводчик Васко да Гамы.

Монтеклерк, де – сестра де Франсуа-Жозефа де Розили.

Монфор, Жан де (1293–1345) – герцог Бретонский (с 1341).

Морган, Генри (1635–1688) – знаменитый английский флибустьер, родом из Уэльса, адмирал, вице-губернатор Ямайки.

Морепа, Жан Фредерик Фелиппо де (1701–1781) – французский государственный деятель, Государственный секретарь по делам военно-морского флота (1723–1749).

Морхаус, Дэвид Рид – капитан американского брига «Деи Грация», обнаруживший покинутую экипажем «Марию Целесту».

Мохели – правитель острова в Коморском архипелаге.

Муатесье, Бернар (1925–1994) – мореплаватель-одиночка.

Муди, Джеймс Пол (1887–1912) – шестой помощник капитана «Титаника».

Муди, Джордж (1829–1923) – капитан клипера «Катти Сарк» (1869–1872).

Мур, Уильям – старший пушкарь в команде Уильяма Кидда.

Мур, Фрэнсис Уильям – капитан клипера «Катти Сарк» (1872–1873).

Мухаммед (ок. 570–632) – основатель ислама и политический деятель.

Мэлонни – боксер.

Мюкке, Гельмут фон (1881–1957) – германский военно-морской офицер, старший помощник на крейсере «Эмден».

Мюллер, Карл фон (1873–1923) – капитан германского легкого крейсера «Эмден».

Н

Наддод (IX в.) – норвежец, один из викингов, которому приписывают открытие Исландии.

Наполеон I Бонапарт (1769–1821) – французский император (1804–1815).

Нассау-Зиген, Шарль Анри (1743–1808) – французский аристократ, участник экспедиции Луи Антуана де Бугенвиля, впоследствии один из ведущих флотоводцев Екатерины II.

Неарх (ум. ок. 321 до н. э.) – полководец, мореплаватель и сподвижник Александра Великого; в качестве командира греческого флота совершил плавание из Индии в Месопотамию.

Неводчиков, Михаил Васильевич (1706 – после 1771) – русский мореплаватель, первооткрыватель Ближних Алеутских островов.

Нельсон, Горацио (1758–1805) – командующий британским флотом, вице-адмирал.

Нельсон, Дэвид (ум. 1789) – английский ботаник, участник третьей экспедиции Джеймса Кука и экспедиции Уильяма Блая.

Нехо II – фараон Древнего Египта (ок. 610–595 до н. э.).

Но, Жан-Давид, по прозвищу Франсуа Олоне (1630–1671) – французский флибустьер, известный своей кровожадностью.

Нова, Жуан да (ок. 1460–1509) – португальский мореплаватель.

Нодэ (упом. 1816) – лейтенант с фрегата «Медуза».

Нордессон, Гунар (упом. 1956) – капитан лайнера «Стокгольм».

Нортклиф, лорд – см. Хармсворт, Альфред.

Нортон, Джон (ум. 1789) – боцман на «Баунти».

Нунен, Фредерик Джозеф (1893–1937) – американский авиационный штурман, без вести пропавший во время перелета через Тихий океан.

Нунжессер, Шарль (1892–1927) – французский летчик-истребитель Первой мировой войны, ас; погиб при попытке перелета через Атлантический океан.

Нуньес де Бальбоа, Васко (1475–1519) – испанский конкистадор, основатель и губернатор Санта-Мария-де-ла-Антигуа в Дарьене, первого европейского города на Американском континенте.

О

Обереа – туземная королева на о. Таити.

Ожерон, Бертран д’ (1613–1676) – французский флибустьер, купец и плантатор, губернатор о. Тортуга и французской части о. Санто-Доминго.

Оксфорд, граф – см. Рассел, Эдвард, граф Оксфорд.

Олкок, Джон (1892–1919) – британский летчик, совершивший первый беспосадочный трансатлантический перелет Ньюфаундленд – Клифден (1919).

Олоне, Франсуа – см. Но, Жан-Давид.

Омар I (Умар ибн аль-Хаттаб; 585–644) – ближайший сподвижник пророка Мухаммеда, политический деятель, второй праведный халиф.

О’Нил, Ширли – студентка университета Сан-Франциско, награжденная медалью «За отвагу».

Орв, Тома Этьен д’ (1727–1782) – французский адмирал.

Орезон Фульк д’, Анри (1739–1819) – французский моряк, участник экспедиции Луи Антуана де Бугенвиля.

Орри, Филибер (1689–1747) – министр финансов Франции.

Ортейг, Раймонд (1870–1939) – американский бизнесмен французского происхождения, учредивший приз за трансатлантический перелет между Нью-Йорком и Парижем.

Отоу – туземный король на о. Таити.

Отто, Дизия (упом. 1965) – жительница о. Палаван.

Оуэн, Джордж – британский капитан.

П

Павел III (1468–1549) – папа римский (с 1534).

Пайва, Афонсу ди (ок. 1443 – ок. 1490) – португальский путешественник и мореплаватель.

Пайен де Ла Гарандери, Этьен (1887–1992) – капитан французского трансатлантического лайнера «Нормандия».

Палмер, Джек – яхтсмен, товарищ Алена Бомбара.

Пара, ван ден – резидент Батавии на Молуккских островах.

Паркер, Томас – английский капитан.

Паркинсон, Сидни (ок. 1745–1771) – шотландский художник, участник первой экспедиции Джеймса Кука (1768–1771).

Патнем, Джордж Палмер (1887–1950) – американский издатель, автор и исследователь, муж Амелии Эрхарт.

Патнем, Дороти (урожд. Бинни; 1888–1982) – первая жена Джорджа Патнема.

Педрон (ум. 1902) – моряк, сошедший с ума во время плавания на паруснике «Баярд».

Пелисье, Жан – французский океанограф, член команды Эрика де Бишопа на плоту «Таити-Нуи II» (1958).

Пентьевр, Жанна де (ок. 1324–1384) – герцогиня Бретани (с 1341).

Пепис (Пипс), Сэмюэл (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев.

Перестрелья, Фелипа (ок. 1455 – ок. 1484) – жена Христофора Колумба.

Перрен, Жак (1891–1972) – бельгийский историк, египтолог.

Перселл, Уильям (ум. 1834) – плотник на «Баунти».

Песанья, Лансерот (XV в.) – португальский мореплаватель.

Петр I (1672–1725) – русский царь (с 1682), первый российский император (с 1721).

Пигафетта, Антонио Франческо (1480/1491 – после 1534) – итальянский мореплаватель, хронист плавания Фернана Магеллана.

Пикар, Жак (1922–2008) – швейцарский океанолог, один из трех людей, побывавших на дне Марианской впадины.

Пикар, Огюст (1884–1962) – швейцарский исследователь, физик, изобретатель стратостата и батискафа.

Пинсон, Висенте Яньес (1460–1523) – испанский мореплаватель, исследователь и конкистадор, соратник Христофора Колумба, капитан каравеллы «Нинья».

Пинсон, Мартин Алонсо (1441–1493) – испанский мореплаватель, исследователь и конкистадор, соратник Христофора Колумба, капитан каравеллы «Пинта».

Пиренн, Жак (1891–1972) – бельгийский историк, писатель.

Пифей (ок. 380 до н. э. – ок. 310 до н. э.) – древнегреческий купец, путешественник, географ, происходивший из колонии Массалия (современный Марсель).

Платон (428/427 – 348/347 до н. э.) – древнегреческий философ.

Плиний Старший (22/24–79) – древнеримский писатель-энциклопедист, автор «Естественной истории».

Плутарх (ок. 45 – ок. 127) – древнегреческий философ, биограф.

По, Эдгар Аллан (1809–1849) – американский писатель.

Пойо де Мароль, Катрин (урожд. Кергелен; 1736–1862) – сестра Ива Жозефа Кергелена.

Пойо де Мароль, Луи (1721–1789) – советник Высшего податного суда, контролер интендантской службы флота, зять Кергелена.

Поло, Марко (1254–1324) – итальянский купец и путешественник, изложивший историю своих странствий в «Книге о разнообразии мира».

Помпадур, маркиза де (Жанна Антуанетта Пуассон; 1721–1764) – фаворитка Людовика XV.

Поншартрен, Жером Фелипо (1674–1747) – морской министр Франции (1699–1715).

Поншартрен, Луи Фелипо (1643–1727) – морской министр Франции (1690–1699); отец Жерома Фелипо де Поншартрена.

Прален, герцог – см. Шуазёль де Прален, Сезар Габриэль.

Прибылов, Гавриил Логинович (?–1796) – русский мореплаватель, исследователь Берингова моря, первооткрыватель островов Прибылова.

Про, Джон (упом. 1700) – голландец, пират и поставщик провизии для пиратских судов, промышлявших в Индийском океане.

Пуавр, Пьер (1719–1786) – французский ботаник, агроном, миссионер, колониальный администратор.

Пуавр, Франсуаза (урожд. Робин; 1749–1841) – жена Пьера Пуавра.

Пуансиньон (упом. 1816) – командующий французским экспедиционным корпусом в Сенегале.

Пуанти, Жан Бернар Луи де Сен Жан (Дежан), барон де (1645–1707) – офицер французского флота, командир эскадры; в 1697 руководил экспедицией по захвату Картахены.

Пуасонье, Пьер Исаак (1720–1798) – французский врач, член Академии наук, профессор.

Пюнье, Рене (1881–1962) – капитан французского трансатлантического лайнера «Нормандия».

Р

Райерсон, Эмили Мария (1863–1939) – пассажирка «Титаника» 1-го класса, выжившая во время кораблекрушения.

Райт (упом. 1698) – английский капитан торгового судна «Кедаг Меркант».

Рассел, Джон Скотт (1808–1882) – шотландский инженер и судостроитель.

Рассел, Эдвард, граф Оксфорд (1653–1727) – британский военно-морской офицер, адмирал.

Ребиков, Дмитрий Дмитриевич (1921–1997) – океанограф, изобретатель, вице-президент Института подводных исследований в Каннах.

Ренни, Джон (1842–1918) – шотландский чертежник-судостроитель.

Рид, Альберт (1887–1967) – американский летчик, штурман и командир экипажа, совершившего первый перелет через Атлантику (1919).

Рид, Мэри (ок. 1690–1721) – английская женщина-пират.

Ричардсон, Альберт (ум. 1872?) – боцман, член пропавшего экипажа «Марии Целесты».

Роберваль, Жан Франсуа де ла Рок, сеньор де (ок. 1500–1560) – французский дворянин, путешественник, вице-король и наместник Ньюфаундленда, Лабрадора и Канады.

Робертс, Морли (1857–1942) – английский писатель.

Робертс, Ричард (упом. 1838) – офицер британского Королевского военного флота, капитан парохода «Сириус».

Робинсон, Ричард (Дик) – британский капитан клипера «Файери Кросс», участник чайных гонок.

Роггевен, Якоб (1659–1729) – нидерландский мореплаватель, открывший о. Пасхи.

Родд, Герберт – американский капитан-лейтенант, радист, участник первого перелета через Атлантику (1919).

Роджерс, Вудс (ок. 1679–1732) – английский капитан, капер, первый королевский губернатор Великобритании на Багамских островах. Автор книги «Кругосветное путешествие» (1712).

Родс, Эжен – авиамеханик, участник первого перелета через Атлантику (1919).

Розили, Франсуа-Жозеф де (1703–1771) – французский военно-морской офицер.

Росневе (упом. 1774) – французский морской офицер.

Рострон, Артур Генри (1869–1940) – капитан «Карпатии», спасавшей пассажиров после крушения «Титаника».

Ротлен, Шарль д’Орлеан де (1691–1744) – французский ученый; аббат.

Роудс, Эжен – американский инженер, участник первого перелета через Атлантику (1919).

Рошгюд, Анри Паскаль де (1741–1834) – французский военно-морской офицер.

Рошон, Алексис Мари де (1741–1817) – французский физик и астроном, аббат, библиотекарь Королевской морской академии.

Руссо, Жан Жак (1712–1778) – французский философ и писатель.

Рустичиано (XIII в.) – итальянский писатель, записавший со слов Марко Поло «Книгу о разнообразии мира».

Рэкхем, Джон, по прозвищу Ситцевый (Калико) Джек (1682–1720) – английский пират, промышлявший на Багамах и Кубе.

Рю, Обер де ла (1901–1991) – французский инженер-геолог.

Рюйтер, Микель Адриансзон де (1607–1676) – нидерландский адмирал.

С

Савиньи, Анри (1793–1843) – ученик корабельного хирурга, добровольно разделивший участь солдат и матросов, оказавшихся на плоту после крушения фрегата «Медуза».

Саденелло, Бернабе (упом. 1965) – филиппинский судовладелец.

Саль, де (упом. 1695) – французский дворянин и пират, старший помощник Авери.

Самуэльсон – американец норвежского происхождения, пересекший Атлантический океан на гребной лодке (1896).

Сан-Мартин, Андрес де – космограф, участник экспедиции Фернана Магеллана.

Сарнов, Дэвид (1891–1971) – американский связист и бизнесмен, один из основателей радио и телевещания в США. 14 апреля 1912 принял радиограмму о крушении лайнера «Титаник».

Сатасп (VI–V вв. до н. э.) – персидский мореплаватель.

Саути (упом. 1756) – капитан, друг Филипа Энтина.

Сеген, Луиза – любовница Ива Жозефа Кергелена, сопровождавшая его во второй экспедиции к Южному континенту.

Селькирк, Александр (1676–1721) – шотландский моряк, проведший 4 года 4 месяца на необитаемом острове архипелага Хуан-Фернандес. Прототип героя романа Даниэля Дефо «Робинзон Крузо».

Сент-Аллуарн, Луи Алено (1738–1772) – французский морской офицер и исследователь.

Сенусерт I – фараон Древнего Египта (ок. 1970–1928 до н. э.).

Сервантес Сааведра, Мигель де (1547–1616) – испанский писатель.

Серран, Жуан (ум. 1521) – португальский мореплаватель, участник экспедиции Фернана Магеллана.

Силапулапу (упом. 1521) – правитель о. Мактан.

Сильва, Нуньо де (упом. 1577) – португальский штурман.

Симпсон (ум. 1756) – матрос с шлюпа «Бетси».

Скилак Кариандский (VI в. до н. э.) – греческий мореплаватель и географ; по поручению царя Дария I совершил путешествие по реке Инд и вдоль побережья Персидского залива.

Скотт, Уильям Дандас (1846–1924) – шотландский судостроитель.

Слокам, Виктор – сын Джошуа Слокама.

Слокам, Джошуа (1844–1909) – канадско-американский мореплаватель и исследователь, первый человек, совершивший одиночное кругосветное плавание.

Слокам, миссис – жена Джошуа Слокама.

Смит, Александр – последний выживший из бунтовщиков с «Баунти».

Смит, Джон – кок на «Баунти».

Смит, Сара Элионор (урожд. Пеннингтон; 1861–1931) – жена капитана «Титаника» Эдварда Джона Смита.

Смит, Эдвард Джон (1850–1912) – английский морской офицер, капитан «Титаника».

Сократ (ок. 470–399 до н. э.) – древнегреческий философ.

Солли-Флад, Фредерик – генеральный прокурор Гибралтара, представитель королевы в Высшем суде Адмиралтейства на процессе по делу гибели бригантины «Мария Целеста».

Соломон – царь Израильско-Иудейского царства (965–928 до н. э.).

Солон (640/635 – ок. 558 до н. э.) – афинский государственный деятель, законодатель и поэт.

Сомерс, Джон (1651–1716) – лорд-канцлер Англии (1697–1700).

Сондерс, Энн (упом. 1826) – пассажирка британского корабля «Фрэнсис Мэри», потерпевшего крушение (1826).

Сорелл, Уильям (1775–1848) – британский политик, лейтенант-губернатор Земли ван Димена (Тасмания) (1817–1824).

Старди Доветон, Фредерик Чарльз (1859–1925) – британский военно-морской деятель, адмирал флота.

Стил, Ричард (1672–1729) – ирландский журналист и писатель.

Стоун, Элмер Фоулер (1887–1936) – американский морской летчик, пилот экипажа, совершившего первый перелет через Атлантику (1919).

Страдлинг, Томас (упом. 1704) – английский капитан, под началом которого служил Александр Селькирк.

Судре, Висенте да (ок. 1465–1503) – португальский рыцарь ордена Христа, капитан, участник экспедиции Васко да Гамы.

Сулейман (IX в.) – арабский купец и путешественник, побывавший в Индии и Китае.

Суриал, Жорж – член экипажа «Ра» Тура Хейердала.

Сушон, Вильгельм (1864–1946) – немецкий адмирал времен Первой мировой войны. Руководил боевыми действиями германо-турецкого флота против России на Черном море.

Схаутен, Виллем Корнелис (ок. 1567–1625) – голландский мореплаватель, совершил кругосветное путешествие (1615–1616), открыл мыс Горн, который назвал в честь своего родного города Хорн.

Сюзанне, Жан Батист Франсуа де – французский моряк, участник экспедиции Луи Антуана де Бугенвиля.

Сюркуф, Мари-Катрин (урожд. Блез де Мезоннев; 1779–1848) – жена Робера Сюркуфа.

Сюркуф, Робер (1773–1827) – французский арматор и корсар, захвативший несколько десятков английских, голландских и португальских судов и получивший прозвище Король Корсаров; Наполеон наградил его титулом барона и орденом Почетного легиона.

Сюффрен де Сен-Тропез, Пьер Андре де (1729–1788) – французский адмирал, отличившийся рядом побед над британским флотом в Ост-Индии в период Войны за независимость США, рыцарь Большого креста Мальтийского ордена.

Т

Табарли, Эрик (1931–1998) – французский мореплаватель, путешественник, яхтсмен; погиб в Ирландском море во время шторма.

Тазиев, Гарун (1914–1998) – французский вулканолог и исследователь.

Тардиве, Пьер (упом. 1786) – французский капитан-работорговец.

Тасман, Абель Янсзон (1603–1659) – голландский мореплаватель, исследователь и купец.

Татибу, Жозеф (р. 1903) – бретонский путешественник, совершивший плавание с Эриком де Бишопом на двойной пироге «Камилоа» (1937–1938).

Твен, Марк (Сэмюэл Клеменс; 1835–1910) – американский писатель.

Тейшейра, Триштан Ваш (ок. 1395–1480) – португальский мореплаватель, открывший архипелаг Мадейра.

Тереза из Лизьё (Мария Франсуаза Тереза Мартен; 1873–1897) – католическая святая, кармелитская монахиня, Учитель Церкви.

Терне, Шарль-Анри-Луи де (1723–1780) – французский военно-морской офицер, губернатор о-вов Иль-де-Франс и Бурбон.

Терриобу (упом. 1777) – король на Гавайях.

Теруанн, Феликс Александр (1871–1914) – французский военно-морской офицер, капитан миноносца «Муске».

Тинклер, Роберт – гардемарин на «Баунти».

Типтафт, Уильям – капитан клипера «Катти Сарк» (1873–1878).

Тирпиц, Альфред фон (1849–1930) – германский военно-морской деятель, гросс-адмирал (с 1911), командующий флотом.

Того, Хэйхатиро (1848–1934) – японский военно-морской деятель, адмирал флота и маршал Японской империи, командующий Объединенным флотом Японии в Русско-японской войне (1904–1905).

Тойнби, Арнольд Джозеф (1889–1975) – английский историк и социолог.

Толедо, Франсиско де (1515–1584) – испанский военачальник, вице-король Перу (1569–1581).

Торвальд – скандинавский мореплаватель, брат Лейфа Эрикссона.

Торвальд Асвальдсон (X в.) – норвежец, многие потомки которого стали первооткрывателями новых земель.

Торё, Пьер Луи (1890–1971) – капитан французского трансатлантического лайнера «Нормандия».

Торфинн Карлсефни (ок. 980 – после 1007) – исландский мореплаватель.

Тосканелли, Паоло (1397–1482) – флорентийский ученый, астроном, географ и математик.

Тристан, Нуньо (ум. 1447) – португальский мореплаватель.

Трогофф, Жан (1907–1969) – французский журналист, историк торгового флота.

Труэн де ла Барбине, Люк (1637–1688) – французский судовладелец, отец Рене Дюге-Труэна.

Труэн, Люк (1666–1737) – брат Рене Дюге-Труэна.

Тупак Юпанки (ум. 1493) – правитель империи Инков (1471–1493).

Турвиль, Анн Илларион де (1642–1701) – знаменитый французский адмирал.

Туссен, Огюст (1911–1987) – архивист, автор трудов по истории Индийского океана.

Тью, Томас (ум. 1695) – английский капер и пират, базировавшийся на Род-Айленде, впервые проплыл путем, получившим название Пиратский круг (Западная Атлантика, южная оконечность Африки, Мадагаскар, побережье Йемена или Индия).

Тюркир – немец, воспитатель и спутник Лейфа Эрикссона.

У

Уиллис, Джон (Джок), по прозвищу Белый Цилиндр (1791–1862) – британский капитан, судовладелец.

Уиллис, Тедди – жена Уильяма Уиллиса.

Уиллис, Уильям (1893–1968) – американский путешественник и писатель. В одиночку переплыл Тихий океан на плоту и Атлантический океан на парусной шлюпке.

Уильямс (упом. 1756) – первый помощник капитана шлюпа «Бетси».

Уоден (упом. 1811) – помощник капитана американского судна «Пиндос».

Уоллес, Джон – капитан клипера «Катти Сарк» в 1878–1880 гг.

Уоллис, Сэмюэл (1728–1795) – английский мореплаватель.

Уолш, Дон (р. 1931) – американский морской специалист, ученый, один из трех людей, побывавших на дне Марианской впадины.

Уонг – офицер с крейсера «Джуно».

Уотермен (упом. 1860) – капитан американского клипера «Челленджер».

Уотлинг, Джон (ум. 1681) – английский буканьер, устроивший базу на о. Сан-Сальвадор и назвавший остров своим именем.

Урданета, Андрес де (1498–1568) – испанский монах и мореплаватель, открывший наиболее безопасный тихоокеанский путь от Филиппин в Мексику.

Уртадо де Мендоса, маркиз Каньете, Гарсия (1535–1609) – испанский военный, губернатор Чили (1557–1561) и вице-король Перу (1590–1596).

Уэйкфилд, Чарльз (1859–1941) – английский бизнесмен, лорд-мэр Лондона, филантроп.

Уэллс, Герберт Джордж (1866–1946) – английский писатель и публицист.

Уэлч, Том (ум. 1883) – североамериканский рыбак.

Уэльва, Алонсо Санчес де (XV в.) – испанский штурман.

Ф

Фабукар, Бонито (упом. 1965) – филиппинский пират.

Фердинанд II Арагонский (1452–1516) – король Кастилии (под именем Фердинанд V), Арагона (под именем Фердинанд II), Сицилии и Неаполя (под именем Фердинанд III). Вступив в брак с Изабеллой Кастильской (1469), объединил Арагон и Кастилию и основал единое государство – Испанию. В годы его царствования была открыта Америка и положено начало испанской колониальной экспансии.

Ферейра, Иоаким – португальский судовладелец.

Феррон дю Кенго (упом. 1772) – французский морской офицер.

Феше, Шарль Феликс Пьер – участник и хронист экспедиции Луи Антуана де Бугенвиля.

Филипп II (1527–1598) – король Неаполя и Сицилии (с 1554), король Испании (с 1556); сын императора Священной Римской империи Карла V.

Филипп IV Красивый (1268–1314) – король Франции (с 1285).

Филипп V (1683–1746) – король Испании (с 1700); второй сын Людовика Великого Дофина, внук Людовика XIV.

Филипп VI де Валуа (1293–1350) – король Франции (с 1328).

Филлипс, Джон Джордж (Джек) (1887–1912) – старший радист «Титаника».

Фицморис, Джеймс (1898–1965) – ирландский летчик, участник первого перелета через Атлантический океан с востока на запад.

Фишер, Ганс – член команды Эрика де Бишопа на плоту «Таити-Нуи II» (1958).

Флёри, Андре Эркюль де (1653–1743) – французский государственный деятель, кардинал.

Флёрио де Лангль, Поль (1744–1787) – французский морской офицер, капитан «Астролябии», участник экспедиции Жана Франсуа де Лаперуза.

Флетчер, Бенджамин (1640–1703) – английский губернатор Нью-Йорка (1692–1697), покровительствовавший пиратам.

Фокс, Ричард К. (1846–1922) – американский журналист ирландского происхождения, владелец журнала «Полис газетт», финансировавший первый переход через Атлантический океан на веслах.

Форбен (Фурбин; упом. в 1690-е) – французский моряк, капитан «Виктуара».

Форбен, Клод де (1656–1733) – французский морской офицер, знаменитый корсар.

Фрайер, Джеймс – кок британского корабля «Фрэнсис Мэри», потерпевшего крушение (1826).

Фрайер, Джон (1753–1817) – штурман на «Баунти».

Франциск I (1494–1547) – король Франции (с 1515).

Фрере, Никола (1688–1749) – французский ученый.

Фробишер, Мартин (1535 или 1539–1594) – английский мореплаватель и капер, совершивший три экспедиции к берегам Северной Америки.

Фултон, Роберт (1765–1815) – американский инженер и изобретатель, создатель одного из первых пароходов и проекта одной из первых подводных лодок.

Фурес (ум. 1738) – капитан французского невольничьего судна «Африканец», убит взбунтовавшимися рабами.

Фурно, Тобиас (1735–1781) – английский мореплаватель, капитан «Эдвенчера», участник второй экспедиции Джеймса Кука (1772–1775).

Х

Хавьер, Франсиско (Ксаверий Франциск; 1506–1552) – католический святой, миссионер, один из основателей ордена иезуитов.

Хайдар Али (1721–1782) – султан и фактический правитель княжества Майсур.

Хансен, Ол – норвежский мореплаватель-одиночка; первый человек, обогнувший мыс Горн на малом парусном судне (1934).

Хантер, Джон (1737–1821) – британский морской офицер.

Хармсворт, Альфред, 1-й виконт Нортклиф (1865–1922) – английский бизнесмен и общественный деятель. Создатель первой британской массовой деловой газеты «Дейли мейл».

Хатчинс (упом. 1872) – американский моряк, капитан «Марии Целесты».

Хатшепсут – женщина-фараон Древнего Египта (1525–1503 до н. э.).

Хейердал, Тур (1914–2002) – норвежский путешественник и этнограф.

Хейлз, Гарольд (1868–1942) – британский судовладелец и политик, заказавший статуэтку, вручавшуюся обладателю «Голубой ленты», приза за рекорд скорости при пересечении Северной Атлантики.

Хейнс, Аллан Клифтон (1924–1995) – матрос с крейсера «Джуно», оставшийся в живых после кораблекрушения.

Хемминг, Сэмюэл – ламповщик на «Титанике».

Хендриксон, Чарльз (1883–1956) – бригадир кочегаров «Титаника».

Херьюльф (Хергольф) – один из первых исландских поселенцев в Гренландии.

Хид, Эдвард (ум. 1872?) – кок, член пропавшего экипажа «Марии Целесты».

Хинтон, Уолтер (1888–1981) – американский летчик, совершивший первый перелет через Атлантику (1919).

Хирн, Сэмюэл (1745–1792) – английский исследователь севера Канады, натуралист.

Хлодвиг I (ок. 466–511) – король франков (с 481/482) из династии Меровингов.

Ходжа-Атар (упом. 1507) – визирь султана Ормуза.

Хокинс, Джон (1532–1595) – английский моряк, флибустьер, кораблестроитель, адмирал, работорговец.

Холл, Томас (ум. 1789) – кок на «Баунти».

Хорнибрук, Дж. Л. – британский автор.

Хоту Матуа – легендарный первый поселенец и король о. Пасхи.

Хоутхулст, Вилли Коппенс (1892–1986) – бельгийский ас, авиационный атташе Бельгии во Франции.

Хуанито – см. Буэтоэньо, Хуанито.

Хубилай (Кублай-хан; 1215–1294) – 5-й монгольский Великий хан (с 1260), внук Чингисхана, основатель государства Юань, в состав которого входил завоеванный Китай.

Хумабон (в крещении Карлос) (упом. 1521) – раджа на о. Себу.

Хьюз, Эдвард (1720–1794) – британский адмирал эпохи Войны за независимость США.

Ч

Черчилль, Уинстон (1874–1965) – британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании (1940–1945 и 1951–1955); военный, журналист и писатель.

Чжу Юаньчжан (1328–1398) – первый император Китая из династии Мин (с 1368).

Чжэн Хэ (1371–1435) – китайский путешественник, флотоводец и дипломат, возглавлявший семь военно-морских экспедиций, посланных императором Минской династии в страны Индокитая, Индостана, Аравийского полуострова и Восточной Африки.

Чичестер, Френсис (1901–1972) – британский мореплаватель.

Ш

Шабо, Филипп де (ок. 1492–1543) – французский военный и государственный деятель, великий адмирал Франции.

Шарки, Джек (1902–1994) – американский боксер-профессионал, чемпион мира в супертяжелом весе.

Шарньер, де – французский военно-морской офицер, участник второй экспедиции Ива Жозефа Кергелена.

Шарп, Эндрю (1906–1974) – новозеландский исследователь, автор книги «Древние путешественники в Тихом океане» (1957).

Шастене, Жак (1893–1978) – французский историк, дипломат и журналист.

Шевер, Франсуа де (1695–1769) – французский генерал.

Шейрон, де – французский военно-морской офицер, участник второй экспедиции Ива Жозефа Кергелена.

Шелли, Жиль (р. 1664) – американский капитан и предприниматель.

Шенебергер (упом. 1914) – германский военно-морской офицер, старший механик на крейсере «Эмден».

Шеньо, Эжен – официальный представитель Франции на судне капитана Диллона «Рисёрч», отправившегося в 1827 на место гибели экспедиции Жана Франсуа де Лаперуза.

Шеффер, Фриц – немецкий шпион, действовавший в Нью-Йорке во время Второй мировой войны.

Шмальц, Юлиан (1771–1827) – губернатор Сенегала (1816–1820).

Шмидт (ум. 1915) – германский военно-морской офицер, помощник капитана на крейсере «Эмден».

Шомарэ, Жан Дюруа де (1763–1841) – французский военно-морской офицер, капитан фрегата «Медуза».

Шпее, Максимилиан фон (1861–1914) – германский вице-адмирал (с 1913).

Штраус, Айсидор (1845–1912) – американский бизнесмен немецкого происхождения, погиб во время кораблекрушения «Титаника».

Штульц, Уилмер (1900–1929) – американский летчик, совершивший беспосадочный перелет Нью-Йорк – Гавана.

Шуазёль де Прален, Сезар Габриэль (1712–1785) – французский офицер, дипломат, государственный деятель, государственный секретарь по делам военно-морского флота (1766–1770).

Шуазёль, Этьен Франсуа (1719–1785) – французский дипломат и государственный деятель.

Э

Эванс, Артур (1851–1941) – британский археолог.

Эгийон д’, герцог – см. Виньеро дю Плесси-Ришельё, Эммануэль Арман де.

Эдуард III (1312–1377) – король Англии (с 1327).

Эйзенхауэр, Дуайт Дэвид (1890–1969) – президент США (1953–1961).

Эйи, Пьер д’ (1350–1420) – кардинал, ученый, автор труда «Изображение мира».

Эксмелин (Эксквемелин), Александр Оливье (ок. 1645–1707) – французский флибустьер, врач, путешественник и писатель, автор книги «Пираты Америки».

Эктор, Шарль Жан д’ (1722–1808) – французский военно-морской офицер.

Элькано, Хуан Себастьян (1486/67–1526) – испанский мореплаватель, участник экспедиции Фернана Магеллана, первый человек, обогнувший земной шар.

Эльфинстоун, Уильям (ум. 1789) – помощник капитана на «Баунти».

Эмори, Кеннет Пайк (1897–1992) – американский антрополог, специалист по полинезийской культуре.

Энгиенский, герцог – см. Бурбон-Конде, Луи Антуан Анри де.

Энджел, Леонард (1916–1964) – американский океанограф и писатель.

Энрике – малайский раб Магеллана.

Энтин, Филип (упом. 1756) – капитан шлюпа «Бетси».

Эрик Рыжий (950–1003) – скандинавский мореплаватель, основавший первое поселение в Гренландии.

Эрхарт, Амелия Мари (1897–1937) – американская писательница и первая женщина-пилот, перелетевшая через Атлантический океан.

Эспиноса, Гонсало Гомес де – португальский мореплаватель, участник экспедиции Магеллана.

Эсте, Вильям Адриан ван (упом. 1789) – голландский губернатор о. Тимор.

Эстен, Шарль Эктор д’ (1729–1794) – французский генерал и адмирал.

Ю

Юнлэ (Чжу Ди; 1360–1424) – третий император Китая из династии Мин (с 1403).

Юон де Карманде, Жан Мишель (1748–1793) – французский мореплаватель, капитан первого ранга.

Юргенсен, Юрген (1780–1845) – датский моряк и корсар.

Я

Ядзиро (в крещении Паулу ди Санта-Фе; ок. 1510 – ок. 1550) – первый японский католик, крещенный Франсиско Хавьером.

Карты

Примечания

1

Престижные конные соревнования, ежегодно проходящие в английском городе Эпсом. В 1780 г. их учредил английский аристократ Эдвард Смит Стенли, 12-й граф Дерби. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Шарль Бодлер. Человек и море.

3

Видимо, автор спутал два созвучных названия островов – Тидоре и Тимор, который «Виктория» покинула 13 февраля 1522 г.

4

Вероятно, имеется в виду река Грейт-Фиш в Южной Африке, которая впадает в Индийский океан.

5

Старинное европейское название города Гуанчжоу.

6

Существовавшее в Париже судебное учреждение, представлявшее собой первую инстанцию по гражданским и уголовным делам.

7

Речь идет о назревавшем в Европе военном конфликте, вошедшем в историю как Семилетняя война (1756–1763).

8

Имя козы, питавшей молоком Юпитера.

9

После свержения Людовик XVI был лишен титула короля и получил фамилию Капет, по имени его предка Гуго Капета, основателя династии Капетингов.

10

Bellevue (фр.) – прекрасный вид.

11

Астрономические таблицы, составленные в период с 1248 по 1252 г. астрономами, собранными в Толедо, по приказу короля Альфонса X Мудрого. Использовались мореплавателями для навигации.

12

Имеется в виду регистр Ллойда – судоходный регистр Общества страховщиков, судовладельцев и торговцев, публикующий полный список всех судов в мире водоизмещением свыше 100 тонн. Название восходит к лондонской кофейне Эдварда Ллойда, хозяин которой предоставлял ее как место сбора и общения всех, кто был заинтересован в новостях о судоходстве. Первая регистровая книга Регистра Ллойда была издана в 1764 г.

13

На Даунинг-стрит, 10, в Лондоне расположены резиденции премьер-министра Великобритании, Министерства иностранных дел и Министерства по делам Содружества.

14

Сражение в Северной Африке во время Второй мировой войны (с 26 мая по 11 июня 1942 г.) между войсками Свободной Франции и немецко-итальянской армией. Французские войска в течение 16 дней оказывали героическое сопротивление многократно превосходившим их силам противника.

15

С 21 февраля по 18 декабря 1916 г. под Верденом (Лотарингия, Франция) велись ожесточенные бои между французской и немецкой армиями; это одна из крупнейших и самых кровопролитных военных операций Первой мировой войны.

Content

Жорж Блон
Великие тайны океанов: Атлантический океан. Тихий океан. Индийский океан

Атлантический океан

Глава первая Начало остается загадкой

Глава вторая Драконы в холодных морях

Глава третья К неведомым горизонтам

Глава четвертая Худшие и лучшие времена Атлантики: пираты, корсары, флибустьеры

Глава пятая Знаменитые суда и бесстрашные моряки мыса Горн

Глава шестая Скорость: от «Мейфлауэра» до обладателей «Голубой ленты»

Глава седьмая И небеса атлантические

Глава восьмая Погибшие в пучине

Глава девятая «Свободный человек, любить всегда ты будешь море!»

Тихий океан

Глава первая С востока и с запада

Глава вторая Пионеры и робинзоны

Глава третья Бугенвиль, или Цивилизация

Глава четвертая Несгибаемый Джеймс Кук

Глава пятая Есть ли вести от Лаперуза?

Глава шестая Кровавые острова

Глава седьмая Самый громкий мятеж

Глава восьмая Современные пираты

Глава девятая Опасные тихоокеанские воды

Глава десятая Отважные неудачники

Глава одиннадцатая От небес до бездн

Глава двенадцатая Отчаянно влюбленный в море

Индийский океан

Глава первая Гонка за сокровищами

Глава вторая Великая франко-английская дуэль

Глава третья Республика пиратов

Глава четвертая Несчастливая звезда Жозефа де Кергелена

Глава пятая Каторжники и женщины

Глава шестая Чайные гонки

Глава седьмая Последний корсар

Глава восьмая Самый безумный подвиг

Краткий словарь морских терминов

Алфавитный указатель основных судов и летательных аппаратов

Словарь имен

Карты

Примечания