Эдгар Л. Доктороу

Билли Батгейт

Посвящается Джейсону Эпштейну

Часть первая

Глава первая

Он, наверное, все заранее устроил, потому что, когда мы подъехали к пристани, буксир уже стоял у стенки причала, мотор работал, речная вода фосфоресцировала, и это был единственный свет — луны не было, не было и электричества, ни в сторожке начальника пристани, ни на самом буксире, а уж о машине и говорить нечего, но все же каждый знал что и как; Микки-водитель затормозил большой «паккард» у трапа, чуть ли не чиркнув о борт буксира, дверцы машины распахнулись, и они втащили Бо и девицу на борт, так что я и глазом моргнуть не успел. Никто не сопротивлялся, я заметил только, как пронесли мимо что-то темное, раздался сдавленный стон, будто испуганному человеку зажали рот рукой, дверцы захлопнулись, машина заурчала и уехала, полоска воды между буксиром и причалом тут же начала расти. Поскольку никто не сказал «нет», я прыгнул на палубу и встал, держась за поручень, перепуганный, конечно, но головы не потерявший, ведь он сам назвал меня способным, способным к учебе, а теперь вот вижу, что и к поклонению грубой силе тоже, а уж он ею обладал как никто другой, о, этот страх, который каждый испытывал в его присутствии, убьет — не убьет, вот ведь как все обернулось, вот почему я оказался там и ждал с замиранием сердца, когда он снова скажет, что я способный, хотя я все время боялся — а вдруг он маньяк?!

Кроме того, как любой мальчишка, я был самоуверен, считал, что, когда захочу, смогу улизнуть, убежать от него, от его ярости, ума, власти — я ловко лазал по заборам и пожарным лестницам, быстро бегал по улицам и бесстрашно ходил по карнизам любых крыш в мире. То, что я способный, я знал и без него, но своей оценкой он не только подтвердил мою уверенность, но и завоевал меня. Впрочем, ни о чем таком я тогда не думал, я просто это чувствовал, инстинктивно чувствовал и ждал своего часа, а иначе зачем бы это я прыгнул через поручень на борт буксира, когда начала расти полоска фосфоресцирующей воды подо мной, а потом стоял на палубе и, обдуваемый свежим ночным ветром, наблюдал, как удаляется берег и как перед моим взором встает остров огней, похожий на гигантский океанский лайнер, проплывающий мимо и оставляющий меня наедине с самыми ужасными гангстерами моего времени?

Мои обязанности, когда мне не давали специальных поручений, были просты — все замечать, ничего не пропускать и, хотя сам он никогда не выразил бы это так многословно, стать человеком, который всегда наблюдает и всегда слушает, и не важно, влюблен я или напуган, унижен или смертельно ранен — ни один миг не должен ускользнуть от моего внимания, даже если этот миг окажется для меня последним.

Так что все это он устроил заранее, хотя и сдобрил присущей ему яростью, отчего можно было подумать, будто решение пришло ему в голову только что, как в то утро, когда он задушил пожарного инспектора, а потом раскроил ему череп, хотя за секунду до этого с улыбкой восхищался его деловой хваткой. Ничего подобного мне прежде видеть не приходилось, наверное, есть и более пристойные способы убийства, но как бы ни убивать, это все равно трудно; он действовал против всяких правил: подняв руки, он с криком прыгнул на беднягу, всем своим весом сбил того с ног, рухнул на него сверху и, возможно, сломал ему позвоночник, кто знает, а потом, прижав коленями руки инспектора к полу, костяшками больших пальцев сдавливал ему горло до тех пор, пока у того не вывалился язык и не выкатились глаза, и тогда он два или три раза трахнул его головой об пол, словно это была не голова, а кокосовый орех, который он хотел расколоть.

Все были в вечерних костюмах, что я, конечно, заметил, на самом мистере Шульце был черный галстук, черное пальто с каракулевым воротником, белый шелковый шарф и перламутрово-серая фетровая шляпа с продавленной посередине, как у президента, тульей. Шляпа и пальто Бо так и остались в гардеробе. В Эмбасси-клубе праздновалась пятилетняя годовщина их пивной ассоциации, так что все было предусмотрено заранее, даже меню; единственное, что он не сумел предусмотреть, — это то, что Бо неправильно поймет настрой вечера и приведет свою красотку; когда их вдвоем запихивали в «паккард», я понимал, что она в план не входит. Теперь и она находилась на буксире, снаружи была темень, иллюминаторы зашторены, я ничего не видел, но слышал голос мистера Шульца и, хотя слов разобрать не мог, чувствовал, что он недоволен — зачем им лишний свидетель того, что они сейчас сделают с мужчиной, который ей наверняка нравится? Услышав или скорее почувствовав звуки шагов по металлическому трапу, я поспешно повернулся спиной к рубке, наклонился над поручнем и успел заметить светлое пятно на зеленой неспокойной воде, а потом, должно быть, занавес опустили и пятно исчезло. Через несколько мгновений шаги удалились.

Тут я засомневался, что поступил правильно, пробравшись на буксир без его разрешения. Я, как и все мы, жил его настроениями, неотступно думал, как угодить ему, он на всех так действовал, и когда я выполнял его поручение, то не только старался сделать все как можно лучше и быстрее, но и соображал, что скажу в свою защиту, если он вдруг останется недоволен. Впрочем, разжалобить его я серьезно не рассчитывал. Итак, я плыл тайком на буксире, держась за холодный поручень и мучаясь от нерешительности, гирлянды огней на мостах за кормой буксира навевали мне мысли о прошлом. Но вот мы доплыли до устья реки и до больших волн открытого моря, буксир начало раскачивать, и, чтобы не потерять равновесие, мне пришлось широко расставить ноги. Ветер тоже крепчал, и с носа буксира до меня долетали брызги воды, я сильнее вцепился в поручень, крепче прижался спиной к рубке и вдруг почувствовал легкое головокружение, которое приходит с осознанием того, что вода — какое-то нездешнее чудовище, с каждым мгновением в моем воображении все яснее вырисовывался образ загадочного, могучего и гигантского зверя, притаившегося под моим буксиром и подо всеми другими кораблями, которые, даже собравшись вместе, будут не больше крошечного нароста на его неровной, вздымающейся шкуре.

Поэтому, приоткрыв дверь и протиснувшись в нее боком, я вошел в рубку; уж если мне суждено умереть, то лучше умереть в помещении.

Вот что я увидел, привыкнув к яркому свету фонаря, свисавшего с потолка рубки: элегантный Бо Уайнберг стоит рядом со своими остроносыми лакированными туфлями, черные шелковые носки и подвязки лежат неподалеку, свернувшись, словно мертвые угри; его босые белые ступни кажутся намного длиннее и шире туфель, которые они только что покинули. Бо не отрывает взгляда от своих ног, может, потому, что такие интимные части тела нечасто увидишь в сочетании с черным галстуком, и, следя за его взглядом, я посочувствовал тому, о чем — как я уверен — он думал в тот момент: мы, цивилизованные люди, обречены ходить на этих штуковинах, разделенных спереди на пять неравных кругляшек, каждая из которых частично покрыта скорлупой ногтя.

Перед ним на коленях стоял аккуратный и невозмутимый Ирвинг и методично закатывал штанины его брюк с черными атласными лампасами. Ирвинг увидел меня, но, как обычно, решил не замечать. Он был подручным мистера Шульца, выполнял его поручения и ничем другим, казалось, не интересовался. Сейчас он закатывал штанины черных брюк. У Ирвинга была впалая грудь, редкие волосы, алкоголическая бледность и характерная для бывших алкоголиков сухая прозрачная кожа, а я знал, что значит бросить пить, чем они платят за свою трезвость, какого усилия это требует, какую печаль рождает в человеке. Я любил наблюдать за Ирвингом, даже когда он был занят и не таким вот удивительным делом, каждый отворот был ровненький, в точности такой же, как предыдущий. Он все делал тщательно, без единого лишнего движения. Это был настоящий профессионал, но, поскольку единственной его профессией было справляться с непредвиденными обстоятельствами, он держал себя так, будто сама жизнь и есть профессия — видимо, в обычной обстановке так ведут себя дворецкие.

И чуть скрытый Бо Уайнбергом, в противоположном от меня углу каюты в своем расстегнутом пальто, неровно завязанном шарфе и сдвинутой на затылок мягкой серой фетровой шляпе стоял мистер Шульц, одна рука которого была засунута в жилетный карман, а другая держала пистолет, ствол которого был небрежно направлен в палубу.

Сцена была настолько поразительной, что мне привиделось в ней нечто историческое. Все одновременно вздымалось и опускалось, но трое мужчин, похоже, этого не замечали, и даже гул ветра звучал здесь приглушенно и доносился как бы издалека, в каюте чувствовался запах смолы и дизельного топлива, на полу лежали бухты каната, сложенные одна на одну, словно автомобильные шины, шкивы, тали, сетки с инструментами, керосиновыми лампами и многими другими вещами, название и назначение которых я не знал, но незаменимость которых для морской жизни охотно допускал. Вибрация от двигателя ощущалась здесь сильнее, и я с удовольствием чувствовал, как дрожит моя рука, которой я оперся о дверь, пытаясь закрыть ее.

Мистер Шульц заметил меня, и неожиданно его мясистое лицо расплылось в понимающей улыбке, обнажая большие ровные белые зубы.

— А вот и Человек-невидимка, — сказал он. Я был поражен не меньше, чем если б в церкви со мной заговорила икона. Я понял, что улыбаюсь ему в ответ. Мою мальчишескую грудь распирало от радости, а может, и от благодарности Богу за то, что он даровал мне хотя бы вот этот миг спокойствия за свою судьбу.

— Посмотри, Ирвинг, малыш решил прокатиться с нами. Ты любишь море, малыш? — спросил он.

— Пока не знаю, — ответил я честно, недоумевая, что смешного в этом правдивом ответе. Потому что он уже хохотал во весь свой громоподобный голос, что никак не вязалось с серьезностью момента; выражение лиц двоих других мужчин мне нравилось больше. И я еще добавлю кое-что о голосе мистера Шульца, потому что в нем заключалась немалая доля его власти над людьми. Голос этот, не всегда громкий, обладал какой-то значительностью, он выходил из его глотки с гармоническим жужжанием и напоминал звук музыкального инструмента, так что вы сразу понимали, что горло его — резонатор и что в создании такого голоса, возможно, участвуют и грудная клетка, и носовые пазухи, и что голос этот — баритон, на который нельзя не обратить внимание, и что вам самому хочется иметь такой же, если, конечно, мистер Шульц не повышал его в гневе или не смеялся, как сейчас, и тогда его голос царапал слух и уже не нравился, как не нравился он мне теперь, а может, все дело было в том, что меня не устраивали шутки в присутствии умирающего.

К переборке каюты была прикреплена зеленая ребристая скамейка или полка, на которую я и сел. Что же такого мог натворить Бо Уайнберг? Его я знал мало, он служил кем-то вроде рыцарского оруженосца, редко бывал в конторе на 149-й улице, никогда не ездил с друзьями на легковых машинах, а уж тем более на грузовиках, но всегда давал понять, что занимает в банде одно из центральных мест, не менее важное, чем юрист мистер Дикси Дейвис или финансовый гений Аббадабба Берман. Говорили, что он отвечает за дипломатические связи мистера Шульца, ведет переговоры с другими бандами, исполняет необходимые для дела убийства. Он был одним из гигантов этого мира и по наводимому на окружающих страху уступал разве что самому мистеру Шульцу. Теперь уже не только ступни, но и голени Бо оголились. Ирвинг поднялся с колен и предложил Бо руку, Бо Уайнберг принял ее, точно какая-нибудь принцесса на балу, и осторожно опустил ноги одну за другой в стоящее перед ним корыто с цементным раствором. Я, конечно, сразу, как только вошел в рубку, заметил, что раствор этот повторяет неровности моря, качаясь на волнах вместе с буксиром.

Меня неожиданностями не удивишь, не маленький, но, по правде говоря, я был не готов к роли свидетеля, размышляющего о путешествии, которое предстоит сидящему передо мной человеку с замурованными в цементный раствор ногами. Я старался понять этот загадочный вечер и грустный погребальный звон, который издавала жизнь в ее расцвете, звон, похожий на предупредительное звяканье буйков, мимо которых мы плыли в открытое море. Когда Бо Уайнберга попросили сесть на кухонный табурет, стоящий за ним, и вытянуть вперед руки, чтобы Ирвинг мог связать их, я понял, что сам подверг себя тяжелейшему испытанию. Запястья Уайнберга стянули крест-накрест недавно купленной, еще немного жесткой, со следами сгибов бельевой веревкой, каждый оборот которой завершался великолепным, похожим на позвонок узлом. Связанные руки Бо Ирвинг просунул между бедрами приговоренного, потом примотал руки к ногам — один нахлест сверху, другой снизу, сверху, снизу, а затем все тело несколькими большими оборотами веревки намертво прикрепил к табуретке, а самое табуретку — к корыту, цепляя веревку за его ручки; последний узел пришелся на ножку табурета. Возможно, Бо видел раньше, как подобное проделывали с кем-то другим, потому что наблюдал он за Ирвингом с рассеянным восхищением, будто не он сам, а кто-то иной сидел, согнувшись, на табурете и не его, а чужие ноги стояли в застывающем цементном растворе на борту буксира без опознавательных огней, который спешил мимо мыса Коентис пересечь нью-йоркскую гавань и выйти в открытый океан.

Рубка имела овальную форму. Люк с перилами, который вел в нижнюю каюту, куда втолкнули девушку, был ближе к корме. В носовой части находился металлический трап в заклепках, по нему поднимались в рулевую рубку, где, по моим представлениям, усердно трудился капитан или как он там назывался. Ни на чем крупнее весельной лодки мне ранее плавать не приходилось, так что меня успокаивало уже то, что лодка могла быть таким внушительным сооружением, построенным по всем правилам морской науки, что есть средство путешествия по этому миру, которое вобрало в себя длинную историю человеческой мысли. Поскольку буксир качало все больше, каждому пришлось побеспокоиться о собственной устойчивости — мистер Шульц сел на скамью прямо напротив меня, а Ирвинг схватился за поручень трапа, словно это была стойка в вагоне метро. На какое-то время все затихли, до нас доносился только плеск волн и стук работающего двигателя, казалось, люди заслушались величавой органной музыкой. Бо Уайнберг начал приходить в себя, стал оглядываться вокруг, насколько позволяло его положение, и соображать, где он и что можно предпринять; его темные глаза скользнули по мне, ни на миг не задержавшись, что принесло мне неописуемое облегчение и освободило от всякой ответственности и за это одышливое вздымающееся море, и за холод, мрак и бездонность его чрева.

Теперь в этой черной каюте с поблескивающими отливами зеленого фонаря воцарилась такая близость, что любое движение одного из нас тут же привлекало внимание всех остальных, мой взгляд метнулся к мистеру Шульцу, который опустил пистолет в большой карман своего пальто, затем достал из внутреннего кармана серебряный портсигар, где он держал свои сигары, взял одну из них и возвратил портсигар на место; откусив кончик сигары, он выплюнул его изо рта. Ирвинг подошел к нему с зажигалкой в руках, крутанул колесико и поднес зажигалку к сигаре. Мистер Шульц слегка наклонился вперед и начал медленно вращать сигару в пламени; сквозь шум волн и стук мотора я расслышал, как он — «сип-сип» — затягивался, и увидел, как отсветы пламени на его щеках и лбу своим необычным светом увеличивали и без того крупные и выразительные черты его лица. Затем зажигалка погасла, Ирвинг возвратился на свое место, а мистер Шульц снова сел на скамью, заполняя рубку дымом, который при сильной качке удовольствия не доставлял.

— Можешь открыть иллюминатор, малыш, — сказал он.

Я повернулся, встал на колени, поспешно подсунул руку под занавеску, отвернул винт и толкнул иллюминатор. Почувствовал ночь на своей руке и втянул мокрую руку внутрь.

— Ну и темнотища, а? — сказал мистер Шульц. Потом встал, подошел к Бо, сидевшему лицом к корме, и опустился перед ним на корточки, словно врач перед пациентом. — Вы только посмотрите, он же дрожит. Эй, Ирвинг, — позвал он, — долго еще раствор будет застывать? Бо замерз.

— Недолго, — ответил Ирвинг. — Еще чуточку.

— Еще чуточку, — повторил мистер Шульц, словно для Бо требовался перевод. Затем виновато улыбнулся, поднялся на ноги и сочувственно потрепал Бо по плечу.

И тут Бо Уайнберг заговорил, и то, что он сказал, поразило меня. Такое в его положении обычный человек, какой-нибудь подмастерье, сказать, конечно, не мог бы, и слова его, более любого другого замечания мистера Шульца, показали мне, с какой немыслимой отвагой жили эти люди. А может, он говорил так от отчаяния или же хотел таким опасным образом привлечь к себе внимание мистера Шульца; я не представлял, что человек в его обстоятельствах способен повлиять на то, как и когда он умрет.

— Ты, Немец, говноед, — вот что он сказал.

Я затаил дыхание, но мистер Шульц только покачал головой и вздохнул.

— Сначала ты умолял меня, а теперь вот обзываешься.

— Я тебя не умолял, я только попросил отпустить девчонку. Я говорил с тобой как с человеком. Но ты всего-навсего говноед. А когда поблизости нет дерьма, ты жрешь обычную грязь. Вот что я думаю о тебе, Немец.

Я мог смотреть на Бо Уайнберга только когда он не смотрел на меня. Мужества ему было не занимать. Это был красивый мужчина с гладкими блестящими черными волосами, зачесанными назад без пробора, и смуглым, индейского типа лицом, на котором выделялись высокие скулы, большой, хорошо очерченный рот и крепкий подбородок, длинную шею украшал галстук и стягивал воротник рубашки. Даже скрюченный в своем позорном бессилии, со сползшим набок галстуком и задравшимся сзади смокингом, в позе неизбежно унизительной и со взглядом по необходимости уклончивым, он все равно не потерял обаяния и шика классного бандита.

То ли на миг приняв сторону Бо, то ли сомневаясь в праведности суда, но я вдруг пожалел, что мистер Шульц лишен элегантности человека, зацементированного в корыте. Дело в том, что даже в самой шикарной одежде мистер Шульц выглядел плохо, все на нем сидело мешком, он страдал этим, как другие страдают близорукостью или рахитом, о чем и сам догадывался, он постоянно подтягивал брюки, поправлял галстук, стряхивал сигарный пепел с пиджака или снимал шляпу и ребром ладони проверял углубление на тулье. Он все это делал бессознательно и подчас доходил до такого остервенения, что, казалось, перестань он себя дергать и теребить, как с его одеждой все тут же будет в порядке.

Возможно, виной тому отчасти были его массивное телосложение и короткая шея. Ныне я считаю, что грациозность и элегантность любого человека, будь то мужчина или женщина, напрямую связаны с длиной шеи, человек с длинной шеей хорошо сложен, обладает естественным благородством осанки, даром визуального контакта, гибкостью и легкостью походки, такие люди любят движение и танцы, физически развиты. Короткая же шея предопределяет множество метафизических недостатков, любой из которых вызывает жизненную немощь, из чего проистекают искусство, изобретательность, большие состояния и смертельная ярость неуравновешенного духа. Я не утверждаю, что вывел строгий закон или даже что предложил удачную гипотезу, которую можно доказать или опровергнуть; это не научное наблюдение, а некая примета, из тех, в которые ранее весьма верили. Может быть, и сам мистер Шульц каким-то гениальным прозрением понимал это, поскольку оба раза, когда он на моих глазах убивал собственноручно, он метил именно в шею — и когда душил того самого пожарного инспектора, и когда мгновенно прикончил вест-сайдского лотерейного босса, который имел несчастье сидеть в кресле парикмахера с откинутой головой в отеле «Максуэлл» на 47-й улице, где мистер Шульц и обнаружил его.

Поэтому я полагаю, что печальное отсутствие лоска он вполне компенсировал другими способами производить на людей впечатление. В конце концов, его душа и тело жили в гармонии, они были грубы и не признавали препятствий, которые требовалось обходить, а не разрушать. Именно об этой черте мистера Шульца и говорил теперь Бо Уайнберг.

— Вы только подумайте, — обращался он к рубке, — он хватает, как дешевку, самого Бо Уайнберга, где это видано? Того самого Уайнберга, который убрал для него Винса Колла и держал за уши Джека Даймонда, пока он совал ему в рот дуло пистолета. Того самого Уайнберга, который убрал Маранцано и получил миллион долларов от итальянских мафиози. Который обеспечивал ему неизменный успех, прикрывал его жопу, сделал из него, гнусного дерьма с еврейской помойки, миллионера и приличного на вид человека. Шакал. Вытащить меня из ресторана на глазах у невесты, на что это похоже? Женщины, дети, ему на все наплевать, ты бы видел, Ирвинг, как дрожали от страха официанты, стараясь не смотреть на эту обезьяну, вырядившуюся в роскошный костюм и выгребающую приличных людей на улицу.

Я подумал, что бы ни случилось, я больше не хочу быть свидетелем происходящего, я закрыл глаза и инстинктивно прижался спиной к холодной переборке каюты. Но мистер Шульц, кажется, никак не реагировал на слова Бо, лицо его оставалось бесстрастным.

— Зачем говорить с Ирвингом? — спросил он вместо ответа. — Говори со мной.

— Говорить можно с человеком. Если возникают разногласия или недоразумения, люди выслушивают друг друга. Вот что делают люди. Я не знаю, откуда ты взялся. Я не знаю, какая гнойная обезьянья утроба породила тебя. Ты же горилла, Немец. Стань на четвереньки и почеши свою жопу, Немец. Залезай на дерево. Бу-бу, Немец. Бу-бу.

Мистер Шульц заговорил очень тихо:

— Пойми, Бо, тебе меня не взбесить. Я уже взял себя в руки. Не трать сил понапрасну. — И, словно исчерпав всякий интерес к собеседнику, он вернулся на скамью напротив меня.

Глядя на опущенные плечи Бо Уайнберга и его склоненную голову, я подумал, что человеку его размаха естественно быть непокорным и не менее естественно выказывать наглую бандитскую дерзость, поскольку смерть для него такая же обыденность, как оплата счетов или помещение денег в банк, и собственная смерть не намного отличается от смерти других, что гангстеры принадлежат к другой, высшей, расе, что их образ жизни воспитал в них сверхъестественный боевой дух; но то, что я услышал, было песней отчаяния; Бо, как никто другой, знал, что пощады не будет; его единственная надежда была на смерть скорую и, по возможности, безболезненную; и тут у меня в горле пересохло от уверенности, что именно этого он и пытался достичь — привести вспыльчивого мистера Шульца в бешенство, тем самым определив способ и время собственной смерти.

Так я понял, что непривычно сдержанный ответ мистера Шульца означал лишь силу и безжалостность; он обуздал свой характер, стал молчаливым инициатором прогулки на буксире, неприметным профессионалом, он позволил уничтожить себя словами и превратился в задумчивого уравновешенного человека, каким всегда был его оруженосец Бо Уайнберг, а Бо, ругаясь и фанфароня, перевоплотился в мистера Шульца.

Я впервые приблизился к пониманию того, как ритуальная смерть нарушает вселенский порядок: возникают перевертыши, свет начинает слепить тебя, на той стороне что-то ярко вспыхивает, и ты уже чувствуешь запах, будто при коротком замыкании.

— Говорить можно только с людьми, — произнес Бо Уайнберг совершенно другим голосом. Я его едва слышал. — Люди уважают прошлое, если они люди. Они возвращают долги. Ты никогда не возвращал долгов, самых больших долгов, долгов чести. Чем больше я делал для тебя, чем более по-братски к тебе относился, тем меньше мог на тебя рассчитывать. Мне, дураку, следовало знать, что именно этим и кончится, ведь ты жмот, ты никогда не платил мне того, что я стою, ты никому не платил по достоинству. Я защищал тебя, я десятки раз спасал тебе жизнь, я делал за тебя работу, и делал ее профессионально. Мне следовало знать, что именно так ты расплачиваешься с долгами, что именно так Немец Шульц ведет дела, выдумывает самую грязную ложь, лишь бы надуть человека, ты самый гнусный жулик из всех, кого я знаю.

— У тебя всегда хватало слов, Бо, — сказал мистер Шульц. Он пыхнул сигарой, снял шляпу, поправил складку на тулье ребром ладони. — Ты знаешь больше слов, чем я, не зря учился. Зато у меня котелок насчет чисел хорошо варит, так что, я думаю, одно другого стоит.

И тут он приказал Ирвингу привести девушку.

И вот она появилась — словно из океана, — сначала завитая светлая головка, потом белая шея и плечи. Раньше, в полумраке машины, я ее хорошенько не разглядел, она была очень стройной в своем светло-кремовом вечернем платье на двух тоненьких лямочках и на этой темной грязной посудине выглядела беззащитной; бледная от страха, она озиралась в испуганном замешательстве, предчувствие ужасного поругания сдавило мне грудь, и поругания не только женщины, но и благородства, и стон, застрявший в глотке Бо, подтвердил мое опасение; натянув веревку и раскачивая табурет, он изрыгал на мистера Шульца потоки брани, пока мистер Шульц не нащупал в кармане своего пальто пистолет и не обрушил его на плечо Бо; зеленые глаза девушки расширились. Бо взвыл от боли, мотнул головой, скривился и выдавил из себя, чтобы она отвернулась и не смотрела на него.

Шедший следом Ирвинг успел подхватить ее, как только она начала падать, и усадил в угол на кипу просмоленной парусины, прислонив спиной к бухте каната; она сидела, поджав ноги и отвернув голову, — красивая девушка, я теперь смог в этом убедиться, с прекрасным профилем, который я в ту пору считал аристократическим, с тонким носом и точеной бороздкой, идущей от носа ко рту, сбоку ее губы казались пухлыми посередине и совсем тонкими в углах; у нее были хорошо очерченные скулы, лебединая шея и — я решился опустить глаза ниже — небольшие, аккуратные, но вполне рельефные груди; глубокий вырез позволял увидеть, что белья под платьем нет. Ирвинг захватил с собой ее меховую накидку, которую и набросил теперь ей на плечи. Все на какое-то время застыло, я заметил пятно на подоле ее платья и что-то прилипшее к нему.

— Загадила всю каюту, — сказал Ирвинг.

— О, мисс Лола, простите нас, — сказал мистер Шульц. — Воздух тут, на буксире, всегда спертый. Ирвинг, дай ей выпить. — Из кармана пальто он извлек фляжку в кожаном чехле. — Налей немножко мисс Лоле.

Расставив ноги, чтобы не упасть, Ирвинг отвинтил металлический колпачок, наполнил его из фляжки, не пролив ни капли, и протянул женщине.

— Выпейте, мисс, — сказал мистер Шульц. — Этот добрый ячменный виски успокоит ваш желудок.

Я не мог понять, неужели они не замечают, что она в обмороке, но они замечали все лучше меня, голова ее дернулась, глаза открылись и обрели осмысленность, чем и убили мою мальчишескую наивность: она протянула руку, взяла стаканчик, внимательно осмотрела его и, закинув голову, выпила.

— Браво, прелесть моя, — сказал мистер Шульц. — Вы прекрасно справились. Мне кажется, вы со всем справитесь. Что? Ты что-то сказал, Бо?

— Ради бога, Немец, — прошептал Бо. — Кончай все скорей.

— Нет, нет, Бо, не беспокойся. Ничего плохого мы леди не сделаем. Даю тебе слово. Мисс Лола, — обратился он к женщине, — вы видите, что Бо попал в беду. Вы давно знакомы?

Она не удостоила его ни взглядом, ни ответом. Рука, лежавшая на коленях, обмякла. Металлический стаканчик скользнул с колен и закатился в щель между досками палубы. Ирвинг тут же поднял его.

— Я не имел удовольствия видеть вас раньше, он никогда вас не показывал, хотя было ясно, что Бо влюбился, наш холостяк Бо, наш красавчик, было ясно, что он потерял голову. И теперь я понимаю причину, очень хорошо понимаю причину. Он зовет вас Лола, но я уверен, что вас зовут по-другому. Я ведь знаю всех, кого зовут Лола.

Ирвинг шагнул вперед, протягивая фляжку мистеру Шульцу, в этот миг нос буксира задрало на волне, Ирвинг схватился за ближайший поручень и, пережидая волну, взглянул на девушку, которая не ответила; буксир рухнул вниз, она продолжала сидеть молча, слезы двумя ручьями стекали по ее щекам — и вода была повсюду, внутри и снаружи, но девушка по-прежнему молчала.

— Ладно, я не настаиваю, — продолжал мистер Шульц, — как бы вас ни звали, вы видите, в какую беду попал Бо. Верно, Бо? Пусть она убедится, что ты уже никогда в жизни не сможешь делать такие простые вещи, как закинуть ногу на ногу или почесать нос. Он, конечно, может закричать или заорать. Но вот поднять ногу, расстегнуть ширинку или ремень он уже не сможет, он почти ничего не может, мисс Лола. Он потихонечку расстается с жизнью. Так что ответьте мне, прелесть моя. Просто любопытно. Где вы с ним познакомились? Давно ли вы любите друг друга, голубки?

— Не отвечай ему! — заорал Бо. — Это с ней никак не связано. Эй, Немец, ты хочешь до причин докопаться? Я сам скажу, вся причина в том, что ты вонючий ублюдок.

— Какая грубость, — сказал мистер Шульц. — В присутствии дамы! И мальчишки. Здесь женщины и дети, Бо.

— Ты знаешь, как его зовут? Параша. Параша Шульц. — Бо корчился от смеха. — У каждого есть имя, и у него тоже. — Параша. Варит кошачью мочу, которую называет пивом, и даже не платит за нее. Недоплачивает людям, у него столько денег, что он не знает, куда их девать, а все равно крохоборничает, обманывает компаньонов. Дела такого масштаба — пиво, профсоюзы, политика — он ведет как мелкий лавочник. Разве не так, Параша?

Мистер Шульц задумчиво кивнул.

— Послушай, Бо, — сказал он. — Я вот стою, а ты сидишь, и песенка твоя спета. Ну, кто ты сейчас, красавчик Бо Уайнберг? Катишь бочку на своего босса? Что здесь красивого?

— Чтоб ты сдох, сука вонючая, — сказал Бо. — Чтоб твой отец жрал конский помет на улицах. Чтоб твоего ребенка изжарили у тебя на глазах и подали тебе к столу под маринадом, сволочь.

— Ах, Бо. — Мистер Шульц закатил глаза, поднял руки ладонями вверх и молча воззвал к небесам. Потом снова бросил взгляд на Бо и устало опустил руки, хлопнув себя по ляжкам. — Я сдаюсь, — пробормотал он. — Моих сил больше нет. Ирвинг, тут есть еще свободная каюта?

— На корме, — сказал Ирвинг, а потом уточнил: — В задней части.

— Спасибо. Теперь прошу вас, мисс Лола. — Мистер Шульц протянул руку сидящей женщине, словно приглашая ее на танец. Она судорожно вздохнула, съежилась и, втянув колени под платье, отодвинулась от его руки, мистер Шульц какое-то время разглядывал свою руку, будто пытаясь понять, что в ней такого отталкивающего. Мы все смотрели на его руку, Бо смотрел на нее из-под полуопущенных век, издавая какие-то странные булькающие звуки, уши и шея его побагровели от усилия разорвать веревки Ирвинга. У мистера Шульца были короткие пальцы, между большим и указательным выделялось мясистое утолщение. Ногтям его не помешал бы маникюр. На каждой фаланге росли густые кустики черных волос. Мистер Шульц рывком поднял женщину на ноги — она вскрикнула — и, держа ее за запястье, повернулся к Бо.

— Вы видите, мисс, — сказал он, не глядя на нее, — раз он такой упрямый, мы ему покажем. Когда время придет, ему не о чем будет волноваться. Все его проблемы будут решены.

Толкая девушку перед собой, мистер Шульц спустился на нижнюю палубу. Я слышал, как девушка поскользнулась на трапе и вскрикнула, как мистер Шульц приказал ей заткнуться, как потом она тонко и пронзительно взвыла, дверь захлопнули, и остались только ветер и плеск воды.

Я не знал, что делать. Я по-прежнему сидел на скамье, вцепившись в нее руками и ощущая всем своим существом вибрацию двигателя. Ирвинг откашлялся и взобрался по трапу в рулевую рубку. Я остался наедине с Бо Уайнбергом, свесившим голову в мучительном раздумье, отчего мне, по правде говоря, было не по себе, поэтому, встав на место Ирвинга у подножия трапа, я начал подниматься ступенька за ступенькой, правда, не лицом к трапу, а спиной к нему, но, услышав голоса Ирвинга и капитана, застыл на полпути между палубой и люком. Когда я наконец выглянул, в рубке было темно, а может, что и светилось, компас или какой другой навигационный прибор, я представил, как они смотрят на море, по которому буксир плывет к своей неведомой цели.

— Ты знаешь, — сказал Ирвинг своим сухим, надтреснутым голосом, — а я ведь начинал на воде. Водил быстроходные катера для Большого Билла.

— Ну да?

— Точно. Сколько… неужели десять лет прошло? У Билла были катера что надо, мощнейшие движки, катера делали тридцать пять узлов с грузом.

— Верно, — сказал рулевой, — я знал его катера. Помню «Мери Б». Помню «Беттину».

— Ага, — сказал Ирвинг. — «Кинг Фишер», «Гэлуэй».

— Ирвинг, — позвал Бо из своего корыта.

— Ходили до Роу, — сказал Ирвинг, — грузили товар и доплывали до Бруклина или Канал-стрит в один момент.

— Точно, — сказал рулевой. — Мы знали, какие катера Билла, а какие можно было преследовать.

— Что? — переспросил Ирвинг, давясь, как мне показалось, недоверчивой улыбкой.

— А вот и то, — сказал капитан, — я тогда патрульный катер водил, номер два-восемь-два.

— Проклятье, — сказал Ирвинг.

— Видел, как вы ходили мимо. Черт возьми, в те времена даже лейтенант получал всего сотню с мелочью в месяц.

— Ирвинг! — заорал Бо. — Побойся Бога!

— Билл каждую мелочь продумывал, — сказал Ирвинг. — Вот за это я его и любил. Все продумывал. Через год мы даже деньги с собой не брали. Все в кредит, как у джентльменов. Да, Бо? — наконец откликнулся Ирвинг с верхней площадки трапа.

— Прикончи меня, Ирвинг. Прошу тебя, продырявь мне голову.

— Ты же знаешь, я не могу, — сказал Ирвинг.

— Он сумасшедший, маньяк. Он истязает меня.

— Мне очень жаль, — сказал Ирвинг мягко.

— Мик еще хуже с ним поступил. Я расквитался за него с Миком. Как ты думаешь, я это сделал? Кишки ему выворачивал, как он? Заставлял поразмышлять? Нет, бац — и готово, — сказал Бо Уайнберг. — Я делал это ми-ло-серд-но, — добавил он, выдавливая слоги вместе со всхлипами.

— Я могу дать тебе выпить, Бо, — ответил Ирвинг в люк. — Хочешь выпить?

Но Бо уже рыдал и, кажется, ничего не слышал, и вскоре Ирвинг отошел от люка.

Капитан включил радио и вертел ручку настройки до тех пор, пока не зазвучали голоса. Одни говорили, другие отвечали. Третьи сверяли координаты. На других судах.

— Чистая была работа, — продолжал Ирвинг, обращаясь к капитану. — Хорошая работа. Погода меня никогда не волновала. Я любую любил. Мне нравилось причаливать там, где я наметил.

— Да, — сказал капитан.

— Я вырос на Сити-Айленде, — сказал Ирвинг. — Родился рядом с верфью. Если бы не мое теперешнее дело, то обязательно ушел бы в военные моряки.

Бо Уайнберг стонал: «Мама. Мама, мама, мама…»

— Мне нравилось заканчивать ночную работу, — сказал Ирвинг. — Мы держали катера на причале у 132-й улицы.

— Точно, — сказал рулевой.

— Подходишь к Ист-ривер перед рассветом. Город спит. Сначала солнце освещает чаек, чайки белеют. А уж потом только золотится верхняя часть Хелл-Гейта.

Глава вторая

Попал я к нему из-за жонглирования. Все время, пока мы ошивались вокруг склада на Парк авеню, это не та роскошная и легендарная Парк авеню, а Парк авеню в Бронксе, странная неприглядная улица — сплошные гаражи, одноэтажные мастерские, каменотесные дворы и редкие каркасные дома с битумными стенами «под кирпич», — мощенная разнокалиберными плитами и разделенная посередине широкой траншеей, по дну которой на тридцатифутовой глубине с Нью-йоркского центрального вокзала с воем неслись поезда, мы так привыкли к этому вою и дребезжанию погнутого железного забора с острыми пиками, огораживающего траншею, что прекращали разговор на полуслове и продолжали его тотчас же, как только шум стихал, — все это время пока мы слонялись там в надежде увидеть грузовики с пивом, одни играли в расшибалочку у стены, другие — с бутылочными закрывашками — на тротуаре, третьи курили сигареты, купленные по центу за три штуки в кондитерской на Вашингтон авеню, четвертые коротали время, рассуждая, что бы они сделали, если бы мистер Шульц обратил на них внимание, какими бы классными бандитами они стали, как бы они доставали из карманов скрипучие стодолларовые банкноты и бросали их на кухонные столы, за которыми сидят их крикливые матери и драчливые отцы, — все это время я жонглировал. Жонглировал я чем попало — камешками, апельсинами, пустыми зелеными бутылками из-под кока-колы, жонглировал я булочками, которые мы воровали горячими из ящиков фургона фирмы «Пехтерс Бейкери», и, поскольку жонглировал я всегда, всем было наплевать, разве что время от времени кто-нибудь пихал меня в спину, чтобы сбить с ритма, или же хватал апельсин в воздухе и убегал с ним, но к жонглированию привыкли, как и к моему нервному тику, хотя последний я приобрел безо всяких стараний. А если я не жонглировал, то тренировал ловкость рук, показывал им фокусы — с монетами, которые то исчезали в их грязных ушах, то появлялись снова, и с картами, которые я ловко тасовал, выкрадывая тузы, — за что они дали мне прозвище Мэндрейк, так звали колдуна в одном из комиксов Херстовой «Нью-Йорк америкэн»; это был усатый тип в смокинге и цилиндре, но он мне совсем не нравился, как и само колдовство; меня привлекала сноровка, мне, например, нравилось пройти, словно я был канатоходец, по пикам забора над грохочущим поездом, или же сделать фляк, или стойку на руках, или сальто, или чего-нибудь еще, что могло взбрести мне на ум. Я был гибкий, бегал, как ветер, видел, как орел, полицейского, который занимался нами, несовершеннолетними, чуял еще до того, как он показывался из-за угла, так что они могли бы дать мне прозвище Фантом, как звали героя другого комикса из «Нью-Йорк америкэн»; этот носил шлем с маской, розовый прорезиненный облегающий тело комбинезон и знался только с волком, но они же почти все были тупицы и не додумались дать мне прозвище Фантом даже после того, как я, единственный из всех, кто мечтал об этом, исчез в его Империи.

Склад на Парк авеню был не единственный у банды Шульца, они хранили там неочищенное пиво, которое привозили на грузовиках из Юнион-Сити, штат Нью-Джерси, и других западных мест. Приезжавшему грузовику даже не надо было сигналить, ворота склада тут же открывались и проглатывали машину, будто они умели соображать. Грузовики были еще с мировой войны, цвета хаки, с покатой кабиной и двойными задними колесами, с зубчатой передачей, издававшей звук, похожий на хруст перемалываемых костей; груз был так тщательно и аккуратно укрыт брезентом, укрепленным на высоких боковых стойках, что, казалось, о нем никто и никогда не догадается. Но едва грузовик появлялся из-за угла, вас тут же обдавало пивной вонью, так неистово вонял еще только слон в зоопарке Бронкса. И люди, которые спрыгивали на землю из кабин, были не похожи на обычных шоферов грузовиков в помятых кепках и куртках; это были джентльмены в плащах и фетровых шляпах, они прикуривали сигареты, прикрыв их от ветра в ладонях, пока сообщники из складской команды угоняли грузовики в столь манящую нас темень склада, я видел в них офицеров, вернувшихся с боевого задания на ничейной земле. Именно это ощущение всеподавляющей беззаконной силы и военной самодостаточности привлекало нас, мальчишек, мы толкались там, как стайка грязных голубей, воркуя, суетясь, взлетая с земли всякий раз, когда мы слышали хруст колесных цепей и видели появляющееся из-за угла тупое рыло кабины.

Конечно, эта пивная перевалочная база была у мистера Шульца не единственной, мы не знали, сколько их у него, знали только, что немало, и, кроме того, никто из нас его ни разу не видел, хотя надежды не терял; пока же мы гордились тем, что наш район приглянулся ему, нам льстило его доверие, и в редкие минуты, когда мы не выдрючивались друг перед другом, мы чувствовали, что принадлежим к какому-то редкому сообществу и превосходим ребят из других районов, ведь они не могли похвастаться пивным складом или изысканным шиком, который воплощали угрожающего вида небритые мужчины и полицейские местного участка, не покидавшие своего помещения без крайней нужды.

Особенно меня занимало то, что мистер Шульц сумел сохранить свое дело даже после отмены сухого закона. Из этого я заключил, что пиво, как золото, опасно само по себе, даже если оно и не запрещено, и что люди покупают плохое пиво мистера Шульца только потому, что он запугивает их, из чего следовал сногсшибательный вывод: мистер Шульц считает свое предприятие абсолютно независимым и живет по собственным, а не общественным законам, и ему все равно, законно он поступает или незаконно, он как делал свое дело, так и будет делать, и горе тому, кто окажется у него на пути.

Вот какими мы были в тот период истории Бронкса; глядя на этих грязных худых мальчишек с облупленными носами и гнилыми зубами — я был одним из них, — вам бы ни за что не догадаться, что где-то в мире есть школы, книги и целая цивилизация взрослых людей, изнывающих под гнетом Депрессии. И вдруг однажды, я помню, это был особенно душный июльский день, когда сорняки вдоль утыканного пиками забора клонились к земле, а жара волнами поднималась от булыжника мостовой и все мальчишки сидели лениво у стены склада, я стоял на другой стороне улицы среди сорняков и камней, лицом к железной дороге и демонстрировал свое последнее достижение — жонглирование предметами разного веса, Галилеев маневр, исполняемый двумя резиновыми мячами, апельсином, яйцом и черным камнем, а весь фокус тут в том, чтобы, варьируя ритм и силу бросков, добиться одинаковой высоты полета каждого предмета, и трюк этот требует полной самоотдачи, и чем лучше он сделан, тем проще и невыразительнее он выглядит для непосвященных. Поэтому я чувствовал себя не только жонглером, но одновременно и единственным ценителем своего мастерства, и через какое-то время я забыл о мальчишках и стоял, глядя в жаркое серое небо, и видел, как мои предметы поднимаются и возвращаются ко мне, похожие на систему планет. Я жонглировал, забыв себя, в каком-то экстазе, исполнитель и зритель одновременно, и был так поглощен этим занятием, что для окружающего мира во мне места не оставалось, поэтому я, например, не заметил, как из-за угла 177-й улицы и Парк авеню выехал автомобиль марки «ласалль» и остановился на обочине у колонки, не выключая мотора, как следом выехал «бьюик» с тремя пассажирами, миновал ворота склада и затормозил на углу 178-й улицы и, наконец, как из-за угла появился большой «паккард» и остановился прямо перед складом, закрыв от моего взгляда всех ребят, — впрочем, я на них и не смотрел, — которые теперь медленно поднимались с земли, стряхивая сзади штаны, а в это время человек, сидевший на правом переднем сиденье машины, вышел из нее и открыл заднюю дверцу, и оттуда в белом полотняном двубортном костюме с неправильно застегнутым пиджаком и со сдвинутым вбок галстуком, в белой сорочке, с большим носовым платком в руке, которым он промокал лицо, возник бывший мальчишка Артур Флегенхаймер, а ныне зрелый муж, известный миру как Немец Шульц.

Я, конечно, вру, когда говорю, что не видел происходящего, я все видел, ведь у меня исключительное периферическое зрение, но я притворился, будто не замечаю, как он стоит там, опершись локтями на крышу машины, и с улыбкой наблюдает за жонглирующим мальчишкой, у которого слегка открыт рот и обращены к небу глаза, словно у ангелочка, обожающего Отца небесного. И тут я сделал нечто потрясающее: не теряя из виду летающие предметы, я бросил взгляд вдоль раскаленной улицы и изобразил на лице обычное человеческое удивление, дескать, о Боже, это же он стоит собственной персоной и наблюдает за мной и в то же самое время продолжал поршнеобразные движения руками, а мои миниатюрные планеты, два мяча, апельсин, яйцо и камень, описав прощальную дугу, взмыли вверх и исчезли один за другим в большой канаве нью-йоркской железной дороги. И вот я стою с открытыми пустыми ладонями, взгляд мой застыл в театральном обожании, — по правде говоря, что-то похожее я и на самом деле испытывал, — а великий человек смеется, аплодирует и бросает взгляды на подручного, ища поддержки своему восхищению, каковую, естественно, и получает, а потом манит меня пальцем, и я живо бегу через улицу, огибаю машину и там, в королевских покоях, образованных стеной мальчишек, с одной стороны, открытой дверцей «паккарда» — с другой, темнотой складских глубин — с третьей, я предстаю перед моим королем и вижу, как он вынимает из кармана пачку новых купюр толщиной с полбуханки ржаного хлеба, берет десятидолларовую банкноту и со шлепком кладет ее мне на ладонь. И пока я смотрю на невозмутимого Александра Гамильтона[1] в овале восемнадцатого века со стальными пиками, раздается звучный скрежет голоса мистера Шульца, на какое-то мгновение мне кажется, что это говорит оживший, как на экране, мистер Гамильтон, но потом я прихожу в себя и понимаю, что слышу великого гангстера моей мечты. «Способный мальчонка», — говорит он, словно делая окончательный вывод, то ли своим сообщникам, то ли мне, то ли себе, а может, и всем вместе, и потом мясистая рука матерого убийцы опускается, словно скипетр, вниз и мягко касается своими горячими подушечками моей щеки, скулы и шеи, затем спина Немца Шульца исчезает в темных глубинах пивного склада, створки больших ворот со скрипом сходятся и со стуком закрываются. С последствиями революционного события я столкнулся тотчас же: меня немедленно окружили другие мальчишки, которые, как и я, пялились на новенькую десятидолларовую бумажку, спокойно лежавшую на моей ладони. Меня вдруг осенило, что до того, как я стану жертвой племени, в моем распоряжении самое большее полминуты. Один что-нибудь скажет, другой ударит ребром ладони по плечу, вспыхнут ненависть и ярость, и возникнет коллективное решение разделить сокровище и преподать назидательный урок — возможно, по той причине, что я, мол, гнусный задавака, которому следует оторвать башку, чтобы не считал себя лучше других. «А ну, смотрите», — сказал я, вытягивая руку, а на самом деле раздвигая круг ребят, поскольку перед нападением люди должны сначала сгрудиться, посягнуть на естественные территориальные права тела; потом сложил хрустящую бумажку дважды вдоль, а потом еще и два раза поперек, уменьшив ее до величины почтовой марки, сделал, как фокусник, пару пассов руками, щелкнул пальцами и десятидолларовая бумажка исчезла. Эй вы, жалкие растяпы, чтоб я никогда больше не связывался с вашей вонючей компанией, мелкие воришки, говенные грабители собственных братьев и сестер, тупицы с рыбьими бессмысленными глазами, безвольными подбородками и сутулыми спинами, которым никогда не приобщиться к гениальной жизни настоящих преступников, — плевал я на вас с высокого небоскреба, я обрекаю вас на дешевые комнаты и орущих детей, неряшливых жен и медленную смерть в унизительной зависимости, я приговариваю вас к мелким преступлениям, ничтожной добыче и видам из тюремного окна до скончания ваших дней. «Смотрите!» — закричал я, указывая вверх, и они послушно подняли головы, ожидая увидеть, как я из воздуха извлеку банкноту, — они привыкли к подобным моим проделкам с их монетами, ворованной мелочью и кроличьими лапками, — и в самый сокровенный миг их доверчивого внимания, пока они вглядывались в никуда, я выскользнул из их круга и пустился бежать как ошпаренный.

Догнать меня никто не мог, хотя они и пытались, я пересек 177-ю улицу и выбежал на Вашингтон авеню, затем повернул направо и побежал на юг, одна их часть бежала прямо за мной, вторая по противоположной стороне улицы, а остальные рассыпались по параллельным улицам на случай, если я побегу назад, но я бежал прямо, и вскоре один за другим они, тяжело дыша, начали отставать, для верности я сделал еще один поворот и наконец остался совершенно один. Я оказался на Третьей авеню. Остановившись у дверей ломбарда, я расправил банкноту, развязал шнурки кед и засунул деньги как можно глубже. Потом завязал кеды и снова побежал. Я бежал ради удовольствия в частоколе света и тени под шпалами подземки и ощущал на себе каждый теплый луч солнца, каждый отсвет его в моих глазах, словно руку мистера Шульца.

Несколько дней после этого я был сам не свой — стал тихим и послушным. Я даже пошел в школу. Однажды вечером я пытался приготовить уроки, и мама, оторвав взгляд от стола со стаканами, в которых была не вода, а огонь — это все по случаю траура, показать, что элементы жизни переходят один в другой, ты наливаешь в стакан воды, и, фокус-покус, там уже горит свеча, — и она сказала, Билли, меня зовут Билли, что-то случилось, что ты натворил? Момент был интересный, и я подумал, надолго ли ее хватит, но вскоре ее внимание снова переключилось на свечи, и она отвернулась к своему залитому светом столу. Она вглядывалась в огоньки так, будто читала их, будто каждый танцующий огонек представлял собой букву ее религии. Днем и ночью, зимой и летом она читала огоньки, которых у нее был целый стол, человеку, чтобы помнить, нужна, как правило, одна свеча в год, но ей для памяти требовалась иллюминация.

Я сел на подоконник у пожарной лестницы в ожидании вечерней прохлады и стал додумывать свои необычные мысли. Ничего особенного своим жонглированием около пивного склада я добиться не хотел. Мечтал я точно так же, как и любой другой мальчишка в нашей округе; если бы я жил около стадиона «Янки», то знал бы каждого игрока, проходящего через служебный вход, а если бы обитал в Ривердейле, то ждал бы появления мэра в полицейской машине, который по дороге домой мог махнуть нам рукой; в каждом районе было что-то свое, и большинство из нас значения этому не придавали: если, например, много лет назад, еще до твоего рождения, в театр «Фокс» на Тремонт авеню приезжал Джин Отри и пел между сеансами своей кинокартины с Западным оркестром — это принадлежало всем и каждому, и совсем не важно, что это было давно, важно лишь, что событие это принадлежало нам и что оно отвечало нашим представлениям о славе, а на самом деле служило простейшим доказательством твоего существования в этом мире, означало, что предстающее твоему взору видели и великие или почти великие люди, которые бывали на твоей улице. Вот что я тогда думал: ведь специально жонглировать каждый день моей никчемной жизни, ожидая прибытия мистера Шульца, я не мог, все произошло случайно, но случай этот показался мне судьбой. Миром правит случай, хотя в каждом случае есть что-то пророческое. Я сидел на подоконнике, упираясь ногами в ржавые железные перекладины лестницы, и демонстрировал сухим цветочным стеблям, торчащим из горшка, как я разворачиваю мою десятидолларовую банкноту, потом сворачиваю, потом теряю, но она все время появлялась снова, как бы желая, чтобы я еще раз ее развернул.

На другой стороне улицы стоял детский дом Макса и Доры Даймонд, который все называли сиротским приютом. Это было здание из красного камня с гранитным бордюром вокруг окон и под крышей; оно имело большое овальное, сужающееся кверху крыльцо, половины которого соединялись у парадной двери на втором этаже. Стайки детей сидели или играли на обеих лестницах, они по-птичьи щебетали и сновали вверх-вниз по ступенькам, а кое-кто и по перилам, чем еще больше напоминали городских птиц, ласточек или воробьев. Они лепились к ступеням и висли на перилах, словно здание было Максом и Дорой, которые вывели погулять своих детей на свежий вечерний воздух. Я не знаю, как тут размещали всех детей. Здание было маловато для школы и слишком низко для жилого дома, оно требовало свободной земли для служебных построек, а землю в Бронксе не получить, даже если вы семья благотворителей Даймонд; но оно имело и скрытый от глаз объем, и признаки былого величия; именно этому зданию я обязан большинством друзей моего детства, а также первым любовным опытом. Я увидел, что по улице идет один из неисправимых обитателей приюта, мой старый друг Арнольд Помойка. Он толкал перед собой детскую коляску, с верхом наполненную таинственными сокровищами, добытыми за день. Помойка трудился неустанно. Я смотрел, как он со стуком спускает свою коляску по ступеням лестницы, ведущей под большое изогнутое крыльцо. На маленьких детей он не обращал внимания. Дверь его обиталища отворилась в темноту, и он исчез.

Когда я был поменьше, то проводил в приюте много времени. Я проводил там так много времени, что стал своим в палатах этого царства сиротских слез. И я никогда не выглядывал в окно, чтобы посмотреть на свой дом. Странно, что я все же ощущал себя воспитанником приюта, ведь в то время у меня была мать, которая приходила домой и уходила из дома, как все другие матери, и я чувствовал что-то, похожее на семейную жизнь, в которой было место и для стука домовладельца в дверь, и для рыданий до зари.

А теперь, повернувшись, я смотрел в кухню, освещенную материнскими поминальными свечами; в сгущающихся сумерках комната сверкала, как оперный театр, и я спрашивал себя, не связано ли мое небывалое везение с историей сиротского приюта и его мрачной силой, которая, словно медленный поток лавы, пересекла улицу и год за годом поднималась выше, превращая мой дом в еще один приют Макса и Доры Даймонд.

Я, конечно, уже давно перестал играть в приюте, с тех пор как начал гулять ниже по холму, с другой стороны Уэбстер авеню, где собирались шайки мальчишек моего возраста, в моих глазах приют стал пристанищем малолеток, каковым он, в сущности, и был. Но я продолжал навещать парочку неисправимых девчонок и по-прежнему любил бывать у Арнольда Помойки. Его настоящего имени я не знаю, но разве это важно? Каждый день он обходил Бронкс, поднимая крышки мусорных ящиков, и отыскивал самые разные вещи. Он обшаривал улицы и переулки, лестничные клетки и закутки под лестницами, пустые стоянки и дворы, магазинные задворки и подвалы. Работа его была нелегкой, мусор в те дни был товаром, и за него шла борьба. Одни мусорщики работали с двухколесными тележками, другие — с мешками, за мусором охотились шарманщики, бездомные и пьяницы, а ведь были еще и те, кто не копался в мусоре, но с удовольствием подбирал вещь, если случайно натыкался на нее. Но Помойка был гений, он находил вещи, которые не замечали другие мусорщики, он видел ценность в том, на что не позарился бы самый отверженный и отчаявшийся уличный нищий. У него было врожденное чутье, он знал, в какой день какой район посетить, и мне кажется, что одно его появление заставляло людей выбрасывать вещи из дверей и окон. За годы собирания мусора он приучил всех с уважением относиться к своей страсти, в школу он никогда не ходил, в приюте ничего не делал и словно ни от кого не зависел; этот толстый, умный и почти бессловесный мальчишка жил с всепоглощающей и безумной страстью, которая казалась настолько естественной и логичной, что ты начинал удивляться, почему сам не живешь точно так же. Почему не любишь всего разбитого, порванного и отринутого? Всего, что не работает? Почему не любишь гнусного, растрескавшегося, разобранного? Настолько вонючего и противного, что никто не решился очистить это от грязи и проверить, с чем имеет дело? Почему не любишь бесформенного, непонятно зачем нужного и неясно как работающего? Почему не любишь и не собираешь? Я наконец решился и, оставив мать с ее свечами, по пожарной лестнице спустился вниз, минуя открытые окна, за которыми люди разгуливали в нижнем белье; прежде чем спрыгнуть на дорожку, я повисел минутку на последней перекладине. Перебежав через улицу, я нырнул под большие гранитные ступени детского дома Макса и Доры Даймонд в полуподвал, где находилась контора Арнольда Помойки. Здесь пахло пеплом и в любое время было тепло, как в золе; горький сухой воздух пропитался угольной пылью и ароматами гниющих картофеля и лука, что я решительно предпочитал вонючей влажности верхних залов и спален, которую впитали стены этого заведения: многие поколения детей мочились здесь прямо в кровать. Помойка разбирал свои новые приобретения, присовокупляя их к уже имеющимся великим запасам. Я сказал ему, что мне нужен пистолет. В том, что он у него есть, у меня сомнений не возникало.

Как мистер Шульц сказал мне позднее, пустившись в воспоминания, первый раз это сногсшибательное ощущение; пока ты держишь его в своей руке и прикидываешь в уме, дескать, если они поверят мне, я смогу справиться с этой штуковинкой, ты все еще прежний мальчишка, ты все еще щенок со щенячьими мозгами, ты полагаешься на их помощь, на их уроки, начало всегда паршивое, и они все понимают, может, по твоим глазам или по дрожащей руке, и поэтому наступает момент неопределенности, когда все словно присматриваются к призу, висящему на высоком шесте. Ведь пистолет не значит ничего, пока он не стал по-настоящему твоим. И тут вот что происходит, ты понимаешь, что если не приручишь его, то ты конченый человек, ты, конечно, сам поставил себя в такое положение, но оно таит независимую от тебя ярость, именно ее ты и вбираешь в себя, в тебе рождается гнев на людей, которые смотрят на твой пистолет, нет им прощения, раз тебе приходится размахивать пистолетом перед их носом. И в этот миг ты уже не щенок, ты открыл в себе ярость, которая и раньше жила в тебе, ты стал другим, ты больше не притворяешься, ты еще никогда в жизни не испытывал подобной ярости, и этот великий вопль гнева поднимается в твоей груди и распирает тебе глотку, и ты уже не щенок, и пистолет уже твой, и вся ярость в тебе, где ей и следует быть, и говноеды знают, что они покойники, пусть попробуют не дать тебе того, что ты хочешь, тобой овладевает такое безумное бешенство, что ты сам себя не узнаешь, и неудивительно, поскольку ты стал новым человеком, кем-то вроде Немца Шульца, если он, конечно, существовал в действительности. И после этого все идет как по маслу, все становится на удивление легко, вот тут-то и наступает этот сногсшибательный миг, будто родился крохотный засранец, он уже появился на свет Божий, но еще не заорал, не назвал себя и не вдохнул прекрасного вкусного свежего воздуха земной жизни.

Я, конечно, тогда этого вовсе не понимал, но тяжелый предмет в руке служил залогом моего будущего; одно это ощущение делало взрослым, никаких особых планов я не строил, но считал, что, может, мистер Шульц решит пригласить меня, и я должен подготовиться; в любом случае пистолет — хороший вклад капитала; патронов к нему не было, он нуждался в чистке и смазке, но я мог подержать его на вытянутой руке, вынуть магазин, вставить его обратно в рукоятку с характерным щелчком, убедиться, что заводской номер спилен напильником, значит, оружие принадлежало местному братству, и Помойка подтвердил это, рассказав мне, где он нашел его — в болотной жиже Пеламбей, в дальнем углу Северного Бронкса, на отливе, он лежал, уткнувшись стволом в грязь, словно им играли в «ножички».

И больше всего меня потрясло его название — автоматический пистолет, очень современное оружие, тяжелое, но компактное, и Помойка сказал, что, по его мнению, пистолет будет стрелять, если я смогу найти патроны, у него их нет, и спокойно согласился на предложенную мной цену в три доллара, взял мою банкноту и отнес ее в глубину одного из своих доверху заполненных громадных ящиков, в котором прятал коробку от сигар «Эль корона» с деньгами, и возвратился с семью очень потрепанными однодолларовыми бумажками местного хождения — и сделка совершилась.

В тот вечер я был в прекрасном и великодушном настроении, предмет моих тайных желаний приятно оттягивал карман штанов, где, словно подтверждая правоту моего выбора, обнаружилась дырка, в которую пролез короткий ствол, а ручка легла так удобно, будто карман был предназначен именно для нее. Я возвратился домой и дал матери пять однодолларовых бумажек, которые составляли около половины ее недельной зарплаты в большой, заполненной паром прачечной на Уэбстер авеню. «Где ты их взял?» — спросила она, комкая бумажки в кулаке и улыбаясь своей едва уловимой улыбкой, и сразу же вновь отвернулась дочитывать книгу свечных огоньков. А я, спрятав пистолет, вернулся на улицу, где тротуарами уже завладели взрослые, заменив там детей, которые теперь разошлись по домам; был в этой тесной жизни какой-то порядок, какая-то ответственность матерей и отцов, и сейчас на лестницах взрослые играли в карты, а сквозь летнюю ночь плыл сигарный дым, и женщины сидели на каменных ступеньках в домашних платьях, задрав коленки, как девчонки, а парочки бродили, время от времени появляясь в кругах фонарного света; эта грустная нищенская идиллия глубоко трогала меня. И, конечно, когда я взглянул вверх, небо было чистым и между крышами виднелся кусочек непостижимой небесной тверди. Романтический настрой напомнил мне о моей подруге Ребекке.

Это была шустрая черноволосая девчушка с карими глазами и нежным, едва заметным темным пушком над пухлой верхней губой. Воспитанников приюта уже загнали внутрь, свет в окнах искрился бриллиантовой россыпью; я стоял у здания, вслушиваясь в шум, более отчетливый в мальчишечьем крыле, пока не раздался удар гонга; по проулочку я дошел до маленького внутреннего дворика и сел ждать в углу разоренной игровой площадки, прислонившись к проволочной сетке забора; приблизительно через час большинство огней на верхнем этаже потухло, я поднялся на ноги, встал под пожарной лестницей, подпрыгнул, ухватился за нижнюю перекладину и, подтянувшись, добрался до самого верха своей лестницы любви, откуда перепрыгнул на подоконник, причем страховочной сетки подо мной не было, и через открытое окно попал на верхний этаж, где спали старшие девочки, от одиннадцати до четырнадцати лет, там я нашел в постели мою чудесную маленькую подругу, лежавшую с открытыми глазами и совсем не удивившуюся моему появлению. Ее соседки по комнате тоже не обнаружили в моем появлении ничего, заслуживающего обсуждения. Я провел ее под их взглядами к двери, ведущей на крышу, которая служила игровой площадкой, была расчерчена классиками и матово блестела в ночном свете, и в нише между перилами и стенкой мансарды начал страстно целовать Ребекку, засунул руку в вырез ее ночной рубашки и потрогал пальцами соски ее грудей; затем взял в руки ее твердые маленькие ягодицы, которые обретали форму при моем прикосновении к хлопчатобумажной материи, а потом, пока я еще не зашел слишком далеко, когда мне торговаться труднее всего, договорился о вполне терпимой цене и отслюнявил от моей похудевшей пачки однодолларовую бумажку, которую она взяла и смяла в своем кулачке, прежде чем опуститься на корточки, а затем сесть на крышу и ждать безо всякого смущения, пока я снимал кеду с одной ноги, потом с другой и все остальное ниже пояса тоже и делал это с какой-то неловкой дрожью, непростительной для столь богатого человека, размышляя о том, сколь странно, что мужчины типа мистера Шульца и меня всегда аккуратно сворачивают деньги, много их или мало, а женщины, например моя мать и Ребекка, скатывают их в комочек и держат в кулачке, не выпуская, сидят ли они при этом, оплакивая при свечах свое горе, или же ложатся на крышу, чтобы их трахнули пару раз за один доллар.

Глава третья

Когда буксир возвратился к причалу, там нас уже ждали под дождем две машины с работающими двигателями. Я не знал, как мне быть дальше, мистер Шульц запихнул девушку, которую звали не мисс Лола, на заднее сиденье первой машины, сам сел рядом с ней и захлопнул дверцу, а я в нерешительности поплелся за Ирвингом ко второй машине и залез в нее вслед за ним. К счастью, там оказалось откидное сиденье. Правда, ехал я спиной вперед, глядя на трех застывших плечом друг к другу здоровенных гангстеров; Ирвинг теперь был в плаще и шляпе, как и остальные, все они сидели, смотря на первую машину поверх плеч водителя и того, кто ехал рядом с ним. Путешествовать в такой серьезной вооруженной тишине было не очень приятно. Я бы предпочел быть на глазах у мистера Шульца или же совсем один, например в надземке Третьей авеню — поезд мчится над улицами в самый дальний конец Бронкса, а я в мелькающем свете фонарей пытаюсь прочитать рекламу. Мистер Шульц совершал порой поступки импульсивные и неблагоразумные, и, возможно, со мной у него именно так и вышло. Меня охотнее признавали руководители организации, чем ее рядовые члены. Мне нравилось думать о себе как о младшем члене банды, и если это было так, то я обладал уникальным статусом, созданным специально для меня, что должно было производить впечатление на этих тупиц, но, увы, не производило. Может, все дело было в моем возрасте. Мистеру Шульцу было за тридцать, мистер Берман был еще старше, но, за исключением Ирвинга, большинство членов банды не перешагнуло тридцати лет, а для человека, имеющего хорошую работу и возможность дальнейшего продвижения, которому, допустим, двадцать один год, пятнадцатилетний мальчишка всего лишь сопляк, присутствие которого в деловой обстановке по меньшей мере неуместно, а то и глупо, и, естественно, оскорбляет достоинство. В Эмбасси-клубе работал вышибалой Джимми Джойо с Уикс авеню, что за углом моего дома; с его младшим братом я учился в пятом классе, правда, он там сидел уже третий год, но пару раз, когда я встречался с Джимми, он смотрел как бы сквозь меня, хотя, естественно, знал. С этими убийцами я иногда чувствовал себя жалким посмешищем, даже не мальчишкой, а карликом или потешным уродцем, проворности которого хватает только на то, чтобы не попадаться под ноги королевским псам. Любимчики мистера Шульца находились под его защитой, но я-то понимал, что мне надо укрепить свое положение в банде, а вот когда и как — понятия не имел. Сидеть на откидном сиденье и следить, чтобы мои коленки не задевали других, — занятие не из приятных. Никто ничего не сказал, но я понимал, что стал свидетелем очередного убийства мистера Шульца — причем самого интимного и уж наверняка самого тщательно подготовленного, — и пытался решить, то ли это еще одно свидетельство его доверия ко мне, то ли новая громадная опасность; было два часа ночи, мы ехали по Первой авеню, зачем я, поганый дурак, полез, вполне мог бы обойтись и без этого, а теперь, идиот, позволил втянуть себя в убийство. И все из-за причуды мистера Шульца. Боже! Я почувствовал тяжесть в ногах, голова закружилась, будто мы все еще плыли на катере. Я подумал, что Бо, может, еще и сейчас опускается на дно с открытыми глазами и задранными вверх руками. Несмотря на скверное самочувствие, я силился представить, что будет с мисс Лолой, потому что она тоже ведь была свидетелем, а посторонних свидетелей убийцы не любят. С другой стороны, зачем паниковать? Она жива, чего еще?

Мне не нравились эти мысли, и я стал смотреть в окно, словно вбирая в себя город, громоздкость его темных зданий и огни светофоров, отражавшиеся в темных сверкающих мостовых. Город всегда, когда бы я ни желал, вселял в меня уверенность. Я вспомнил о собственных великих намерениях. Если я не доверяю своим порывам, то мне нечего делать у мистера Шульца. Он действовал не размышляя, так же должен действовать и я. Нас направлял кто-то свыше, и до той степени, до какой я доверял себе, я должен доверять и ему. Меня возмущало ощущение трехмерной опасности, я должен бояться себя, своего наставника и того, чего боялся он, то есть деловой жизни, сопряженной со смертельным риском; а кроме того, мир кишел фараонами. Четыре измерения. Я открыл окошко, вдохнул свежий ночной воздух и успокоился.

Машины направлялись к центру. Мы проехали по Четвертой авеню, а затем, миновав туннель, объехали по эстакаде Центральный вокзал, откуда попали на Парк авеню, настоящую Парк авеню, проходящую мимо новых башен «Уолдорф-Астории» с их знаменитой «Павлиньей аллеей» и не менее знаменитым хозяином, неугомонным Оскаром, как я узнал из «Миррор», бесценного источника информации; потом мы свернули налево на 59-ю улицу и потащились за трамваем, звонок которого звучал, как гонг на боксерских состязаниях; а затем, нырнув в сторону, остановились у тротуара на углу Центрального парка, под тенью генерала Текумсе Шермана на коне, скачущего сквозь дождь, на той стороне площади. К дождю добавлялись еще и брызги фонтана, стекавшие из многоярусных чаш в мелкий бассейн, в который генералу пришлось бы направить своего коня, реши он вдруг добраться до женщины с корзиной фруктов на той стороне и попросить у нее вкусный плод. Я никогда не любил памятников, они чудовищно неуместны в городе Нью-Йорке, не подходят ему, они лживы и глупы, и что бы там ни говорили о Бронксе, но там вы не найдете генералов на вздыбленных конях, или дам с корзиной фруктов на голове, или солдат, стоящих среди умирающих товарищей, которые вздымают к небу руки и ружья. К моему удивлению, дверца машины открылась, передо мной стоял мистер Шульц.

— О'кей, малыш, — сказал он, протягивая мне руку и рывком вытаскивая меня из машины, и вот я уже мокну под дождем на площади Гранд-Арми и думаю, что настал конец Фантому, чудесному жонглеру; меня найдут в грязи под кустом в Центральном парке, и, если глубина водоема для убитого что-то определяет, то я заслужил лужу, в которой под дюймовым слоем воды меня легко отыщет собака и слижет грязь с моих застывших глаз. Но, быстро подведя меня к первой машине, он сказал: — Проводи леди домой. Ни под каким предлогом не позволяй ей говорить по телефону, впрочем, она вряд ли будет пытаться. Она соберет кое-какие вещи. Просто побудь с ней, пока тебе не позвонят, что пора спускаться вниз. Все понял?

Я кивнул, что, дескать, да. Мы подошли к его машине, и, хотя вода уже стекала струйками с полей его шляпы, он только сейчас наклонился к заднему сиденью, вынул оттуда черный зонт и, открыв его, помог ей выйти из машины, а потом передал мне и девушку, и зонтик; наступил удивительный миг, когда мы втроем стояли под одним зонтом, и она смотрела на него с едва заметной загадочной улыбкой, а он нежно гладил ее по щеке и улыбался ей; потом он нырнул в машину, и еще не успела захлопнуться дверца, как автомобиль, скрипнув шинами, рванул с места, второй — за ним.

Нас поливали косые струи дождя. Тут мне пришло в голову, что я ведь не знаю, где находится дом мисс Лолы. По какой-то причине я решил, что отвечаю за все сам и что она, лишенная воли, ждет моих указаний. Но она взяла меня за руку двумя своими и, прижимаясь ко мне под этим большим черным зонтом, громыхавшим, словно барабан, потащила, переходя попеременно с шага на бег, через Пятую авеню, которая настолько тонула в воде, что мы разбрызгивали ее не меньше, чем падало на нас сверху. Она, кажется, направлялась в отель «Савой-Плаза». Из вращающейся двери, конечно, вышел портье со своим зонтом и бросился к нам, этот бесполезный жест лишь демонстрировал заботливость, через несколько секунд мы уже влетели в покрытое коврами, ярко освещенное, но уютное фойе; какой-то мужчина во фраке и полосатых брюках подошел к нам. На прекрасном лице мисс Лолы мелькнула озабоченность, и она рассмеялась, взглянув на свой мокрый, помятый наряд, потом медленно провела рукой по мокрым волосам, стряхнула капли на ковер и ответила на приветствие дежурного администратора — Добрый вечер, мисс Дрю, Добрый вечер, Чарльз, — и на вежливый взмах руки полицейского, стоявшего неподалеку со своими приятелями из обслуги отеля; полицейский любил бывать в дружелюбном тепле этого фойе в ночную непогоду, а я в это время, не решаясь взглянуть на него, ждал с пересохшим горлом, как она объяснит мое появление — в глазах фараона я был сопляк из сопляков, — и старался не оглядываться па вращающуюся дверь, от которой все равно было мало проку, надеясь на кривую лестницу за лифтом, она, хотя и шла наверх, могла в конце концов вывести меня наружу. Я молил Бога, чтобы ангелы-хранители не оставили мистера Шульца и чтобы изобретательность не подвела мисс Лолу или мисс Дрю, как бы ее ни звали и что бы она ни пережила в ночь смерти человека, которого, видимо, любила, во всяком случае, ходила с ним на приемы и спала. Но, взяв свой ключ, она ничего объяснять не стала, словно каждый вечер приходила сюда со странными мальчишками в дешевых мятых пиджаках из искусственной замши, солдатских брюках и с вызывающей прической, какую носят только в Бронксе, а взяла меня за руку и провела в лифт так, будто я был ее обычным спутником, и двери лифта за нами закрылись, и лифтер нажал на кнопку, не спросив, какой этаж нам нужен, и тут я сразу же понял, что объяснения требуются ото всех, кроме тех, кто наверху, и что для этой мисс Дрю с ее жестокими зелеными глазами путешествие на буксире было черт-те каким увлекательным приключением.

Вот это отель так отель: когда открылись двери лифта, мы очутились прямо в номере. На натертом до блеска полу ничего не было; на противоположной стене висел ковер или гобелен с рядами закованных в броню рыцарей на одинаково, как в цирке, вздыбленных конях, а мебели здесь не было, все-таки прихожая; впрочем, в углах стояли две большие, мне по пояс, вазы, я мог бы залезть в любую из них, если бы мне вдруг захотелось оказаться посреди прогуливающихся греческих философов, завернутых в простыни или, учитывая мое тогдашнее настроение, в саваны. Но я предпочел последовать за новоиспеченной мисс Дрю, величественно толкнувшей двойную высокую дверь слева от нас и зашагавшей по небольшому коридору, завешенному темноватыми картинами в мелких трещинках. Налево находилась открытая дверь, из которой, когда мы проходили мимо, раздался мужской голос:

— Это ты, Дрю?

— Мне надо в туалет, — сказала она вполне спокойно и завернула за угол, я услышал, как там открылась и закрылась дверь. А я остался стоять в проеме другой двери и заглянул в комнату, видимо библиотеку, с застекленными книжными шкафами, высокой наклонной лестницей на рельсах и громадным глобусом в полированном деревянном каркасе; комната освещалась двумя бронзовыми настольными лампами с зелеными абажурами, стоявшими по обеим сторонам мягкого дивана, на котором рядом сидели двое мужчин, один постарше другого. И что меня поразило больше всего, тот, кто постарше, держал в своей руке возбужденный член более молодого.

Видимо, я уставился на них.

— А я думал, ты уехала на весь вечер! — крикнул мужчина постарше, глядя на меня, но прислушиваясь к звукам за моей спиной. Он отпустил член молодого, встал с дивана и поправил сбившийся на сторону галстук-бабочку. Этот Харви был высокий красивый мужчина, очень ухоженный, в твидовом костюме с жилеткой, в карман которой он засунул руку, словно под одеждой у него что-то болело, хотя, когда он подошел ближе, никакой боли в выражении его лица я не заметил, он, наоборот, выглядел вполне здоровым и довольным. Да в придачу и безусловно властным, поскольку я, не раздумывая, уступил ему дорогу. Проходя мимо, он громко сказал мне на ухо: «Все в порядке?», и я увидел, что волосы у него на висках были аккуратно зачесаны назад.

Это так просто — жить на планете, где не требуют объяснений. Воздух поразреженнее, пожиже, чем тот, к которому я привык, но ведь никто и не заставляет напрягаться. Большим и указательным пальцами мужчина помоложе взял с дивана салфеточку и накинул ее на себя. Он поднял глаза и засмеялся, словно мы были сообщниками, тут до меня дошло, что он, как и я, из работяг. С самого начала я этого не понял. Глаза у него, дерзкие карие глаза, были подведены, черные гладкие волосы прилизаны, а костистые широкие плечи покрывал бордово-серый свитер, рукава которого он завязал на груди.

И ведь всем увиденным я был обязан мистеру Шульцу, так что мне лучше сосредоточиться на его поручении. Я пересек холл, обогнул несколько углов и обнаружил Харви в громадной спальне, обитой светло-серым штофом, в ней легко поместились бы три таких спальни, как у нас в Бронксе; зеркальная дверь в большую ванну, облицованную белой плиткой, была открыта, оттуда слышался плеск воды, поэтому Харви, который сидел с сигаретой в руке, закинув нога на ногу, на уголке неправдоподобно большой двойной кровати, приходилось говорить громко.

— Дорогая? — крикнул он. — Скажи мне, где ты была и что делала. Может, ты его бросила?

— Нет, мой бесценный. Но он ушел из моей жизни.

— Чем же он провинился? Ты ведь с ума по нему сходила, — сказал Харви с горькой ухмылкой.

— Если уж ты так хочешь знать, он умер.

Харви выпрямился, вскинул голову, словно проверяя, не ослышался ли он, однако промолчал. Затем повернулся и бесцеремонно посмотрел на меня, я сидел в дальнем углу на небольшом стуле, обитом серым ворсистым материалом, и, видимо, выглядел здесь столь же неуместно, как и в библиотеке; взволнованный новизной ситуации, я тоже выпрямился и столь же вызывающе уставился на него.

Он встал, вошел в ванную и закрыл за собой дверь. Я поднял трубку телефона, стоявшего около кровати, услышал, как оператор отеля ответил: «Да, я слушаю» и опустил ее на рычаг. Телефон был белого цвета. Я первый раз в жизни видел белый телефон. Даже шнур был обернут белой материей. Переднюю спинку громадной кровати покрывал белый чехол, в головах лежали большие пухлые подушки, не менее полудюжины, с кружевными оборками, мебель была серая, и толстый ковер тоже, спрятанные в ниши светильники отбрасывали свет на стены и потолок. В этой комнате жили два человека, потому что книги и журналы валялись на обоих прикроватных столиках, там еще стояли два массивных шкафа с белыми дверцами и кривыми белыми ножками, в которых хранились его и ее вещи, и два комода с его рубашками и ее бельем; до сих пор я знал о богатстве только из газет и считал, что все могу вообразить, но от реального богатства этой комнаты захватывало дух; чего только не требовалось по-настоящему богатым людям — длинные палки с рожками для надевания обуви, свитеры всех цветов радуги, дюжины ботинок разных стилей и назначений, наборы расчесок и щеток, резные шкатулочки с пригоршнями колец и браслетов и золотые настольные часы-маятник с набалдашником — качнется в одну сторону, застынет на какое-то время, а потом возвращается обратно.

Дверь ванной открылась, появился Харви, в руках он держал платье мисс Дрю, ее белье, чулки и туфли, — все это он нес в охапке на вытянутых руках, потом бросил в мусорную корзину и отряхнул руки, вид у него был очень кислый. В дальнем конце комнаты он открыл еще одну дверь, за которой и скрылся, загорелся свет, это оказался громадный стенной шкаф, он вышел оттуда с чемоданом и швырнул его на кровать. Затем сел рядом с ним, закинул ногу на ногу, обхватил руками колено и стал ждать. И я ждал на своем стуле. И тут она вышла из ванной, завернутая в большое полотенце, подоткнутое под ключицей, еще одно полотенце красовалось на голове в виде тюрбана.

Спор у них шел о ее поведении. Он сказал, что она себя ведет скверно и непредсказуемо. Ведь это она настояла, чтобы они приняли приглашение на завтрашний ужин. Чего уж говорить о гребных гонках в выходные дни! Она что, хочет рассориться со всеми друзьями? Он говорил очень убедительно, но не учитывал меня, а мисс Лола, мисс Дрю, вела спор и одновременно одевалась. Встав напротив трюмо, она скинула с себя большое полотенце; она, конечно, была выше и стройнее, может, и ягодицы у нее были помягче и поровнее, но я узнал прекрасную бороздку на спине как у моей грязной малышки Ребекки, и все другие части тела были те же, что и у Ребекки, и целое представляло собой знакомое женское тело; я не знаю, чего я ожидал, но она оказалась простой смертной с розоватым от горячей воды телом; застегнув пояс, она подняла тонкую белую ногу, осторожно, но ловко надела чулок, потом, шевеля пальцами ног, разгладила его, следя, чтобы шов оставался ровным, опустила ногу, чуть выпятила бедро и прикрепила чулок к металлической застежке, свисавшей с пояса, надев чулки, она задрала одну ногу и просунула ее в белые сатиновые трусы, затем проделала то же самое с другой, быстро натянула трусы на себя и щелкнула резинкой, и было в этом жесте что-то от привычной уверенности женского одевания, от извечного женского предположения, что резинка — это броня, которая защитит их от войн, бунтов, голода, наводнений, засух и сияющей арктической ночи. Ее тело все больше покрывалось одеждой; на бедра она накинула юбку и застегнула сбоку молнию, на ноги надела туфли на высоких каблуках, а потом, одетая только до пояса и все еще не сняв тюрбана с головы, начала собирать вещи, ходить от трюмо и открытых ящиков к чемодану и обратно, быстро принимая решения и энергично их выполняя; при этом она не переставала говорить, что ей глубоко наплевать на то, что подумают ее друзья, что они здесь вообще ни при чем, что она будет встречаться с кем пожелает и он прекрасно знает это, так что нечего поднимать шум, его нытье начинает надоедать ей. Захлопнув крышку кожаного чемодана, она застегнула две бронзовые застежки. Я думал, что слышал почти все, что происходило между мисс Лолой и мистером Шульцем в трюме буксира, но оказывается, что нет; они заключили между собой пакт, который она твердо намеревалась соблюдать.

— Я говорю о порядке, только о необходимости хоть какого-то порядка, — твердил этот тип Харви, хотя безо всякой надежды уговорить ее. — Ты нас всех погубишь, — пробормотал он. — Ведь дело совсем не в том, что тебе хочется устроить небольшой скандальчик, а? Ты очень умная, очень своенравная бестия, но всему есть предел, дорогая, всему. Ты, в конце концов, сломаешь себе шею, и что тогда? Будешь ждать, когда я приду к тебе на помощь?

— Не смеши меня.

И она села, голая до пояса, перед зеркалом за туалетный столик, сняла с головы полотенце, провела несколько раз гребнем по ежику своих волос, намазала губы помадой, нашла рубашку и накинула ее на себя, надела поверх блузку, заправила ее в юбку, надела на блузку жакет, на руки — пару браслетов, на шею — ожерелье, встала и впервые взглянула на меня, новая женщина, мисс Лола, мисс Дрю, в глазах ее застыла ужасная решимость, мне еще не приходилось видеть, чтобы женщина одевалась во все кремовое и голубое, собираясь убежать с убийцей своих грез.

Сейчас три часа ночи, и мы несемся по шоссе 22 в горы, где я ни разу не был, я сижу на переднем сиденье рядом с водителем Микки, а мистер Шульц и леди — сзади с бокалами шампанского в руках. Он рассказывает ей историю своей жизни. В сотне ярдов за нами идет машина с Ирвингом, Лулу Розенкранцем и мистером Аббадаббой Берманом. Это была долгая и важная ночь в моем образовании, но многое еще впереди, я еду в горы, мистер Шульц знакомит меня с миром, он как годовой комплект журнала «Нэшнл джиогрэфик», правда, я пока видел только белые женские сиськи, контуры океанского дна и белой мисс Дрю, а теперь вижу контуры черных гор. Впервые в жизни я осознал место города в мире, это надо было бы давно понять, но я раньше об этом не задумывался, я еще не уезжал из города, никогда не смотрел на него издалека, город — это остановка в земноводном путешествии, это место, куда мы вылезаем, покрытые липкой грязью, где мы греемся на солнце и едим, и оставляем свои следы, и танцуем, и сбрасываем нашу чешую, прежде чем отправиться в черные горы, где дуют сильные ветры и нет дождей. И когда мои глаза начинают слипаться, я слышу легкий свист ветра в щелке окна — я его чуть приоткрыл, повернув ручку, — и даже не свист, а тихий посвист, как бы про себя, и басовый рокот восьмицилиндрового мотора, и скрипучий голос мистера Шульца, рассказывающего, как он грабил карточных шулеров в молодости, и шорох шин по сырому шоссе — мозг мой протестует против всех этих шумов; сложив руки на груди и опустив голову, я слышу еще один, последний, смешок, но уже ничего не могу с собой поделать, ведь сейчас три часа утра, удивительного утра моей жизни, а я еще совсем не спал.

Глава четвертая

Из газетной колонки Уолтера Уинчелла я знал, что мистер Шульц скрывается от правосудия: федеральное правительство разыскивает его за неуплату налогов. Полиция однажды ворвалась в его штаб-квартиру на 149-й улице и нашла там изобличающие документы, связанные с его пивным бизнесом. А я видел его и ощущал прикосновение его руки к своему лицу. Видеть того, о ком ты знал только по газетам, уже само по себе поразительно, но увидеть человека, про которого газеты пишут, что он находится в розыске, — это уже почти чудо. Если в газетах написано, что мистер Шульц находится «в розыске», значит, так оно и есть; но быть «в розыске» для большинства людей означает, что они передвигаются по ночам и прячутся днем, потому что не могут показаться на людях; если ты не бегаешь и не прячешься и находишься в розыске, значит, ты можешь заставить людей не видеть себя, а это уже очень серьезное колдовство. Понятно, что это делается помахиванием долларами, махнул долларом — и тебя не видно. Но все равно это тяжелый и опасный фокус, и он может сорваться в самый неподходящий момент. Я решил, что он обязательно сорвался бы в Манхэттене, потому что именно там находятся федеральные прокуроры, которые хотят судить мистера Шульца за уклонение от уплаты налогов. Но он может сработать в Бронксе, например в районе пивного склада. А лучше всего он сработает, решил я, в самой штаб-квартире гангстеров, которую уже обыскали и обчистили полицейские по требованию федеральных прокуроров.

И случилось так, что однажды летом мальчишка Билли, повиснув сзади на трамвае, ехал по Уэбстер авеню на юг в направлении 149-й улицы. Это непросто, попробуй уцепиться пальцами за узкий выступ под задним окном, которое на обратном пути, конечно, становится передним; окно это очень большое, поэтому приходится сгибаться в три погибели, чтобы голова твоя не высовывалась: если водитель, сукин сын, заметит тебя в зеркало, он может резко затормозить или заставить вагон дрожать в электрошоке, и ты свалишься прямо под машины. И это еще не все, на бампере остается такое узкое место для ног, что ты вынужден держаться, буквально прилепившись к вагону, а не как-нибудь еще. Когда трамвай останавливается, самое правильное — спрыгнуть на время, и не только потому, что на стоянке опасно висеть на вагоне — любой полицейский может подойти и огреть тебя дубинкой по жопе, — но и чтобы накопить силы для следующего перегона. Кто же хочет свалиться с этого проклятого драндулета, особенно когда он несется по Уэбстер, индустриальной улице, на которой полно обычных и дровяных складов, гаражей, ремонтных мастерских; кварталы там большие, и быстро бегущий трамвай весело катит по длинным перегонам, дребезжа и раскачиваясь на своих колесных тележках, высекая искры там, где дуга соприкасается с проводом. Немало мальчишек, ездивших на трамваях таким способом, разбились насмерть, но все же это был мой любимый способ передвижения, даже когда у меня, как сейчас, лежало в кармане два доллара и я мог вполне заплатить десять центов за поездку.

Я обнял громадину, сорвался, побежал от смущения. Впрочем, адреса штаб-квартиры на ист-сайдском конце 149-й улицы у меня не было, поэтому пару утомительных часов я таскался вверх-вниз по холмам, забрался на запад до Конкорса, а затем возвратился на восток, так и не зная, чего же я ищу в этом знойном мареве, но вдруг, к моему счастью, я заметил два автомобиля: массивный «ласалль» и седан «бьюик», стоящие бок о бок около закрытой закусочной «Белый замок», неподалеку от пересечения 149-й улицы с Южным бульваром. Любой из них по отдельности не привлек бы моего внимания, но вместе они показались знакомыми. Рядом с «Белым замком» — узкое четырехэтажное здание неопределенного цвета с большими, заляпанными грязью окнами. Когда я вошел, мне в нос ударил запах мочи и гнилого дерева. Даже если на стене и висели какие-нибудь указатели, увидеть их было невозможно. Я, кажется, учуял след. Выйдя снова на улицу, я перешел на другую сторону, сел на бордюрный камень между двумя грузовиками и стал ждать, не произойдет ли чего.

А было очень интересно. Время, видимо, приближалось к полудню, солнце жгло землю сквозь паутину проводов; отработанный газ вылетал из выхлопных труб грузовиков белыми цветами; жаркое марево витало над асфальтом, податливым под пяткой моей кеды, которая оставила вмятину, похожую на лунный серп, так что хороший сыщик мог бы сказать: вот здесь он сидел, тут ударил пяткой об асфальт, а судя по глубине вмятины, дело было около полудня. Время от времени появлялись люди — большей частью молодые парни в теннисках — и ныряли в здание. Один сошел на углу с автобуса, другой вышел из машины, которая ждала его с работающим двигателем, еще один приехал на желтом такси, и все они спешили, всем было некогда, у всех были озабоченные лица, не важно черные или белые, и кто-то вышагивал большими шагами, кто-то семенил, а один даже хромал, но все входили с коричневыми бумажными пакетами, а выходили с пустыми руками.

Если вы думаете, что бумажные пакеты валяются на тротуарах, в переулках или мусорных ящиках, то на 149-й улице это почему-то было не так, и, чтобы заполучить такой пакет, мне пришлось найти бакалею и потратиться. А потом я завернул горло пакета так, как оно было завернуто у других визитеров, покомкал сам пакет, глубоко вздохнул и, хотя находился всего в квартале от того здания, побежал вприпрыжку — надо же было изобразить спешку, — быстро вспотел; потом через входную дверь попал в темное, пропахшее мочой фойе и поскакал вверх по деревянным ступеням, на которых и ползущего таракана было слышно; я знал, что они окажутся на самом верху, это разумно, и чем выше я поднимался, тем светлее становилось; на верхнем этаже был световой люк, забранный ржавой решеткой, а в конце лестничной площадки — обычная железная дверь с дырками, выбоинами и отломанной ручкой, так что я просто ткнул ее пальцем, она открылась, и я вошел.

Не знаю, что я ожидал увидеть, но передо мной был короткий пустой коридор со щербатым полом и еще одна дверь, новехонькая некрашеная железная дверь с небольшим глазком, и на этот раз от толчка она не открылась; я постучал, отступил на шаг назад, чтобы тот, кто откроет, увидал пакет, и стал ждать. Неужели они не слышат биения моего сердца, которое колотилось громче ударов молота по наковальне, топора по железу, громче топота дюжины фараонов, бегущих на четвертый этаж по деревянной лестнице?

И вдруг дверь щелкнула и открылась на дюйм-другой, так что вскоре я оказался в симпатичной большой комнате с несколькими потрепанными столами, за каждым столом сидел человек и, облизывая большой палец, пересчитывал бумажные карточки или пачки счетов, звонил телефон; а я стоял у конторки, которая была мне по грудь, оглядывая все это, и протягивал пакет, стараясь не замечать парня, который открыл мне дверь и теперь маячил за моей спиной — детина шести футов ростом и с тяжелым дыханием, такие люди храпят во сне; я почувствовал чесночный запах, а имени его я тогда еще не знал, но это был Лулу Розенкранц, рябой, с непомерно большой, лохматой и нестриженой черной головой, маленькими, почти не видными из-под густых бровей глазками, расплющенным носом и синими щеками, каждый чесночный выдох из его глотки обжигал меня, как сноп огня. Мистера Шульца нигде не было видно; к конторке подошел лысый мужчина с резинками на пузырящихся рукавах рубашки, взглянул на меня с любопытством, взял пакет, перевернул его и опустошил. Я помню его взгляд, когда около дюжины упаковок с завернутыми в целлофан пирожными — две штуки в каждой — высыпались на прилавок: он неожиданно побледнел, в глазах появилась тревога, идиотское непонимание, всего на одну секунду, потом он снова перевернул пакет и потряс его, проверяя, не выпадет ли что еще, а затем несколько долгих мгновений смотрел внутрь, пытаясь понять, что за фокус там кроется.

— Что это такое? Что ты, сволочь, принес? — закричал он.

Все бросили работу и замолчали, один или двое встали со своих мест и подошли ближе. За моей спиной задвигался Лулу Розенкранц. Мы все молча смотрели на эти пирожные. А вообще-то я это не специально, я бы пирожные не покупал, если бы нашел пакет на улице, я бы надул его, словно в нем что-то есть, а когда вы надуваете бумажный пакет, вам хочется шлепнуть по нему, стукнуть так, как бьют в музыкальные тарелки, надо взять пакет за горлышко одной рукой и треснуть по донышку другой, а если предположить, что я бы взорвал пакет перед этим вот типом, то кто знает, что мог бы сделать необузданный человек; скорее всего, мне была бы крышка, дюжина людей окружила бы меня, и Лулу Розенкранц трахнул бы меня кулаком по голове, а когда бы я упал, наступил бы мне ногой на спину, чтобы не трепыхался, и порешил бы меня одним выстрелом в затылок; теперь-то я знаю, что когда имеешь дело с этими людьми, лучше не издавать неожиданно громких звуков. Но поскольку, чтобы раздобыть пакет, мне пришлось хоть что-нибудь купить, я выбрал шоколадные пирожные с ванильной глазурью; я люблю такие, может, я подумал, что они похожи на пачки лотерейных купонов и счетов, перетянутых резинками; я смел их с лотка двумя руками и положил на прилавок бакалейщику, я не думал ни о чем, а просто заплатил деньги, прошел по улице, поднялся по лестнице и под взглядом одного из самых жестоких убийц Нью-Йорка пронес пирожные через железную дверь в самый центр лотерейного бизнеса мистера Шульца. И я это сделал столь же уверенно, как когда-то жонглировал, с форсом перекинув фонтанной струей себе за спину, на рельсы Нью-Йоркской железной дороги, апельсин, камешек, два резиновых мячика и яйцо; в то время мне удавалось все, что бы я ни делал, ошибиться я не мог, было в этом что-то для меня загадочное, не знаю почему, но я понимал, какой бы ни была моя жизнь, она хоть чем-то будет связана с мистером Шульцем, и я стал подозревать, что, кажется, обладаю сверхъестественными способностями. Вот так возникает чувство, что ты заколдован, а это означает среди прочего и то, что ты уже себе не хозяин.

Именно в этот момент, пока тугодумы обмозговывали Идею Пирожного, из задней комнаты вышел мистер Шульц, впереди него летел звук его голоса и пятился мужчина в сером полосатом костюме, старавшийся засунуть в свой портфель какие-то бумаги.

— За что я, черт возьми, плачу тебе деньги, советник? — кричал мистер Шульц. — От тебя требуется только заключить сделку, простенькую сделку, а вместо этого я получаю от тебя юридический хлам. Почему ты не делаешь того, что полагается, а пудришь мне мозги? Убить меня хочешь? Пока ты оторвешь свою жопу от стула, я успею закончить юридическую школу и получить адвокатский диплом в любом штате.

Мистер Шульц был в рубашке с короткими рукавами, подтяжках и без галстука, в руке он держал мятый носовой платок, которым, надвигаясь на адвоката, вытирал шею и уши. Я впервые видел его отчетливо, не щурясь от слепящего солнца: черные, редеющие, зализанные назад волосы, очень большой лоб, тяжелые веки с розовыми краями, красноватый нос, будто у простуженного или аллергика, бульдожья челюсть, широкий и пугающе подвижный рот, слишком большой для голоса с пронзительным тембром сирены.

— Брось ты эти бумаги и послушай меня, — сказал он и прыгнул вперед, выбив портфель из рук адвоката. — Ты посмотри вокруг. У меня двадцать столов, но, как ты видишь, всего десять работников. Неужели пустые столы тебе ни о чем не говорят? Они грабят меня, слышишь, ты, дерьмовый юрист, каждую неделю, что я под колпаком, я теряю ставки, выручку, мои люди уходят к этим вонючим итальяшкам. Я уже вне игры полтора проклятых года, и пока ты, просвещенный умник, ведешь беседы за чаем с окружным прокурором, они забирают у меня последнее!

Адвокат побагровел и от волнения, и от гнева одновременно и теперь, став на четвереньки, собирал свои бумажки и засовывал их в портфель. Такие светлокожие, как он, легко краснеют от унижения собственного достоинства. Я заметил, что черные блестящие боковины его ботинок были покрыты рядами мелких декоративных дырочек.

— Немец, — сказал он, — ты, кажется, не отдаешь себе отчета в том, что козырей у тебя на руках нет. Я был у нашего друга в сенате штата, и ты видишь, что ему удалось для тебя сделать. Я обратился к трем лучшим юристам в Вашингтоне, я добрался до самого главного специалиста в этой области, очень образованный и уважаемый человек, всех знает, но даже он юлит. Это трудная задача, мы имеем дело с федеральными прокурорами, до которых не добраться. К сожалению, требуется время, и тебе придется смириться.

— Смириться! — заорал мистер Шульц. — Смириться? — Я подумал, что если он убьет адвоката, то именно сейчас. Поток ругательств в его исполнении звучал причитанием, он начал бегать взад-вперед, разражаясь тирадами и впадая в неистовство; я впервые видел его в исступлении, застыв от изумления, я наблюдал, как набухают вены у него на шее, и недоумевал, почему адвокат не съежился под его взглядом, я ничего подобного никогда не видел, бешенство, на мой взгляд, достигло предела, я, в отличие от других, не понимал, что гнев этот не новый, а уже истрепанный, как в привычной семейной ссоре, в которой без ритуалов никак не обойтись. К моему удивлению, мистер Шульц, заметив пирожные, подошел к конторке прямо напротив меня и, не прерывая ругани, схватил одну из упаковок, разорвал ее, снял коричневатую рифленую бумагу в которой их пекут, и возвратился к спору, поедая шоколадное пирожное с ванильной глазурью, но как бы не отдавая себе в этом отчета, будто еда была извращенной формой ярости и обе были функцией универсального безымянного аппетита. И парню, который держал пустой пакет, этого вполне хватило, загадка Сфинкса была решена, он вернулся к работе, остальные тоже отошли к своим столам, а Лулу Розенкранц возвратился на место у двери, сел на венский стул, оперев его о стену, вытряс из пачки сигарету «Олд голд» и прикурил ее.

А я по-прежнему был жив и оставался, во всяком случае на ближайшие мгновения, участником всего происходящего. Мистер Шульц даже не заметил меня, зато я почувствовал на себе взгляд умных, насмешливых глаз, которые все видели и все поняли, включая, я думаю, мою бесстыдную мечту; этот немигающий прямой взгляд принадлежал мужчине, сидящему за столом около окна у дальней стены и говорившему по телефону; он, казалось, вел тихую личную беседу, которой совсем не мешали крики и беснование мистера Шульца. Я каким-то озарением догадался, что передо мной великий Аббадабба Берман, финансовый мозг мистера Шульца; возможно, его спокойная улыбка передавала сосредоточенность человека, намного превосходящего разумом свое окружение. Не прерывая разговора, он слегка повернулся, поднял руку и нарисовал в воздухе цифру, мужчина, сидящий справа, немедленно встал и написал на доске цифру 6. И тут же люди за столами начали выбирать лотерейные билеты из своих пачек и выбрасывать их на пол — как на авиационном параде. Позднее он рассказал мне, что шесть было последней цифрой перед запятой в общей сумме всех ставок в первых трех заездах текущего дня, полученной машиной тотализатора в Тропическом парке Майами, штат Флорида. И это была первая цифра выигрышного числа в тот день. Вторая цифра этого числа получалась тем же способом из результатов следующих двух заездов. А последняя цифра чаще всего бралась по последним двум заездам. Я говорю «чаще всего», поскольку случалось, что выигрышное число угадывали многие, это бывало, например, когда его выуживали из астрологических книг, в которые любили заглядывать играющие, и тогда мистер Берман в последнюю минуту звонил своему помощнику на ипподром и делал ставку, тем самым изменяя общую сумму в машинах тотализатора и соответственно последнюю цифру выигрышного числа на не столь часто играемую, чем повышал общую прибыль мистера Шульца и делал честь всему жульническому предприятию. Этот трюк выдумал мистер Берман, именно такие фокусы и принесли ему прозвище Аббадабба.

Я сразу же признал его вошедшие в молву таланты уже хотя бы по тому, как он писал цифру в воздухе, и она, пересиливая шум и крики, появлялась на доске. Когда он кончил говорить по телефону и поднялся из-за стола, намного выше он не стал; на нем был летний желтый двубортный костюм и панама, которую он сдвинул на затылок, пиджак его был расстегнут и висел на нем неровно, я догадался, что мистер Берман горбат. Ходил он раскачиваясь из стороны в сторону. Рубашка была из темно-желтого шелка, к ней был пристегнут серебряной булавкой светло-голубой шелковый галстук. Меня поразило, что человек с физическими недостатками мог одеваться так крикливо. Подтяжки столь высоко поднимали его брюки, что, казалось, у него вообще нет груди. Когда он подошел к конторке со своей стороны, то оказалось, что мы почти одного роста. Его карие глаза глядели сквозь очки в металлической оправе. Взгляд этот ничем мне не угрожал, потому как, видимо, возникал в царстве чистой абстракции. Его карие зрачки имели молочно-голубое обрамление. Из ноздрей его острого носа выглядывали островки вьющихся волосков, подбородок у него был тоже заостренный, а в уголке хитрого рта торчал окурок сигареты, который прыгал вверх-вниз, когда мистер Берман говорил. Он положил похожую на клешню руку на упаковку пирожных.

— Так где же кофе, малыш? — спросил он, щурясь на меня сквозь дым.

Глава пятая

Через минуту я уже мчался вниз по лестнице, повторяя про себя, сколько надо купить чашек черного, черного с сахаром, с молоком, с молоком и сахаром; к ресторану на бульваре я бежал по 149-й улице, обгоняя машины; гудки автобусов и грузовиков, шум моторов, дребезжание лошадиных повозок — гул всех этих транспортных средств, свирепо нарастающий с приближением к кульминации делового дня, звучал музыкой церковного хора в моей груди. Я на бегу сделал колесо и два сальто — в тот момент я просто не знал, как еще отблагодарить Бога за мое первое поручение для банды Немца Шульца.

Я, конечно, как всегда, опережал события. В течение нескольких дней меня едва терпели, и я большей частью был приписан все к тому же бордюрному камню на противоположной стороне улицы, откуда я в первый раз вел наблюдение за конторой. Мистер Шульц не замечал меня, а когда наконец заметил — я выметал лотерейные билеты с пола, — то не вспомнил жонглера, а спросил у Аббадаббы Бермана, кто, черт возьми, я такой и что здесь делаю.

— Это просто малыш, — сказал мистер Берман. — Он нам дан на счастье.

Такое объяснение удовлетворило мистера Шульца.

— Счастье нам пригодится, — пробормотал он и скрылся в своем кабинете.

Вот почему каждое утро я ездил туда по Уэбстер авеню на трамвае, как на работу, и если мне поручали что-нибудь — сбегать за кофе или подмести пол, я считал день удачным. Мистер Шульц почти всегда отсутствовал, всем, казалось, управлял мистер Берман. Я со временем понял, что окончательное слово было за ним. Мистер Шульц лишь высказал суждение, но нанял меня Аббадабба Берман. И потом, когда он решил объяснить мне подробности числовой игры, я вдруг подумал о нем, как об учителе, и я стал гордо смотреть на себя, как на будущего крупного дельца, сидящего пока на бордюрном камне, это успокаивало и придавало терпения.

В отсутствие мистера Шульца жизнь шла нудно, посыльные с бумажными пакетиками начинали приходить с утра, и к полудню доставка заканчивалась; первый забег дня начинался в час, цифры появлялись на доске через каждые час-полтора; построение магической числовой конструкции завершалось к пяти, а в шесть контора закрывалась, и все расходились по домам. Когда преступление вершится без помех, оно скучно. Очень прибыльно и очень скучно. Мистер Берман обычно уходил последним, он нес кожаный портфель, в котором, как я предполагал, лежала дневная выручка; как только он выходил торопливой походкой из подъезда, рядом с ним останавливался седан, в который он садился и уезжал, чаще всего бросив взгляд на меня, сидящего на противоположной стороне улицы, и понимающе кивнув; до этого момента я не считал день законченным, в то время я следил за самыми малыми знаками и незначительнейшими намеками, его лицо в маленьком треугольнике заднего окна, порой еще и спрятанное за облаком сигаретного дыма, было моим сокровенным уроком на вечер. Мистер Берман являлся полной противоположностью мистеру Шульцу, они составляли два полюса моего мира, и яростная мощь одного противостояла спокойному владению числами другого; они во всем разнились: например, мистер Берман никогда не повышал голос, он цедил слова через тот угол рта, который не был занят неизменной сигаретой, а дым продымил его голос настолько, что он говорил не только хрипло, но и прерывисто, словно пунктиром, и мне приходилось внимательно вслушиваться, чтобы все услышать, поскольку он не только никогда не кричал, но и никогда не повторял однажды сказанного. Все, связанное с ним, имело вид какого-то нездоровья — горб, походка на негнущихся ногах — и предполагало хрупкость, физическую немощь, которые он старался компенсировать аккуратной и тщательно подобранной по цвету одеждой, в то время как мистер Шульц воплощал животное здоровье; он жил в неразберихе настроений и избытке чувств, которые никакая одежда не могла ни оттенить, ни изменить.

Как-то около стола мистера Бермана я нашел на полу несколько необычных карточек; убедившись, что никто меня не видит, я поднял их и засунул в карман. Вечером, возвратившись домой, я рассмотрел их, на каждом из трех листков бумаги был нарисован квадрат, разделенный на шестнадцать частей, в каждой из шестнадцати ячеек всех трех квадратов были написаны числа, присмотревшись к ним, я заметил, что сумма чисел была одной и той же, независимо от того, какая линия складывалась — горизонтальная, вертикальная или диагональная. И все числа в квадратах были разные, мистер Берман нашел наборы неповторяющихся чисел, которые обладали вышеприведенным свойством. На следующий день, улучив время, я понаблюдал за ним и обнаружил: то, что мне казалось работой, было на самом деле праздным времяпровождением, весь день он сидел за столом и делал всевозможные вычисления, но не для работы, как я думал раньше, работа этого не требовала, числа интересовали его сами по себе. Мистер Шульц никогда не бездельничал, насколько я мог судить, он не мог думать ни о чем, кроме дела, а Аббадабба Берман жил и грезил числами и, помимо собственной воли, он был во власти чисел точно так же, как мистер Шульц — во власти своих страстей.

В первую неделю после моего появления в конторе мистер Берман не раз спрашивал, как меня зовут, где я живу, сколько мне лет и тому подобное. Я был готов наврать в каждом случае, но у меня ничего не получалось. Обращаясь ко мне, он называл меня малыш. Однажды он спросил:

— Эй, малыш, сколько месяцев в году?

Я ответил, что двенадцать.

— О'кей, теперь предположим, что каждому месяцу ты присвоил число, январь — первый, и так далее, понял?

Я сказал, что да.

— О'кей, ты не говори мне, когда у тебя день рождения, а возьми порядковый номер месяца и прибавь его к номеру следующего месяца, понял?

Я все сделал, меня потрясало, что он вообще говорит со мной.

— О'кей, теперь умножь сумму на пять, ясно?

Я подумал мгновенье, а потом сказал, что готово.

— О'кей, теперь умножь на десять и прибавь к результату число твоего дня рождения, усек?

Я усек.

— А теперь скажи вслух получившееся число.

Я сказал, у меня получилось девятьсот пятьдесят девять.

— О'кей, — сказал он, — спасибо, ты родился девятого сентября.

Это было, конечно, верно, и я заулыбался от восхищения. Но он продолжал.

— Я скажу, сколько мелочи у тебя в кармане. Если я угадаю, то она моя, идет? А если не угадаю, то ты получишь от меня вдвое больше, чем имеешь сейчас. Отвернись и пересчитай, но так, чтобы я не видел.

Я сказал ему, что мне считать не надо, я и так знаю.

— О'кей, умножь сумму в уме на два, хорошо?

Я умножил: в кармане у меня было двадцать семь центов, я удвоил число, получилось пятьдесят четыре.

— О'кей, прибавь три, хорошо?

Пятьдесят семь.

— О'кей, теперь умножь на пять, ладно?

Двести восемьдесят пять.

— О'кей, вычти шесть, результат скажи мне.

Я сказал ему, что получилось двести семьдесят девять.

— О'кей, ты только что потерял двадцать семь центов, я прав?

Он был прав.

Я в восхищении покачал головой и заулыбался, но улыбка была вымученной. Я протянул ему мои двадцать семь центов. Видимо, у меня еще теплилась какая-то надежда, что он отдаст их мне, но он положил их в карман и вернулся к своим бумагам, оставив меня наедине с моей метлой. Я понимал, что с таким складом ума он может узнать и мой день рождения, и сколько денег у меня в кармане. А что, если ему надо узнать мой адрес? Или номер школы? Все можно перевести в числа, даже имена, если приписать каждой букве число, как в коде. То, что я принял за пустое времяпровождение, оказалось системой мышления, и мне стало не по себе. Они оба умели получить то, что им хотелось. Даже человек, ничего не знавший о мистере Шульце, ни имени его, ни репутации, сразу же догадывался, что тот покалечит или убьет любого, кто встанет на его пути. А Аббадабба Берман все вычислял, определял ставки, он не мог хорошо ходить, но был быстр как молния, потому что все события и исходы, все желания и способы их удовлетворения он переводил в уме в числовые величины, а это означало, что он никогда не брался за дело, не зная, что из него выйдет. Кого же из них опаснее изучать простому мальчишке, делающему первые шаги на пути к тому, чтобы стать человеком? В каждом из них была несгибаемая взрослая воля.

— Попробуй, может, сам составишь один из таких квадратов, это не так трудно, если ухватить основную идею, — сказал мистер Берман, сухо кашлянув сквозь сигаретный дым.

Неделю или две спустя случилось что-то чрезвычайное, мистер Берман рассылал людей и из конторы, и по телефону, и, видимо, люди у него кончились, он позвал меня и написал что-то на клочке бумаги, это был адрес на 125-й улице и имя Джордж. Я тут же сообразил, что пришел мой час. Вопросов я не задавал, даже не спросил, как туда доехать, хотя в Гарлеме никогда раньше не был. Я решил, что поеду в желтом такси и водитель сам найдет дорогу, из чаевых за подметание и другие мелкие поручения я собрал четыре доллара и решил, что потратить их на такси — дело разумное, в частности, потому, что так я смогу показать, насколько я быстр и надежен. Раньше мне не приходилось останавливать на улице такси, и я был слегка удивлен, когда оно затормозило около меня. Я прочитал адрес водителю так, словно всю жизнь ездил на такси, прыгнул в машину и захлопнул дверцу; как следует вести себя в такси, я знал из кино, лицо мое, несмотря на волнение, оставалось бесстрастным; не успели мы проехать с полквартала — я сидел в центре необъятного заднего сиденья из потрескавшейся красной кожи, — как я решил, что отныне такси — мой любимый способ передвижения.

Мы миновали Грэнд-Конкорс и мост над 138-й улицей. По имеющемуся у меня адресу оказался кондитерский магазин, расположенный на углу 125-й улицы и Ленокс авеню. Я велел водителю подождать, так делали люди в кино, но он ответил, что подождет, только если я заплачу то, что уже набило на счетчике. Я заплатил. Войдя в магазин, я сразу же понял, что человек за стойкой с громадным вздувшимся глазом и красным синяком на щеке и есть Джордж; он прижимал к глазу кусок льда, вода бежала сквозь пальцы, будто слезы; этот светло-коричневый негр с седыми волосами и подстриженными усиками выглядел потрясенным, если не убитым; у стойки стояли двое или трое негров, похожих скорее на друзей хозяина, чем на посетителей; хотя дело и происходило жарким летом, на головах у них были надеты шерстяные шапочки; мое появление радости у них не вызвало. Я старался сохранять спокойствие и вести себя, как подобает настоящему деловому человеку. Посмотрев через окно на черных прохожих, смотревших, в свою очередь, на меня, я заметил, что большое витринное окно расколото надвое по диагонали, а на линолеуме возле газет валялись осколки стекла, и такси на улице тоже было расколото посредине; все раскололось, и эта маленькая темная кондитерская откололась от мистера Шульца, как остров от континента; Джордж полез в контейнер для мороженого под фонтанчиком, вынул коричневый бумажный пакет, завернутый знакомым манером, и бросил его на мраморный прилавок.

— Ничего больше не могу сделать, я теперь на них работаю, — сказал он, прижимая кусок льда к лицу. — Скажи ему, ладно? Ты сам видишь, что происходит, я старался как мог. Скажи ему. У меня все пошло к чертовой матери, ты ему это тоже скажи. Все белые заодно.

И я поехал обратно в Бронкс, вцепившись в пакет обеими руками; внутрь я не заглядывал, хотя и знал, что там лежат сотни долларов; я был счастлив уже тем, что мне доверили официальную роль посыльного, мне было интересно узнать, что произошло с этим парнем Джорджем, но не особенно; я был очень рад, я выполнил поручение без задержки и без всякого страха, и этот Джордж не спросил у меня, кто я такой, и ничего обо мне не сказал, хотя и был очень сердитый; он, отнесся ко мне, как к очередному человеку мистера Шульца, профессионалу, ведь лицо мое не выразило и тени эмоций при виде боли и несчастья, я приехал за деньгами и получил их, а сейчас трясся на мосту через реку Гарлем; сердце мое гулко билось от восторженной благодарности за красоту и напряженность моей жизни, а река внизу блестела промышленной грязью, и огни сварки из мастерских на ее берегу сияли бриллиантами на фоне того июльского утра.

Глава шестая

Как я ни был счастлив, завоевав их доверие, должен сказать, что дела банды Немца Шульца шли паршиво, пока Дикси Дейвис, так звали адвоката, на которого мистер Шульц все время кричал, не выработал план сдачи мистера Шульца на милость окружного прокурора. Если вы не знаете всей хитроумной природы этих дел, вам не понять, почему мистер Шульц мечтал попасть под суд, но он спал и видел себя под судом, один раз он даже рвал на себе волосы — и все от отчаяния, что не может отдать себя в руки правосудия, а весь фокус в том, что, пока его не привлекли к суду и не выпустили под залог, он не мог заняться своим бизнесом по-настоящему. Но, с другой стороны, и властям он сдаться не мог, не получив достаточных юридических гарантий, которые увеличивали бы его шансы на суде, например, гарантий, что суд состоится не в Нью-Йорке, где из-за печальной репутации, связанной с его деятельностью, мистеру Шульцу не приходилось рассчитывать на доброе отношение широкой публики, из которой и набирается жюри присяжных. В этом и состояла суть бесконечных переговоров его адвоката с окружной прокуратурой; прежде чем сдаться властям, мистер Шульц хотел гарантий, а пока их не было, он не мог отправиться в тюрьму.

Он сказал мне, что криминальный бизнес, как и любой другой, требует постоянного внимания хозяина; кто, кроме хозяина, печется о деле, следит за прибылью, за тем, чтобы все ловили мышей, и прежде всего за ростом бизнеса, поскольку, как он объяснил мне, предприятие в наши дни не может держаться, оставаясь на прежнем уровне; если оно не растет, оно усыхает, оно похоже на живой организм, который, остановившись в росте, начинает умирать, не говоря уже о специфической природе его предприятия, очень сложного предприятия, связанного не только со спросом и предложением, но и с тонкими управленческими ходами и дипломатическим искусством, одна выплата жалованья требовала создания специального контрольного отдела; люди, на которых приходилось полагаться, сущие вампиры: если они не получали своих проклятых денег, они начинали отлынивать, становились немыми, растворялись в тумане; в преступном предприятии ты всегда должен быть на виду или ты его потеряешь, все построенное тобой попадет в чужие руки, и, чем лучше и успешнее ты работаешь, тем скорее вонючки попытаются все отнять у тебя; и под вонючками он имел в виду не только судебные власти, но и конкурентов, а в этой области конкуренция была велика и действовали в ней отнюдь не джентльмены, и если они обнаруживали слабость в твоем бастионе, они тут же устремлялись именно туда, и если самый незначительный страж засыпал на своем посту или если кого-то из рядовых караульных можно было сманить с дежурства, я уже не говорю об уходе с командного поста самого хозяина, то ты конченый человек, потому что они двинут свои танки именно в эту брешь, какой бы она ни была, и здесь тебе каюк; они тебя больше не боятся, а без их страха ты покойник на ничейной земле, и от тебя останется так мало, что и в гроб положить будет нечего.

Я принимал эти заботы близко к сердцу, да и как я мог иначе, сидя на зарешеченном заднем крыльце двухэтажного кирпичного здания на Сити-айленде с великим человеком, поверяющим свои беспокойные мысли сироте Билли, малышу, приносящему счастье, потрясенному столь неожиданным доверием. Не узнав меня сначала, он потом вспомнил миг нашего знакомства и мое жонглирование; как же я мог не рассеять его черных дум, не сделать их навсегда своими, не разделить этот мучительный страх потери, сухие рыдания из-за несправедливых обстоятельств, стоическое удовлетворение от собственного терпения и умения предвидеть? Вот, значит, где находится то потайное место, в котором он скрывался, когда покидал защищенные владения — дом из красного кирпича с плоской крышей был похож на другие частные дома этой округи, правда, здесь, на коротенькой улице, он был единственным среди лачуг, как-никак остров принадлежал Бронксу; теперь я был одним из немногих, кто знал, Ирвинг, конечно, тоже знал — все-таки дом его матери — и его престарелая мать, естественно, знала, она бродила вокруг с мокрыми руками, готовила еду и следила за домом, расположенным на тихой боковой улочке с несколькими зимостойкими криптомериями, которые можно найти в любом городском парке, и мистер Берман знал, это он взял меня однажды прокатиться, когда повез мистеру Шульцу выручку и расчеты, что делал каждый день в одно и то же время. Сидя в огороженном дворе, я рассудил, что все соседи на улице, а может, и в нескольких ближайших кварталах тоже, должно быть, знали, как не знать, если на твою улицу пожаловал знаменитый гость и у тротуара день и ночь стоит черная машина с двумя людьми внутри; это был небольшой приморский поселок нью-йоркского типа, впрочем, мало чем похожий на Бронкс с его бесконечными мощеными холмами и низинами, с его жилыми домами, мастерскими, поездами надземки, трамваями и тележками торговцев; это был солнечный остров, и люди здесь должны были чувствовать себя особо, отрешенными от всего, я так и чувствовал себя теперь, словно воспарив над пространством; Саунд казался мне океаном, далеким горизонтом серого моря, вздымавшимся и опускавшимся лениво, как должны вздыматься шифер и камень, оторванные от земли, — с монументальной величавостью такого большого животного, что у него уже нет врагов. По соседству, за проволочным забором, находилась лодочная станция с самыми разными парусными и моторными лодками; одни были привязаны к мосткам, другие вытащены на песок, третьи стояли на якоре за пристанью. Лодка, привлекшая мое внимание, была пришвартована к пристани: ухоженная и готовая к отплытию быстроходная моторная лодка, корпус отделан лакированным красным деревом, сиденья — из тисненой красновато-рыжей кожи, лобовое стекло украшено бронзой, рулевое колесо как на легковой машине, на корме развевается маленький американский флаг. В заборе между домом и лодочной станцией, как раз на береговой кромке, зияла дыра, оттуда к пристани шла тропинка, и я понял, что все это сделано для бегства мистера Шульца, если, конечно, дойдет до этого. Я восхищался такой жизнью, жизнью, полной опасностей, проводимой в неповиновении властям, которые не любят тебя и ищут случая уничтожить, а ты должен защищаться, используя деньги, людей, оружие, покупая союзников, охраняя границы, будто в штате, вышедшем из федерации, рассчитывая только на свою волю, сообразительность и боевой дух, жизнью прямо в логове страшного зверя, в самом логове.

Больше всего меня волновала жизнь, сознательно сотканная из опасностей, из постоянного соседства со смертью, вот почему люди на этой улочке никогда не предадут, его присутствие делало честь каждому, он был средоточием жизни и смерти, озарением, которое лучшие из них могут испытать лишь в церкви или в первые мгновения романтической любви.

— Видит Бог, мне пришлось все самому зарабатывать, никто не дал мне и цента, все, что я сделал, я сделал собственными руками, — произнес мистер Шульц. Он сидел, размышляя о своей судьбе и посасывая сигару. — Что и говорить, ошибки у меня были, иначе не научишься, сидел я, правда, только один раз, в семнадцать лет, я попал на остров Блэкуэлл за грабеж, адвоката у меня не было, так что я получил нефиксированный срок, то есть мое освобождение зависело от того, как я буду себя вести, — а это было по мне. Если бы меня защищал один из тех новоиспеченных адвокатов, что я имею сейчас, то, уверяю тебя, меня бы упрятали туда на всю жизнь. Эй, Отто? — позвал он, смеясь, но мистер Берман заснул на стуле, прикрыв лицо панамой, я думаю, что ему уже приходилось слышать жалобы мистера Шульца на то, как тяжело тому живется.

— Но будь я проклят, если ты подумал, будто я лизал им жопу, чтобы выйти оттуда, я им устроил веселую жизнь, такой крепкий орешек им оказался не по зубам, и они отослали меня в исправительную школу, на ферму с коровами и прочим дерьмом. Ты когда-нибудь был в исправительной школе?

— Нет, сэр.

— На пикник не похоже. Я был небольшой парнишка, вроде тебя, худющий, а там было немало головорезов. Я уже тогда понимал, что репутацию надо создавать сызмальства, пока еще есть время. Так что моего закала хватало на десятерых. Шутить я не любил. Я искал драк. Я приставал к самым большим парням. И горе было тем говноедам, которые решались связаться со мной, парочка таких об этом пожалела. Я даже убежал из этого треклятого места, что было нетрудно, я перелез через забор, и, прежде чем они поймали меня, целые сутки провел в лесу, за это мне добавили пару месяцев; потом я достал ядовитый плющ, вымазался им с ног до головы и все время ходил в этом вредоносном зелье, словно чокнутый зомби. Когда я наконец вышел оттуда, они вздохнули с облегчением, можешь мне поверить. В какой ты банде?

— Ни в какой, сэр.

— А как же ты хочешь чего-нибудь добиться, чему-то научиться? Я беру людей только из банд. Это хорошая школа. Ты когда-нибудь слышал о банде «Лягушачья Дыра»?

— Нет, сэр.

— Боже! Это была самая знаменитая изо всех старых банд Бронкса. Что происходит с молодежью? Это банда первого Немца Шульца, ты разве не знаешь? Лучшего уличного драчуна всех времен и народов. Он откусывал носы. Выдирал с корнем яйца. Когда я вернулся из исправиловки, мою банду назвали его именем. Класс! Это означало, что свое я отбыл, получил закваску и окончил школу отличным сукиным сыном. С тех пор меня и зовут Немцем.

Я откашлялся и поглядел сквозь решетку забора и кусты боярышника на воду, где небольшая яхта с треугольным парусом, казалось, плыла в дрожащем мареве.

— У нас там несколько банд, — сказал я, — но большей частью в них одни тупые вонючки. Я не хочу платить за чужие ошибки, а только за свои. В наши дни настоящую учебу можно пройти только на самом верху.

Я затаил дыхание. И, разглядывая свои ботинки, не смел поднять на него глаз. Я чувствовал на себе его взгляд. Вдыхал запах его сигары.

— Эй, Отто, — сказал он, — просыпайся же, черт возьми, так ты проспишь кое-что интересное.

— Да? Ты так думаешь? — откликнулся мистер Берман из-под своей шляпы.

Все происходило не сразу, но происходило ночью и днем, временных правил не было, плана тоже, но вот случалось что-то важное, и, где бы это ни было, мы мчались туда на машине, и когда ты в такие моменты смотрел из окна на жизнь, она принимала странный вид: если, допустим, светило солнце, то оно светило слишком ярко, а если была ночь, то кромешно-темная; весь мир, казалось, замышлял против тебя, и, по какой-то абсолютной моральной необходимости, все естественное вокруг тебя превращалось в свою противоположность. Мое желание исполнилось, я проходил обучение на самом верху. Я помню, например, как меня высадили на углу Бродвея и 49-й улицы, приказав не уходить и смотреть в оба. Вот и все, что было сказано, но каждое слово весило много. Одна из машин рванулась с места, и больше я ее не видел, другая, с мистером Берманом, начала объезжать квартал, появляясь регулярно каждые несколько минут; обычный черный массивный седан «шевроле», незаметный в потоке черных автомобилей и желтых, ищущих пассажиров такси в шашечку, двухэтажных автобусов и относительно пустых трамваев, и ни водитель Микки, ни мистер Берман не замечали меня, проезжая мимо, из чего я понял, что тоже не должен смотреть на них. Я стоял в портале еще закрытого ресторана Джека Демпси, было что-то около девяти или полдесятого утра, и Бродвей выглядел еще достаточно свежим, газетные киоски, лотки с кока-колой и сосисочные уже работали, а из магазинчиков только те, где продают маленькие свинцовые копии статуи Свободы. На другой стороне 49-й улицы на втором этаже находилась танцевальная студия, через большое полуоткрытое окно которой было слышно, как кто-то наигрывал на фортепиано «Прощай, черный дрозд». Есть ведь и обычный, а не увеселительный Бродвей, есть на Бродвее и жители, которых можно увидеть утром до открытия дешевых магазинчиков и баров и которые живут в квартирах над кинотеатрами и выходят с собаками на поводках купить программку бегов, газету «Миррор» или бутылку молока. Есть и поставщики хлеба, которые носят лотки с батонами и большие мешки с булочками в бакалею, есть и мясные фуры с парнями, которые берут большие туши говядины на плечи и бросают их на транспортеры, ведущие в подвалы под ресторанами. Я продолжал наблюдать и заметил дворника с большой метлой и в летней белой шляпе с оранжево-зеленым кантом, который с видом хозяйки, убирающей свою кухню, сгребал на широкую лопату лошадиный помет, бумажки, грязь и хлам бродвейской ночи и кидал все это в большой мусорный бак на двухколесной тележке. Немного позднее приехала поливалка, разбрызгивая воду, и улицы посвежели и засияли, почти одновременно я увидел, как зажглась гирлянда электрических лампочек на театре Лува, что находился на несколько кварталов дальше, там, где Бродвей встречается с Седьмой авеню. Солнце било в глаза, мешая прочитать бегущую электрическую строку на здании «Таймс» на Таймс-сквер. Снова появился черный «шевроле», и на этот раз мистер Берман посмотрел на меня, и я забеспокоился, пытаясь понять, зачем же я должен смотреть в оба, но уличное движение было, как всегда, не особенно большим, и люди на тротуарах шли по своим делам без особой спешки; появился человек в костюме с галстуком и корзиной яблок на плече, он остановился на углу и укрепил табличку «ЯБЛОКИ, 5 ЦЕНТОВ ЗА ШТУКУ»; утро теплело, и я подумал: а может, то, что мне надо, находится в витрине за моей спиной, где висела большая фотография Джека Демпси на ринге в Маниле в окружении тысяч болельщиков, там были и другие фотографии великого человека, пожимающего руки таким знаменитостям, как Джимми Дюранте, Фэнни Брайс и Руди Вэлли, но вдруг в отражении ресторанной витрины я увидел здание на другой стороне улицы и, повернувшись, заметил, как на пятом или шестом этаже на подоконник с ведром и губкой вылез мужчина и прикрепил свой страховочный ремень к торчащим из кирпичной стены крючьям, потом откинулся, опираясь на ремень, и начал широко водить маленькой губкой по стеклу, а затем заметил еще одного мужчину на другом подоконнике, этажом выше, который стал делать то же самое. Я наблюдал за мойщиками окон, и вдруг до меня дошло, что смотреть в оба я должен именно за этими людьми, работающими высоко над землей. На тротуаре под ними стоял предупредительный знак в виде буквы «А», который советовал прохожим быть внимательнее, поскольку над их головами идет работа, знак этот мойщики окон устанавливали от имени своего профсоюза. Я уже пересек Бродвей и находился теперь на юго-западном углу 49-й улицы и Седьмой авеню и смотрел на парней наверху, двое из них работали в люльке, свисающей на веревках с крыши где-то на высоте пятнадцатого этажа; это было удобно, поскольку на верхних этажах окна особенно большие, страховочный ремень их перекрыть не мог. Именно эта люлька с двумя мужчинами, губками, ведрами и тряпками неожиданно накренилась, веревка с одной стороны взмыла вверх, и двое парней, размахивая руками, начали вываливаться из нее. Один из них полетел вниз, переворачиваясь в воздухе. Не знаю, закричал ли я, видел или слышал ли кто еще, что произошло, но когда бедняге оставалось пролететь еще несколько этажей до земли, несколько секунд до смерти, вся улица уже знала. Движение остановилось, словно наткнувшись на непреодолимое препятствие. Раздался всеобщий вопль, крик осознания катастрофы каждым пешеходом на много кварталов вокруг, будто все мы давно следили за происходящим над нашими головами и несчастье почувствовали тотчас же. Тело плашмя ударилось о крышу автомобиля, припаркованного около здания, звук удара был похож на пушечный выстрел, раздался страшный взрыв заряда из костей и плоти, и что было ужаснее всего, от чего я вообще чуть не задохнулся — он двигался, парень с переломанными костями дернулся в образованной им выемке металла и медленно изогнулся, словно червь на раскаленном металле, только после этого ничтожные остатки невыразимо цепкой жизни покинули его тело через подрагивающие пальцы.

Мимо меня по 49-й улице проскакал полицейский на лошади. Второй мойщик окон все еще болтался, держась за край полуоторвавшейся люльки, он дрыгал ногами в поисках несуществующей опоры и сопровождал криками свое непредсказуемое и опасное раскачивание. Какая сила живет в руках человека, висящего на высоте восьми-десяти этажей над землей, в его пальцах, в самых их кончиках, за что мы цепляемся в этом мире, который вдруг разверзается под нами с раскатистым и гулким грохотом, открывая грешную бесконечную бездну — в воздухе, в воде, в заасфальтированной земле? Отовсюду съезжались бело-зеленые полицейские автомобили. С соседней улицы на Бродвей поворачивала пожарная машина с лестницей. У меня перехватило горло, я был заворожен катастрофой.

— Эй, малыш!

Позади меня, у тротуара на Бродвее, стоял «шевроле» мистера Бермана. Дверца открылась. Я пробежал несколько домов, сел в машину, захлопнул дверцу, и водитель Микки рванул с места.

— Не лови ворон, малыш, оставь это занятие ротозеям, — сказал мистер Берман. Он был недоволен мной. — Тебе не достопримечательности поручали осматривать. Где тебе сказали стоять, там и стой.

Я удержался и не бросил взгляд назад, что в другом случае сделал бы обязательно, даже зная, что мы уже отъехали слишком далеко. Я почувствовал в себе достаточно выдержки, чтобы молча сидеть на заднем сиденье и смотреть вперед.

Обычно Микки, если, конечно, не переключал скорость, держал обе руки на руле. Вообразив рулевое колесо циферблатом часов, можно сказать, что он держал их на десяти и двух часах. Машину он вел спокойно, но не медленно, из потока не вырывался, другим не мешал. На желтый проскочить не пытался, трогался с места плавно. Водитель Микки был отменный; наблюдая за ним, вы понимали разницу между дилетантом и профессионалом. Сам я, конечно, водить машину не умел, откуда? Но понимал, что Микки едет на скорости сто миль в час столь же уверенно и безопасно, как и на тридцати, и что машина выполнит любое его требование, и теперь, вспоминая падение несчастного мойщика окон, в профессионализме Микки я видел молчаливый упрек себе, подтверждавший замечание мистера Бермана.

Мне кажется, что до самой смерти Микки я не обмолвился с ним ни единым словом. Он, видимо, стыдился своей речи. Его ум заключался в мясистых руках и глазах, которые лишь на миг можно было увидеть в зеркале заднего вида. Глаза у него были бледно-голубые, голова — совершенно лысая, с оттопыренными ушами, шея — вся в складках. Когда-то он был профессиональным боксером, но далее предварительных боев в клубных турнирах никогда не продвигался. Его наивысшим достижением считался нокаут от Малыша Шоколадки (в самом начале карьеры последнего) на Джероум-арене, которая находится как раз напротив стадиона «Янки». Во всяком случае, я так слышал. Не знаю почему, но мне хотелось плакать обо всех нас. Микки привез нас в какой-то гараж для грузовиков в районе Вест-сайда, и, пока мы с мистером Берманом пили кофе в закусочной, заменил «шевроле» на другую машину. Это был «нэш» с черно-оранжевыми номерами.

— Никто не умирает безгрешным, — сказал мне мистер Берман в закусочной. — И, поскольку это касается всех, мы тоже должны готовиться к такому исходу. — Он бросил на стол одну из маленьких числовых игр — коробочку с шестнадцатью квадратиками и пятнадцатью перенумерованными квадратными же пластиночками, которые надо расставить в порядке возрастания номеров, передвигая по коробочке. Трудность в том, что для маневра есть всего одна пустая клеточка: причем она, как правило, расположена так, что задача становится невыполнимой.

Для меня это было похоже на вступление в армию, я, образно говоря, обратился с прошением и подписал договор. Первое, что я усвоил, — это отсутствие привычного разделения дня и ночи, все жили так, будто день и ночь различались только степенью освещенности. Самый темный и тихий час был всего лишь недостаточно светлым.

Никто и никогда не пытался объяснить, почему делается так, а не иначе, никто не искал никаких оправданий. У меня хватало ума не задавать вопросов. Но вместе с тем я понял сразу, что здесь придерживались своей строгой этики, тут испытывали обиды, тут были в ходу нормальные представления об оскорбленной справедливости, убеждения о добре и зле — при непременном условии, что ты принимал первую сугубо извращенную посылку. Вот эту посылку мне и предстояло усвоить. Я обнаружил, что легче всего мне это давалось при мистере Шульце; хотя бы на какое-то время все становилось ясно. Я решил, что до сих пор пытался только понять эту посылку, но не почувствовать ее, а присутствие мистера Шульца доказывало — понимание без чувства мертво.

Постепенно я выяснил, что ход дела определялся в тихие послеобеденные часы на задней веранде дома в Сити-Айленд. Я расскажу сейчас об Эмбасси-клубе мистера Шульца. Это было одно из его владений, секрета из этого никто не делал, его имя было выведено на причудливом тенте на 56-й улице в Ист-сайде, между Парк авеню и Лексингтон авеню. Я часто читал о ночных клубах в газетных колонках светской хроники, и о посетителях из высшего света, и о шутливых названиях некоторых этих заведений, о звездах кино, актерах и актрисах, которые приходили туда после работы, бейсболистах, писателях и сенаторах, я знал, что там бывают развлекательные программы с оркестрами и хористками или негритянскими исполнительницами блюзов, что в таких местах есть вышибалы для тех, кто плохо себя ведет, и девушки, которые продают сигареты с лотка, разгуливая по залу в одних чулках и маленьких смешных шляпках величиной со спичечный коробок, я все это знал, хотя никогда и не видел.

Поэтому, когда меня послали работать туда помощником официанта, я обрадовался. Вы только подумайте, мальчишка работает в ночном клубе в самом центре города. Но, поработав неделю, я понял, что это никак не похоже на то, что я ожидал. Во-первых, за все время я не видел там ни одного знаменитого человека. Люди приходили поесть, попить, послушать небольшой оркестрик и потанцевать, но люди эти были незначительные. Тут уж я уверен, потому что они все время оглядывались, разыскивая знаменитостей, ради которых сюда и пришли. Большую часть ночи клуб оставался полупустым, если не считать времени около одиннадцати часов вечера, когда начиналось представление. Помещение освещалось голубыми лампами, вдоль стен стояли скамьи, а вокруг небольшой танцевальной площадки — столы с голубыми скатертями; была там и маленькая сцена без занавеса, на которой играл оркестр, точнее, оркестрик — два саксофона, труба, пианино, гитара и ударные, — и гардеробщица, а вот девушек с сигаретами не было, да и ночные репортеры не приходили копаться в грязном белье знаменитостей, поскольку ни Уолтер Уинчелл, ни Деймон Ранион сюда не заглядывали; клуб был мертв, а мертв он был просто потому, что в нем не мог появиться мистер Шульц. Он был приманкой. Люди любят бывать там, где что-то происходит или может произойти. Они любят силу. Бармен стоял за стойкой, сложив руки на груди, и зевал. За самым плохим столом, около двери, где сквозило, каждый вечер сидели два помощника прокурора, заказав по стакану лимонада, к которому они не притрагивались и лишь наполняли пепельницы, которые я добросовестно опустошал. На меня они не смотрели. Никто не смотрел на мальчишку в коротком темно-бордовом пиджачке и галстуке-бабочке; я был настолько ничтожен, что едва ли воспринимался всерьез. Я хорошо себя чувствовал в ночном клубе и стал даже внутренне гордиться тем, что старые официанты меня в упор не видят. Это повышало мою ценность. Потому как мистер Берман прислал меня сюда с привычным заданием смотреть в оба. И я смотрел, и понял, какими идиотами бывают посетители ночных клубов, и как им нравится платить за бутылку шампанского двадцать пять долларов, и получать у метрдотеля столик, сунув ему в руку двадцатку, хотя пустых столиков так много, что он бесплатно посадил бы их почти за любой. Зал был узкий, сцена без кулис, так что между номерами оркестранты выходили на воздух в переулок, все они курили марихуану, даже солистка, и на третий или четвертый вечер она сунула мне под нос окурок; я затянулся им, как это делали они, и вдохнул в себя едкий горький чай, в горле появилось такое ощущение, словно я горячие угли проглотил, я, конечно, закашлялся, а они засмеялись, но смех был добрый; все, кроме певицы, были белые, не намного старше меня, я не знал, за кого они меня принимали, может, думали, что я подрабатывающий на жизнь студент колледжа, и я им не мешал так думать, мне не хватало только пары очков в роговой оправе, какие носил Гарольд Ллойд, и тогда видок у меня был бы что надо. В кухне, хотя это уже совсем другая история, шеф-поваром работал негр, он курил сигареты, пепел от которых падал на жарившееся мясо, у него был большой мясницкий нож, и он грозил им обижавшим его официантам и другим поварам. Сердился он постоянно, ярость в нем загоралась так же быстро, как вспыхивает жир, стекающий с мяса на жаровню. Не боялся его только мойщик посуды старый седой, хромой негр, опускавший руки в обжигающую мыльную воду, не поморщившись. Я с ним все время был связан, поскольку приносил ему грязную посуду. Он ценил, что я хорошо очищаю ее от объедков. Мы оба уважали профессиональную работу. На кухне приходилось двигаться осторожно — пол был жирный, как в гараже. На стенках неподвижно сидели тараканы, можно было подумать, что они приклеены, липкая бумага, свисавшая с электропроводов, стала совершенно черной, по столам, от одной продуктовой коробки к другой, время от времени пробегала мышь. Вот что скрывалось за дверьми залитого голубым светом Эмбасси-клуба.

Когда выдавалась возможность, я останавливался послушать певицу. У нее был приятный тонкий голосок, исполняя песни, она смотрела куда-то вдаль. Под ее песни всегда танцевали, женщинам нравились истории о потерях и одиночестве, о возлюбленных, не отвечавших взаимностью. «Любимый мой принадлежит другой». «Песни нежные свои он поет теперь не мне». Она стояла перед микрофоном и пела, почти не жестикулируя, может, из-за травки, которую курила, правда, иногда, в самые неподходящие моменты, она подтягивала вверх свое сатиновое прямое платье, словно боялась, что даже самые незначительные движения могут оголить ее грудь.

Каждое утро около четырех или половины пятого приезжал мистер Берман, свежий, как утренняя заря, и одетый в продуманную гамму пастельных тонов. К этому времени все уже расходились — и помощники окружного прокурора, и официанты, и оркестр, бар был открыт чисто номинально, разве что дежурный полицейский, не снимая шляпы, пил «на посошок» перед тем, как отправиться домой. Я должен был снять скатерти со столов, поставить на столы стулья, чтобы уборщицы, которые придут позднее, смогли пропылесосить ковер, почистить и натереть пол танцплощадки. После этого меня вызывали в подвал, где в точности под залом находился маленький кабинет с пожарной дверью и нишей, из которой железная лестница вела в переулок. И в этом кабинете мистер Берман проверял ночную выручку и расспрашивал меня о том, что я видел. А я ничего не видел, если не считать новой для меня ночной жизни Манхэттена, за неделю все перевернулось, я заканчивал работу на заре, а спать ложился уже днем. Я видел веселое времяпровождение и относительно свободную трату денег, не зарабатывание и сбор, как на 149-й улице, а трату, превращение их в голубой свет, необычные одежды и бесчувственные песни о любви. Я видел, как девушка-гардеробщица платила деньги мистеру Берману за свою работу, хотя должно было быть наоборот, но ей, кажется, все равно было выгодно, поскольку каждую ночь она уходила с новым мужчиной, который ждал ее под тентом на улице. Но мистер Берман, задавая свой вопрос, имел в виду не это. Я видел в воображении, как моя очаровательная маленькая подружка Ребекка, одетая в туфли на высоких каблуках и в черное кружевное платье, танцует со мной под песни негритянки. Мне казалось, что я ей должен понравиться в моем коротком форменном пиджачке. После ухода мистера Бермана я спал в его кабинете и видел себя во сне с Ребеккой, и мне не надо было ей за это платить. Во сне я был настоящим гангстером, и поэтому она любила меня и получала удовольствие от того, что я с ней делаю. Но мистер Берман, конечно, имел в виду совсем другое. Очень часто я просыпался утром в липкой слизи, что создавало проблему чистого белья, которую я решил, как и подобает жителю Бродвея — нашел китайскую прачечную на Лексингтон авеню, а носки, белье, рубашки и трусы я покупал себе на Третьей авеню под надземкой. Для меня она была похожа на мою Третью авеню в Бронксе. В ту неделю я чувствовал себя неплохо. В центре города мне было хорошо, центр не очень отличался от Бронкса, он был тем, чем Бронкс хотел стать, мне хватало здесь и незнакомых улиц, и работы, за которую я получал двенадцать долларов в неделю; мистер Берман платил мне из своего кармана за собирание грязной посуды и смотрение в оба, хотя на что мне смотреть, я не знал. На третий или четвертый день я уже редко вспоминал тело мойщика окон, которое летело, переворачиваясь в воздухе, со здания на Седьмой авеню. В Ист-сайде менялись даже воспоминания. Просыпался я обычно около полудня, потом поднимался по железной лестнице в переулок, поворачивал за угол, проходил несколько кварталов до кафетерия на Лексингтон авеню, где в это время обедали водители такси. Завтракал я обильно. Затем покупал булочки для стариков, которых хозяин кафетерия пытался вытолкать за вращающуюся дверь. Размышляя о своей жизни, находил, что мне не за что себя корить, разве только за то, что не навещаю мать. Однажды я вызвал ее к телефону кондитерской на углу нашего квартала и сказал, что мне надо на какое-то время уехать, но я не уверен, что она поняла меня. На то, чтобы найти ее и привести к телефону, ушло пятнадцать минут.

Это был период относительного мира и спокойствия.

Однажды ночью я смог наконец рассказать мистеру Берману, что приходил Бо Уайнберг с компанией, поужинал и заплатил оркестру, чтобы исполнили пару песен по его выбору. Узнал я его по оживлению официантов. Мистер Берман не удивился.

— Бо снова придет, — сказал он. — Не важно, с кем он сидит. Смотри, кто сидит у стойки рядом с дверью.

Так я и сделал пару вечеров спустя, когда Бо вновь появился с симпатичной блондинкой и еще одной интересной парой — хорошо одетым светловолосым мужчиной с пышной прической и брюнеткой. Они заняли лучший столик рядом с оркестром. Посетители, пришедшие повеселиться, понимали, что им повезло в тот вечер. И дело не только в том, что Бо прекрасно выглядел, а он именно так и выглядел — высокий сильный смуглый мужчина с блестящими белыми зубами, ухоженный до кончиков ногтей, а в том, что, казалось, он впитывал в себя весь свет, так что голубой превратился в красный, и все остальные посетители на его фоне побледнели и скукожились. Он и его компания были при параде, словно пришли из какого-то важного места, например из оперы или театра на Бродвее. Он здоровался то с одним, то с другим и вел себя так, словно был здесь хозяином. Музыканты пришли пораньше, начались танцы. И вскоре Эмбасси-клуб стал таким, каким в моем представлении и должен быть настоящий ночной клуб. Через несколько минут зал наполнился, словно весь Нью-Йорк сбежался. Люди подходили к столу Бо и представлялись. Мужчина, с которым пришел Бо, оказался знаменитым игроком в гольф, но его имя мне ничего не говорило. Гольф — не мой вид спорта. Женщины смеялись, сделав одну-две затяжки, тушили сигарету, и я тут же менял пепельницу. Странно, но чем больше набивалось людей, чем громче звучали музыка и смех, тем вместительнее становился Эмбасси-клуб, пока наконец он не превратился в средоточие мира; я хочу сказать, что вне его уже ничего не было — ни улицы, ни города, ни страны. В ушах у меня звенело, и, хотя я был всего лишь мальчиком на побегушках, когда в зале появился Уолтер Уинчелл и подсел на несколько минут к столику Бо, я почувствовал себя счастливым, впрочем, Уинчелла я почти не видел, поскольку с ног сбился от работы. Позднее Бо Уайнберг обратился прямо ко мне, попросив сказать официанту, чтобы тот освежил напитки помощников окружного прокурора, сидевших на сквозняке за столиком у двери. Это вызвало большое веселье. Далеко за полночь, когда они решили поесть и я подошел к их столу, чтобы положить серебряными щипцами им на тарелки маленькие твердые булочки — у меня уже это здорово получалось, — мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не схватить три или четыре булочки и не начать жонглировать ими под музыку, в тот момент это был «Лаймхаус блюз», который оркестр исполнял очень величественно и размеренно. «О малыш из Лаймхауса, мой малыш, ты идешь проторенной дорогой».

И при всем при том я никогда не забывал о поручении мистера Бермана. Человек, пришедший незадолго до появления Бо Уайнберга и севший в конце стойки, был не Лулу Розенкранц с бровями вразлет, и не Микки с оттопыренными ушами, и не кто-либо из тех, кого я видел в грузовиках или в конторе на 149-й улице, короче говоря, в организации я его не видел. Это был маленький толстый мужчина в двубортном перламутрово-сером пиджаке с большими лацканами, зеленом атласном галстуке и белой рубашке, пробыл он недолго, выкурил пару сигарет и выпил бокал минеральной воды. Он, казалось, тихо наслаждался музыкой. Сидел он молча, погруженный в свои мысли, его мягкая шляпа лежала на стойке бара рядом с ним.

Позднее, когда утро проникло в подвальный кабинет, мистер Берман оторвался от стопок кассовых чеков, сказал «Ну?» и посмотрел на меня сквозь очки своими карими, с голубой каймой глазами. Я заметил, что тот человек пользовался собственными спичками и оставил коробок в пепельнице; когда он ушел, я вынул коробок из мусорного ящика за баром. Но время доказательств еще не пришло. Достаточно было только сделать основную атрибуцию.

— Он не отсюда, — сказал я. — Этот хмырь из Кливленда.

В то утро спать мне не пришлось. Мистер Берман послал меня позвонить из телефонной будки, я набрал номер, который он дал, и после трех гудков повесил трубку. Возвращаясь, я захватил кофе и булочки. Появились уборщицы и навели чистоту в клубе. Теперь внутри было приятно и спокойно, все огни, кроме лампочки над баром, были погашены, кое-какой свет пробивался с улицы и через занавеси входных дверей. Среди прочего я научился понимать, когда я должен быть под рукой и на глазах, а когда под рукой и не на глазах. Теперь я выбрал второе, возможно, потому, что мистер Берман был не расположен говорить со мной. В утренних сумерках я сидел наверху около бара один, усталый как черт, не без гордости думая о том, что я сделал полезное дело, которое называлось, как я уже знал, опознанием. Но затем неожиданно появился Ирвинг, а это означало, что где-то неподалеку и мистер Шульц. Ирвинг зашел за стойку, положил в стакан немного льда, разрезал лайм на четыре части и выдавил сок в стакан, затем наполнил стакан из сифона сельтерской водой. Проделав все это самым тщательным образом — на стойке бара остался только круглый влажный след от стакана, — Ирвинг выпил свой напиток залпом. Потом он вымыл стакан, вытер его полотенцем и поставил под прилавок. В этот миг мне пришло в голову, что мое самодовольство неразумно. Оно покоилось на вере в то, что я являюсь субъектом собственного опыта. А потом, когда Ирвинг пошел открыть входную дверь, в стекло которой кто-то уже стучал несколько минут, и впустил неуместного здесь городского пожарного инспектора, выбравшего именно это время, а причина была разве что в словах, которые искристым утром нежно прошептал ветерок в великом каменном городе, словах о том, что один вождь умер, а другой умирает, которые разнеслись, будто пыльца с маленьких пустынных цветочков и исполнили пророчества древних племен; еще до того, как это произошло, я понял, к чему может привести ошибка в рассуждении, я понял, что предположение опасно, что уверенность смертельна, что этот человек преувеличивает свое значение в теории инспекций, и тем более в системе пожаров. Ирвинг был уже готов выложить ему деньги из собственного кармана, и парня через минуту и след бы простыл, но случилось так, что как раз в это время мистер Шульц поднимался снизу, ознакомившись с утренними новостями. В другой ситуации мистер Шульц оценил бы наглость этого человека и отсчитал бы ему несколько долларов. Или, возможно, сказал бы, что ему, гаду вонючему, с таким дерьмом лучше бы сюда не соваться. Или, раз тебе что-то не нравится, жалуйся в свое управление. Он мог сказать, что я, мол, сейчас позвоню, и из тебя, ублюдка, отбивную сделают. Но вместо этого он зарычал от ярости, сбил инспектора с ног, сломал ему шею и раскроил череп о пол танцплощадки. Вот что стало с молодым курчавым парнем — кроме молодости и курчавости в рассветных сумерках я больше ничего не разглядел; он, видимо, был всего на несколько лет старше меня, и у него — кто знает? — могли быть жена и ребенок в Квинсе, и он, как и я, мог иметь планы на жизнь. Я еще никогда не видел убийства так близко. Я даже не знал, сколько времени прошло. И самым невероятным были звуки — пронзительные, какими иногда бывают крики женщин в постели, только эти оскорбляли идею жизни, оскорбляли и унижали. Мистер Шульц поднялся с пола и отряхнул пыль с колен. На нем не было и пятнышка крови, хотя она струйками растекалась по полу и стояла лужей вокруг головы убитого. Мистер Шульц подтянул брюки, поправил волосы и галстук. Дышал он тяжело и прерывисто. Казалось, он вот-вот расплачется.

— Уберите отсюда это дерьмо, — сказал он, обращаясь и ко мне тоже. А потом ушел вниз.

Я был не в силах пошевелиться. Ирвинг велел мне принести из кухни пустой мусорный бак. Когда я вернулся, он уже сложил тело пополам, привязав голову к лодыжкам пиджаком этого парня. Теперь я думаю, что Ирвингу пришлось сломать позвоночник убитого, чтобы сложить тело так компактно. Лицо мертвого инспектора закрывал пиджак. Это принесло мне большое облегчение. Торс был все еще теплый. Мы впихнули тело в жестяной мусорный бак головой вверх, а оставшееся пустое пространство заполнили древесной стружкой, в которую упаковывают бутылки французского вина, кулаками забили поплотнее крышку и выставили бак наружу, как раз когда на 56-ю улицу выехал мусоровоз. Ирвинг перебросился парой слов с водителем. Мусор из коммерческих учреждений убирают частные фирмы, муниципалитет обслуживает только граждан. Двое парней подают снизу баки тому, кто стоит на платформе среди мусора. Он вываливает содержимое бака и бросает пустой бак тем, что внизу. С грузовика сбросили все баки, кроме одного, и даже если бы вокруг толпились люди, которых, естественно, не было, — кому захочется прохладным летним утром наблюдать за уборкой вчерашнего мусора; моторы гудят, баки с грохотом швыряют на тротуар — никто бы и не заметил, что грузовик уехал с одним полным баком, который утопили в дурно пахнущих остатках пленительной ночи, и уж тем более не смог бы вообразить, что через час-другой трактор зароет этот бак глубоко под вожделенную поживу морских чаек, летающих кругами над насыпным берегом Флашинг-Медоу.

Ирвинга и Аббадаббу Бермана угнетала незапланированность убийства. Я видел это по их лицам. Их мучил не страх будущих осложнений и не профессиональное беспокойство. Дело в том, что несчастных идиотов, которые имеют собственную точку зрения на сильных мира сего, а точнее, свое убогое представление о сильных мира сего, убивать необязательно. Этот парень в криминальном бизнесе практически не участвовал. Через какое-то время даже мистер Шульц помрачнел. Он выпил пару коктейлей «черри хирингс», которые приготовил для него Ирвинг. Он понимал, что причиняет вред и себе, и другим, но ничего поделать с собой не мог. Он своим гневом будто бы и не управлял.

— Не могу терпеть, когда лезут в карман на людях, — сказал он. — Ирвинг, ты помнишь Норму Флой, эту язву, которая стоила мне тридцать пять тысяч долларов? Она набросилась на меня из-за дерьмового инструктора по верховой езде. И что я сделал? Я рассмеялся. Ей это было только на руку. Конечно, если она когда-нибудь попадется мне, я вышибу ей все зубы до единого. А может, и нет. Эти типы выставляют все напоказ. Сначала говенные пожарные инспекторы. Дальше кто, почтальоны?

— У нас еще есть время, — сказал мистер Берман.

— Знаю, знаю. Но любое положение лучше нынешнего. Я больше не могу. Я слушал слишком многих адвокатов. Ты знаешь, Отто, что федеральные прокуроры не дадут мне заплатить налоги, которые я им должен.

— Знаю.

— Я хочу еще раз встретиться с Дикси. И мне надо все выяснить с Хайнсом. После этого мы выйдем навстречу тому, что нас ждет.

— У нас есть еще кое-какие ресурсы, — сказал мистер Берман.

— Это верно. Мы должны сделать пару необходимых шагов, а потом будь что будет. Эти сукины сыны у меня попляшут. Они еще попомнят Немца Шульца.

Мистер Берман вывел меня на улицу, мы встали рядом с пустыми мусорными баками у тротуара. Он сказал следующее:

— Предположим, что у тебя есть числа от одного до ста, сколько стоит каждое число? Понятно, что одно число является единицей, а другое — девяносто девятью, равное девяносто девяти единицам, но каждое из них в ряду сотни чисел стоит только одну сотую сотни, понял?

Я сказал, что понял.

— Хорошо, — сказал он, — теперь выброси девяносто из этих чисел и оставь десять, не важно каких, допустим, пять первых и пять последних, сколько теперь будет стоить каждое число? Это зависит не от того, какое оно, а только от его доли в целом, понял?

Я сказал, что понял.

— Поэтому чем меньше чисел, тем больше каждое стоит, верно? И каким бы ни было это число само по себе, золотой эквивалент зависит от того, с какими другими числами оно соседствует. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Я сказал, что да.

— Ладно, обдумай все это. Число может выглядеть одним образом, а означать другое. Число может быть одно, а стоить как другое. Ты, наверное, думал, что число есть число и все. Но вот тебе простой пример, что это не так. Пойдем прогуляемся. Ты выглядишь ужасно. Совершенно зеленый. Тебе надо подышать свежим воздухом.

Мы повернули на восток, вышли на Лексингтон авеню, пересекли ее и направились к Третьей авеню. Мы двигались очень медленно, иначе с мистером Берманом нельзя. Он шел слегка раскачиваясь.

— Я скажу тебе свое любимое число, но ты попробуй сначала догадаться, — сказал он.

— Я не знаю, мистер Берман, — ответил я. — Не могу догадаться. Может, это число, из которого вы умеете сделать все остальные?

— Неплохо, — сказал он, — только для этого сгодится любое число. Нет, мое любимое число — десять, и знаешь почему? Оно имеет в себе равное число четных и нечетных чисел. Оно содержит единицу и отсутствие единицы, которое ошибочно называют нулем. Оно содержит первое четное и первое нечетное числа, а также первый квадрат. Первые четыре числа в сумме равны ему самому. Десять — это мое счастливое число. У тебя есть счастливое число?

Я покачал головой.

— Подумай о десяти, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты поехал домой. — Он вынул пачку денег из кармана. — Вот твоя плата за работу, двенадцать долларов плюс восемь долларов выходного пособия, поскольку ты уволен. — Прежде чем я успел ответить, он продолжал: — И вот двадцать долларов просто так, потому что ты умеешь читать названия итальянских ресторанов на спичечных коробках. Бери, это твои деньги.

Я взял деньги, свернул их и положил в карман.

— Спасибо.

— А теперь, — сказал он, — возьми еще пятьдесят долларов, пять десяток, но это мои деньги. Ты понимаешь, как я могу отдать деньги, которые все равно остаются моими?

— Вы хотите, чтобы я купил вам что-нибудь?

— Верно. Вот мои пожелания: я хочу, чтобы ты купил мне для себя пару новых брюк или две пары, и красивый пиджак, и рубашку, и галстук, и пару ботинок со шнурками. Ты только взгляни на свои кеды. Я каждое утро со стыдом смотрел, как помощник официанта в шикарном Эмбасси-клубе ходит по залу в баскетбольных кедах без шнурков и с вывалившимся язычком, да еще и палец из дырки торчит. Тебе повезло, что большинство людей не смотрит на ноги. Я, правда, такое замечаю. Я хочу также, чтобы ты постригся, хватит разгуливать, словно Иш Кабибл в дождливый вечер. Купи себе чемодан и положи туда новое хорошее белье, носки и книжку для чтения. Купи настоящую книгу в книжном магазине — не журнал, не комикс, а настоящую книгу — и положи ее в чемодан. Кроме того, купи себе очки, вдруг придется книгу читать. Понял? Такие же, как у меня.

— Я не ношу очки, — сказал я. — У меня отличное зрение.

— Сходи в ломбард, у них есть очки с обычными стеклами. Делай так, как я велю, понял? И вот еще. Отдохни несколько дней. Не переживай, постарайся расслабиться. Пока еще есть время. Когда потребуешься, мы пришлем за тобой.

Теперь мы стояли у подножия лестницы, ведущей к Третьей авеню под надземкой. Летний день обещал жару. В уме я пересчитал деньги в своем кармане, получилось девяносто долларов. В этот момент мистер Берман протянул еще десять.

— И купи что-нибудь для своей матери, — сказал он. Последние его слова звучали в моем мозгу всю дорогу, пока я ехал домой на поезде.

Глава седьмая

Поезд до Бронкса в этот утренний час был пуст, в вагоне я был один и всю дорогу смотрел в проносящиеся мимо окна домов, выхватывая из потока виды квартир, белую эмалированную кровать у стены, круглый дубовый стол с открытой бутылкой молока и тарелкой, настольную лампу с абажуром в складку, прикрытым целлофаном, и все еще горящей лампочкой над заваленным вещами зеленым стулом. Люди смотрели на проходящий поезд, облокотившись на подоконник, словно поезда и не проносились здесь каждые пять-десять минут. Каково жить в постоянном грохоте и при вибрации, от которой со стен валится штукатурка? Эти безумные женщины вешают белье на веревки, протянутые между окнами, а ящики в их шкафах дрожат от проходящих поездов. Раньше мне никогда не приходило в голову, что все в Нью-Йорке ужасно скученно, одно на другом, даже железнодорожные пути и те — над улицами, будто квартиры в многоэтажном доме, и под улицами тоже есть рельсовые дороги. Все в Нью-Йорке располагалось на разных уровнях, город был скалой, а со скалой можно делать все что угодно: строить на ней небоскребы, долбить в ней туннели метро, втыкать в нее стальные балки и строить железные дороги, проходящие прямо через квартиры людей.

Я сидел, держа руки в карманах брюк. Разделив деньги пополам, я сжимал в каждой руке по пачке. Возвращение в Бронкс оказалось долгим. Сколько же времени меня не было? Я не знал, я чувствовал себя американским пехотинцем, который едет в отпуск из Франции, где он прослужил целый год. Я вышел на одну остановку раньше и один квартал в западном направлении до Батгейт авеню прошагал пешком. Это была торговая улица, сюда приходили за покупками. Я шел по людным тротуарам мимо тележек, поставленных на обочине, и распахнутых киосков, оборудованных прямо в квартирах; торговцы конкурировали друг с другом одним и тем же товаром: апельсинами, яблоками, мандаринами, персиками и сливами по одной и той же цене — восемь центов за фунт, десять центов за фунт, пять центов за штуку, три штуки на десять центов. Цены писали на бумажных пакетах, которые висели, как флаги, на древках над каждым прилавком с фруктами или овощами. Мало того, продавцы еще и выкрикивали свои цены. Они кричали: миссис, смотри, у меня самые лучшие, попробуй эти грейпфруты, свежие персики прямо из Джорджии. Они ворковали, они ласково упрашивали, им отвечали хозяйки. В этой невинной, суетливой и слегка вороватой жизни я чувствовал себя привычно. Тут громко разговаривали, гудели грузовики, мальчишки перебегали с тротуара на тротуар, над головами прохожих на ступенях пожарных лестниц сидели неработающие мужчины в майках и читали газеты. Аристократы торгового ремесла имели настоящие магазины, в которые ты мог войти и купить неощипанных цыплят, или свежую рыбу, или бифштекс из вырезки, или молоко, масло и сыр, или семгу и копченую белую рыбу, или маринованные огурцы. Перед армейскими магазинами на перекладинах под тентами висели на вешалках костюмы, а на полках, вывезенных на тротуар, лежали женские платья; на Батгейт авеню торговали и одеждой, здесь за пять, семь или двенадцать долларов можно было купить две пары брюк с пиджаком. Мне было пятнадцать лет, у меня в карманах лежало сто долларов. Я наверняка знал, что в тот момент я был самым богатым человеком на Батгейт авеню.

На углу был цветочный магазин, где я купил матери герань в горшке, это был единственный цветок, название которого я знал. Запаха он особого не имел, он пахнул землей, скорее как овощ, а не как цветок, но мать сама когда-то купила именно такой, правда, потом перестала его поливать, и он постепенно завял на ступеньке пожарной лестницы за кухонным окном. Листья герани были плотные и зеленые, маленькие красные бутончики пока еще не раскрылись. Я понимал, что горшок герани — подарок не ахти какой, но он был сделан от чистого сердца, мной, а не Аббадаббой Берманом от имени банды Шульца. Я чувствовал себя не очень уверенно, возвращаясь домой, на свою улицу. Но едва я повернул за угол у кондитерской, как тут же увидел детей Макса и Доры Даймонд, которые бегали в трусах и майках вокруг разбрызгивателя, прилаженного к пожарному крану. Улицу уже закрыли для транспорта, было, видимо, что-то около десяти утра, дети бегали в мокром белье, малыши, блестя быстрыми проворными телами, визжали от восторга. Несколько детей постарше были одеты в настоящие шерстяные купальные костюмы, темно-синие плавки и соединенный с ними верх с бретельками — одинаковые для мальчиков и для девочек, — универсальные синие сиротские костюмы, многие в дырах, сквозь которые просвечивало тело. Были там и дети из окрестных домов, каждый в своей одежде, их матери смотрели из окон, и, если бы не представление о достоинстве взрослых, сами с удовольствием побегали бы под искусственным дождем. Вода образовала радужный зонтик над сверкающей черной улицей. Я поискал взглядом мою чаровницу Бекки, но без особой надежды — я знал, что ее там не будет, я знал, что она, как и все другие неисправимые, не опустится до того, чтобы бегать под искусственным душем; какая бы жарища ни стояла, они себе такого не позволят, совсем как взрослые; во всех нас такое было, и во мне тоже, причем даже больше, чем в остальных; я свернул в темный двор моего дома и, минуя мрачные клетки, облицованные сколотой восьмиугольной плиткой, поднялся в квартиру, где вырос и дожил до нынешних времен.

Мать, как я и предполагал, была на работе. Ни с какой другой квартирой в мире свою я спутать не мог. На кухне желтели язычки пламени, эмаль на столе выгорела большим яйцевидным пятном, краска по краям облупилась. И все же свечи горели, выстроившись в стаканчиках. Иногда в холодную погоду, когда сквозь щели в окнах, из-под двери и через вентиляционную трубу в квартиру проникал ветер, свечи клонились в одну сторону, потом в другую, а то вдруг начинали колебаться хаотично, словно в каком-то танце. Теперь они горели ровно, правда, мне показалось, что их стало больше, чем обычно, возникло ощущение, будто смотришь на люстру или лежишь на полу и любуешься бездонным величественным небесным сводом. В моей матери было что-то царственное. Высокая, выше меня, выше моего отца, напомнил я себе сейчас, глядя на свадебную фотографию на комоде в гостиной, которая, когда мать застилала диван, служила ей и спальней. Много лет назад она на стекле поставила карандашом большой крест на его фигуре. Это случилось уже после того, как она соскребла ему лицо. Такие шутки были в ее вкусе. Маленьким я думал, что все половые тряпки делаются из мужских пиджаков и брюк. Она гвоздями прибила его пиджак к полу, словно это была шкура какого-нибудь дикого зверя, медведя или тигра. Дома всегда пахло горящим воском, свечным огаром, дымом фитилей.

Туалет, темная коробка с унитазом, был вдали от кухни. Зато ванна стояла на кухне, закрытая тяжелой деревянной откидной крышкой. Герань я поставил на эту крышку, чтобы мать сразу увидела подарок.

В моей маленькой спальне я обнаружил кое-что новое — поломанную, но когда-то элегантную коричневую плетеную детскую коляску, которая занимала почти всю комнату. Обода ее колес настолько зазубрились, что коляска запрыгала, когда я подергал ее взад-вперед. Правда, шины мать отмыла добела. Верх коляски был поднят, экранчик, который пристегивают для защиты ребенка от непогоды, стоял на месте, опираясь на декоративные штыри. Экранчик по диагонали испещряли рваные дырки, в которых играл свет из окна спальни. В коляске наискосок лежала старая тряпичная кукла; может, мать нашла коляску и куклу на улице вместе, а может, купила у Арнольда Помойки по отдельности и втащила по лестнице в квартиру, в мою комнату, чтобы, возвратившись, я сразу их заметил.

Вопросов она мне почти не задавала и, судя по всему, была рада видеть меня. Мой приход раздвоил ее внимание, будь огоньки телефоном, я бы сказал, что она стала вести два разговора одновременно, вполуха слушая меня и вполглаза наблюдая за огоньками. Мы поужинали, как всегда, на крышке ванной, мои цветы стояли в центре и, как ничто другое, убеждали мать в том, что я устроился на работу. Я сказал ей, что работаю помощником официанта, в придачу выполняю еще и обязанности ночного сторожа. Работа, сказал я, хорошая, дают много чаевых. Она, похоже, поверила.

— Но это только на лето, в сентябре тебе снова в школу, — сказала она, поднимаясь, чтобы поправить один из огоньков.

Я согласился. Но мне, сказал я, чтобы не выгнали, надо прилично одеваться, поэтому в субботу, когда она вернулась домой, мы по Уэбстер авеню добрались на трамвае до Фордэм-роуд и пошли в магазин И. Коэна купить мне костюм; магазин она сама выбрала, здесь, сказала она, мой отец в прежние времена покупал добротные вещи; у нее был хороший вкус, она вдруг стала заботливой и умелой, что облегчило мою участь во многих отношениях, я, в частности, не умел покупать для себя одежду. Выглядела она в тот день вполне нормальной, она надела свое лучшее платье с фиолетовыми цветами по белому полю, причесала волосы и уложила их под шляпу так, что никто бы не догадался, какие они длинные. Среди прочего, в матери меня беспокоило и то, что она не стригла свои волосы. Тогда были в моде короткие волосы, но она носила длинные, и утром, собираясь на работу на свою фабрику-прачечную, она заплетала косу, укладывала ее кольцами на голове и закалывала множеством шпилек. На комоде у нее стояла банка из-под сметаны, полная этих длинных декоративных шпилек. Но вечером, когда, приняв на кухне ванну, она ложилась спать, я видел эти длинные, прямые, черно-седые космы, которые лежали на подушке, свисали на пол, а частью даже застревали среди страниц ее Библии. Ее ботинки меня тоже беспокоили, ноги у нее болели, ведь на работе она за день и присесть не могла, поэтому носила белые мужские ботинки, которые каждый вечер, летом и зимой, чистила белой ваксой; в ответ на мои саркастические замечания она называла их медицинскими. Если я начинал спорить, она встречала мою критику улыбкой и лишь глубже уходила в себя. Она никогда не ругала меня, может, из-за своей постоянной рассеянности, иногда только задаст мне беспокойный вопрос, но, еще не успев закончить фразу, уже сама же и отвлечется. Но в этот субботний день на Фордэм-роуд она выглядела прекрасно и вела себя как совершенно нормальный человек. Она выбрала для меня светло-серый однобортный летний костюм с двумя парами брюк, рубашку фирмы «Эрроу» с маленькими косточками, вшитыми в уголки воротника, чтобы они не загибались, и красный вязаный галстук. Мы долго пробыли у И. Коэна, и старый джентльмен, который занимался нами, делал вид, что не замечает нашей бедности, моих драных кед и белых мужских ботинок моей матери. Этот маленький пухлый человечек с метром, висящим на шее, словно молитвенный платок, верил нам на слово, ему была знакома гордость бедных людей. Но когда моя мать открыла кошелек и вынула деньги, которые я ей дал, мне показалось, что в его взгляде мелькнуло выражение облегчения, а может, и любопытства; надо же, эта высокая красивая женщина привела с собой мальчишку-оборвыша и, как ни в чем не бывало, купила ему костюм за восемнадцать долларов и другие вещички к нему. Может, он подумал, что имеет дело с богатой эксцентричной дамой, которая нашла меня на улице и решила облагодетельствовать. Я знал, вечером он скажет своей жене, что работа сделала его философом, каждый день он сталкивается с превратностями человеческой природы, которые свидетельствуют: жизнь выше понимания простого смертного.

В магазине И. Коэна прямо при вас могли сделать мелкие переделки и наставить манжеты на брюки, но мы сказали, что зайдем позднее, и поднялись по холму к Грэнд-Конкорсу. Я нашел магазин фирмы «Адлер» и купил пару новых черных кед с толстыми подошвами и черные ботинки с высокими, но почти незаметными каблуками, какие я видел на ногах Дикси Дейвиса, адвоката мистера Шульца. Все это уменьшило наши запасы еще на девять долларов. Новые кеды я надел на ноги, а ботинки нес в коробке, и мы пошли дальше по Фордэм-роуд, пока не встретили кафе Шрафта. В это время дня там пили чай все самые известные люди Бронкса. Мы присоединились к ним, заказали сандвичи с курятиной и салатом на хлебе без корочки, чай для матери и содовую с шоколадным мороженым для меня; все это официантки в черных униформах и белых кружевных передниках поставили на кружевные салфетки той же выделки, что и их передники. Мне нравилось проводить таким образом время с матерью. Мне хотелось, чтобы она немного развлеклась. Мне нравилось постукивание ресторанной посуды, суетливая важность официанток, снующих со своими подносами, послеобеденное солнце, бросающее сквозь окно лучи света на красный ковер. Мне нравился вентилятор, медленно, под стать достоинству посетителей, вращающий свои большие лопасти под потолком. Я сказал матери, что у меня достаточно денег, чтобы и для нее купить новую одежду и новые удобные туфли, нам надо просто пройти пару минут до главного перекрестка Бронкса, который образуют Фордэм-роуд и Грэнд-Конкорс, где расположен универмаг Александра, и все. Но она вдруг заинтересовалась бумажным кружевом салфетки и, закрыв глаза, стала водить по рисунку пальцем, будто читала азбуку Брайля. И потом сказала какие-то слова, я их плохо расслышал, но побоялся переспросить. «Надеюсь, он понимает, что делает», — вот что, по-моему, она произнесла. Голос был немного чужой, словно за столом сидел еще кто-то третий. Я не знал, то ли она сказала это для себя, то ли прочитала на кружеве салфетки.

Но все-таки тем же вечером я положил ей в кошелек сорок долларов, после чего у меня осталось чуть больше двадцати пяти. Я обнаружил, что начинаю привыкать к большим суммам и обращаюсь с ними так, будто вырос в достатке. К деньгам человек привыкает очень быстро, очарование их тускнеет, они становятся вполне обычными. И все же двенадцать долларов в неделю, которые мать зарабатывала в прачечной, оставались волшебными в моем воображении, иначе говоря, ценными в прежнем смысле, а вот новые заработки из-за моей расточительности — нет. Именно об этом говорил Аббадабба Берман. Я надеялся, что доллары, которые я вложил ей в кошелек, приобретут свойства долларов ее зарплаты. Вся наша округа заметила, что у меня появились деньги. Я покупал сигареты «Уингс» пачками, и не только сам курил не переставая, но и охотно угощал других. В ломбарде на Третьей авеню, куда я пошел за очками, висел двусторонний атласный клубный пиджак черного цвета, но стоило его вывернуть наизнанку, и он становился белым, я купил его и по вечерам с важным видом прогуливался в нем. Клуб назывался «Шэдоуз», в нашем районе такой команды я не знал, название было вышито смешными белыми буквами на черной стороне и черными — на белой. И мой пиджак, и сигареты, и новые кеды, и, наверное, мои новые манеры, которые я мог не замечать, но которые наверняка замечали другие, — все это выставляло меня в совершенно ином свете, причем не только среди детей, но и среди взрослых; необычно было мое положение: с одной стороны, мне хотелось, чтобы люди знали то, о чем они и сами догадывались — а как иначе сопляк может получить бешеные деньги? — а с другой, мне не хотелось, чтобы они знали; хотелось остаться прежним мальчишкой с изменчивыми детскими мыслями, с репутацией необузданного сына сумасшедшей женщины, подающего надежды на то, что в нем еще обнаружится скрытая честь, и с ее помощью проницательный учитель или какой другой Божий промысл обратит мой ум на благо будущей жизни, и все в Бронксе смогут гордиться мною. Я хочу сказать, что для проницательного взрослого, для незнакомого человека, который мог невзначай заметить меня, оказаться соседом, увидеть в кондитерской или на школьном дворе, я мог явиться одной из ипостасей искупления; быстрота моих движений, уверенность неосознанных жестов, замеченная в игре, могли на мгновение возродить в нем надежду — совсем не связанную с ним самим, — что всегда есть шанс и что, как бы плохо ни шли дела, Америка — это страна-жонглер, и мы все как-нибудь сможем продержаться в воздухе, причем летая не из руки в руку, но от света к тьме, от ночи к дню, ведь мы, в конце концов, живем в Божьем мире.

Но хотел я того или не хотел, изменения произошли значительные, в такой ситуации начинаешь чувствовать себя по-особому, на улице замечаешь много мелких подтверждений нового к себе отношения, словно ты поступил в духовную семинарию или еще куда, и у людей меняется взгляд; одни смотрят на тебя так, что, мол, больше не желают иметь с тобой ничего общего, а другие, наоборот, — смотрят серьезно и внимательно; все зависит от их собственных представлений о религии, а может, и политике, но в любом случае они, глядя на тебя, пытаются определить, какого зла от тебя ожидать или какой пользы, и отныне и навсегда ты уже занимаешь другое место в системе.

В то же время никто не знал, ни с кем я, ни где работаю, — все это было вторичным по отношению к фантастическому изменению моего статуса; я, конечно, не имею в виду тех, кто сам участвовал в деле и кто из принципа ни за что не обнаружил бы свой интерес к моей персоне, потому что, во-первых, такое выплывает со временем само собой, и, во-вторых, для профессионала я по-прежнему оставался сопляком. Я говорю о слаборазличимом настроении моей улицы, которое уловимо было разве что в летнем воздухе; кроме того, обдумывая свое новое положение, я никогда не питал иллюзий, будто кто-либо понимал истинный масштаб случившегося со мной, догадывался, что я в центре событий, о которых пишут газеты, и спрятан в них, как лиса среди листьев дерева на известном рисунке-загадке, только я был не на дереве, а в сердцевине самых важных новостей нашего времени.

Однажды вечером я сидел на крыльце сиротского приюта в белом варианте своего клубного пиджака с Ребеккой Чаровницей и Арнольдом Помойкой, младших ребят уже загнали внутрь; наступило то время летнего вечера, когда небо еще слабо синеет, а на улице уже стоит темень хоть глаз выколи, из каждого открытого окна неслись звуки радио или споров, из-за угла выехала бело-зеленая патрульная машина местного полицейского участка и, поравнявшись с нами, остановилась у тротуара с работающим мотором; я смотрел на полицейского в машине, а он снизу вверх на меня; оценка была быстрой и точной, и мне почудилось, что все вокруг неожиданно стихло, хотя это, конечно, было не так; я чувствовал, как в последнем свете, падающем с неба, горит мой белый пиджак; я чувствовал, как меня поднимает этим светом и полицейскую машину тоже; казалось, она уплывала прочь, и темно-зеленый низ и верхняя белая половина, висящая над шинами, и тут голова в окошке отвернулась и сказала что-то другому полицейскому, водителю, которого я не видел, и они рассмеялись; с неожиданностью выстрела зажглись фары, они уехали.

В этот миг странных летних сумерек я и ощутил ту первую ярость, о которой говорил мистер Шульц, она снизошла на меня как откровение, как дар. Я почувствовал дерзкую ярость преступника, я узнал ее, хотя она и пришла ко мне, когда я умиротворенно сидел с другими полудетьми на ступеньках дома Макса и Доры Даймонд. Ясно, то, чего я хотел и чего одновременно боялся, произошло, та особая навязчивая детская мечта сбылась, я, несомненно, стал другим человеком. Я злился, потому что все еще думал, будто не дерьмовые полицейские, а я сам должен решать, кем мне быть. Я злился, потому что все в этом мире закономерно. Я злился, потому что мистер Берман послал меня домой с деньгами, только чтобы показать мне, чего стоят деньги, а я этого не понял.

Теперь я вспомнил; он сказал, чтобы я не дергался и ждал; когда я потребуюсь, меня позовут. Я стоял у подножия лестницы, ведущей к надземке. Я ведь не слышал его, почему мы не слышим того, что нам говорят? Минуту спустя я поднялся по ступеням и опустил пятицентовик в щель толстого увеличительного стекла; оно осветилось, и я увидел, как огромен американский бизон.

Итак, тем вечером я сделал то, чего никогда не делал раньше, — я устроил вечеринку. Это казалось мне по-настоящему дерзким поступком. Я нашел бар на Третьей авеню, где за приемлемую цену продавали пиво несовершеннолетним, купил небольшой бочонок и взял напрокат все полагающиеся приспособления для разлива, а Помойка привез все это, прикрыв тряпкой, в своей коляске, которую мы спустили со стуком в его подвал, где я и устроил вечеринку. Много усилий потребовалось, чтобы откопать в этом складе дерьма что-то похожее на пару диванов и расчистить место для танцев. С другой стороны, именно Помойка снабдил нас высокими пыльными стаканами, из которых мы пили пиво, старым патефоном фирмы «Виктор» с трубой, загнутой, как морская раковина, пачкой стальных игл и коробкой пластинок негритянской музыки, под которые мы танцевали. Я пообещал ему заплатить за прокат всего, что он дал. В ту ночь я хотел платить всем за все, даже Богу — за воздух, которым дышал. Вечеринку я устроил для неисправимых воспитанников приюта Макса и Доры Даймонд, когда уснули все дежурные по этажам и наблюдающий инспектор. Собралось нас человек десять-двенадцать, включая и мою подругу Ребекку, которая, как и некоторые другие девушки, пришла в ночной рубашке, правда, при этом она надела сережки и слегка подкрасила губы. Губы накрасили все девушки, причем помадой одного цвета и, очевидно, из одного тюбика. Мы очень гордились своим пивом, которое, судя по привкусу мочи, привезли, скорее всего, со складов мистера Шульца, так как именно пиво придавало нашей вечеринке некую взрослую испорченность. Кто-то пробрался на кухню приюта и вернулся оттуда с тремя колбасами салями и несколькими батонами белого хлеба в вощеной бумаге; Помойка поковырялся в одной из своих коробок и нашел кухонный нож и сломанный кофейный столик; мы приготовили бутерброды, налили в стаканы пиво, для желающих у меня были сигареты, и в сухом и пепельном воздухе подвала, сдобренном угольной пылью, светившейся в желтом свете старой напольной лампы, мы курили сигареты «Уингс», пили наше беспечное пиво, ели, танцевали под старые негритянские голоса двадцатых годов, поющие свои медленные песни, в которых две строки о любви разрешались одной строкой горечи и в которых говорилось о поросячьих ножках, булочках с джемом, гонках на двуколках, о папах, которые изменили, и о мамах, которые изменили, о людях, которые ждали уже ушедшие поезда, и хотя никто из нас танцевать не умел, если не считать танцев в кружочек, которым учили наверху, сама музыка вела нас. Помойка разместился у патефона, он заводил его, вынимал пластинку из черного конверта и ставил ее на диск, он сидел, скрестив ноги, на столе, подложив под себя подушку, сам не танцевал, ни с кем не говорил, но своим бесстрастным вниманием ко всему происходящему проявлял наивысшую для себя общительность. Он не пил, не курил, а только ел и самозабвенно скармливал нам скрипучую музыку — корнеты и кларнеты, тубы, фортепиано и барабаны грустной страсти; девушки танцевали друг с другом, а затем втянули в танцы и мальчиков, и это была очень торжественная вечеринка, белые ребята из Бронкса жались друг к другу под сладкую черную музыку, исполненные намерений жить по-человечески в сиротском приюте. Но постепенно все изменилось — девушки нашли залежи одежды в больших коробках Арнольда Помойки, и он, похоже, не возражал, так что поверх ночных рубашек они надевали на себя то и это, выбирая и примеряя шляпы, платья и туфли на высоких каблуках, что носили в прежние времена, пока каждая не осталась довольна собой; моя маленькая Ребекка оделась в черное кружевное платье испанского типа, доходившее ей до щиколоток, и тонкую розовую шаль с большими петлеобразными дырами, но продолжала танцевать со мной босиком; а некоторые мальчишки нашли пиджаки с широкими плечами, остроносые замшевые туфли и широкие галстуки, которые они повязали на голые шеи, и мало-помалу в дыму, под джазовые мелодии, мы превратились в тех, кем хотели быть, мы танцевали в пыли наших будущих Эмбасси-клубов, в нарядах стыдливой детской любви и постепенно понимали — а это выпадает на долю только самых везучих, — что Бог наставляет не только разум, но и вихляющие в ритм бедра.

Позднее в тот же вечер мы сидим с Ребеккой на диване, она закинула ногу на ногу, грязные пальцы торчат из-под ночной рубашки, поверх рубашки наброшено черное кружевное платье. Остальные воспитанники уже ушли. Подняв руки, она отбрасывает свои черные волосы и ловко укладывает их так, что они без какой-либо видимой причины принимают нужную ей форму, нарушая закон всемирного тяготения. Кажется, я немного пьяный, а может, и мы оба. Да и танцы были жаркие, тесные. Я курю, она берет у меня сигарету, затягивается, не вдыхая дыма в легкие, и возвращает ее мне. Я теперь вижу, что глаза ее подведены тушью, красная губная помада уже поблекла; качая ногой, она искоса бросает на меня взгляды; эти карие, как черные виноградины, глаза; эта белая шея, завернутая в рваную пыльно-розовую шаль, — каждое новое мгновение таит в себе неожиданность, я вплываю в царство интимности, у меня такое чувство, будто я только что познакомился с ней или только что ее потерял, я абсолютно уверен, что никогда не трахал ее на крыше. У меня пересохло во рту от ее неправдоподобной детской красоты. До этого мига я был устроителем вечеринки, хозяином вечера, который демонстрировал свою щедрость и одаривал гостей милостями. Все танцы я уверен, что все знали, к кому я совершал дерзкие набеги по пожарной лестнице, но то была физкультура, я платил ей, черт возьми, видимо, я смотрю на нее в упор, она отвернулась, опустила глаза и еще сильней закачала ногой, — все танцы я танцевал с ней и ни с кем другим, только чтобы подчеркнуть свои права на нее. И это древнее чудесное дитя поняло все сердцем раньше меня, мое новое положение в мире сказывалось на всех, словно каждому отныне позволено было увидеть предстоящую дорогу или заглянуть за горизонт. Скорее всего, это понял даже самый говенный участник вечеринки, один только я бездумно наслаждался приятным отдыхом.

Так что, когда все ушли, мы легли вместе, впервые совершенно голые, на все тот же диван, весь дом спал, даже Помойка заснул где-то среди своих сокровищ. Мы лежали в темном пыльном подвале, я лег на спину, Ребекка — сверху, она приникала ко мне с глубоким вдохом, который я ощущал холодком на своей шее, постепенно, хотя и неловко, она нащупывала свой ритм, я терпеливо ждал. Какое-то время мои руки лежали на ее спине, потом перебрались на ягодицы, я ощутил под пальцами мягкий пушок, наверняка такой же черный, как и ее волосы, он змеился по позвоночнику и исчезал в расщелине ног; и вот я наткнулся на маленькое кольцо между ягодицами, когда она поднимала бедра, я прикасался к нему пальцем, а когда опускала — терял его в зажиме плотных ягодиц. Ее волосы то щекотали мне лицо, то ниспадали вокруг моей головы, и тогда я целовал ее щеки и ощущал на своей шее ее губы, маленькие твердые соски прижимались к моей груди, ее потные бедра прилипали к моим; не помню когда, но она вдруг начала делать маленькие открытия, сопровождая их почти неслышными постанываниями мне в ухо; потом вдруг аритмично задергалась, напряглась, и я почувствовал, как ее мышцы стиснули мой член, колечко между ягодицами сжалось вокруг кончика моего пальца, потом расслабилось, оно сжималось и расслаблялось в такт массирующим член мышцам, я уже больше собой не владел, выгнувшись дугой, я начал вонзаться в нее с такой свирепой силой, будто не она, а я лежал сверху, вскоре мои рывки так убыстрились, что она буквально билась о мои грудь и бедра с тихими стонами, потом поймала мой ритм и стала сначала неуклюже, а потом все лучше и точнее встречать меня, наступило невыносимое блаженство, я выстрелил в нее семенем и, прижимая к себе, содрогался, все глубже впиваясь в молочно-милое чудо. И она прижимала меня к себе, наконец на нас снизошел покой, мы прониклись таким доверием друг к другу, что слов или поцелуев уже не требовалось, нежно и неспешно мы провалились в сон.

Глава восьмая

Проснулся я от холода и того пепельно-серого света, который в подвале детского дома Макса и Доры Даймонд обозначал утро. На полу рядом с диваном лежала куча черного и розового кружева, Чаровница лишилась телесной оболочки: моя возлюбленная ушла наверх, в свое детство. Обитатели сиротского дома выработали в себе достаточно хитрости, чтобы не попадаться воспитателям, мне пришло в голову, что подобное умение может пригодиться подружке гангстера. Интересно, с какого возраста можно жениться? Лежа на диване, я размышлял о том, что моя жизнь изменяется слишком быстро — я не успеваю за ней. Или, может, все связано воедино, проистекает из одного источника — меня изменило прикосновение мистера Шульца, а Бекки изменилась от моего, — и существует только один бесконечный канал влияния. Она никогда не испытывала оргазма раньше, по крайней мере, со мной, но я был уверен, что и с другими тоже. У нее и волос-то там почти не было. Чтобы сравняться со мной, она взрослела быстрее обычного.

О Боже, какие чувства я тогда испытывал к этой загадочной сиротке, средиземноморской оливке, к этой маленькой проворной колдунье с прямой спиной, покрытыми пушком ягодицами; она переносила все тяготы своей жизни с таким терпением, на какое способны только женщины. Я ей нравился! Мне хотелось бегать с ней наперегонки, я бы дал ей фору, она же младше, но, готов спорить, бегает она здорово. Я видел, как она без устали скачет через веревочку, с вывертами, на одной ноге, через две веревки сразу, когда они вращаются в разных направлениях, успевая сделать два быстрых прыжка за один оборот веревки, лучше и дольше ее никто из девчонок прыгать не умел. Она могла и на руках ходить, юбка задрана, смуглые ноги болтаются в воздухе, а она идет себе и совершенно не стесняется своих белых трусиков, на которые глазеют все мальчишки. Она была настоящая спортсменка, гимнастка, я мог бы научить ее жонглировать и сам бы учился, пока бы мы не начали жонглировать вдвоем шестью булавами сразу.

Но сначала мне хотелось купить ей что-нибудь. Я стал думать, чего бы ей подарить. Потом прислушался. Сиротский приют я знал не хуже своего родного дома и даже в похмелье, лежа в подвале, пропахшем прогорклым пивом, мог по любому знаку — например, по вибрации здания — определить время дня: сейчас только начали ходить на кухне. Значит, светает. Я встал, сгреб свою одежду, по черной лестнице пробрался в мальчишеский душ и через десять минут уже радовался на улице новому утру; мои мокрые, недавно постриженные волосы блестели, клубный пиджак красовался на мне своей белой атласной стороной, завтраком мне служила свежая булка, которую я взял из большого хлебного мешка, оставленного еще до рассвета на раздаточной платформе грузовиком фирмы «Пехтерс Бейкери».

Была такая рань, что все еще спали, даже моя мать. На пустынных улицах под мутным небом горели фонари. Я шел к Третьей авеню, где собирался выбрать в витринах ломбарда подарок, а потом подождать неподалеку, пока ломбард откроется. Мне хотелось купить Бекки какое-нибудь украшение, может кольцо.

В этот ранний час даже газетный киоск у станции надземки еще не открылся. Газеты лежали в кипах, как их сбросили с фургонов. Что заголовок «Миррор» предназначен для меня, я понял еще до того, как взглянул на него, притягательную силу слов я почувствовал до того, как прочел их: УЖАСНОЕ БАНДИТСКОЕ УБИЙСТВО. Ниже помещался размытый снимок мертвого человека в кресле парикмахера, мне он показался обезглавленным, но подпись объясняла, что голова его завернута в окровавленные салфетки. Какой-то босс подпольной лотереи из Вест-сайда. По рассеянности, прежде чем вытащить газету и прочитать всю статью, я положил три цента прямо на землю.

Я читал статью со всепоглощающим интересом, сначала в тени надземки, потом, дабы увериться, что все понял правильно, встал в освещенный квадрат, утренний свет в который падал из прогала между шпалами, и прочитал ее еще раз, держа «Миррор» на вытянутых руках; нигде ничего пока не двигалось — ни поезда, ни трамваи, разве что тень от надземки на мощеной мостовой была похожа на прутья тюремной камеры, по которым стучит палкой надзиратель; голова у меня начала болеть от напряжения, чередование света и тени, черный шрифт на белой бумаге казались мне таинственным личным посланием.

Я, разумеется, знал, чьих рук это дело, в статье ничего нового по сравнению с фотографией и заголовком для меня не было, но я читал ее с напряженным вниманием, не только как человек той же профессии, но и как сотрудник одной с ним фирмы; я читал о своем наставнике, доказательством чего служило как раз то, что доказательств мне не требовалось, я был так уверен в своей догадке, что принялся искать в статье имя мистера Шульца, и очень удивился, не найдя его там; размягший и отупевший после первой ночи любви, я, видимо, считал, что все в мире должны знать известное мне, что я не могу знать чего-нибудь такого, чего не знают другие, особенно газеты. Вернувшись к киоску, я вытащил экземпляр «Ньюс» и обнаружил в ней почти ту же самую фотографию и уже известные мне сведения, а затем взял напыщенную «Геральд трибюн», у них было не больше сведений, чем у других, хотя понаписали они черт-те чего. Никто ни о чем понятия не имел. Гангстеров убивали каждый день, но кто и почему — оставалось загадкой. Силы противостояли друг другу тайно, союзники становились врагами, партнеры расходились, и любой человек в этом бизнесе мог быть убит любым другим в любой день недели; а прессе и полиции, чтобы найти виновников и сделать выводы, требовались свидетели, показания, документы. У них, возможно, и были свои приемы, но уж больно долго они строили достоверную версию, словно археологи, которые колдуют над молчаливыми развалинами. Я же, наоборот, все сразу понял, будто сам там был. Он всегда хватал первое, что попадало под руку. Ярость подсказывала ему нужный ход, я хочу сказать, что никто не усаживает человека в парикмахерское кресло, чтобы убить его там, а просто, увидев врага в кресле, вы хватаетесь за бритву. Он совершенно потерял голову, как и тогда с пожарным инспектором; я пристал к великому Немцу Шульцу в период упадка его империи, когда он уже терял над ней власть, фотографии на первой полосе газеты изображали дело рук кровавого маньяка, и что теперь, черт возьми, делать? Мне почудилось, будто меня вовлекли во что-то против моей воли, будто он нарушил уговор, и мне уже нечему учиться у него, разве что саморазрушению.

Я покрылся холодным липким потом, меня затошнило — более противного ощущения я не знаю. В такие моменты хочется упасть на землю и прижаться к ней, больше тут ничего не придумаешь. Оглядевшись, я швырнул газеты в мусорный бак, словно меня могли арестовать за них, словно они-то и доказывали мое соучастие в преступлении.

Я сел на порог подъезда, опустил голову между колен и начал ждать, когда пройдет эта ужасная тошнота. Через несколько минут я почувствовал себя лучше, пот сменился ознобом, стало легче, я снова задышал. Возможно, именно в этот миг и родилось у меня тайное убеждение, что я всегда смогу унести ноги, что пусть они ищут меня, все равно не найдут, я знаю столько потайных ходов, что им и не снилось. Но додумался я тогда лишь до того, что мистер Шульц намного опаснее для меня, когда я не вижу его, чем когда я с ним. Он выкинет еще что-нибудь такое, а меня загребут. И любой другой, и мистер Берман тоже, чем меньше я вижу их, тем я уязвимее. Вывод, конечно, сомнительный, но чувство такое я в то время испытывал. Если я вдали от мистера Шульца, то как мне определить, что пришло время уносить ноги? Нет, я должен возвратиться в банду, в ней моя сила, в ней моя защита. Сидя там, под железной дорогой, я понимал, что быть не с ними — это непозволительная для меня роскошь. Без них я в опасности.

Я признался себе, что мысли мои путаются. Чтобы успокоиться, я принялся ходить. Я ходил и ходил, и мало-помалу, словно некое уверение, дескать, мир стерпит все, что бы с ним ни случилось, над головой с грохотом пошли поезда, на улицах появились легковые машины и грузовики, люди, имеющие работу, отправились на нее, зазвенели трамваи, хозяева открыли двери своих магазинов, я нашел кафе, сел за стойку плечом к плечу с моими согражданами, выпил томатного сока и кофе и, взбодрившись, заказал глазунью из двух яиц, тосты, ветчину, пончик и еще кофе, потом задумчиво выкурил сигарету, и мир показался мне не таким уж плохим. Сказал же мистер Шульц мистеру Берману в моем присутствии: «Мы должны сделать пару необходимых шагов». Мойщики окон, падающие с двенадцатого этажа, — первый из шагов, а это вот — второй. Речь идет о запланированном убийстве, точном и своевременном, как телеграмма «Уэстерн юнион».[2] Жертва, в конце концов, сам был подпольным лотерейщиком. Конкурентом. Так что этим убийством мистер Шульц посылал сообщение кому надо. Но, с другой стороны, то, что человека зарезали бритвой, для окружной прокуратуры, для репортеров уголовной хроники, полицейских, городских властей, для всех в подпольном бизнесе, кроме конкурентов мистера Шульца, работа эта по почерку с Немцем не вязалась, по мстительности это было скорее негритянское или сицилийское убийство, впрочем, его кто угодно мог совершить.

Размышления эти немного утешали, зато стали появляться сожаления, зачем меня услали прочь, когда решались такие важные дела? А вдруг мое положение изменилось или, что еще хуже, я его переоценил с самого начала? Возвращаясь по Третьей авеню, я уже снова чувствовал себя так же паршиво, как и раньше, меня снова точило желание быть рядом с мистером Шульцем. Странное это было состояние. Я ведь совершенно позеленел после того убийства в Эмбасси-клубе. Может, не надо было так зеленеть? Может, они подумали, что я не гожусь для таких дел? И я побежал. Я бежал домой в мелькании тени и света. Я бежал по лестнице, перепрыгивая через ступени, а вдруг дома меня ждет вызов?

Но вызова не было. Мать стояла, укладывая волосы. Бросив на меня удивленный взгляд, она не опустила рук и продолжала закалывать косы, держа во рту пару длинных шпилек. Я едва дождался, пока она уйдет на работу. Она все делала с невыносимой медлительностью, казалось, что ее минуты тянутся дольше, чем у других, она двигалась в величавом, собственного изобретения времени. Наконец входная дверь захлопнулась за ней. Я вытащил из-за шкафа купленный недавно подержанный чемодан, который открывался сверху, как большой докторский саквояж, положил туда свой костюм от И. Коэна, новые туфли, рубашку, галстук, очки с обыкновенными стеклами, которые выглядели совсем как у мистера Бермана, немного белья и носки. Туда же я положил зубную щетку и расческу. Книгу я пока не купил, но это можно будет сделать в центре. Чтобы залезть под кровать, где я спрятал пистолет, мне пришлось откатить ужасную материну коляску. Я положил пистолет на самое дно, щелкнул замками, застегнул ремни, поставил чемодан у входной двери, а сам занял наблюдательный пункт у окна рядом с пожарной лестницей. Я не сомневался, что они придут за мной сегодня утром. Для меня это было теперь совершенно необходимо. Никак нельзя, чтобы они не пришли. Зачем бы мистер Берман просил меня купить новую одежду, если они собирались расстаться со мной? А потом, я слишком много знал. Я же смышленый, я понимал, что происходит. И не только, что происходит сейчас, но и что произойдет дальше.

Единственное, что я не знал и не мог представить, — это как они придут за мной, как они узнают, где я сейчас. Тут я увидел патрульную полицейскую машину, которая медленно проехала по улице и остановилась напротив моего дома. Я подумал: «Вот оно, опоздал, попался, они забирают всех, он допрыгался, всех погубил». А когда из машины вышел гнусный полицейский, который нагло осматривал меня несколько дней назад, я понял, что значит столкнуться с законом, с полицейской формой, испытал ужасное предчувствие, будто меня лишают будущего. Каким бы опытным, хитрым и проворным ты ни был, но когда тебя объял ужас надвигающейся катастрофы, ты становишься таким же беспомощным и безвольным, как животное, попавшее в сноп света автомобильных фар. Я не знал, что делать. Полицейский скрылся в подъезде и начал подниматься по темной лестнице, я слышал его шаги; выглянув на улицу, я увидел, что другой полицейский тоже вышел из машины и, скрестив руки на груди, оперся о дверцу с водительской стороны как раз под пожарной лестницей. Бежать некуда. Я стоял у входной двери и прислушивался к шагам на лестнице. Потом различил даже дыхание полицейского. О Боже! Затем он стал стучать кулаком в мою дверь, сволочь. Я открыл дверь, большой толстый полицейский стоял в темноте, закрывая собой почти весь дверной проем, и вытирал носовым платком свои седые волосы, а потом и внутреннюю поверхность околышка фуражки.

— Ладно, сопляк, — сказал он, весь какой-то унылый и неловкий, они всегда такие, когда понавешают на себя под китель все полицейские причиндалы: и пистолет, и дубинку, и книжку квитанций, и патроны, — не спрашивай зачем, но ты мне нужен. Пошли.

А сейчас я перескажу в общих чертах то, что узнал от мистера Шульца об этом убийстве, в точности передать его слова я даже и пытаться не буду, вы только представьте, каково мне было слушать его откровения, я буквально окаменел от благоговейного ужаса, в таком состоянии слов часто и не разберешь вовсе, а только смотришь на лицо говорящего, дивишься собственной дерзости, что посмел предстать перед его взором, и надеешься, что он не заметит твоего жгучего желания быть похожим на него и в мыслях, и голосом, что, конечно, недостижимо. Слушая его откровения, потеряв дар речи от гордости и вспоминая о паническом страхе, который овладел мною в то утро, я чувствовал себя по-идиотски, как я мог сомневаться в нем или в его отношении ко мне, ведь он сам сказал, пусть история в парикмахерской и произошла случайно, но он понимал, что все идет, как надо, будто по плану, хотя как раз спланированные дела часто и срываются, так что получилось даже лучше, чем по плану; и он сразу понял, что этот гениальный удар, который тотчас решил много взаимосвязанных задач, — ведь успех в любом деле зависит и от удачи, и от вдохновения — мастерский удар, и с деловой точки зрения, и с поэтической, не говоря уже об основном здравом мотиве: простом и справедливом возмездии. Он очень гордился этой работой. По-моему, она скрасила неприятный осадок, оставшийся от потери самообладания с пожарным инспектором. В ней не было никакого привкуса грусти, сказал он, никакой томительной боли, ничего печального, как в случае с Бо, ничего личного, просто Ирвинг застукал этого типа, когда мистер Шульц предавался удовольствиям в публичном доме всего в паре минут ходьбы от отеля «Максуэлл». Мистер Шульц праздновал свое возвращение из Сиракуз, где он сдался судебным властям, внес залог и вышел из судебного зала уже отнюдь не беглым преступником, укрывающимся от уплаты налогов, он праздновал выполнение первой части нового плана и успел лишь пригубить первый бокал вина с девицами легкого поведения, и — я ведь мог подтвердить, что нет ничего лучше возвращения к прежней жизни, к тому, чтобы снова стать прежним Немцем, с головы в пепельно-серой, не очень чистой шляпе, до ног в нечищенных ботинках, — то была настоящая удача, добрый знак, мистер Шульц добрался до отеля, когда старательный парикмахер все еще подравнивал волосы этой вонючки. А ко времени, когда спинку кресла немного откинули, чтобы брить клиента, мистер Шульц уже все подготовил. Босс подпольной лотереи держал свою пушку на коленях, под полосатой парикмахерской простыней, многие так делают, двое его телохранителей сидели в холле неподалеку от стеклянной двери в парикмахерскую около горшков с пальмами и читали вечерние газеты. Такова была исходная диспозиция. Один из телохранителей случайно бросил взгляд поверх газеты и увидел перед собой густобрового, ухмыляющегося своей редкозубой ухмылкой Лулу Розенкранца, а рядом с ним — Ирвинга, приложившего указательный палец к губам; чтобы привлечь внимание своего товарища, телохранитель тихонько кашлянул, и, обменявшись быстрыми взглядами, они свернули газеты и встали в надежде, что их немедленное и единодушное решение наплевать на профессиональный долг найдет понимание у двоих хорошо известных своей жестокостью людей. В этом они не ошиблись, им без лишних слов разрешили исчезнуть через вращающуюся дверь отеля, отобрав только газеты, которые Ирвинг и Лулу уселись читать в освободившиеся кресла, около пальм, хотя, если уж говорить начистоту, сказал мистер Шульц, Лулу читать не умеет. В это время старательный парикмахер, который после окончания своего рабочего дня брался обслуживать только очень важных клиентов, накладывал горячее полотенце на лицо лотерейщика; парикмахеры делают это как при горчичном компрессе, оставляя снаружи только кончик носа; заметив и поняв значение церемонии за дверью, он бросил навсегда свою профессию — вышел тихо в боковую зеркальную дверь, ведущую в подсобную комнату, а оттуда в переулок и на улицу; при этом он разминулся, глухо извиняясь, с идущим навстречу другим парикмахером в белом халате с короткими рукавами; это был мистер Шульц с толстыми, но не мускулистыми волосатыми руками, толстой короткой шеей и черно-голубыми тенями на мучительно, дважды в день выбриваемых щеках. Немец подошел к полулежащему в кресле клиенту, подражая в движениях парикмахеру, наложил ему на лицо еще несколько полотенец, накапав на них, особенно около ноздрей, из небольшого пузырька без наклейки, который он по наитию, а не по расчету взял у хозяйки публичного дома. Посуетившись вокруг кресла и похмыкав, он наконец удовлетворился сделанным, сунул руку под простыню, взял пистолет из ослабевших пальцев, аккуратно отложил его в сторону, приподнял полотенце над горлом лотерейщика, выбрал уже открытую бритву на полке под зеркалом, убедился, что она отменно заточена и безо всяких колебаний полоснул ею по горлу как раз под подбородком. И когда тонюсенькая полоска растянула свои красные губы в кровавой улыбке, а жертва дернулась в полувопросе, не столько обвиняя, сколько недоумевая, он зажал локтем мумифицированный рот и начал заворачивать голову, горло и грудь жертвы горячими полотенцами, лежащими в хромированном ведре за креслом; когда на поверхности полотенец осталось лишь розоватое пятно цвета медленного заката, он с неспешной дерзостью вытер лезвие двенадцатидюймовой бритвы, сложил ее и опустил во внутренний карман рядом с расческой, а потом, бросив мстительный взгляд на холл, словно там, наблюдая, сидели банкиры, контролеры, сборщики и посыльные подпольной лотереи, протер рукоять «смит-вессона» полосатой простыней, вложил его снова в руку жертвы, а руку устроил на колене убитого, разровнял полосатую простыню и вышел через зеркальную дверь; дверь закрылась со щелчком, оставив на обозрение зевак два парикмахерских кресла, два тела и две струйки крови, текущие по кафельному полу.

— Ничего ужасного в этом не было, — сказал мне мистер Шульц, имея в виду газетный заголовок, который привлек мое внимание. — Это все враки писак. От них никогда справедливости не дождешься, а работа была сделана красиво и профессионально. Кстати, сукин сын, скорее всего, умер от наркотических капель. Он, конечно, дернулся, но ведь и курица с отрезанной головой дергается. Ты знаешь, малыш, что курица бегает и после смерти? Я сам это видел в деревне.

Часть вторая

Глава девятая

В первое же утро после приезда мы стояли на ступеньках здания суда и поверх городских крыш и моста над горным ручьем смотрели на поля, пастбища и сиренево-зеленые холмы вокруг нас, поля зеленели пятнами потемнее, солнце светило с синего неба, неподалеку мычала корова, это мычание звучало для меня радостной песней природы, и Лулу Розенкранц пробормотал:

— Я мало что в этом смыслю, но что делать, когда человеку погулять хочется?

В сельской местности я раньше никогда не был, если, конечно, не считать сельской местностью Ван-Кортлэнд-парк, но мне очень понравились и запах, и свет, и покой того неба. Меня, конечно, учили, что в человеческих поселениях все практично. Там, вдалеке, люди растят все необходимое, держат молочный скот, а город этот, Онондага, центр графства, — их рынок. Он построен на склонах холмов над фермерскими угодьями, прямо через него с гор протекает ручей. Поскольку никто мне этого не запрещал, я пошел на экскурсию к старому скрипучему деревянному мосту и полюбовался неглубоким потоком, мчащимся по скалам. Когда стоишь прямо над ним, он кажется шире и скорее похож на реку, чем на ручей. За домами, выстроившимися вверх по реке, стояла покинутая лесопилка, сараи накренились, будто их побило бурей, место давно было заброшено, давно превратилось в кладбище чьих-то прежних попыток освоить сырьевые ресурсы, о которых я читал в школьных учебниках географии, но значение которых до меня никогда по-настоящему не доходило. Я хочу сказать, что фразу «сырьевые ресурсы» не поймешь до тех пор, пока не увидишь деревьев на холмах и лесопилку у ручья, и только тогда до тебя начнет доходить смысл вещей. Сам я, впрочем, такой жизни для себя не хотел.

Много людей жило и умерло в Онондаге, после себя они оставляли дома, я сразу понял, что деревянные дома построили давно; люди в сельской местности живут в деревянных домах, стоящих впритык, в больших коробках, окрашенных в темно-коричневый или облупившийся серый цвет, — высокая крыша, конек, крыльцо, заваленное дровами; встречались и необычные дома с боковыми башенками на крышах, напоминающими дурацкий колпак, с резными наличниками, с дранкой, прибитой то так, то эдак, с резными литыми решетками под крышей, словно хозяева защищались от голубей. И как бы там ни было, это тоже Америка, сказал я Лулу Розенкранцу, но, похоже, не убедил. Общественные здания были, впрочем, каменные, здание суда, к примеру, — из красного камня, обрамленного серым гранитом, что напомнило мне приют Макса и Доры Даймонд, только суд был побольше, со сводчатыми окнами и дверями, с закруглениями на углах, что типично для правосудия; четырехэтажное здание школы «Онондага» было из того же уродливого красного камня, что здание суда и публичной библиотеки «Онондага», небольшого зданьица, выглядевшего гораздо серьезнее, чем само отношение людей к чтению. Была там и готическая церковь из серого камня, скромно названная церковью Святого Духа, — единственное, что не носило имени индейца Онондаги, который, похоже, произвел на местных жителей неизгладимое впечатление. На лужайке перед судом стояла его статуя — прикрывая глаза от солнца, индеец смотрел на запад. Когда мисс Лола, мисс Дрю, вышла из машины и впервые увидела эту статую, она так ею залюбовалась, что мистер Шульц разозлился и силком утащил ее оттуда.

Самым большим сооружением в городишке оказался шестиэтажный отель, он, понятно, назывался «Онондага» и находился в самом центре коммерческой части города, если ее можно было так назвать, поскольку в витринах многих магазинов висели таблички ПРОДАЕТСЯ; легковые машины, стоящие передними колесами на тротуаре, напоминали старые черные консервные банки; а фермерские грузовики поражали цепями на колесах и отсутствием дверей; мало чего происходило в Онондаге, пожалуй, наш приезд и был единственным происшествием; я сразу это понял, когда пожилой мулат-портье в отеле с видимым удовольствием схватил мой чемодан, отнес его в комнату на верхнем этаже и даже не стал ждать чаевых, которые я собирался ему дать. Там, на шестом этаже, мы все и жили, мистер Шульц снял этаж целиком. У каждого была минимум одна комната, иначе нас неправильно поймут, сказал мистер Шульц, глядя на мисс Лолу, мисс Дрю, так что у нее был свой номер, а у него — свой, и у остальных по одной комнате, за исключением мистера Бермана, имевшего и вторую комнату, в которую он заказал отдельный прямой телефон, не связанный с гостиничным коммутатором.

Оставшись в номере один, я попрыгал на пружинистой кровати. Потом открыл дверь и — ого! — за ней находилась ванная комната с громадной ванной, несколькими тонкими белыми полотенцами на вешалке и зеркалом в человеческий рост на внутренней стороне двери. Ванная была не меньше кухни у нас дома. Пол был выложен маленькой восьмиугольной плиткой, такой же, как в подъездах у нас в Бронксе, только намного чище. Кровать моя оказалась мягкой, широкой, спинка ее напоминала половину большого кленового колеса со спицами. Рядом с кроватью стояли стол с настольной лампой и стул, дальше гардероб с зеркалом, в верхнем ящике я нашел маленькие углубления для легко теряющихся мелочей. На окнах висели легкие тюлевые занавески, которые раздвигались при помощи шнурка, а за ними — черные шторы, совсем как в нашей школе, их опускали, когда показывали слайды или кино, для этого на подоконнике имелось специальное колесико. На столе стоял приемник, он тихонечко потрескивал, но станций не ловил.

Мне нравилась вся эта роскошь. Я снова лег на кровать, на две подушки и белое покрывало с узором стежков и рядами бугорков, трогая которые я вспоминал Бекки. Заложив руки за голову, я дергал тазом, воображая, что она сидит сверху. Отдельные комнаты в отелях — очень сексуальные места. В холле внизу я заметил стол с письменными принадлежностями и решил, что через день или два напишу ей письмо. Я начал было размышлять, стоит ли извиняться, что уехал, не попрощавшись, и все такое, но вдруг меня вспугнула тишина. Я сел. Стояла полная, неестественная тишина, которая сначала показалась мне частью роскоши, но затем я стал ощущать ее, как чье-то чужое присутствие. Я не хочу сказать, будто чувствовал, что за мною следят, ничего подобного, скорее казалось, будто кто-то ищет моего общества — например, бесконечные ряды лютиков на обоях или отдельные предметы кленовой мебели, — а пока молчит и ждет, когда я первый заговорю. Я сел. В ящике стола нашел Библию и решил, что ее оставил кто-то из постояльцев. Но отменная чистота и порядок в комнате навели меня на мысль, что ей положено здесь лежать. Я выглянул в окно — мои окна выходили во двор, — мне открылся прекрасный вид на плоские крыши складов и магазинов. Ничто не двигалось в Онондаге. Над отелем возвышался поросший сосной склон холма, закрывавший небо.

Я понял, что, должно быть, чувствует Лулу Розенкранц, его гнетет отсутствие той жизни, которую мы знали, — пронзительной, громкой, моторизованной, с гудками и звонками, с визгом шин и скрежетом тормозов, с великим множеством людей на чересчур малом пространстве, где ты только и чувствуешь себя по-настоящему независимым и свободным. Но он, по крайней мере, мог утешиться обществом Ирвинга и Микки и годами верной службы в банде, а ко мне никто из них особой любви не питал. К тому времени я еще не знал, что мне предстояло делать в Онондаге. Попить кофе я, похоже, опоздал. Как это ужасно — знать, что тебе не доверяют. Уже не первый раз я со страхом думал об их доверии ко мне и о глубине грозившей мне опасности. Всегда было так, стоило мне порадоваться, что все идет хорошо, что живу я прекрасно, как все портила одна только мысль о том, сколь малой, даже неосознанной ошибки достаточно, чтобы изменить мою судьбу. Я ведь оставался сообщником убийц. Меня могли арестовать, судить и приговорить к смерти. Но и это еще было не все. Я вспомнил Бо Уайнберга и открыл дверь в полутемный коридор, застеленный широкой ковровой дорожкой, нет ли там кого? Никого, все двери закрыты. Я вернулся в комнату и осторожно, боясь потревожить тишину, притворил за собой дверь; чтобы как-то побороть уныние, я распаковал мой новый костюм от И. Коэна с двумя парами брюк и повесил его в большой шкаф; рубашки, белье и пистолет положил в ящик стола, пустой чемодан засунул все в тот же шкаф и снова сел на кровать, настроение мое стало еще паршивее. Может, из-за того, что приезд в новое место всегда чем-то загадочен. А может, как я объяснил сам себе, я просто не привык жить один, я ведь к тому времени жил один всего каких-нибудь пять или десять минут и еще не успел привыкнуть к такой жизни. Как бы то ни было, от моего прежнего оптимизма не осталось и следа. Единственное, что меня хоть как-то подбадривало, — это вид таракана, ползущего по стене между лютиками, — значит, отель «Онондага» не так хорош, как его замышляли.

Первую пару дней я был почти все время предоставлен самому себе, мистер Берман дал мне пятьдесят долларов мелкими купюрами и сказал, чтобы я потратил их в самых разных местах. Это оказалось не так просто, Онондага беднее плодами земли, чем Батгейт авеню. Полки магазинов, необычно тихих темных заведений, поражали пустотой, причем один работающий магазин отделяло от другого несколько закрытых и забитых досками. Я зашел в дорогой моему сердцу магазин дешевых товаров фирмы «Бен Франклин», я знал эту фирму по Нью-Йорку, воровал в лучших ее магазинах, но этот был жалок и беден, владелец включил только одну электрическую лампочку в глубине зала, деревенские мальчишки, заходившие сюда босиком, цепляли занозы о щербатые доски деревянного пола. Товаров почти не было. Я купил пригоршню игрушечных машинок и полицейских на мотоциклах и раздал их мальчишкам. В магазине женской одежды я купил для матери широкополую соломенную шляпу, отнес коробку со шляпой на почту и отправил ее домой по высшему разряду. В ювелирном магазине приобрел за доллар карманные часы.

Через витрину я увидел в аптеке Лулу и водителя Микки, они сидели у фонтанчика и потягивали через соломинки подслащенное молоко. Отпив немного, каждый смотрел на бокал, как бы проверяя, долго ли еще осталось мучиться. Я обрадовался, догадавшись, что они получили от мистера Бермана то же самое задание, что и я. Вот они вышли из аптеки, и от нечего делать я стал следить за ними. Сначала они постояли у витрины, за которой находился трактор. Потом набрели на газетный киоск и вошли, я мог бы им и так сказать, что нью-йоркских газет там нет. Выйдя оттуда, они закурили сигары, пересохшие сигары вспыхнули, словно факелы. Лулу рассвирепел, Микки стал его успокаивать. Потом они купили пятидесятифунтовый мешок лука и выбросили его в мусорный бак. Затем зашли в военный магазин, через окно я видел, как они примеряют рубашки, шляпы и форменные ботинки со шнурками, носить которые, я уверен, они не собирались.

На второй день этого покупательного запоя фантазия моя иссякла. Но тут мне пришло в голову, что деньги можно тратить и на друзей, я купил мороженое для мальчишек, которые следовали за мной по пятам, а потом в сквере напротив суда начал жонглировать тремя розовыми шариками. В Онондаге дети были везде, днем на улицах никого другого и не встретишь, в комбинезонах, без рубашек, босые, с кривыми веснушчатыми мордашками, они напомнили мне о моей улице и сиротском приюте, но в них было меньше задора, они не улыбались и не прыгали, свои радости они переживали солидно, наблюдали за жонглированием с сосредоточенным вниманием, но отбегали прочь, когда я предлагал им показать, как это делается.

Самым же заметным было отсутствие мистера Шульца и мисс Лолы, мисс Дрю, днем и ночью в его номер тянулась обслуга. Интересно, что мисс Лола делала, чтобы ее номер выглядел жилым? Но, кажется, это ее вообще не беспокоило. Я старался не думать о ней, но это оказалось непросто, особенно по ночам, когда я лежал без сна на кровати, курил сигареты «Уингс» и вслушивался в едва различимые звуки танцевальной музыки из трещавшего радиоприемника. Жаль, что я видел ее голой, я знал слишком много и мог теперь легко вообразить ее, если честно, меня просто мутило от мыслей о ней. А потом я разозлился. Она дала мне понять, как мало я знаю женщин, ведь сначала она показалась мне красивой, невинной и благородной жертвой, попавшей под перекрестный огонь гангстерских банд, а затем в номере отеля «Савой-Плаза» я понял, что она сама спуталась с Бо Уайнбергом, лучшим из них; я раньше думал, что только бедные женщины становятся шлюхами, но выходит, богатые шлюхи тоже бывают, и она — одна из них, она, правда, замужем, но ее брак такой вольный, что просто ненормальный, она совершенно дикая, первобытная, я хочу сказать, что сесть в «паккард» перед рассветом и позволить увезти себя черт знает куда, а там пить шампанское с человеком, который только что убил твоего парня, — это может кому-то показаться историей грязной и авантюрной, но когда она одевалась в спальне отеля «Савой-Плаза», я увидел в ее глазах совсем другое, вы ведь знаете, что суть женщины открывается именно в тот момент, когда она тщательно готовится выйти на люди, а не сидит, плотно сжав коленки, или не стоит, поставив одну ногу чуть вперед, а другую слегка отведя в сторону.

Они провели наедине друг с другом двое суток. Только на третье утро, ближе к полудню, я увидел, как они выходили из отеля. Держась за руки. Я боялся, как бы мистер Шульц не заметил, что я жонглирую, стоя среди местных мальчишек на тротуаре. Но, кроме нее, он ничего не замечал, он помог ей сесть в «паккард», пока Микки держал дверцу, и нырнул вслед за ней. По выражению лица мистера Шульца я понял, что два дня и две ночи, проведенные в постели с мисс Дрю, заметно подняли ее акции в его глазах. Когда они уехали, мне пришло в голову, что, если она хочет остаться в живых, обладая смертельно опасной информацией, лучшего способа и не придумаешь. Впрочем, это ерунда — она была такой легкомысленной, что собственная смерть ее не занимала.

На второй день вечером меня ждало развлечение, я получил приглашение на ужин в столовую отеля, мы все устроились за большим круглым столом: мисс Лола, мисс Дрю, — по правую руку мистера Шульца, Аббадабба Берман — по левую, все остальные — Лулу, Микки-водитель, Ирвинг и я — веером напротив него. Мистер Шульц был в прекрасном расположении духа, и мне показалось, что все остальные члены банды тоже обрадовались встрече, так что, похоже, не один я скучал по дому.

За двумя-тремя столами сидели пожилые пары, бросавшие на нас взгляды и потом склонявшиеся друг к другу, чтобы обменяться впечатлениями; в окнах столовой появлялись и исчезали лица любопытствующих прохожих; в дверях каждую минуту возникали дежурный администратор и пожилой цветной коридорный; они улыбались и смотрели на нас так, словно хотели убедиться, что мы еще здесь. Мистеру Шульцу все это очень нравилось. «Дорогая, — позвал он официантку, — скажи-ка нам, чем богаты ваши погреба»; просьба показалась мне странной, она ответила, что у них есть только нью-йоркское вино «Тейлор» в бутылках «с винтом», отчего он засмеялся, словно знал все заранее; официантка, пухлая прыщавая девушка в форме, которую я видел в кафе Шрафта на Фордэм-роуд — черное платье, отороченное белой лентой, и маленькая накрахмаленная шапочка на голове, — почему-то очень нервничала, постоянно все роняла, наливала бокалы по самый край и, казалось, вот-вот расплачется и убежит. Мистера Шульца это не смущало, он заказал две бутылки красного нью-йоркского вина «Тейлор». Даю голову на отсечение, что Лулу и Микки предпочли бы пиво, раз уж нет крепких напитков, но промолчали. Галстуки им тоже были не по душе. «За правосудие», — сказал мистер Шульц, поднимая свой бокал и притрагиваясь им к бокалу мисс Лолы, мисс Дрю, которая, взглянув на него, рассмеялась приятным горловым смехом, будто он шутил, и мы все чокнулись, даже я своим молоком.

Наш стол стоял посередине комнаты, прямо под люстрой с голыми лампочками, которые придавали всему вид одновременно неясный и ослепляющий, поэтому трудно было сказать, как выглядел каждый, а так хотелось увидеть, как выглядят люди после двух суток сумасшедшего траханья; мне нужны были хоть какие-нибудь факты, зацепки, намеки, которыми я мог бы в воображении кормить мою отвлеченную ревность, но их не было, по крайней мере, при таком освещении; особенно трудно было увидеть лицо мисс Лолы, мисс Дрю, она была так прекрасна в ореоле своих стриженых золотистых волос, глаза ее были такие зеленые, а кожа так ослепительно бела, что смотреть на нее было все равно как на солнце: сияние слепит и сразу же приходится отводить взгляд. Все ее внимание было приковано к мистеру Шульцу, стоило ему заговорить, и она тут же поворачивалась к нему, будто глухонемая, которая читает по губам.

Ужин состоял из куска мяса с зеленой фасолью и картофельным пюре, белого хлеба, сливочного масла и бутылки кетчупа, которую поставили в центр стола. Еда была вкусной и горячей, а я был голоден. Как и все остальные, я ел быстро, с жадностью набрасываясь на пищу. Мистер Шульц попросил официантку принести еще одну тарелку с мясом, и, только заморив червячка, я заметил, что мисс Лола, мисс Дрю, не притронулась к еде, а, положив локти на стол, наблюдала, как волчья стая сжимает в кулаках вилки, жует, широко открывая рты, и тянется время от времени за новым куском хлеба. Это, кажется, искренне ее забавляло. Когда я взглянул на нее в следующий раз, она уже подняла свою вилку, сжав ее в кулачке. Осторожно поводив ею из стороны в сторону, как бы проверяя, удобно ли ей, она поддела ломтик мяса с общей тарелки и медленно подняла его до уровня глаз. В этот момент все замолчали и уставились на нее, она, наоборот, кажется, вообще забыла о нашем присутствии. Положив кусок на свою тарелку, она оставила вилку стоять торчком в мясе, словно задумалась о чем-то постороннем, потом взяла со стола салфетку, развернула ее и положила себе на колени. Затем с милой рассеянной улыбкой взглянула на мистера Шульца и опустила глаза на свой бокал, который мистер Шульц тут же торопливо долил. Взяв вилку в левую руку, а нож — в правую, она отрезала маленький кусочек мяса и, переложив вилку из левой руки в правую, отправила его в рот, за мясом последовали фасоль и маленькие катышки картофельного пюре. Все это совершалось с подчеркнутым изыском и обрядовой медлительностью, так школьные учителя пишут на доске слово, одновременно произнося его по слогам. Мы не сводили с нее глаз, а она взяла бокал, поднесла его к губам и отпила вино безо всякого звука, — а я внимательно слушал, — без посасывания, булькания, сглатывания или причмокивания, так что, когда она поставила бокал на стол, я засомневался, отпила ли она вообще хоть капельку вина. Должен сказать, что более угнетающей демонстрации утонченности мне в жизни видеть не приходилось, и, несмотря на всю ее красоту, прелесть ее для меня померкла. Лулу Розенкранц нахмурился так, что любой гангстер испугался бы до смерти, и обменялся взглядами с Микки-водителем, а Аббадабба уставился на скатерть с грустным выражением лица, и даже бесстрастный Ирвинг опустил глаза, но мистер Шульц кивнул несколько раз и сложил губы в одобрительную гримасу. Наклонившись вперед, он окинул взглядом стол и произнес голосом, какой он, видимо, считал проникновенным:

— Благодарю вас, мисс Дрю, мы не сомневаемся в ваших наилучших намерениях и впредь постараемся следить за своим похабным поведением.

Я сразу понял, что произошло нечто важное, но обдумал это, только когда оказался в своей комнате, в постели, и потушил свет, а цикады в окрестных полях Онондаги трещали как бешеные, а что, если их треск — это пульс живой ночи, а сама ночь обладает огромным, как у моря, телом, в котором все живет, любит и умирает? Мисс Лола, мисс Дрю, презирала воспоминания. Чисто формально она была пленницей, и жизнь ее висела на волоске. Но она не желала быть пленницей. Она хотела активно участвовать в происходящем. Мистер Шульц был, конечно, прав: нам, подобно туристам в чужой диктаторской стране, следовало следить за своим похабным поведением. Но всех сидящих за столом поразило то, что он взял ее сторону, она сыграла свою безумную пантомиму, назидательно наставляя менее удачливых, чем она сама, и вместо того, чтобы влепить ей по морде, что, скорее всего, сделал бы любой другой, он согласился с ней и нашел в ее наставлении что-то ценное. Они почувствовали, что им послано знамение, что она заняла в банде свое место и что отныне так и будет.

Это, конечно, были только мои догадки, может, остальные так не думали, но за время, проведенное с мистером Шульцем, я понял, что он любит нравиться людям, что он уязвим для тех, кто привязан к нему, — для последователей, обожателей, неофитов, будь то мальчишки-позеры или женщины, чьих мужчин он убил. В конце концов, она была его военным трофеем, и особую прелесть ей придавало то, что ее любил Бо Уайнберг. А может, когда мистер Шульц ложился с ней в постель и трахал ее, он на самом деле проявлял свою любовь к Бо?

На следующее ясное и солнечное утро мистер Берман постучал в мою дверь, велел мне надеть новый костюм и очки, через пятнадцать минут спуститься в холл и ждать там мистера Шульца. Я спустился через десять, поэтому успел еще сбегать за угол и выпить чашку кофе с пирожком. Когда я вернулся, все уже вышли на улицу. Микки был за рулем «паккарда», Лулу Розенкранц забирался на переднее сиденье рядом с ним, а мистер Шульц и мисс Дрю сидели сзади. Я юркнул в машину.

Поездка была недолгой, мы просто повернули за угол к национальному банку Онондаги, который представлял собой узкое здание из известняка, с двумя длинными зарешеченными окнами и колоннами, поддерживающими треугольную каменную крышу над центральным входом. Микки остановился на противоположной от банка стороне улицы, и мы все принялись разглядывать это здание под шум мотора.

— Мне довелось однажды встретиться с Элвином Пинкусом, который работал с Красавчиком Флойдом, — сказал Лулу. — Прекрасно сейфы колупал.

— Да, и где он сейчас? — откликнулся мистер Шульц.

— Какое-то время они неплохо жили.

— Ты сам подумай, Лулу, — сказал мистер Шульц. — Зачем добывать деньги в том единственном месте, где они надежно спрятаны под замок? Глупо. Все это бандитское дерьмо далеко в стороне от основного экономического русла, — сказал он, похлопывая по чемоданчику, лежавшему на его коленях. — О'кей, леди и джентльмены. — С этими словами он вышел из машины и подержал дверцу для мисс Дрю и для меня.

Я понятия не имел, какая роль мне уготована. Когда мы вышли из машины, мисс Дрю со словами «Подожди минутку» поправила мне галстук. Я инстинктивно отшатнулся.

— Будь хорошим мальчиком, — сказал мистер Шульц. — Я знаю, это трудно.

Ботинки уже натерли мне мозоли на пятках, а проволочные дужки металлических очков царапали за ушами. Я, конечно, забыл купить книгу, как мне велел мистер Берман, поэтому в последний момент схватил Библию, которую и держал теперь в левой руке. Мою правую руку сжимала мисс Дрю, с которой мы переходили улицу следом за мистером Шульцем.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала она.

Мне было противно, что даже на высокой подошве я все равно был ниже ее, да и мистер Шульц тоже. — Это комплимент, — добавила она, — так что можно не хмуриться. — Ей было очень весело.

Нас провели мимо зарешеченных будок кассиров во внутреннее помещение, президент банка встал из-за стола и тепло потряс руку мистера Шульца, хотя глаза его в это время холодно оценивали всех нас. Это был осанистый мужчина с большим вторым подбородком, который висел пустым мешочком под нижней челюстью, а когда президент начинал говорить, двигался, как водяной насос. За его спиной виднелась открытая дверь и стальные ворота, ведущие в комнату, которая служила большим сейфом со множеством ящиков, похожих на почтовые.

— Очень хорошо, — сказал он после представлений, мистер Шульц назвал меня вундеркиндом, а мисс Дрю — моей воспитательницей. — Садитесь, пожалуйста, нам в нашем маленьком городе не часто приходится принимать столь знаменитых людей. Надеюсь, что вам здесь понравится.

— О да, — сказал мистер Шульц, начиная расстегивать лямки чемоданчика. — Для нас это летний отдых в деревне.

— Да, именно деревенским отдыхом мы и славимся. Купание, форель в чистых ручьях, девственный лес. — В этот момент он бросил быстрый взгляд на скрещенные ноги мисс Дрю. — С вершин наших холмов открываются прекрасные виды, если вы, конечно, любите пешие прогулки. Воздух у нас превосходный, — сказал он и рассмеялся, будто в его словах было что-то забавное, а потом продолжал молоть такой же вздор, все время поглядывая на чемоданчик, который мистер Шульц открыл, слегка наклонил, а потом резким движением опустил на стол, отчего несколько пачек долларов соскользнуло на большую зеленую конторскую книгу. И в этот миг поток слов изо рта президента иссяк, хотя насос еще некоторое время не мог захлопнуть нижнюю челюсть.

Я никогда еще не видел столько денег, но, в отличие от банкира, никакого удивления не обнаружил. Мистер Шульц сказал, что хотел бы открыть счет на пять тысяч долларов, а остальное поместить на хранение в сейф. В следующее мгновение вызвали старую секретаршу, и они с президентом, посуетившись, ушли пересчитывать добычу, а мистер Шульц тем временем сел на прежнее место и прикурил сигару, которую взял из увлажнителя на столе банкира.

— Малыш, — сказал он, — ты заметил, сколько касс открыто в этом заведении?

— Одна?

— Да. Один седой кассир сидит и читает газету. Друзья Лулу не встретили бы здесь даже охранника у двери. Ты знаешь, каковы активы этого типа? Закладные нищих фермеров. Он целыми днями рассылает извещения о просрочке выкупа и распродает графство Онондага по десять центов за доллар. Можешь мне поверить. Он будет лежать ночи без сна, думая о наличности, хранящейся в заказанном мною сейфе. О том, что за нею стоит. Даю ему неделю, ну, десять дней. И он обязательно позвонит.

— И ты клюнешь на все, что бы он ни предложил, — сказала мисс Дрю.

— Ты чертовски права. Перед тобой защитник всех бедных девушек этой дыры. — Он застегнул пиджак своего темного костюма и отряхнул воображаемые пылинки с рукавов. Взял в рот сигару, наклонился и поправил носки. — Вот закончу здесь дела и выставлю свою кандидатуру в конгресс.

— Я хочу поговорить совсем о другом, если ты, конечно, не будешь дуться и злиться, — сказала мисс Дрю.

— Что? Нет. Опять я что-то не так сказал?

— Вундеркинд.

— Ну и что?

— Ты хоть знаешь, что это слово означает? Не хороший мальчик, как ты, наверное, думаешь, а гениальный ребенок.

В этот момент вернулся осчастливленный банкир, радостно потирающий руки, положил для мистера Шульца бумажки на стол, снял со своей авторучки колпачок, надел его на противоположный конец ручки и, не переставая болтать, протянул ее через стол. Но, как только мистер Шульц начал подписывать бумаги, банкир замолчал, и процедура подписания приобрела почти дипломатическую торжественность. Затем появилась старая секретарша с расписками и незаполненной чековой книжкой, и снова возникли суета и оживление, и несколько минут спустя мы уже прощались, улыбались, раскланивались, деньги — уж точно — бодрят людей, приводят их в состояние радостной приподнятости, заставляют заботиться о ближнем и желать ему самого наилучшего. Банкир, до тех пор обращавший внимание только на мистера Шульца, вдруг сказал деланно заинтересованным тоном:

— Ну-с, молодой человек, что же теперь читает ваше поколение? — Он повернул книгу которую я держал в руках, и прочитал заглавие, не знаю, что уж он ожидал увидеть, может, французский роман, но удивление его было искренним. — Очень достойно, сын, — сказал он. Схватив меня за плечо, он смотрел на мою воспитательницу: — Мои поздравления, мисс Дрю, я сам воспитываю молодежь, с такими юношами мы можем не волноваться за наше будущее.

Он проводил нас до самого выхода, каблуки наши стучали по мраморному полу, единственный кассир встал, когда мы цепочкой проходили мимо.

— До свидания, да хранит вас Бог, — сказал банкир и помахал нам с крыльца рукой.

Лулу держал дверцу, пока все мы не забрались на заднее сиденье, потом сам сел впереди, Микки завел мотор, и мы тронулись. Только тогда мистер Шульц, воскликнув «В чем, черт возьми, дело?», перегнулся через мисс Дрю и выхватил из моих рук Библию отеля «Онондага».

В машине воцарилась тишина, слышался только шелест страниц. Я глядел в окно. Мы медленно спускались с холма по почти пустынной центральной улице. Здесь, в сельской местности, были даже фуражные магазины. Я сидел в новом костюме, длинных брюках и ботинках на высокой подошве, бедром к бедру с прекрасной мисс Дрю, на заднем сиденье роскошной личной машины человека, который еще несколько недель назад был для меня полубогом, недоступной мечтой, и чувствовал себя совершенно несчастным. Я покрутил ручку и опустил стекло, чтобы выветрить сигарный дым. У меня не было никакого сомнения, что сейчас произойдет что-то невообразимо ужасное.

— Эй, Микки, — позвал мистер Шульц.

Блекло-голубые глаза Микки-водителя появились в зеркале заднего вида.

— Остановись у церкви на холме, там, где шпиль виднеется, — сказал мистер Шульц и захихикал. — Это единственное, о чем мы не подумали. — Он положил руку на колено мисс Дрю. — Можно мне засвидетельствовать почтение парню, сидящему рядом с тобой?

— Не смотри на меня, босс, — сказала она, — я не имею к этому никакого отношения.

Мистер Шульц наклонился вперед, чтобы видеть меня за мисс Дрю. Он широко улыбался своим громадным крупнозубым ртом.

— Это верно? Ты сам додумался?

Объяснить я не успел.

— Ты видишь, — обратился он к мисс Дрю, — я знаю слова, которые употребляю. Этот малыш действительно вундеркинд.

Вот каким образом я поступил в воскресную библейскую школу при церкви Святого Духа, в Онондаге, штат Нью-Йорк, бесконечным летом 1935 года. Слушать проповеди о бандах в пустыне, их неладах с законом, трудах, проделках, борьбе друг с другом и непомерном гоноре каждой — такова теперь была моя доля по воскресеньям в церковном полуподвале, со сводов которого капала вода, капало и из носов моих одноклассников; одетые в чересчур большие комбинезоны или выцветшие платья, они каждое воскресенье сидели на скамьях рядом со мной, болтая своими босыми или обутыми ногами. Несмотря на все, что я сделал и пережил в последнее время, по воскресеньям я как бы снова возвращался в сиротский приют.

Хотя хуже воскресенья трудно было что-нибудь придумать, остальные дни были не намного лучше, нам не оставалось ничего другого, как творить добро. Мы посещали больницу и приносили в палаты журналы и конфеты. Мы не обходили вниманием ни один открытый магазин, если он только не торговал тракторными запчастями, и покупали все, что там продавалось. В миле от города находилась небольшая заброшенная площадка для игры в гольф, и несколько раз мы ездили туда с Лулу и Микки погонять мячик сквозь маленькие деревянные воротечки, по горкам и ямкам, у меня это хорошо получалось, и я выиграл у них несколько долларов, но после того как в приступе ярости Лулу сломал клюшку о колено, я решил больше туда не ездить. В самом городе, где бы я ни появился, за мной по пятам следовала ватага ребятишек, я покупал им конфеты, игрушки и мороженое, мистер Шульц в это время давал от имени Американского Легиона обеды для их отцов и матерей или же собирал прихожан церкви, скупал все домашние пироги и устраивал вечеринку для желающих отведать кофе с пирогами. Ему, единственному из нас, нравились эти длинные скучные дни. Мисс Дрю нашла конюшню, где можно было взять лошадей напрокат, и каждое утро выезжала с мистером Шульцем верхом на прогулку, я видел из окна шестого этажа, как они трусили по проселочным дорогам к невспаханному полю, где она давала ему уроки верховой езды. По почте из Бостона пришли специальные костюмы, которые она заказала по телефону: твидовые сюртуки с кожаными заплатками на локтях, шелковые шарфы, темно-зеленые фетровые шляпы с маленькими перьями, глянцевые сапоги из мягкой кожи и галифе, странные, лавандового цвета брюки, расширяющиеся на бедрах, которые хорошо сидели на ней, поскольку ее стройная, удлиненная фигура была плосковатой сзади, но совершенно не шли коренастому мистеру Шульцу, который выглядел в них, по меньшей мере, не по-мужски, о чем никто из нас, даже мистер Берман, не решился ему сказать.

Нравилось мне только раннее утро. Я вставал первый и покупал в газетном киоске «Онондага сигнал», которую читал, завтракая в маленькой закусочной, обнаруженной мною в одной из боковых улочек. Хозяйка заведения хорошо пекла и готовила очень вкусные завтраки, но я никому об этом не рассказывал. Наверное, я единственный из банды читал «Сигнал», это была очень скучная газета, заполненная фермерскими новостями, прописными истинами, домашними советами и прочей ерундой, но там печатали комиксы «Фантом», а также «Проделки Эбби», а это как-то связывало меня с реальной жизнью. Однажды утром на первой полосе я прочитал, что мистер Шульц купил у банка местную ферму и вернул ее бывшим владельцам. Вернувшись в отель, я обнаружил, что у тротуара стоит больше старых автомобилей, чем обычно, а в холле на скамьях или прямо на корточках сидит множество мужчин в комбинезонах и женщин в домашних платьях. И с этого времени они установили за отелем надзор — снаружи или изнутри, — в зависимости от времени дня там постоянно находилось от одного-двух фермеров и фермерских жен до дюжины. В этих людях меня поражала одна особенность: уж если они были худые, то худоба их была ужасной, а если толстые, то до безобразия. Мистер Шульц вел себя с ними очень предупредительно и обычно приглашал по двое, будто в свою контору, к угловому столику в столовой отеля, недолго беседовал и задавал несколько вопросов. Я не знаю, сколько закладных он выкупил, может быть, ни одной, скорее всего, он давал несчастным немного денег на погашение месячного платежа или несколько долларов, чтобы, как он говорил, отогнать волка от дверей. Он беседовал с деловым видом, записывал их имена и просил прийти на следующий день, а сами деньги в коричневых конвертиках им выдавал потом Аббадабба Берман, который предварительно готовил их в своем кабинете на шестом этаже. Мистер Шульц, проявляя большой такт, не корчил из себя босса.

Для меня оставалось загадкой, как при всей своей красоте сельская местность может быть такой неуловимо печальной. Я спускался к реке, переходил через мост и бродил по проселочным дорогам, каждый раз уходя все дальше и дальше, и привык к окрестностям, и понял, что и это пустое небо, и полевые цветы, и неожиданно появившийся дом, амбар или мелькнувший зверь ничем мне не грозят. Здесь, в глубинке, мне стало ясно, что все города кончились и что впереди открывается безлюдная дорога, путешествие по которой требует веры. Несколько успокаивали только монотонные телеграфные столбы с провисающими проводами да белая линия в центре дороги, усердно бегущая по холмам и долинам. Я привык к соломенному духу полей и редкому необъяснимому запаху навоза, идущему от горячего пятна на обочине дороги, и то, что мне сначала представлялось тишиной, оказалось мелодией звуков — ветер дул и шептал, вокруг что-то испуганно жужжало и возилось в кустах, лаяло и взвизгивало, стрекотало и стучало копытами, плюхалось и квакало — и определить, кто производит эти звуки, казалось выше моих сил. После нескольких таких прогулок я вдруг понял, что жизнь начинаешь слышать и обонять задолго до того, как видишь ее, и что зрение — самое несовершенное из природных чувств. Многому учил таинственно разворачивающийся перед моим взором пейзаж, между неприбранной землей и громадным бездонным небом ничто не ласкало взгляда, от этих просторов я меньше всего ожидал привычной скученности городских кварталов и трущоб. Но со временем я стал сворачивать с мощеных дорог на грязные тропинки, и однажды, пробираясь по каменистой широкой дорожке, услышал деревенский шум, который пугающе нарастал и постепенно превратился в грохот, — казалась, где-то поблизости двигалась моторизованная армия; взойдя на высотку, я увидел облако пыли, поднимающееся с дальних полей, и прямо перед собой обнаружил стоящие на обочине дороги черные развалюхи местных бедняков; а сами жители Онондаги шли по пыльному картофельному полю за тракторами, комбайнами и грузовиками, картофель от комбайнов бежал по транспортерам в кузова грузовиков, а люди поднимали оставшиеся после машин клубни и бросали их в джутовые мешки, которые тащили за собой, самые слабые даже становились на четвереньки, картофель убирали и мужчины, и женщины, и дети, среди них были и мои знакомые по воскресной школе при церкви Святого Духа.

И тут мне открылся смысл стратегии мистера Шульца. Раньше я удивлялся, неужели он надеется кого-то одурачить своей щедростью? Но теперь я понял: он все делает настолько открыто, что в действительности и не пытается кого-либо дурачить, нет нужды, пусть эти люди и знали, что имеют дело с известным нью-йоркским гангстером, здесь все равно никто Нью-Йорк не любил, и, пока мистер Шульц выказывал добрую волю, их не интересовали его преступления в Нью-Йорке; более того, их не волновало даже то, что они знали, почему он делает то, что делает, лишь бы он соответствовал масштабу своей репутации. Он, конечно, был виден насквозь, но таким и следует быть, если общаешься с массами, надо иметь размах, писать на небе, чтобы было видно за много миль.

Однажды вечером он сказал за ужином:

— Ты знаешь, Отто, я платил председателю совета еженедельно столько же, сколько стоит вся нынешняя операция. Здесь нет посредника, который назвал бы тебе истинную цену. — Он был доволен собой. — Я прав, Отто? Мы напрямую действуем, молочко прямо из-под коровки. — Он рассмеялся, в Онондаге все шло, как он и рассчитывал.

Но Аббадабба Берман особого веселья не испытывал. «Председателем совета» в банде называли мистера Хайнса, члена общества Таммани.[3] Пока агенты ФБР не спутали карты мистеру Хайнсу, он отсылал умников-полицейских на Стейтен-Айленд, судей, не понимающих своих задач, заставлял уходить в отставку и, в довершение всего, подкупом добился избрания самого мирного и сговорчивого окружного прокурора за всю историю города Нью-Йорка. Прекрасная работа. Но наше положение было иным: банда, пытавшаяся выбраться из серьезных затруднений, действовала в необычных условиях, она не имела опыта легальной работы и, следовательно, допускала ошибки. А еще надо было учитывать мисс Дрю. С мистером Берманом о мисс Дрю никто не советовался. Чего там говорить, она, конечно, повышала класс и дела, и замыслов, ее воспитание позволяло лучше организовать благотворительность, она знала, что можно и что нельзя. Кроме того, она придавала Немцу некий шик, отвлекая местных жителей от мысли, что перед ними отъявленный гангстер. Но мисс Дрю была неизвестной величиной, Иксом. В математике, как объяснил мне мистер Берман, когда не знают значения величины и даже того, положительная эта величина или отрицательная, ее обозначают X. Вместо числа вводят букву. А к буквам мистер Берман особой склонности не питал. Теперь он смотрел, как мисс Дрю с каменным выражением лица ковыряла правой рукой в салате, а левой под столом незаметно схватила мистера Шульца за причинное место: мистер Шульц подскочил на стуле, опрокинул вино, закашлялся в салфетку, побагровел и, давясь смехом, сказал, что она чокнутая бешеная шлюха.

В углу за отдельным столом сидели Ирвинг, Лулу и Микки-водитель. Радости на их лицах не было. Когда мистер Шульц вскрикнул от неожиданности, Лулу, смотревший в другую сторону, ошеломленно вскочил на ноги и, дико озираясь, сунул руку в карман пиджака; он успокоился тогда, когда Ирвинг схватил его за руку. Мисс Дрю расколола банду, теперь в ней установилась иерархия, четверо сидели каждый вечер за одним столом, а Лулу, Ирвинг и Микки — за другим. Жизнь в Онондаге вынуждала мистера Шульца проводить большую часть времени с мисс Дрю и со мной, а точнее, с мисс Дрю, и даже я чувствовал себя ущемленным и обиженным, поэтому представляю, что испытывали остальные мужчины. Мистер Берман должен был все это учитывать.

Конечно, как только нью-йоркские газетчики пронюхают, чем здесь занимается Немец Шульц, положение наше быстро, катастрофически изменится, но я тогда этого знать не мог, все казалось мне каким-то причудливым и дурманящим, мне, например, однажды привиделось, что мисс Дрю может быть моей матерью, а мистер Шульц — отцом, эта мысль, и даже не мысль, а еще хуже, ощущение, пришло ко мне, когда мы однажды в воскресенье посетили службу в католической церкви Святого Варнавы, мы явились туда очень рано, мне нельзя было опаздывать в протестантскую воскресную школу при церкви Святого Духа. Мистер Шульц снял шляпу, а мисс Дрю покрыла голову белым кружевным платком, мы сели, серьезные и нарядные, на одну из последних скамей и стали слушать орган, я ненавижу, терпеть не могу этот инструмент, он забивает уши пугающими аккордами праведности или же заползает в них червяком смиренного благочестия; святой отец в шелковых одеяниях помахивал дымным горшочком под нарисованным на стене окровавленным беднягой Христом на золотом кресте; можете поверить, я совсем не так представлял себе жизнь преступников, но потом произошло нечто такое, о чем я и подумать не мог; когда мы были уже у выхода, мистер Шульц поставил в маленький стаканчик свечку за упокой души Бо Уайнберга, сказав при этом «Что за черт!», а затем за нами на тротуар вышел и отец святой, я не думал, что священники в шелковых одеяниях замечают с кафедры, кто приходит на службу, но, оказывается, замечают, все замечают, а звали священника отец Монтень, говорил он с акцентом, он сказал, что надеется снова увидеть нас, и крепко потряс мою руку; они с мисс Лолой, мисс Дрю, поговорили по-французски, он был канадский француз с жесткими реденькими черными волосами, которые зачесывал наверх, чтобы спрятать лысину, что, конечно, не удавалось. Я чувствовал себя немым, косноязычным, на блинах, ветчине и яблочном соке я понемногу толстел, носил фальшивые очки, ходил в церковь, причесывал волосы, одевался чисто и опрятно, костюмы доставала мне мисс Лола, мисс Дрю; она взяла себе за правило заказывать для меня одежду из Бостона, она делала это так, будто и в самом деле отвечала за меня, странно, но, когда она смотрела на меня, я не видел в ее глазах глубины, присущей сильным характерам, она, похоже, не отличала притворства от реальности, а может, была достаточно богатой, чтобы считать все придуманное существующим; я в этом городке уже не бегал, как прежде, сломя голову, не чувствовал себя самим собой, я слишком много улыбался, говорил, как маменькин сынок, и вообще стал притворщиком и делал такие вещи, которые раньше, когда носил свой клубный пиджак, и представить себе не мог: например, пытаясь понять, что происходит, начал подслушивать — совсем как полицейский на телефонной станции.

Однажды вечером, сидя в своей комнате, я учуял запах сигарного дыма и услышал голоса; выйдя в коридор, я остановился у слегка приоткрытой двери в комнату мистера Бермана, которую он использовал как кабинет, и заглянул внутрь. Мистер Шульц был в банном халате и шлепанцах, в этот поздний час они говорили тихо, так что если бы он меня застукал, то просто не знаю, что бы он со мной сделал, но мне было плевать, я ведь уже член банды, работаю вместе со всеми, убеждал я себя, разве можно жить на одном этаже с Немцем Шульцем и не воспользоваться такой возможностью. Слух мой был по-прежнему остр, я сделал шаг в сторону, чтобы меня не было видно, и прислушался.

— Артур, — говорил мистер Берман, — ты же знаешь, что эти парни ради тебя в тюрьму сядут.

— В тюрьму им садиться не надо. От них требуется только держать ухо востро, вежливо здороваться с дамами и не приставать к горничным. Неужели это слишком много? Я же им плачу, верно? Черт возьми, у них прекрасный оплачиваемый отпуск, чем же они недовольны?

— Никто ни слова не сказал. Но я знаю, что говорю. Мне трудно объяснить. Все эти манеры за столом унижают их достоинство. В двадцати милях к северу отсюда есть придорожный буфет. Может, ты позволишь им время от времени выпускать там пар?

— Ты что, спятил? Хочешь испортить всю работу? Что, как ты думаешь, произойдет, если они там ввяжутся в драку из-за какой-нибудь бляди? Нам не хватает только свары с местной полицией.

— Ирвинг не допустит этого.

— Нет, извини, речь идет о моем будущем, Отто.

— Это верно.

На какое-то время они замолчали. Мистер Шульц сказал:

— Тебя беспокоит Дрю Престон.

— До сих пор мне никто не сообщал полного имени дамы.

— Вот что я тебе скажу, позвони Куни, пускай он достанет несколько порнографических фильмов, кинопроектор и приезжает сюда.

— Артур, как я это скажу? Это серьезные взрослые мужчины, они, конечно, не мыслители, но думать они умеют и, поверь мне, заботятся о своем будущем не меньше, чем ты о своем.

Я услышал, как мистер Шульц ходит по комнате. Потом он остановился.

— Боже мой, — сказал он.

— И тем не менее, — сказал мистер Берман.

— Слушай, Отто, мне даже денег на нее тратить не приходится, у нее больше денег, чем у меня когда-нибудь будет, она не похожа на других, согласен, девчонка она испорченная, но у них так водится, — когда придет время, пинок под зад — и дело с концом, обещаю тебе.

— Они не забывают Бо.

— Что это значит? Я тоже не забываю, я тоже огорчен, даже больше других. Если я не говорю об этом, значит, не помню, так, что ли?

— Только не влюбись, Артур, — сказал мистер Берман.

Я тихонечко возвратился в свою комнату и лег в постель. Дрю Престон и вправду была очень красива — стройная, с естественной грацией движений, особенно когда она за собой не следила; если бы мы, скажем, выехали на природу, она была бы похожа на рисованных девушек из старых детских книг разоренной библиотеки сиротского дома, она была бы такая же добрая и беседовала бы с маленькими лесными зверьками; я хочу сказать, что, когда она, задумавшись, забывала, где и с кем находится, все это можно было прочитать на ее утонченном лице, в ее пухлых, горделиво поднятых губах, в ее ясных, больших, зеленых глазах, которые могли гореть от распирающего ее любопытства или же прятаться со зловещей дерзостью под вызывающе скромными ресницами. Все мы находились под ее влиянием, даже философичный мистер Берман, который был постарше всех нас и страдал от физического недостатка, не будь рядом столь ослепительной красоты, он и не вспомнил бы о нем. Но это-то и делало ее опасной, она была непостоянной, мгновенно меняла окраску, играла ту роль, которая диктовалась ей конкретной обстановкой. Затем мне пришло в голову, что все мы очень неаккуратны со своими именами; когда пастор, принимая меня в воскресную школу, спросил, как меня зовут, я ответил — Билли Батгейт и стал наблюдать, как он записывает имя в журнал, едва ли понимая в тот момент, что прохожу обряд посвящения в бандиты, приобретаю второе имя, которое смогу использовать по собственному усмотрению, точно так же, как Артур Флегенхаймер мог превратиться в Немца Шульца, а Отто Берман — в Аббадаббу; имена похожи на номера машины, которые в конструкцию не входят и которые можно снимать и прикреплять снова. Та, которую я на буксире считал мисс Лолой, а затем в отеле мисс Дрю, теперь, в Онондаге, стала миссис Престон; в общем, она перещеголяла любого из нас, должен признаться, что сделал неверные выводы, когда провожал ее в «Савой-Плаза» и дежурный регистратор назвал ее мисс Дрю, может, он обратился к ней так, потому что это было ее девичье имя — насколько я знаю, замужние женщины сохраняют девичьи имена, — а может, молодой клерк знал ее еще ребенком, и хотя теперь она стала слишком взрослой, чтобы звать ее просто по имени, он уже не мог обращаться к ней официально.

А может, и не надо добиваться определенности, даже если речь идет о прозвищах, может, в том-то и была моя трудность, что я все хотел знать определенно и представлял вещи неизменными. А ведь я сам изменялся, вы только посмотрите, где я теперь был и что делал, каждое утро я надевал очки, которые ничего не увеличивали, а каждый вечер снимал их — совсем как человек, который может обходиться без них только во время сна. Меня готовили к жизни гангстера и одновременно учили понимать Библию. Уличный мальчишка из Бронкса, я жил в сельской местности, как маленький лорд Фаунтлерой. Во всем этом я не видел никакого смысла, кроме разве того, что я зависел от обстоятельств. Менялся ли я вместе с ними? Да, определенно менялся. Из этого я заключил, что, возможно, любое имя временно, поскольку жизненные обстоятельства постоянно меняются. Эта мысль показалась мне интересной. Я решил, что разработал собственную теорию называния, номерную (по аналогии с номерами машин). Как теория она применима ко всем людям, безумным или нормальным, кроме меня. И как только я обрел эту теорию, Лола, мисс Дрю, миссис Престон, стала беспокоить меня меньше, чем мистера Отто Аббадаббу Бермана. У меня был новый банный халат, и почему бы мне не надеть его и, после того как мистер Артур Флегенхаймер Шульц уйдет спать, не постучаться в дверь Аббадаббы и не сказать ему, что обозначает X. Единственное, чего я не должен забывать и что привело меня к нынешнему положению, — это непременное выполнение моего тайного предназначения. Вот уж что не должно измениться никогда.

Глава десятая

Я проснулся намного позже обычного, что понял тотчас же, как только открыл глаза: комнату заливал свет, а белые занавески на окнах напоминали экран кинотеатра перед началом фильма. Горничная чистила пылесосом коридор, и, судя по шуму, из-за угла во двор отеля въехал грузовик с продуктами. Я встал с кровати совершенно разбитым, но умылся, оделся и через десять минут уже шел в кафе. Когда я вернулся к отелю, около «бьюика» меня ждал Аббадабба Берман.

— Эй, малыш, — сказал он, — поехали покатаемся.

Я влез на единственное свободное место сзади между Ирвингом и Лулу Розенкранцем. Сидеть там было не очень приятно; когда мистер Берман устроился спереди и Микки завел мотор, Лулу, весь напрягшись, наклонился вперед и сказал:

— А зачем нам маленький говнюк?

Мистер Берман не счел нужным ответить или даже повернуть голову, Лулу бухнулся на свое место, бросил на меня устрашающий взгляд и произнес, обращаясь, конечно, не только ко мне, но и ко всем прочим:

— Я этим дерьмом сыт по горло, все, надоело.

Мистер Берман знал это, он все понимал и без чужих подсказок. Мы проехали мимо здания местного суда, полицейская машина, стоявшая у обочины, рванулась за нами. Я обернулся и решил уже было открыть рот, но инстинкт подсказал, что этого делать не надо. Бледно-голубые глаза Микки регулярно появлялись в зеркале заднего вида. Плечи мистера Бермана были едва видны над спинкой сиденья, полотняная летняя шляпа из-за горба почти упиралась в ветровое стекло, но для меня все это были признаки его хитроумия и мудрости, и каким-то образом я знал, что полицейская машина у нас на хвосте для него не секрет и что говорить ему об этом тоже не следует.

Микки проехал по скрипучим доскам моста над Онондагой и оказался за городом. В разгар дня все выглядело выцветшим и пожухлым, в машине тоже дышать было нечем. Минут через десять-пятнадцать он свернул с мощеной дороги на территорию фермы и под протестующее кудахтанье куриц выехал мимо двух скачущих козлов, амбара и силосной башни на грунтовую дорогу; подпрыгивая на камнях и оставляя за собой пыльный шлейф, мы понеслись дальше. Через какое-то время машина остановилась у огороженного забором барака. Вскоре я услышал, как скрипнули тормоза и хлопнула дверца, мимо нас прошел полицейский, отпер ворота в заборе, на которых висела табличка ОПАСНО. НЕ ВХОДИТЬ, открыл их, и мы въехали внутрь.

Барак оказался закрытым тиром, в котором местная полиция тренировалась в пистолетной стрельбе, пол был грязный, дальняя стена засыпана большой кучей земли, наверху по всей длине здания висели, словно бельевые веревки, провода на шарнирах. Полицейский вынул из ящика бумажные мишени, прикрепил их к проводу, подтянул к земляной насыпи, потом сел у двери, наклонил свой стул так, что он опирался только на две ножки, и стал сворачивать сигарету, а Лулу Розенкранц без лишних церемоний подошел к барьеру, вынул свой кольт сорок пятого калибра и начал палить. Я думал, что голова моя разорвется, оглядевшись, заметил, что все остальные надели кожаные наушники, и сразу увидел горку точно таких же на столе, быстро взял пару и натянул на голову, прижимая покрепче к ушам, а Лулу в это время расстреливал мишень в клочья, наполняя барак запахом дыма и эхом пальбы, от которой стены, как чудилось, то расширялись, то сужались.

Лулу, подтащив мишень к себе, сорвал ее, даже не удостоив взглядом, прикрепил следующую и толчком отправил ее по проволоке в конец барака, а сам принялся заряжать свой кольт, роняя в спешке патроны — так ему не терпелось снова всаживать в мишень пулю за пулей; он словно спорил с кем-то, подчеркивая каждый выстрел рывком указательного пальца; барак наполнился таким непереносимым грохотом, что я вышел наружу и встал под солнцем, опершись о крыло машины; голова моя гудела, в гудении различимы были несколько нот одновременно, как в гудке «паккарда» мистера Шульца.

Пальба на несколько минут прекратилась, а когда возобновилась, я услышал отдельные выверенные выстрелы, выстрел, пауза и снова выстрел. Какое-то время спустя из барака вышел мистер Берман с двумя мишенями и положил их рядом на капот «бьюика».

Мишени были напечатаны в виде черных силуэтов головы и туловища человека, одну испещряли дырки, как внутри, так и вне силуэта, в середине груди зияла большая рваная рана, сквозь которую солнечный свет отражался от капота. В другой мишени аккуратные отверстия образовывали правильный рисунок, одна дырочка находилась в центре лба, еще две — там, где надлежало быть глазам, по одной — в каждом плече, еще одна — в центре груди и две — в районе живота чуть выше талии. Ни один из выстрелов за пределы силуэта не вышел.

— Кто стреляет лучше? — спросил меня мистер Берман.

Я ответил не раздумывая, показав на мишень с безошибочно точными попаданиями:

— Ирвинг.

— А откуда ты знаешь, что это Ирвинг?

— Он все так делает, очень аккуратно и тщательно.

— Ирвинг за всю жизнь ни одного человека не убил, — сказал мистер Берман.

— Мне бы не хотелось убивать людей, — начал я, — но уж если придется, то вот так, — закончил я, показывая на мишень Ирвинга.

Мистер Берман оперся на крыло, вытряхнул из пачки сигарету «Олд голд» и подхватил ее губами. Потом вытряхнул еще одну и предложил мне, я взял у него сигарету и спички, дал прикурить ему и прикурил сам.

— В тяжелой ситуации ты наверняка предпочтешь, чтобы рядом с тобой стоял Лулу и палил во все, что шевелится, — сказал он. — Ты поймешь, что в таких случаях решают мгновенья. — Он выбросил вперед руку с одним вытянутым пальцем, потом еще раз с двумя и так далее, пока не раскрыл всю пятерню. — Бум, бум, бум, бум, бум — и точка, — сказал он. — Вот так. Ты номер телефонный набрать за это время не успеешь. Или сдачу взять из автомата.

Его слова звучали убедительно, но мнения своего я все же менять не хотел. Я молча стоял, глядя себе под ноги. Он сказал:

— Мы говорим не о дамском вышивании, малыш. В нашем деле аккуратность не главное.

Мы постояли молча. Было жарко. В небе кружилась одинокая птица, в белизне жаркого пасмурного дня она парила, словно планер, в оперении были красные и ржавые тона, птица лениво скользила в вышине. Я слышал «поп, поп» пистолетной стрельбы.

— Разумеется, — сказал мистер Берман, — времена меняются, и, глядя на тебя, я думаю о новом поколении, которому, возможно, потребуются новые навыки и умения. Может быть, все будет гладко и четко, люди начнут спокойно делать свое дело, без пальбы на улицах. Нам потребуется меньше людей типа Лулу. И если все пойдет именно так, то тебе, возможно, и не придется никого убивать.

Я взглянул на него, он слабо улыбнулся в ответ.

— Как ты думаешь, это возможно? — спросил он.

— Не знаю. Судя по тому, что происходит вокруг, вряд ли.

— В какой-то момент люди начинают подбивать бабки. Числа не лгут. Человек видит числа, видит единственно осмысленные знаки. Числа образуют какое-то подобие языка, в котором буквы превращены в цифры, так что разночтений быть не может. Исчезает звучание букв, и уже не важно — щелкаешь ты языком, высовываешь его или притрагиваешься им к нёбу, произносишь «ох», «ах» или что-нибудь еще, что может отвлечь тебя или околдовать своей музыкой, а то и вызванными в мозгу образами; все это перестает существовать вместе с акцентом, ты приходишь к совершенно новому пониманию, к языку чисел, и все становится яснее ясного. Вот здесь-то и наступает время изучения чисел. Ты понимаешь, на что я намекаю?

— На сотрудничество.

— Именно. Железные дороги — прекрасный пример, ты только посмотри, что там происходило, существовали сотни железнодорожных компаний, которые грызлись между собой. А сколько теперь осталось? По одной на каждый регион страны. Наверху они создали промышленную ассоциацию, чтобы легче было действовать в Вашингтоне. Все теперь тихо, спокойно, всё работает.

Я затянулся сигаретой и почувствовал в груди и горле — ошибки быть не могло — зарождающееся волнение, будто бы во мне просыпалась какая-то сила. Ясно, что я услышал предсказание, но вот чего — неизбежного события или же задуманного предательства — я сказать не мог. А какая, впрочем, разница, если меня ценят?

— Но что бы там ни было, ты должен научиться самому главному, — сказал мистер Берман. — Что бы ни случилось, ты должен уметь постоять за себя. Я уже предупредил Ирвинга, чтобы он помог тебе. Как только они закончат, твоя очередь.

— Что? Мне можно пострелять?

Он вытянул руку, на его ладони лежал пистолет, который я купил у Арнольда Помойки. На вычищенном и смазанном пистолете не было ни единого пятнышка ржавчины; взяв его в руки, я увидел, что патронная обойма на месте, и, судя по весу, пистолет заряжен не холостыми.

— Если хочешь носить его с собой, носи, — сказал мистер Берман. — Если нет, то не клади его в ящик комода под белье. Ты способный мальчишка, но, как все мальчишки, делаешь глупости.

Никогда не забуду, как первый раз в жизни держал заряженный пистолет в руке, как поднимал его и выстрелил, никогда не забуду страх от одушевленного толчка в кость руки; он твой, в этом нет никакого сомнения, он дан тебе, дарован, как рыцарский титул, и, хотя ты не изобретал его, не конструировал, не изготовлял, он всецело твой, потому что он в твоей руке, и пусть ты не знаешь, как он работает, он все равно твой, ведь самого легкого нажатия твоего пальца достаточно, чтобы на куске бумаги в шестидесяти футах от тебя появилась дырка; и как не восхититься собой, как не влюбиться в это изогнутое, подпружиненное существо; я был потрясен, ошарашен, я ведь не знал, что пистолеты оживают, когда из них стреляешь. Я пытался не забывать наставлений, старался дышать спокойно, стоять боком к мишени, прицеливаться вдоль руки, но понадобились весь тот день и еще почти целая неделя ежедневных тренировок и множество фонтанчиков из сухой и хрупкой, как керамика, земли, прежде чем я свыкся с ним, а он привык к теплоте моей руки и начал палить, куда я захочу, как того заслуживали моя потрясающая координация, упругие руки, сильные ноги и острое зрение, прежде чем я научился легким нажатием пальца убивать любого, кто был нарисован на мишени. Несколько дней спустя я прицеливался и уже без промаха попадал в середину лба, в левый и правый глаз, в плечи, сердце, живот — куда угодно; Ирвинг подтаскивал мишень к себе, снимал ее, накладывал на предыдущую и убеждался, что отверстия совпадают. Он никогда не хвалил меня, но и не прекращал наставлять. Лулу не снизошел до того, чтобы понаблюдать за мной. Откуда ему было знать, что я собираюсь соединить технику Ирвинга с собственными талантами, что, потеряй я выдержку, сбей руку, начни стрелять с его гневливой быстротой, все равно пули попадут в те же дырки в тех же местах. Я знал, что бы он сказал, если бы увидел мои успехи, он сказал бы, что пальба по бумажным мишеням — дерьмо, пусть он попадет в человека, который поднимается из-за столика в ресторане, когда на тебя со всех сторон смотрят чужие пистолеты, громадные, как полевые пушки или могучие мортиры, тогда посмотрим, на что он годен.

Как это ни странно, то же самое отношение я заметил и у полицейского, который каждое утро открывал ворота, садился, откинувшись на стул, и крутил свои сигареты; только на второй день моих стрельб я понял, что он здесь шеф, у него на фуражке была косичка, которой не было ни у кого другого, даже у сержантов, по рукам этого немолодого брюхастого человека в рубашке с короткими рукавами можно было судить о его прежней силе; мне казалось, полицейский чин мог найти себе занятие и получше, чем собственноручно открывать ворота стрелкового тира для заплативших ему горожан и ошиваться поблизости, впрочем, в Онондаге времени у него было навалом, он вполне мог понаблюдать за мальчишкой; стреляя по мишеням, я думал об улыбающемся полицейском у меня за спиной, занятом, как и отец Монтень, мелкими делами в глухом местечке, и пусть кругозор его невелик, он доволен своей жизнью; дым от его крепкой сигареты все время напоминал мне о его присутствии, было в нем что-то от фермера, который сидит на крыльце своего дома и глазеет на проходящий мимо парад.

Впервые после приезда в Онондагу я почувствовал, что занимаюсь чем-то серьезным, эти несколько дней пальбы по мишеням так захватили меня, что по утрам я с трудом мог дождаться отъезда на стрельбище, а когда вечером возвращался голодный в отель, в ушах все еще звучало эхо выстрелов, а нос щекотало от едкого порохового дыма. Они, без сомнения, учили меня, и я теперь понимаю, что во внешне хаотичной жизни мистера Шульца все было прекрасно организовано, они терпеливо решали самые разные задачи — улаживали сегодняшние неприятности с законом и готовились к будущему; следили за своими делами в Нью-Йорке и пускали пыль в глаза жителям этого северного графства; а попутно еще и кое-какие проблемы решали или, как мистер Шульц, даже прогуливались верхом с красоткой. Чем не жонглирование, когда все предметы находятся в воздухе одновременно?! Стрелять из пистолета мне и вправду нравилось; по моим оценкам, я был самым молодым мастером стрельбы в истории преступного бизнеса, не думаю, что я тогда открыто хвалился этим, но по ночам я представлял, как за мной по Вашингтон авеню гонятся соседские обормоты, а я вдруг останавливаюсь, поднимаю руку с пистолетом в их сторону и вижу, как они тормозят, падают, спотыкаясь друг о друга, и ползут под машины, эта картина вызывала у меня в темноте улыбку.

Все остальное, что я мог мысленно сделать с помощью пистолета, улыбки у меня не вызывало.

Тут я должен сказать, что, кроме той жизни, которую я описываю, продолжалась и другая, с которой я не был связан.

Мистер Шульц по-прежнему собирал ставки подпольной лотереи, торговал пивом, руководил профсоюзами мойщиков окон и официантов, пару раз он ездил в Нью-Йорк, но большей частью вел дела на расстоянии, что нe очень удобно для человека по природе своей подозрительного, не доверяющего никому, кроме ближайших сообщников, да и то если с них не спускать глаз. Я часто слышал, как он кричит в специальный телефон мистера Бермана, толстые стены не позволяли разобрать слов, но я легко различал тембр, высоту и силу голоса, и как человек, который просыпается, если нет привычного шума поездов под окнами, я бы крайне удивился, если хотя бы один день не услышал его крика по телефону.

Микки часто ездил в Нью-Йорк, то днем, то ночью; в Онондагу приезжали на машинах люди, которых, кажется, знали все, кроме меня, они ужинали с Лулу и Ирвингом за другим столом; как мне помнится, каждую неделю я видел два-три новых лица. Все это давало мне представление о широте операций банды, о величине недельной выручки; с моей теперешней позиции я вижу, что мистер Шульц изо всех сил пытался сохранить свое положение после потерь, вызванных неприятностями с налоговым ведомством. Но тогда об этом мне трудно было судить, он изображал из себя человека обиженного, обманутого, которого принимают за идиота. Мистер Берман весь день корпел над бухгалтерскими книгами, иногда к нему присоединялся мистер Шульц, обычно они уединялись поздно вечером; как-то, проходя мимо открытой двери номера мистера Бермана, я заметил в комнате сейф, рядом с ним валялись пустые парусиновые почтовые сумки, и тут я понял, что все деньги хранятся здесь, через коридор от моей комнаты, и от этого мне стало не по себе. Если не считать мелких сумм на чисто политические цели, мистер Шульц не держал денег в банке, потому что банковские счета можно арестовать, вклады конфисковать, а его самого привлечь к суду за неуплату налогов; с него было вполне достаточно дела, которое возбудили агенты ФБР, найдя в конторе на 149-й улице платежные ведомости и записи выигрышей подпольной лотереи. Так что все расчеты проводились наличными; вклады, выплаты, зарплата, прибыль мистера Шульца — все была чистая наличность; и однажды ночью мне приснилась громадная приливная волна денег, мистер Шульц бегал по берегу и, словно картошку, собирал лопатой в джутовые мешки то, что оставил на песке прибой, во сне я понимал, что вижу сон, потому что наш городишко оказался на берегу моря, но как бы то ни было мистер Шульц долго сгребал деньги и наполнил банкнотами очень много джутовых мешков, банкноты потом превратились в золото, но во сне я не знал, куда он его спрятал, а когда проснулся, загадка не стала яснее.

Приблизительно в это время из Нью-Йорка на седане «нэш», за рулем которого сидел кто-то из членов банды, в Онондагу приехал адвокат мистера Шульца Дикси Дейвис, которого я не видел с той памятной встречи в лотерейной конторе. Дикси Дейвис был для меня образцом модника, свои нарядные ботинки я купил, подражая ему; теперь на нем были летние туфли с сеточкой, коричневые туфли с кремовой сеточкой, идущей от шнурков до носка, на меня они не произвели впечатления, хотя в них, похоже, было не так жарко. Дикси Дейвис был одет в легкий желтый двубортный костюм, который мне понравился, и полотняный полосатый галстук, полосы были светло-голубые, серые и розовые, — красивый галстук, но самой потрясающей деталью его туалета оказалась соломенная широкополая шляпа, которую он водрузил на голову, едва выбравшись из машины. Я спускался по лестнице, когда увидел, как мистер Берман, сам не чуравшийся модных сочетаний цветов, приветствует у вращающейся двери адвоката. Дикси Дейвис держал в руках портфель, который, казалось, лопался от таинственных юридических проблем. Адвокат был мало похож на того человека, которым я его помнил; возможно, на него так подействовало ожидание встречи с мистером Шульцем; войдя в холл, он снял шляпу и нервно огляделся, портфель он держал двумя руками и, несмотря на улыбку, выглядел бледным, некрасивым, озабоченным, в манере его было что-то елейное, а в улыбке — кисловатое, в Бронксе мы называли такую улыбку говноедской, она осталась на его лице и когда он шел за мистером Берманом в лифт.

Мистер Шульц собирался работать весь день, поэтому попросил Дрю Престон на это время побыть в роли моей гувернантки. Мы стояли с ней у лестницы, ведущей к индейскому музейчику, который помещался в полуподвальном помещении краснокирпичного здания суда.

— Послушай, — сказала она, — там всего несколько скальпов, боевых копий и прочей ерунды, и кто там оценит, какая у тебя прекрасная гувернантка? Давай устроим пикник, если ты не против.

Я сказал, что все готов делать, только бы не учиться. В моем любимом кафе мы запаслись сандвичами с куриным салатом, фруктами и пирожными, потом в винной лавке она купила бутылку вина, и мы отправились на восток, в горы. Прогулка получилась намного продолжительнее, чем представлялось вначале, большинство моих предыдущих вылазок я совершал на запад и на север, в поля, а горы всегда кажутся ближе, чем они есть на самом деле; и мы уже давно миновали мощеные городские улицы и прошли порядочно по широкому серпантину проселочной дороги вверх по холму, а гора, возвышающаяся над отелем «Онондага», осталась на том же расстоянии, на каком была видна из моей комнаты: с одной стороны, протяни руку — и дотронешься, а с другой, когда я повернулся и увидел весь немалый пройденный путь, она не стала хоть на йоту ближе.

Дрю Престон шла впереди, но у меня не возникало желания догнать и перегнать ее, мне нравилось наблюдать, как сокращаются мышцы ее стройных белых икр. Как только мы очутились за городом, она сняла с себя гувернантскую юбку и перебросила ее через плечо, отчего сердце мое на миг остановилось, но под юбкой у нее обнаружились шорты, какие носят самые смелые модницы, походка ее пленяла — длинные стройные ноги ступают ловко и красиво, голова опущена, свободная рука мерно покачивается, ягодицы попеременно опускаются и поднимаются, к чему я вскоре привык; она быстро идет в гору, ее маленькие ножки в остроносых туфлях на низком каблучке и белых носочках мелькают у меня перед глазами; и вдруг дорога выровнялась и перешла в тропу, солнечное пекло сменилось сосновой тенью, и мы попали в совершенно другой мир, под ногами стлался мягкий ковер из толстого слоя коричневых сосновых иголок, сухие сучки трещали в тишине, солнце едва проникало в этот коричневатый мир под вечнозеленым пологом, оставляя на земле лишь крапинки или небольшие заплаты света. Раньше мне не доводилось бывать в таком большом лесу, в Бронксе встречались грязные рощи громадных, похожих на деревья сорняков, запутанные и непроходимые, но в них нельзя было затеряться; даже в самых диких углах зоопарка в Бронксе я не испытывал чувства, которое возникает у тебя в пещере или подземелье, я раньше и представить не мог, что человек ходит по дну лесов.

Дрю Престон шла так, будто знала куда идет, мы гуляем по старым тропинкам лесорубов, сказала она, я доверчиво шел следом, нам встречались маленькие солнечные поляны, которые, на мой взгляд, прекрасно подходили для пикника, но она не останавливалась, а продолжала идти вверх, и вдруг я понял, что мы уже в горах, послышался шум воды, мы вышли к реке Онондага, она была здесь очень мелкой, не шире ручья, который легко перейти по торчащим камням, что мы и сделали; я снова подумал, что Дрю Престон наконец остановится, но она продолжала взбираться вверх к темному лесу, и я уже решил заныть: новые кеды натерли мне мозоли, а комары искусали голые ноги; на мне были полотняные шорты маленького лорда Фаунтлероя и бело-голубая полосатая футболка с короткими рукавами, которые она сама выбрала для меня, но тут мы вошли в большой естественный парк, заросший могучими сосновыми деревьями, шум воды заметно усилился; Дрю Престон остановилась в нескольких ярдах надо мной в короне ослепительного света, подойдя к ней, я обнаружил, что мы находимся на обрыве узкого, залитого солнцем ущелья с водопадом, плотный поток белопенной воды с грохотом падал на громадные валуны. Именно здесь она решила устроить пикник, будто и раньше знала это место и стремилась сюда, мы сели на землю, свесив ноги с изрытого корнями влажного берега.

Развернув бутерброды, мы разложили их на ее юбке, которую она расстелила на земле; открыв бутылку нью-йоркского красного вина, она из тактичности или по рассеянности позволила и мне время от времени отхлебывать из нее, правда, мне пришлось ради этого снять очки; мы молча ели, пили и любовались восхитительным видом ревущего ущелья и добела вымытых, облитых солнечным светом валунов. На самом дне ущелья мерцала радуга, словно не вода, а свет падал и разбивался на отдельные цвета. Место было самое потаенное. У меня возникло чувство, что, захоти мы остаться здесь, мистер Шульц никогда нас не найдет: как он может догадаться, что такое место вообще существует? Что рождалось во мне в той романтической обстановке? Что я хотел объявить ей, прежде чем убедился, что ничего похожего на мое состояние она не испытывает? Она сидела, опустив плечи, полностью отдавшись каким-то своим мыслям, она забыла обо мне, о еде, о бутылке с вином, которую, обхватив двумя руками, опустила между ног. Теперь я мог разглядывать ее, не привлекая к себе внимания, и сначала я рассмотрел ее бедра; когда человек сидит, бедра становятся толще, особенно если они не очень мускулистые, под этим безжалостным солнцем они были мягкими, молочно-белыми, с едва заметными, тончайшими, голубыми венами; я с удивлением обнаружил, что она очень молодая, гораздо моложе, чем я считал раньше; я не знал, сколько ей лет, но ее замужество и люди, которые ее окружали, заставляли меня думать о ней как о взрослой женщине, мне и в голову не приходило, что она, как и я, может быть, не по годам развита, что она еще девчонка, разумеется, старше меня, но девчонка, может, ей двадцать или двадцать один этой миссис Престон с золотым кольцом на пальце. И все это было видно при одном взгляде на ее кожу в ярком солнечном свете. И все же ее жизнь была настолько не похожей на мою, что я казался ребенком рядом с ней. Я имею в виду не только то, что она имела свободный доступ в самые высокие сферы власти и безвластия; она сама выбрала себе эту жизнь, а могла бы выбрать для своих медитаций и постриг в монахини или карьеру актрисы. Я скорее имею в виду ее практические знания, то, что она догадалась вот об этом месте в горах. То, что она знала лес. Понимала толк в лошадях. Я вспомнил, как ее муж-извращенец Харви пробормотал что-то о регате. Видимо, она была знакома и с парусными гонками, и с океаном, и с пляжами, на которых можно купаться в одиночестве, и с катанием на лыжах где-нибудь в Альпах, и со всеми удовольствиями земли, если ты, конечно, знаешь, где они находятся, и умеешь ими пользоваться. Вот в чем истинное богатство — в практическом знании таких вещей, в умении приспособить их для себя. Глядя на нее сейчас, я впервые осознал, на что замахиваюсь, я впервые почувствовал острую боль от понимания того, как много я потерял в жизни, как много потеряла моя мать, и потеряла навсегда, и как много обречена была потерять маленькая темноглазая Бекки, если бы я не любил ее и не собирался взять с собой и провести через все препятствия, которые ждали меня на пути.

Мне было не по себе от молчаливого присутствия Дрю Престон, меня бесило созданное ею одиночество, я ощущал его оскорблением. Я ждал ее внимания, нуждался в нем, но не мог унизиться до просьбы. Я бросил взгляд на ее профиль. Жара спутала ее волосы, сдвинула их со лба, и мне открылась его белая изящная скульптурная линия. Солнечные лучи, отражающиеся от валунов, высветили в прозрачности ее глаза зеленый овал зрачка с золотыми искрами; глаз, казалось, увеличился, и я понял, что она плачет. Она плакала молча, не закрывая глаз, слизывая слезы с уголков губ. Я отвернулся — а что еще делать, если ты вдруг стал невольным свидетелем чужого горя? И только тут я услышал, как она всхлипывает и сглатывает слезы, сдавленным голосом она попросила рассказать, как умер Бо Уайнберг.

Рассказывать мне не хотелось ни тогда, ни сейчас, но раз я тогда рассказал ей, то расскажу и сейчас.

— Он пел «Прощай, черный дрозд».

Водопад грохотал, радуга сияла, она смотрела на меня и, кажется, не понимала.

— «Я уношу заботы и печали, я ухожу, прощай, черный дрозд», — произнес я. — Это очень известная песня.

А потом, словно поясняя свои слова, пропел:

Постели постель

И зажги свечу,

Я приду к тебе

Поздним вечером.

Прощай, черный дрозд.

Глава одиннадцатая

Он начинает напевать ее, пока мистер Шульц еще с ней внизу, а я стою между палубами, впиваясь пятками и локтями в заклепки железного трапа, который взмывает вверх и падает вниз вместе с буксиром и волнами. Казалось, что Бо услышал эту мелодию в тарахтении буксирного движка или в дуновении ветра, порой механические или природные ритмы принимают в нашем сознании образ популярной песни. Он поднимает голову и пытается распрямить плечи, он, кажется, обрел самообладание, песня помогает ему взять себя в руки; когда человек чем-то увлечен, такое пение не мешает концентрировать внимание; откашлявшись, он запел чуть громче, хотя по-прежнему без слов, остановился он, только чтобы оглянуться, насколько позволяли веревки, меня он не увидел, но, видимо, почувствовал и позвал, эй, малыш, иди сюда, поговори со стариной Бо, потом снова замурлыкал себе под нос, доверчиво ожидая моего появления. А мне совсем не хотелось влезать в его шкуру, мне хватало уже того, что я был в одной рубке с умирающим, его состояние казалось мне заразным, мне не нужно было ни его опыта, ни его мольбы, ни его жалоб или последних просьб; я не испытывал желания мозолить ему глаза в его последний час, словно с ним на дно могла уйти часть меня самого, признаваться в этом не очень приятно, но именно так я себя и чувствовал, совершенно посторонним, не желающим исполнять ни роль священника, отпускающего грехи, ни роль утешителя, ни роль сестры милосердия; я не хотел участвовать ни в чем, что предстояло испить ему, даже как наблюдатель. И, разумеется, у меня не было другого выхода, как спуститься с лестницы и встать на уходящей из-под ног палубе в таком месте, где бы он мог видеть меня.

Он кивнул, с трудом подняв на меня взгляд, вид его был странно неопрятен, одежда скособочилась, сорочка наполовину вылезла из брюк, фрак задрался так, словно у Бо вырос горб, черные густые волосы растрепались, он кивнул, улыбнулся и сказал, о тебе идет добрая слава, малыш, они на тебя надеются, ты ведь знаешь об этом? Ты маленький задира, верно? и толстым вряд ли станешь, подрастешь еще на пару дюймов и сможешь драться на ринге в весе «пера». Он улыбнулся, на его смуглом лице блеснули ровные белые зубы, чуть поднявшиеся высокие скулы удлинили его миндалевидные глаза. По моему опыту, из низеньких парней обычно получаются хорошие убийцы; они начинают снизу, понимаешь, нож идет вверх, при этом он резко вскинул голову, обозначая движение ножа, при выстреле пистолет тоже вскидывает вверх, так что это тоже к твоей выгоде, но если ты действительно такой способный, как они говорят, то быть тебе там, где молодые красивые девицы каждый день будут делать тебе маникюр и чистить ногти. Во мне шесть футов и один дюйм, но я всегда убивал красиво, не мучил, не промахивался, парня надо пришить? бум, и его нет, кого надо убрать, Немец? бум, и готово, вот и все. Я никогда не любил тех, кому нравится такая работа, хотя законно гордиться выполнением чего-то, очень трудного и опасного, конечно, никому не возбраняется. Подонков я не любил никогда, послушай, старина Бо даст тебе один совет. Ваш шеф долго не протянет. Ты посмотри, как он себя ведет, он же истеричка, маньяк, которому нельзя доверять, он же плюет на чувства других людей, я имею в виду, нормальных людей, таких же крепких, как и он сам, но у которых и организация получше и, между нами говоря, идеи посвежее, чем у этого гада. Он из вчерашнего дня, понимаешь? Он конченый человек, и если ты действительно такой смышленый, как они про тебя говорят, то ты послушаешь меня и сделаешь выводы. Это тебе Бо Уайнберг говорит. Ирвинг наверху знает меня, он сам недоволен, но никогда ничего не скажет, он слишком долго с ним, ему уже пора на отдых и поздно менять хозяина. Но я уважаю его, и он уважает меня. Ирвинг уважает все, что я сделал в этой жизни, чего достиг, крепость моего слова, я не держу зла на него. Но он запомнит, и ты запомнишь, малыш, вы все запомните, я хочу, чтобы ты посмотрел на Бо Уайнберга и понял, что за человек твой шеф, посмотри в глаза Бо, если можешь, и ты никогда не забудешь его, потому что через несколько минут, всего через несколько минут он успокоится, все будет кончено; веревки не будут врезаться в его тело, он не будет испытывать ни жары, ни холода, ни страха, ни унижения, ни радости, ни горя и вообще никакой нужды; так Бог вознаграждает за ужасную смерть, она приходит в свой час, а время продолжает свой бег, но смерть уже состоялась, и наши души обрели мир. Ты, малыш, свидетель, и хотя это паршиво, но тут уже ничего не поделаешь, ты все запомнишь, и Немец знает, что ты запомнишь, и ты уже никогда ни в чем не можешь быть уверен, потому что обречен жить, помня о подлости, сотворенной с человеком по имени Бо Уайнберг.

Он отвернулся. Я испугался, услышав песню, которую он пел сильным баритоном с непокорными хрипами: забудь заботы и печали, я ухожу, прощай, дрозд. Дам-ди-дам ди-дам я-а-а да-ди, прощай, дрозд. Никто меня не любит, я здесь совсем один, дрозд. Дам-ди-дам, зажги свечу, не жди меня, прощай, дрозд, про… — он закрыл глаза и затряс головой, чтобы взять высокую ноту, — …щай.

Потом уронил голову на грудь и стал напевать потише, словно задумавшись, почти не слыша своей песни, а затем перестал петь и снова заговорил, но теперь уже не со мной, а с еще одним Бо, сидящим рядом, возможно, в роскошном Эмбасси-клубе, перед ними стоят напитки, и они вспоминают: Ты помнишь того парня, наверху, в запертом кабинете в здании центрального вокзала, кажется, на двенадцатом этаже? Вокруг куча людей, ты ведь понимаешь, что у него тьма охранников, за кабинетом есть еще одна комната, и все это находится в респектабельном, вполне официальном здании, стоящем на углу Парк авеню и 46-й улицы. Таковы условия. Они все понимают, понимают трудность дела, этот Маранцано всю жизнь в мафии, дело это не для сопляков, и банда «Юнионе» знает, что для выполнения задачи требуется ас. И Немец подходит ко мне и говорит: послушай, Бо, тебя никто не заставляет, это их внутреннее итальянское дело, им время от времени требуется пускать друг другу кровь, но в качестве услуги они попросили твоей помощи, и я решил, что нам не помешает оказать им услугу, за которую они нам будут сильно обязаны; и я сказал, конечно, сочту за честь, из всех пушек им нужна именно моя, и я чувствовал себя, как человек, который выполнил поручение и прославил себя на всю жизнь, как сержант Йорк. Ты знаешь, я человек надежный и дорожу этим. Я, конечно, люблю выпить, вкусно поесть, переспать с красивой бабой, люблю молоденьких балерин и азартные игры, люблю войти в комнату и пустить пыль в глаза, но больше всего я люблю быть надежным, — это самое чистое наслаждение; когда кто-то говорит, мне нужен не этот и не тот, а Бо Уайнберг, когда кто-то просит меня и я киваю: все будет сделано, — это как дважды два; и они это знают, и считают дело сделанным, и когда они читают об этом в газете через день или неделю, то это для них еще одна неразгаданная тайна загадочного мира. Поэтому я еду на встречу с ним, имени его я не назову, а он уже ждет меня и голосом человека, которому когда-то перерезали горло, спрашивает, что вам требуется, а я отвечаю, мне нужны четыре полицейских жетона, и все. Брови его удивленно ползут вверх, но он больше ни слова не произносит, а на следующий день жетоны уже у меня в руках; я беру своих парней, мы идем в магазин и одеваемся, как детективы, в плащи и шляпы, а потом направляемся прямехонько в контору и, вынимая жетоны, объявляем: полиция, вы арестованы, и все становятся лицом к стене, а я открываю дверь; Маранцано медленно поднимается со своего стула, ему семьдесят пять лет, и движения его не очень быстры; я подхожу прямо к столу и стреляю ему точнехонько в глаз. Но самое забавное то, что залы здания облицованы мрамором, и эхо выстрела разносится через открытые двери по коридорам, лестничным и лифтовым шахтам, все слышат его и пускаются наутек, гангстеры стоят лицом к стене, мои парни бросаются к лифтам, бегут по лестницам, перепрыгивая через три ступеньки. Когда я выбираюсь оттуда с пистолетом в кармане, везде уже хлопают двери, и возникает паника, какая бывает, если люди узнают, что произошло непоправимое, поднимается крик, и я теряю самообладание, принимаюсь носиться вверх и вниз по лестницам; я заблудился в этом говенном здании, я мечусь по коридорам в поисках выхода, тычусь в туалеты, я не понимаю, что заблудился, и когда я все-таки попадаю вниз, то оказываюсь не на улице, а на Центральном вокзале, время около пяти часов вечера, на вокзале суматоха, люди бегут на свои поезда или ждут, пока откроются ворота, объявления о поездах перекрывают общий шум, я пристраиваюсь к толпе, ждущей посадки на поезд пять тридцать две, и опускаю свою пушку в карман какого-то типа, клянусь, так оно и было, в карман плаща, в левой руке он держит портфель, а в правой — газету «Уорлд телеграф», и, как только ворота открывают и все двигаются с места, я опускаю его осторожненько, так что тип ничего не замечает, а потом я — в сторону, а он проходит через контроль и бежит по перрону, чтобы быстрей занять место, и представляешь, привет, дорогая, вот и я, Боже, Альфред, что это у тебя в кармане, это же пистолет!

И вот он смеется, до слез, его развеселило мимолетное воспоминание, и я смеюсь вместе с ним, думая, как же быстро разум переносит нас из одного места в другое, каким мостом света над пространством может служить обычный рассказ. Я знаю, в тот момент он наверняка увлек меня прочь с буксира, который вздымал и бросал нас вниз в удушливой атмосфере, пропитанной запахами дизельного топлива, и перенес на Центральный вокзал, где я опускал пистолет в карман Альфредова плаща, но одновременно я сидел в Эмбасси-клубе, за столом, накрытым белой накрахмаленной скатертью, и играл со спичечным коробком; худощавая певица пела «Прощай, черный дрозд», а на улицах Манхэттена ожидающие хозяев лимузины пускали в морозный воздух тонкие струйки выхлопных газов.

Но вот он мрачно уставился на меня. А над чем ты смеешься, что здесь смешного, умник? Рассказ, ясное дело, закончился, так бывает при жонглировании, когда брошенный вверх мячик достигает верхней точки и будто бы раздумывает, опускаться или нет, а потом падает с прежней скоростью с небесных высот. И жизнь уже не так прекрасна, и приходится довольствоваться тем, что держишь в руках.

Тебе смешно, умник? В свое время он распорядился жизнью очень многих людей. Ты сначала проживи семьдесят лет, а потом и смейся. Маранцано был жертвой обстоятельств, а не жидким дерьмом, как Колл, которому и ста пуль мало. Это был не жалкий детоубийца Колл, которому и одной смерти мало. Но я убил Колла! — закричал он. Он у меня и облевался, и обгадился, и кровью обхаркался в этой телефонной будке. Бац! И я влез в одно окно. Бац! И выпрыгнул в другое. Я убил его! Это факт, жалкий ты сопляк, а ты знаешь, что значит убить, что значит решиться на это? Это значит попасть в Зал Славы! Я убил Сальваторе Маранцано! Я убил Винсента Колла Бешеного Пса! Я убил Джека Даймонда! Я убил Доупи Бенни! Я убил Макси Штирмана и Большого Гарри Шонхауса, я убил Джонни Куни! Я убил Лулу Розенкранца! Я убил водителя Микки, и Ирвинга, и Аббадаббу Бермана, я убил Немца, Артура. Он смотрел на меня с налитыми кровью глазами, будто пытался порвать связывающие его веревки. Затем он отвел взгляд. Я их всех убил, сказал он, опуская голову и закрывая глаза.

Потом он прошептал, чтобы я присматривал за его девчонкой, чтобы не позволял ему разделаться с ней, спрятал бы ее подальше, обещаешь? Я пообещал, это был первый милосердный поступок в моей жизни. Теперь движок работал на холостом ходу, и буксир сильнее бросало на океанских волнах, я и не догадывался, что здесь, на свободе, сами по себе, они еще больше и свирепее, чем в борении с буксиром. Ирвинг спустился по трапу, и мы с Бо наблюдали за его экономными движениями; он открыл двойные двери в дальнем конце рубки, вышел наружу и споро закрепил их. Неожиданно порыв свежего воздуха выдул из рубки запах солярки и сигар; мы словно бы оказались на открытой палубе, в тусклом свете я вижу перед собой громадные волны — множество распахнутых гигантских черных глоток, Ирвинг отстегивает кормовой леер и аккуратно привязывает его к стойке. Буксир так качает, что я возвращаюсь на свое прежнее место на боковой скамье и стараюсь удержаться там, вдавив пятки в сталь палубы и вцепившись в переборки обеими руками. Ирвинг — настоящий моряк, он не обращает внимания ни на качку, ни на свои забрызганные штанины. Он возвращается в рубку, его тонкое костлявое лицо заляпано клочьями соленой пены, на сияющем черепе поблескивают редкие волосы; методично, не обращаясь ко мне за помощью, он коротким ломиком приподнимает один конец оцинкованного корыта и начинает подсовывать под него тележку на колесиках; он ее заталкивает и запихивает все дальше и дальше, потом наступает на нее ногой и, придавив всем весом, затаскивает на нее корыто, сухой скребущий звук напоминает мне, что, если бы вынуть Бо из корыта и корыто наполнить морским песком, а потом перевернуть и постучать сверху, то получился бы прекрасный песчаный слепок, даже с фабричным клеймом. Колени Бо задрались, он теперь сложился почти пополам, но Ирвинг сначала подсовывает деревяшки под резиновые колесики и только потом открывает металлический ящик с инструментами, берет оттуда рыбацкий нож, перерезает веревки, которыми связан Бо, отбрасывает их в сторону и помогает Бо встать с кухонной табуретки и обрести равновесие, тележка с корытом находится на палубе буксира, а сам буксир раскачивают волны Атлантического океана. Бо едва не падает, он стонет, его затекшие ноги дрожат, Ирвинг зовет меня поддержать Бо вместе с ним; черт, это мне совсем ни к чему, мне не нужна беспомощно подрагивающая рука Бо на плече; его горячее дыхание, запах пота из-под мышек, пот стекает мне на шею даже сквозь его фрак; Бо, словно клешней, хватает меня рукой за голову, за волосы, впивается локтем в плечо — потерявший голову человек стонет над моей головой, дрожа всем телом. Я поддерживаю его, по существу, помогаю убивать, мы его единственная опора; он цепляется за драгоценную жизнь, а Ирвинг говорит, все нормально, Бо, все в порядке; говорит он это спокойно и ободряюще, как медсестра, потом выбивает деревяшку из-под правого колеса (мы стоим лицом к открытой палубе) и велит мне сделать то же самое с левой деревяшкой, я исполняю приказ быстро и аккуратно, не без помощи волн, мы вывозим Бо на тележке на открытую палубу, Бо отрывает свои руки от нас и хватается за борт, теперь он стоит один в своем забетонированном корыте — корыто ездит туда-сюда, будто на роликовых коньках, — и кричит ого-го-го-о-о, тело его извивается, сохраняя равновесие; мы с Ирвингом становимся поодаль, вдруг Бо неожиданно справляется с качкой, ему удается уменьшить ход колесиков, встать вертикально, осторожно балансируя замурованными ногами, и взглянуть вверх; он видит открытую палубу и море, которое то выше, то ниже его в этой черной ветреной ночи, его судорожно напрягшиеся руки чуть не вырывает из плеч; он глубоко вдыхает в себя и этот страшный ветер, и эту ночь, я смотрю сзади на его плечи и голову; он вглядывается в мир невыразимого ужаса, и, хотя из-за ветра ничего не слышно, я знаю, что он поет, и я знаю, что это за песня; эту песню души уносит морским ветром, Бо Уайнберг остается наедине со своей бедой, капитан прибавляет оборотов, буксир бросается вперед, появляется мистер Шульц в сорочке и подтяжках, он подходит к Бо сзади, поднимает ногу в носке и бьет Бо в самый зад, руки Бо разжимаются, тело, накреняясь, ищет и не может найти опоры, а потом он падает в море и последнее, что я вижу, — это взметнувшиеся вверх руки, белые шелковые манжеты и бледные пальцы, которые тянутся к небу.

Глава двенадцатая

Когда я закончил свой рассказ, она не проронила ни слова, а лишь протянула мне бутылку вина. Я запрокинул голову, чтобы сделать глоток, а когда снова посмотрел перед собой, ее уже не было рядом, она скользила вниз по влажному склону, цепляясь за выступы скал и маленькие сосенки, росшие в расщелинах. Я лег на живот и стал наблюдать. Проделав две трети пути, она исчезла в тумане.

А вдруг она сотворит какую-нибудь глупость? Вдруг на нее мой рассказ так подействовал? Я ведь еще не все рассказал: например, я умолчал о том, что, когда Ирвинг говорил с капитаном буксира наверху, Бо Уайнберг упросил меня спуститься вниз и посмотреть, что там с ней. Я выполнил просьбу, но услышал немного, внизу шум от двигателя был сильнее. Несколько минут я простоял у каюты, куда мистер Шульц отвел ее, а потом возвратился в рубку и сказал Бо, что все в порядке, что мистер Шульц ходит взад-вперед по каюте и убеждает ее в своей правоте. Я, конечно, сказал ему неправду.

— Хочешь жить? — орал мистер Шульц. — Так вот, мисс Дебютантка, смотри, как выглядит эта жизнь!

А потом какое-то время я ничего не слышал. Я сел на корточки в проходе и хотел было уже уходить, но тут мне пришло в голову приложить ухо к двери, и я вновь услышал его голос.

— Тебе ведь плевать на труп, верно? Если не считать кое-каких мелких деталей, говорю тебе, он умер. Понимаешь? Забудь мертвеца, слышишь? Ты, наверное, уже и забыла, а? Я жду, да или нет? Что? Не слышу!

— Да, — должно быть, ответила она, потому что потом мистер Шульц сказал:

— О-о, это скверно. Очень скверно для Бо. — И он засмеялся. — Вот если бы я был уверен, что ты любишь Бо, я бы мог еще и помиловать его.

Я схватил ее юбку, встряхнул, швырнул в ущелье и смотрел, как она опускается и исчезает в тумане. Чего я ожидал? Что она найдет ее, наденет и заберется наверх? Смысла в моем поступке не было. Я встал и начал спускаться спиной к ущелью. Это оказалось труднее, чем представлялось вначале; едва голова моя скрылась за кромкой обрыва, первый же корень, на который я поставил ногу, сломался, и я чуть не свалился вниз. Мне не нравилось глазеть на скалистую поверхность всего в каких-нибудь трех дюймах от моего носа. Локти и коленки я изодрал в кровь. Я спускался в какой-то панике, не знаю, чего я боялся, — то ли того, что она убежит от меня, то ли того, что кто-то найдет ее, схватит и сделает ей плохо. Вдруг где-то поблизости караулит лесной маньяк? Более того, мне казалось, что она сама отыщет его и, несмотря на его очевидно гнусные намерения, начнет жаловаться ему на свою жизнь прямо в грязной дыре, которая служит для него обиталищем. Руки мои измазались в сосновой смоле, и мне стало легче держаться за скалы. Солнце жгло спину, и, чем ниже я опускался, тем жарче становилось. Добравшись до широкого уступа, я решил передохнуть, шум воды напоминал грохот ссыпаемого по желобу угля. Слезть с уступа оказалось труднее, чем забраться на него. Ниже сосенки встречались пореже и были поменьше. А вскоре они и вовсе исчезли, и я держался, только цепляясь пальцами за выступы в скале и нащупывая трещины кедами. Вдруг потемнело, стало прохладно, и под ногами у меня оказался валун, по валунам я спустился на самое дно ущелья и стоял там в белом тумане, а над моей головой едва пробивалось сквозь толщу тумана размытое бледное солнце.

Водопад шумел в двадцати-тридцати ярдах справа от меня, это был последний, не видимый сверху и самый высокий водопад из целого каскада. Тут меня осенило, что ущелья создаются падающей водой, открытие не ахти какое, но ведь для меня это была, по существу, первая встреча с девственной природой. О динозаврах я тоже раньше читал, но ведь одно дело — читать, и совсем другое — найти кости вымершего животного. Вода неслась под крутым берегом, сложенным природой из песка и валунов, ширина потока не превышала здесь шести-восьми футов, а справа и слева от меня была и того меньше. Юбка ее лежала на земле в том месте, куда я ее бросил. Сунув ее под мышку, я пошел влево, удаляясь от водопада, и вскоре снова прыгал с валуна на валун над кипящей водой; у меня возникло чувство, будто я спускаюсь в глубины земли, за поворотом внизу открылся скалистый уступ в форме наконечника огромной стрелы, а на этом уступе кучкой лежали ее одежда, туфли и носки. Я спрыгнул вниз и, подбежав к краю, увидел затон чистой темной воды; если не считать серебряной ряби потока в дальнем конце, вода была совершенно спокойной.

Мне казалось, я смотрел на эту воду так долго, что, если там кто-то и был, то он должен был или уже показаться на поверхности, или утонуть. Я в ужасе скинул кеды, рубашку и приготовился прыгнуть в воду, плаваю я паршиво, но чувствовал, что прыгну, если потребуется, только в этот момент она показалась на поверхности и закричала или набрала воздух с шумом, который походил на крик, а потом раскинула руки и легла на воду, груди ее вздымались над водой, а ноги опускались в темную воду, становясь все тоньше и тоньше.

Вскоре ноги ее совсем исчезли, она потрясла головой и пригладила волосы. Потом поплыла на боку, скрылась из виду и минуту спустя появилась там, где я ее не ожидал, — она карабкалась на уступ, бледная, мокрая, дрожащая, с посиневшими губами. На меня она посмотрела так, словно не узнала. Я скатал свою рубашку и принялся растирать Дрю Престон, она стояла, сжав колени и прикрыв груди руками; я растер ей плечи и спину, ноги, а поколебавшись, и ягодицы, потом ноги спереди, а она все дрожала от холода. А затем во второй раз в жизни я наблюдал, как одевается миссис Престон.

На обратном пути она почти все время молчала. Мы шли по дну ущелья, ручей постепенно сошел на нет, ущелье раздвинулось и наконец вовсе исчезло, слившись с окружающим лесом. Потрясенный, я не мог начать разговор сам, я ждал, что это сделает она, мы стали кем-то вроде сообщников, правда условно, будто мне еще надо было сначала подрасти, потому что пока я глупый, маленький несмышленыш. Мы снова углубились в коричневый сосновый лес, нашли просеку и вышли к опушке. Она сказала:

— Он вправду попросил, чтобы ты защищал меня?

— Да.

— Как странно, — сказала она.

Я не ответил.

— Я хочу сказать, странно, что он думал, будто я не могу позаботиться о себе сама, — уточнила она. Нагнувшись, она сорвала маленький голубой цветок, похожий на колокольчик. — И ты обещал ему?

— Да.

Она подошла ко мне и повесила цветок мне на ухо. Я не дышал, пока она не отняла руку. Казалось, она постоянно, независимо от вашего присутствия излучала неизъяснимое очарование, эта миссис Престон.

— Замри, — сказала она. — Ты прелестный чертенок, неужели тебе никто об этом не говорил?

— Говорили, — ответил я. Несколько минут спустя мы съехали на пятках по лесистому склону и оказались на грунтовой дороге, а затем и на мощеной, которая вела вниз по холму в Онондагу. Я шел сзади, так мне было легче разглядывать ее в солнечном свете. Волосы ее утратили волнистость, они ссохлись, сохранив бороздки от пальцев. На лице ее совсем не осталось косметики, полные губы обрели свой естественный цвет, а кожа — обычную розоватость. Она по-прежнему не улыбалась, глаза у нее от воды покраснели. Когда мы подходили к отелю, она спросила, есть ли у меня девушка, я ответил, что есть, она сказала, что, хотя она и не знает мою избранницу, девушка эта — счастливый человек; правда, когда она спрашивала, я чувствовал вину, потому что думал не о маленькой Бекки, которая казалась мне невзрачным ребенком, а только о самой миссис Престон. Я боялся ее, мою лесную проводницу, как же много она открыла мне, мой вожатый со свистком на веревочке; я впервые понял, какая они с мистером Шульцем пара, она обнажалась ради профессиональных убийц, воды, солнца, ее раздевала сама жизнь, я понял, почему она пошла с ним, тут не было ничего общего с обычной жизнью отцов и матерей, никакой любви, они трахались и убивали, но жили они не во вселенной любви, а в громадном, пустом, гулком, гудевшем от ужаса взрослом мире.

Я начал думать о ней сразу же, как только мы разошлись по своим комнатам и я лег на кровать; в это скучное предвечернее время тяжелая духота окутала отель «Онондагу», белые тюлевые занавески недвижно висели на окнах. Занавески посерели, потемнели, потом осветились далекой вспышкой, спустя какое-то время раздался приглушенный раскат грома. Она мне нравилась намного больше, чем раньше, я понимал, что могу и втюриться в нее, да и как бедному мальчишке не влюбиться после всего, что она со мной проделала. Я, конечно, голову не совсем потерял, я знал, что, какие бы чувства я к ней ни испытывал, я должен держать их при себе, если еще хочу пожить на этом свете. Закрыв глаза, я снова начал наблюдать, как на дне ущелья она вылезает из воды с посиневшими и сморщенными сосками и свалявшимися светлыми волосами на лобке. Мне думалось, что в тот миг я был свидетелем попытки убить себя, хотя, конечно, полной уверенности не было, ведь она жила большой жизнью, ее натура не умещалась в простые суждения. А вдруг отношения с мистером Шульцем окажутся для нее важнее моей доверчивости, и она расскажет ему все, что услышала от меня? Нет, она этого не сделает, слишком уж независимый у нее характер, слишком загадочен собственный мир, слушает она и слушала по-настоящему только себя, как бы чарующе близко ни приближалась она к кому-нибудь в тот или иной момент. Я объяснил себе, что она наконец-то дала выход своему горю, и решил, что, видимо, этим и объясняется во многом моя новая симпатия к ней, или, во всяком случае, так я себя убеждал, но как все это сочеталось с оказавшимся у меня в руках тяжелым инструментом, существующим по собственному разумению? Я уже не в первый раз ошибался насчет нее. Приняв холодный душ в своей большой белой ванной и надев костюм, галстук и очки, я окончательно решил: какие бы чувства меня ни обуревали, я все равно выполню обещание. Ведь я действительно обещал Бо Уайнбергу заботиться о ней и защищать ее, и теперь, когда она все знает, обратного пути нет, хотя, как я надеялся, до необходимости защищать ее дело не дойдет.

Глава тринадцатая

Как и на любом продолжительном постое, войскам в отеле «Онондага» теперь предоставили дополнительный провиант более привычного свойства. Мистер Шульц организовал регулярное снабжение из Нью-Йорка, и раз в неделю к нам приезжал грузовик с бифштексами, отбивными, со свежей бараниной, рыбой на льду, деликатесами, хорошей выпивкой и пивом, и через день кто-нибудь ездил в Олбани к нью-йоркскому самолету получить свежие булочки, пирожные, пирожки и газеты. Повара на кухне отеля сбились с ног, но никто, казалось, не возражал, хотя такое развитие событий должно было бы обижать их. Однако местная обслуга не обнаруживала ни чрезмерной гордости, ни обиды или особой чувствительности, они с удовольствием готовили для мистера Шульца из всего, что бы он им ни поставлял, и даже, чтобы соответствовать масштабу происходящего, кажется, прибавили в своей квалификации.

Ужин превратился в ежедневный ритуал, мы собирались вместе, по-семейному, в один и тот же вечерний час, хотя и за разными столами. Ужин обычно шел неспешно, мистер Шульц пускался в долгие воспоминания. Как правило, он в такие моменты расслаблялся, если, конечно, не напивался; напившись, он становился хмурым, мрачным и сверлил злым взглядом каждого, кто, по его мнению, слишком веселился или же ел, как ему казалось, свой ужин с непомерным аппетитом; он мог ни с того ни с сего попросить передать ему тарелку любого из нас, чтобы, дескать, попробовать кусочек, и, только поковырявшись в ней, возвратить; со мной он проделал это несколько раз, и не было случая, чтобы я не вскипел внутренне и не потерял после этого аппетит; однажды он даже пошел к другому столу и взял отбивную с их блюда, он вроде как не мог быть великодушным и гостеприимным без того, чтобы не показать людям, будто они вырывают у него кусок изо рта; особенно неприятными были вечера без мисс Дрю; если ей не нравилось происходящее, она, извинившись, покидала нас, и у тебя кусок в горле застревал, когда ты видел, что ему жалко с ним расставаться, такой ужин никакого удовольствия не доставлял.

Но, как я уже говорил, чаще всего, если он не напивался, то весь вечер вел себя ровно, будто дни, которые он прожил, демонстрируя городу Онондага, штат Нью-Йорк, прекрасное расположение духа и свою альтруистическую натуру, помирили его с миром. А за ужином после прогулки в горы я точно знал: что бы мне ни положили на тарелку, у меня этого никто не отнимет, потому как за столом в тот день сидело двое гостей — Дикси Дейвис, отложивший свое возвращение в Нью-Йорк, и отец Монтень, священник католической церкви Святого Варнавы. Мне понравилось, что святой отец, прежде чем сесть за наш стол, подошел к другому столу около двери, поздоровался с Микки, Ирвингом, Лулу и водителем Дикси Дейвиса и поболтал с ними в радушной священнической манере. Для священнослужителя он вел себя чересчур оживленно, выразительно потирал руки и говорил так, словно в жизни не могло произойти ничего неприятного; его распирало от гордости за свой маленький и не очень богатый приход; церковь Святого Варнавы была весьма скромным заведением на берегу реки в бедном районе узких улиц и маленьких скученных домишек, деревянная, а не каменная, как церковь Святого Духа на холме, впрочем, внутри она была не меньше, а убранством даже побогаче, чего только стоили фрески Христа и свита его учеников, развешенных по стенам.

На ужин подали ростбиф, приготовленный, как я люблю, свежую спаржу, которую я не очень люблю, домашнее жаркое большими кусками, зеленый салат, к нему я не притронулся из принципа; было и настоящее французское вино, у меня начал появляться к нему вкус, но я им не увлекался по той же причине, по которой Дрю Престон сидела как можно дальше от мистера Шульца. Мое место было слева от мистера Шульца, а отца Монтеня — справа. За мной сидел Дикси Дейвис, а Дрю Престон расположилась между ним и мистером Берманом. Дикси Дейвис болтал без умолку, может, он днем перетрудился, может, привез неверные сведения, а может, пренебрегли его юридическими советами; как бы то ни было, остановиться он не мог, впрочем, не исключено, что все объяснялось его соседством с самой красивой и аристократической женщиной, какую ему только доводилось видеть в жизни; она была в строгом черном платье, открывавшем точеную шейку, которую украшала простая нитка жемчуга, в каждой жемчужине точкой отражалась люстра; он рассказывал миссис Престон, как начинал свою адвокатскую карьеру, вспоминая с истерическим удовлетворением жалкое начало, а она кивала прекрасной головкой, подбадривая его, и решительно сметала все подряд со своей тарелки, запивая вином, которое он не уставал подливать; он купался в лучах ее красоты и силился очаровать ее фактами своей трусливой жизни. Я бы ни за что не хвастался тем, что ошивался с грязными студентами около суда и подлизывался к поручителям, чтобы те, в свою очередь, отблагодарили меня, порекомендовав привлеченным к суду недотепам, нуждающимся в адвокате. Так он и начинал, с защиты подпольных лотерейщиков, получая по двадцать пять долларов за спасение от тюрьмы. «Остальное — история», — произнес он, обнажив зубы в кривой улыбке. Я заметил, что сидел он, сгорбившись и вытянув голову вперед, эта поза совсем не вязалась ни с его холеностью, ни с прекрасным гардеробом. Сам удивляюсь, почему я так невзлюбил этого человека, я ведь почти не знал его, но наблюдая, как он пытается заглянуть в вырез платья Дрю Престон, я сожалел, что сижу за столом не с Ирвингом, Лулу и другими ребятами, а с интеллектуалом, который не обратился ко мне даже с самым пустячным вопросом и вообще, кажется, не замечал моего присутствия.

И тут он вынул из бумажника фотокарточку, на фотографии была женщина в лифе от купальника и шортах, она щурилась на солнце, уперев руки в бока, на ней были туфли на высоком каблуке, носки которых смотрели в разные стороны, одну ногу она демонстративно выставила вперед; он положил снимок перед Дрю Престон, она наклонилась посмотреть, не трогая фотографию руками, словно это была какая-то живая тварь типа кузнечика или богомола.

— Это моя невеста, — сказал он, — актриса Фон Блисс. Вы слышали о ней?

— Что? — спросила Дрю Престон. — Неужели… Фон Блисс? — Она произнесла имя с таким искренним удивлением, что адвокат решил, будто она не может поверить в счастье, которое ей привалило.

— Именно она, — сказал с ухмылкой Дикси Дейвис, рассматривая снимок с идиотским восхищением. Дрю Престон поймала мой взгляд, потом вытаращила глаза и свела зрачки у переносицы, я засмеялся от неожиданности, не думал, что она способна на такое, и в этот момент я почувствовал на себе внимательный взгляд поверх очков мистера Бермана, ему не требовалось ни слов, ни даже простого наклона головы, чтобы мне стало ясно — я прислушивался не к той беседе. Несмотря на решимость быть начеку, я не мог оторвать глаз от миссис Престон; когда я против воли повернул голову к отцу Монтеню и мистеру Шульцу, у меня даже шейные позвонки хрустнули.

— О, тогда вы должны совершить паломничество, — говорил святой отец в своей энергичной манере, не прекращая есть и пить, отчего все слова становились жеваными. — Вам следует обратиться к катехизису, послушать Евангелие, вы должны очиститься, подготовиться к избранничеству и тщательно изучить обряды. И только после этого вы можете принять крещение и конфирмацию, а затем уже получить и причастие.

— Сколько времени на это потребуется, святой отец?

— О, это зависит от обстоятельств. Год, пять лет, десять? Как только вы сможете открыть свою душу христианским таинствам.

— Я могу действовать и побыстрее, отец, — сказал мистер Шульц.

Я не решался поднять глаз на мистера Бермана, он бы немедленно понял, что я растерян. После знакомства со святым отцом мы в среду приходили на вечер, организованный церковью Святого Варнавы, и мистер Шульц даже сыграл несколько конов в бинго,[4] выкрикивая магические числа, нарисованные на шарах, и радуясь, когда кто-то выигрывал доллар или два. А потом он прошептал несколько слов на ухо святому отцу, и тот с большим воодушевлением объявил о благословенной щедрости мистера Шульца, установившего специальный приз в двадцать пять долларов, который будет разыгрываться в конце вечера; это сообщение было встречено аплодисментами, мистер Шульц смущенно поднял руку и заулыбался, а мы с мистером Берманом, сидя в это время сзади, говорили о бинго; мистер Берман взял одну карточку, присвоил каждой букве численное значение и показал мне, как уравнивать шансы каждого ряда после выкрикивания числа, а потом описал мне несколько способов, какими можно мошенничать в честной игре. Но тогда я еще не догадывался, что игра в бинго была первым шагом на пути обращения в другую веру.

Святой отец положил на стол нож и вилку и, жуя, откинулся на стуле. Подняв свои густые брови, он бросил на мистера Шульца взгляд, полный сочувственного священнического скепсиса.

— От еврея до Святой Церкви очень длинный путь.

— Не очень длинный, отец, не очень. Мы в одной лодке. Иначе бы зачем ваши самые большие шишки носили ермолки? Я, кроме того, заметил, что вы все время говорите о наших парнях и читаете нашу Библию. Не очень длинный путь.

— Да, но самое главное, как мы читаем и что из прочитанного принимаем, разве не так?

— Я знаю ребят, католиков, с которыми вырос, моих деловых партнеров, верно, Отто? — сказал мистер Шульц, глядя на мистера Бермана, — Дэнни Ямашиа, Джои Рао и еще кое-кого. Они думают точно так же, как и я, у них те же представления о добре и зле, они точно так же уважают своих матерей, я всю жизнь полагался на бизнесменов-католиков, святой отец, а они на меня, а как такое возможно, если мы не понимаем друг друга лучше, чем кровные братья?!

С задумчивостью, подобающей столь торжественным переживаниям, он вновь наполнил вином стакан священника. Все притихли.

Отец Монтень одарил мистера Шульца укоризненным галльским взглядом, поднял стакан и выпил его. Потом промокнул салфеткой губы.

— Конечно, — сказал он очень мягко, словно говорил о предмете, о котором лучше было бы промолчать, — бывают и другие пути религиозного возмужания.

— Ну вот, теперь совсем другое дело. Есть и более короткие пути, — сказал мистер Шульц.

— В этом случае у нас должна быть уверенность, что мы имеем дело с истинным подчинением воле Господа нашего Иисуса Христа.

— Честное слово, святой отец, я с вами совершенно искренен. Я же сам начал этот разговор, верно? У меня тяжелая жизнь. Мне все время приходится принимать важные решения. Мне нужна сила. Я вижу, что мои знакомые обретают силу в вере, и я тоже нуждаюсь в такой силе. Я обычный человек. Я боюсь за свою жизнь, как любой другой. Я хочу понять, зачем она. Я стараюсь быть великодушным, добрым. Но мне по душе мысль о дополнительной помощи.

— Понимаю, сын мой.

— Ну, как насчет воскресенья? — спросил мистер Шульц.

После кофе Дрю Престон, извинившись, ушла, спустя несколько минут ужин расстроился, и мистер Шульц пригласил отца Монтеня на шестой этаж, где, удобно устроившись в его номере, они пили канадский виски, курили сигары и беседовали, как закадычные друзья. Глядя на них, я обратил внимание, что они похожи, — оба плотные, почти без шеи, пепел сбрасывают куда попало. С ними сидел и Дикси Дейвис. Остальная часть банды устроилась в кабинете мистера Бермана, все были угрюмы, говорили мало. Наконец святой отец отправился домой, и мы двинулись в номер мистера Шульца, собрания никто не назначал, мы просто вошли и сели; никто не произнес ни слова, пока наш босс ходил по комнате взад-вперед и делился с нами своими мыслями.

— Микки, ты ведь понимаешь, а не понимаешь, так обязательно поймешь, что я должен приготовиться, никаких случайностей я допустить не могу, мне любая помощь может потребоваться. Как знать? Как знать? Помню, много лет назад меня поразил Патрик Девлин, вы должны помнить братьев Девлин, которым тогда принадлежал почти весь пивной бизнес в Бронксе, а мы в то время только начали, и я хотел немного проучить его, парень он был крепкий, и мы подвесили его за большие пальцы рук, помнишь, Лулу? Но он-то не знал, что у нас на уме, он решил, что мы его убиваем, и закричал, чтобы привели священника. И это меня поразило. В минуту смерти он звал не мать, не жену, а именно священника. И тут я задумался. Я хочу сказать, что в такие моменты человек обращается к своей силе, ведь так? Мы тогда только выдавили ему на глаза кишки и дерьмо из дохлой крысы и заклеили их пластырем, оставив его висеть в собственном подвале, мы-то знали, что его найдут там, правда, к тому времени, когда эти вонючие идиоты его обнаружили, зрение он уже потерял. Но я так и не могу забыть, что он звал священника. Такие вещи не забываются. Мне нравится этот маленький канадский французишка, мне нравится его церковь, я им крышу новую сделаю, чтобы не текло в сокровенные моменты, это мне настроение поднимает, понимаете? Каждый раз, когда я вхожу к ним, у меня настроение поднимается, правда, я не знаю латыни, но я ведь иврита тоже не знаю, так что почему бы не соединить одно с другим? Христос был одновременно и тем и другим, черт возьми, разве не так? Они требуют исповеди, не хочу притворяться, будто я без ума от этого, но опять-таки никаких обид; когда придет время, как-нибудь справимся. Моя мать ничего не должна знать… Ирвинг, и твоя мать тоже, им это не надо, они не поймут. Никогда не любил, как старики молятся в синагоге, раскачиваются взад-вперед, каждый что-то бормочет себе под нос, голова болтается, плечи ходят туда-сюда, я люблю, когда человек ведет себя с достоинством, когда люди вместе поют, делают одно и то же одновременно; мне нравится сам порядок, это ведь что-то значит, когда все опускаются на колени, это радует Бога, может, слишком сложно для тебя, а, Лулу? Вы только посмотрите на него, какой несчастный, посмотри на выражение его лица, Отто, он же сейчас заплачет, скажи ему, что я все тот же прежний Немец, что ничего не изменилось, ничего не изменилось, слышишь ты, дубина? — И он обнял бандита, смеясь и похлопывая его по спине. — Ты же знаешь, как обстоит дело с судом, ты же знаешь, что мы начинаем немного нервничать, когда нас ждет судебный процесс. Вот и все. Вот и все. Не мы первые, не мы последние.

Никто ничего не сказал, только Дикси Дейвис все время кивал и одобрительно хмыкал свое бессмысленное «угу», мы все обалдели, поразительный получился денек. Мистер Шульц продолжал говорить, но, улучив момент, я незаметно выскользнул из комнаты и ушел к себе. Мы все знали, что мистер Шульц — человек необузданный, он ни в чем не мог остановиться, он все доводил до крайности, преувеличивал до невозможности, в этом, как и в своем гневе, он был неудержим. Я нисколько не сомневался, что истинным католиком он не станет, он просто хотел, если можно так сказать, дополнительно подстраховаться, он почти этого не скрывал, и если только вы сами не религиозный человек, который верит в единственного истинного Бога, вы бы с уважением отнеслись к его ненасытности, ему всегда всего было мало, и, если бы нам пришлось пробыть здесь подольше, он, возможно, стал бы еще и членом протестантской церкви Святого Духа; Бог знает, он был вполне способен и на такое, страсть приобретения была в мистере Шульце сильнее осторожности, эта страсть снедала его всегда и везде, он приобрел питейные притоны, пивные компании, трейд-юнионы, подпольные лотереи, ночные клубы, меня, мисс Дрю, а вот теперь приобретал католицизм. Вот и все.

Глава четырнадцатая

В первых числах сентября должен был начаться судебный процесс над мистером Шульцем, а перед этим он еще собирался принять католичество, так что одним махом он удвоил наши трудности. Последние дни были очень суетливые, появился еще один адвокат, которого я раньше не видел; это был величественный дородный седовласый джентльмен, с гангстерами или их советниками его ничего не связывало — это становилось очевидно, стоило только посмотреть на его важные манеры и старомодные очки, державшиеся на одной переносице и привязанные к черному шнурку, на котором они и болтались, когда он ими не пользовался; к тому же он привез с собой молодого помощника, тоже адвоката, который носил оба их портфеля. Приезд новых людей повлек за собой закрытое совещание на целый день в номере мистера Шульца, а на следующий день — визит в здание суда. Подготовка мистера Шульца к религиозному возрождению требовала бесед с отцом Монтенем в церкви. Сверх того, продолжались и обычные дела, ради которых все, кроме Дрю Престон и меня, носились как угорелые.

Вот почему однажды утром я и оказался верхом на живой деревенской лошади, я сидел, крепко вцепившись в поводья, казавшиеся мне все же недостаточной опорой, и пытался наладить хоть какой-то контакт с высоким широкозадым зверем, который притворялся, что не понимает меня. Я раньше думал, что лошади тупые. Когда я говорил ей, чтобы она шла помедленнее, она пускалась в галоп, а когда понукал ее не отставать от серой кобылки мисс Дрю, она останавливалась, опускала голову и принималась щипать вкусную густую траву на лугу. Я восседал на ее спине как хозяин, но это все же была ее спина. Я либо подпрыгивал на ее крупе, согнувшись в три погибели, чтобы не упасть, а Дрю Престон в это время советовала мне, что я должен делать со своими коленками и как упираться пятками в стремена (выполнить эти прекрасные советы я в то время был не в состоянии), или же сидел неподвижно под палящим солнцем и смотрел, как наклоняется голова этой обжоры, а потом и вовсе исчезает из виду, и слушал, как она рвет своими большими зубами траву и жует ее, постепенно проталкивая все глубже в рот, а тем временем расстояние между мной и второй живой душой в этом мире все больше увеличивалось. Лошадь моя была весьма заурядной гнедой масти с черными подпалинами на морде и на крестце, но по вредности ей равных не было. Я считал, что миссис Престон поступила жестоко, позволив лошади так издеваться надо мной. Я проникся дополнительным уважением к Джину Отри,[5] который не только прекрасно скакал на лошади, но и умудрялся при этом еще чисто петь. Единственным моим утешением было то, что никто из банды не видел меня в тот момент, а когда мы поставили лошадей в фермерскую конюшню и пошли в город пешком, я с удовольствием ощутил под ногами твердую землю и поблагодарил Бога и Его солнечный мир, что остался жив, хотя чуть охромел и натер задницу.

Завтракали мы в моем любимом кафе. Других посетителей не было, хозяйка ушла на кухню, так что мы, миссис Престон и я, могли говорить совершенно свободно. Я был счастлив снова оказаться с ней наедине. Она подтрунивала над моими мучениями, но всерьез сказала, что после нескольких уроков я стану хорошим наездником. Я не возражал. В своей бледно-серой блузе с большим воротником и глубоким вырезом и в голубом бархатном жакете с кожаными заплатками на локтях она выглядела замечательно; мы не спеша съели кашу, яичницу и тосты, выпили по две чашки кофе и выкурили по сигарете «Уингс», а она тем временем расспрашивала меня о моей жизни, глядя мне в глаза не отрываясь и слушая мои ответы так, будто никто другой в мире ее не интересовал и не интересует. Я знал, что точно так же она слушает мистера Шульца, но мне все равно было приятно. По-моему, привлечь ее внимание было и почетно, и волнующе, она по-дружески доверяла мне; что могло быть лучше этого завтрака наедине с ней в провинциальном кафе, этого простого естественного разговора, хотя положение мое было не из простых, потому что обстоятельства заставляли меня проявлять максимум способностей.

Я сказал ей, что живу в бандитском районе.

— Это значит, что твой отец гангстер?

— Мой отец давно бросил нас. Я имею в виду сам район.

— А где это?

— В Бронксе, между Третьей и Батгейт авеню. К северу от Клермонт авеню. Я из того же района, что и мистер Шульц.

— Я никогда не была в Бронксе.

— Я так и думал, — сказал я. — Мы там снимаем квартиру. Ванная стоит на кухне.

— Кто это — мы?

— Моя мать и я. Мать работает в прачечной. У нее длинные седые волосы. Мне кажется, она женщина интересная или, во всяком случае, могла бы такой быть, если бы следила за собой. Она очень чистоплотная и опрятная, я не то говорю, она просто немного чокнутая. Зачем я вам все это рассказываю? Я о ней никогда ни с кем не откровенничал и сейчас чувствую себя паршиво, потому что так говорю о собственной матери. Она очень добрая. Любит меня.

— Как же иначе.

— Но все же она не совсем нормальная. Косметикой она не пользуется, друзей у нее нет, что-нибудь купить себе или завести любовника она не хочет. Ей все равно, что о ней думают соседи. Она больше в фантазиях живет. Все ее считают ку-ку.

— Наверное, у нее была очень тяжелая жизнь. Давно твой отец сбежал?

— Я был очень маленький. Совсем не помню его. Знаю только, что он был еврей.

— А разве твоя мать не еврейка?

— Она ирландка, католичка. Ее зовут Мэри Бихан. Но она чаще ходит в синагогу, а не в церковь. Она ж у меня ненормальная. В синагоге она поднимается на галерею к женщинам и сидит там. Ей там нравится.

— А как ваша фамилия? Не Батгейт же?

— Вы и об этом слышали?

— Да, когда ты записывался в воскресную школу церкви Святого Духа. Теперь все понятно. — Она, улыбаясь, смотрела на меня. Мне сначала показалось, будто она намекала на то, что я взял свою фамилию от Батгейт авеню, изобильной улицы, улицы земных даров. Но она имела в виду семейную привычку становиться прихожанином чужой конфессии. Я не сразу сообразил. Она пыталась сдержать смех над собственной шуткой, поглядывая на меня искоса и надеясь, что я не обижусь.

— Вы знаете, мне как-то в голову не приходило, — сказал я. — Что я иду по стопам своей сумасшедшей семьи. — Я засмеялся, а за мной и она. Мы долго смеялись, мне нравился ее смех, низкий и мелодичный, словно бы из-под воды.

Потом, уже на пустой улице, не обращая внимания на палящее солнце, мы, не сговариваясь, пошли не к отелю, а в противоположном направлении. Она сняла жакет и перебросила его через плечо. Я смотрел на наши отражения в пустых витринах магазинов с вывесками СДАЕТСЯ ВНАЕМ. Отражения наши были бесцветными, почти черными. А улицы заливал свет. Я чувствовал в то утро, что понимаю Дрю Престон, понимаю ее желание быть самой собой, не притворяться, не впадать в свойственное ей пьяное самокопание; мне казалось, что я вижу ее под покровом ее разящей красоты, о которой я почти забыл, да и она сама, видимо, за ней не пряталась, я понимал ее так, как она, должно быть, понимала себя сама, — как человека, сохраняющего свое лицо, даже если он находится во власти других людей. Такое поведение банда наверняка воспринимала как вызов, вот почему они так обижались, хотя, как мне кажется, они даже недооценивали ее опасность для себя; по-моему, интерес Дрю Престон ко мне объяснялся тем, что в этом отношении мы были очень похожи.

Мы прошли несколько кварталов. Она молчала. Время от времени искоса поглядывала на меня. Вдруг ни с того ни с сего взяла меня за руку. Все-таки в главном она была человеком благоразумным — сейчас, среди бела дня, она взяла меня за руку как подружка. Я разволновался, но не мог же я вырвать свою руку и обидеть ее. Я, правда, оглянулся, нет ли на улице знакомых. Потом откашлялся.

— Может, вы не совсем понимаете свое положение? — спросил я.

— А что у меня за положение?

— Ну, вы же моя воспитательница.

— Я тоже так считала, но ты, оказывается, сам присматриваешь за мной.

— Присматриваю, — сказал я, — но, честно говоря, вы сами со всем прекрасно справляетесь. — Не успел я закончить эту фразу, как понял, что она звучит фальшиво. — Но я сдержу свое слово, если вы попадете в переделку, — добавил я, заглаживая вину.

— В какую переделку?

— Например, вам может повредить, если вы что-то видели или знаете, — сказал я. — Они не любят свидетелей. Они не любят тех, кто может на них накапать.

— Я могу на них накапать, — повторила она в недоумении, будто мысль эта была трудна для понимания.

— Можете, — сказал я. — С другой стороны, только банда знает, где вы были и что видели, — это улучшает положение, ну, скажем, было бы гораздо хуже, если бы окружной прокурор знал, что вы были на буксире и хотел бы выяснить, что же там произошло. Вот тогда вам бы пришлось круто.

Она задумалась.

— Ты говоришь так, будто ты не член банды, — сказала она.

— Пока нет. Я только стараюсь попасть к ним.

— Он очень тебя ценит, говорит о тебе только хорошее.

— Что же, например?

— О, что ты очень сообразительный. И что ты сорвиголова. Я сама этого слова не люблю. Он мог бы сказать, что ты смелый, дерзкий или бесстрашный, он мог бы сказать, что ты безрассудный. Ничего, если я спрошу, сколько тебе лет?

— Шестнадцать, — ответил я, слегка приврав.

— Надо же. Надо же, — сказала она, искоса взглянув на меня и потупившись. Она немного помолчала. Потом отпустила мою руку, я почувствовал облегчение и сожаление одновременно. — Ты, должно быть, что-то сделал для них, раз они узнали о тебе и выбрали изо всех других.

— Каких других? Это же не Гарвардский университет, миссис Престон. Они случайно обратили на меня внимание, вот и все. Так и возникла связь. Это банда, они принимают решения по ходу дел. Используют то, что подвернулось под руку.

— Ясно.

— Я попал к ним тем же путем, что и вы.

— Я не знала. Я даже думала, что ты чей-нибудь родственник.

Мы спустились с холма к реке, дошли до середины моста, остановились у деревянных перил и стали смотреть на воду, падающую с широкой отмели на скалы и валуны.

— Если я могу на них накапать, — наконец сказала миссис Престон, — то и ты ведь тоже?

— Если они не возьмут меня к себе, — сказал я, — то кое-что о них я смогу рассказать. Если они почему-то решат, что я им не нужен. Да. От мистера Шульца все что угодно можно ждать. Покажется ему, что я опасен для них, и этого будет достаточно.

Она повернулась и посмотрела на меня. Выражение ее лица стало озабоченным, может, даже испуганным, хотя, вглядываясь в волны света, которые излучали ее бледно-зеленые глаза, ничего определенного сказать было нельзя. Если она испугалась за меня, мне этого не надо, это унизительно, раз уж она так уверена в своей распрекрасной жизни, то почему она отказывает в точно такой же уверенности мне?! Это был очень опасный момент наших отношений, когда стало ясно, что мы заботимся друг о друге, мысль о том, что она смотрит на меня снисходительно, как на ягненка в стае волков, была мне невыносима, я хотел с ней равенства во всем. Я притворился, будто считаю, что она боится за себя.

— Я думаю, вам не о чем беспокоиться, — сказал я голосом, не допускающим возражений. — Насколько я знаю, у мистера Шульца нет оснований не доверять вам. И даже если бы у него такие основания были, он бы все сделал, чтобы убедить себя в обратном.

— В обратном? Почему?

— Потому, мисс Лола, я хотел сказать, мисс Дрю, вернее, миссис Престон. Потому. — Мне показалось, что я обидел ее, и мне стало не по себе. Я старался показать ей, что уже стал мужчиной, которому подобают грубые манеры и резкие суждения. И тут я отстранился от нее, и она догадалась, что я имею в виду, и заулыбалась, а я начал смеяться, и она шагнула вперед, пытаясь схватить меня за руку, и, поскольку я сопротивлялся, она, не переставая, словно маленькая девочка, повторять «Почему, скажи почему», притянула меня к себе.

Мы стояли на деревянном мосту, я ощущал на своем лице тепло ее дыхания.

— Потому что, как знают все, кроме вас, мистер Шульц очень падок на блондинок.

— А откуда они знают?

— Знают, — сказал я. — Об этом даже в газетах писали.

— Я не читаю газет, — прошептала она.

В горле у меня пересохло.

— Как же вы узнаете новости, если не читаете газет? — сказал я.

— А зачем мне новости? — спросила она, глядя мне прямо в глаза.

— Ну конечно, если вы не работаете, то и знать вам ничего не надо. Но когда осваиваешь профессию, должен быть в курсе новостей.

Колени мои подгибались, от жары меня подташнивало, мне казалось, что я тону в ее глазах. Я желал ее с такой неодолимой силой, что желание, словно кровь, растеклось по всему телу, причиняя мне чисто физическую боль; я желал ее кончиками пальцев, коленями, мозгом, маленькими косточками ног. Только член мой в тот момент оставался спокойным. Я желал ее тем местом за нёбом, где начинаются слезы, тем кусочком горла, где ломающийся голос раскалывает слова.

— А вот тебе и последняя новость, — сказала она. И поцеловала меня в губы.

В воскресенье утром мы все, чистые и сияющие, стояли перед церковью Святого Варнавы, даже Лулу оделся в темно-синий двубортный костюм, который был сшит так, чтобы как можно лучше скрывать кобуру и пистолет, висевшие слева под мышкой. Должно быть, шла последняя неделя августа, погода постепенно менялась, свет становился другим, на холмах за моим окном появились побледневшие деревья с маленькими желтеющими пятнышками, а здесь, перед церковью, с реки дул свежий ветер, женщины прихода, поднимавшиеся по ступеням крыльца, прижимали к ногам подолы платьев. Пока мы стояли в ожидании, мой летний костюм приятно продувало ветром, правда, прическа взлохматилась, а бриолиновая корочка кое-где нарушилась.

Дрю Престон держала поле большой шляпы, под которой прятала от меня глаза. На ее руках были белые кружевные перчатки, доходившие ей только до запястий. Она надела темное строгое платье, чулки, швы которых лежали ровно на икрах, и черные туфли-лодочки — неброский наряд. Стоявший рядом мистер Шульц заметно нервничал, он беспрестанно теребил гвоздику, воткнутую в петлицу, потом расстегнул пиджак своего серого в полоску костюма, чтобы подтянуть брюки, но заметил, что пуговицы его жилета застегнуты неправильно, рывком расстегнул жилет и застегнул его заново, затем дернул плечами, смахнул с рукава несуществующую ниточку, увидел, что развязался шнурок, и собрался уже наклониться и завязать его, но в это время мистер Берман постучал его по плечу и указал на машину, выехавшую из-за угла и остановившуюся у обочины с работающим мотором. «Приехал», — сказал мистер Шульц, и тут из-за угла выехала еще одна машина, универсал, и, миновав нас, затормозила в конце квартала; потом показалась и третья машина, она медленно проехала по улице и стала рядом с нами — черный «крайслер» с полностью закрытыми колесами, мне такого еще видеть не приходилось, должно быть, он был сделан на заказ. Мистер Шульц шагнул вперед, мы стояли в ряд за его спиной, из машины вышли двое суровых мужчин и посмотрели на нас так, как смотрят только полицейские и гангстеры, внимательным, но быстрым, оценивающим взглядом, кивнув мистеру Шульцу, Лулу и Ирвингу; один из них поднялся по ступеням и заглянул в церковь, другой, держа руку на задней дверце машины, оглядел улицу, потом тот, что стоял наверху, кивнул, и другой открыл дверцу; из машины вышел худой, одетый с иголочки невысокий человек, терпеливо ожидавший рядом мистер Шульц радостно обнял его, я не назову имени приехавшего даже сейчас, много лет спустя, я узнал его тотчас же по снимкам из «Миррор», узнал шрам под подбородком, нависающее веко, волнистые волосы; чтобы не попасться ему на глаза, я инстинктивно спрятался за чью-то спину. У него был смугло-желтый, даже, скорее, бледно-лиловый болезненный цвет кожи, он оказался ниже и тоньше, чем я его представлял, одет он был в хорошо сшитый жемчужно-серый однобортный костюм; вежливо поздоровавшись за руку с Аббадаббой Берманом, Лулу и Микки, он тепло обнял Ирвинга, и тут его представили Дрю Престон; он сказал своим тихим хрипловатым голосом, что рад ее видеть, и, взглянув на небо, заметил: «Какой прекрасный день, Немец, ты, должно быть, уже обо всем договорился с Отцом небесным»; все засмеялись, и особенно мистер Шульц, который был счастлив и польщен, что человек такого высокого положения согласился приехать из Нью-Йорка, чтобы стать его крестным отцом и официально просить священника принять его в лоно Церкви.

Таков порядок, уважаемый католик должен засвидетельствовать перед церковью добрый характер обращаемого, я, правда, думал, что это будет кто-нибудь из банды, — Джон Куни или даже Микки, если никого более подходящего не найдется, потому что банда была самодостаточной, и что бы ей ни требовалось, она всегда обходилась наличными ресурсами, у меня не было оснований считать, что на этот раз что-либо изменится. Лулу, стоявший за спиной мистера Шульца, как я заметил, буквально сиял от счастья, да и вся банда выглядела умиротворенно, все им теперь стало ясно, их раньше тревожило и это обращение, и девчонка, они начали думать, что Немец сбрендил, но он снова удивил всех; о чем говорить, участие в церемонии такой знаменитости не только гарантировало успех операции, но и означало политическое признание. С одной стороны, мистер Шульц оказывал гостю почтение, а с другой, получал от человека своего круга поддержку, я был доволен, мне казалось, что мистер Берман имел в виду именно это, когда говорил о грядущем времени, в котором будут больше цениться разум и дружелюбие. Мне это казалось своего рода провозвестием в величественной тени церкви, то были первые признаки новой грядущей жизни, гангстеры думали, что мистер Шульц окунулся в религию, а он продолжал заниматься все тем же криминальным бизнесом, он это здорово придумал, видимо, с помощью мистера Бермана, — надо же, так умело гасить приступы ярости и даже непривычное для него свободное время использовать со свойственной ему эффективностью — брать уроки верховой езды у человека голубых кровей.

В то утро я страстно хотел верить в могущество мистера Шульца. Я хотел порядка, хотел, чтобы все оставалось на своих местах, раз тираном он должен быть ради дела, то пусть тиранит нас, но пусть действует решительно и безошибочно. Я боялся лишиться слаженности бандитской жизни, империи мистера Шульца угрожала не только его необузданность, но и мой страшный грех мышления. Я мысленно искал у себя слабости, безотчетные откровения, огрехи в поведении и не находил. Мой бдительный разум видел только покой и мир неведения.

Словно подтверждая мои надежды, зазвонили колокола церкви Святого Варнавы. Сердце мое екнуло, на меня нахлынула волна бурной радости. Церковных органов я очень не люблю, а вот колокольный звон, плывущий над улицами, всегда был мне приятен, пусть он подчас не очень строен, но именно поэтому он и напоминает древнюю музыку, этот громкий и радостный перезвон вызывает в памяти примитивные крестьянские празднества типа свального греха в стогах сена. Обычно, как только сосредоточишься на каком-либо чувстве, оно тут же исчезает, а вот стоя там среди колокольного звона, я размышлял над своим положением и чувствовал уверенность, что оно теперь лучше, чем в начале, что в банде я укрепился и добился уважения, а если и не уважения, то хотя бы признания. У меня есть дар общения со взрослыми, я знаю, с кем и как говорить, кому продемонстрировать ум, при ком лучше помолчать, и я сам себе удивлялся, я ведь все это делал без напряжения, не зная наперед, как поступлю в следующий миг, и почти не ошибался. Я мог и Библию изучать, а мог и стрелять из пистолета. Я выполнял любое поручение. Но что важнее всего, я теперь понимал загадочный гений мистера Шульца и, следовательно, мог избежать его гнева. Проницательность Аббадаббы Бермана поражала, он удивил меня и когда нашел мой пистолет, и когда догадался, где я живу, и послал за мной полицейского из местного участка. Но страха перед ним я более не испытывал. И, видимо, он меня все же недооценивал, я бы не достиг своего нынешнего положения, если бы он мог читать мои мысли и знал мое тайное предназначение. Но даже если он знал мою тайну, а я по-прежнему оставался здесь, и не только оставался, но рос и исполнял его надежды, то, значит, у него были свои виды на меня. И все же я не верил, что он знал о моей тайне, я верил, что в самом важном знании я опережал его и что его неполноценность состояла как раз в том, что он понимал все, кроме самого важного.

Так что я чувствовал себя превосходно и приподнято среди этих людей, нет предела моим возможностям, Дрю права, я симпатичный маленький чертенок; когда знаменитый гость поднимался с мистером Шульцем по ступеням, мне хотелось, чтобы кто-нибудь представил меня ему или чтобы он заметил меня, хотя я сам же от него и спрятался; но это все мелочи, я знал, что в суете исторических моментов деталями пренебрегают; глядя снизу на этих великих людей, я понимал, что раньше не мог о таком и мечтать; меня обуревало великодушное желание верить всем, даже стоящим на нижних ступенях последними в процессии; все ждали теперь, когда закончится служба, отец Монтень спустится с алтаря, поздоровается с мистером Шульцем и введет его в здание церкви, что будет символизировать обращение в католичество.

Все это заняло больше времени, чем предполагалось. Аббадабба Берман вышел покурить, я зажег для него спичку, прикрыв ее от ветра, к нам присоединился Ирвинг, и мы втроем, прислонившись к роскошному обтекаемому «крайслеру», припаркованному у тротуара, и не обращая внимания на другие машины гостей, стоящие поодаль, смотрели на обшитый досками дом Святого Варнавы с деревянной кровлей. Колокола теперь звучали все мягче и тише, и я уже мог различить слабые звуки органа, доносящиеся из церкви. И тут Ирвинг позволил себе суждение о Немце Шульце, которое можно было бы счесть и за критику, ничего подобного я раньше от него не слышал:

— Конечно, — сказал он, будто продолжая прерванную мысль, — Немец ошибается, он понятия не имеет, почему старые евреи молятся таким манером. Если бы он знал, то, наверное, не говорил бы таких вещей. Малыш, ты знаешь, о чем я?

— Я не силен в религии, — ответил я.

— Я сам человек неверующий, — сказал Ирвинг, — но то, что они кивают и кланяются все время, это же имеет объяснение. Вспомни свечи; старики, которые молятся в синагоге, — это горящие свечи, они клонятся вперед и назад, влево и вправо, каждый кивает и кланяется, словно дрожащий огонек свечи. Этот огонек души может, конечно, в любой момент погаснуть. Вот в чем тут дело, — сказал Ирвинг.

— Это очень интересно, Ирвинг, — сказал мистер Берман.

— Но Немец этого не знает. Его старики раздражают, — произнес Ирвинг своим тихим голосом.

Мистер Берман поднял локоть так, чтобы рука с сигаретой была как раз над ухом, это была его любимая поза для размышлений.

— Но он прав, когда говорит, что христиане все делают в унисон. У них есть верховная власть. Они вместе поют, молятся, садятся, встают, преклоняют колена, все под контролем. Так что в этом он прав, — сказал мистер Берман.

Когда наконец все началось, я оказался на одной из передних скамей рядом с Дрю Престон, где, собственно, и хотел оказаться. Я напомнил себе, что все в порядке, что еще ничего не произошло, если не считать того, что меня допустили в святая святых ее горестей. И все. Она меня словно не замечала, чем вызывала во мне одновременно и признательность, и жестокие страдания. Я тупо листал молитвенник. Лицо ее под широкополой шляпой горело в мягком свете, падавшем от церковных витражей, такой ее вид делал мою роль мальчишки-защитника более естественной и благородной. Боже, как мне хотелось ее трахнуть! Я едва терпел это мучение. Боялся, что не доживу до конца службы. Мистер Шульц говорил, что это укороченная служба, и я подумал, какова же тогда служба длинная, так до меня дошло значение слова «вечность».

Я помню лишь несколько деталей из всей этой мучительно бесконечной службы. Во-первых, то, что мистер Шульц всю ее — именование, крещение, конфирмацию, принятие причастия — провел с развязанным шнурком. Во-вторых, когда стоявший за ним его крестный отец по указанию отца Монтеня положил ему на плечо руку, мистер Шульц чуть из шкуры своей не выпрыгнул. Может, все эти странные вещи я помню просто потому, что все остальное действо велось на латыни и мое внимание привлекали только реальные происшествия. Отец Монтень, видимо, был единственным человеком в мире, которому сошло с рук то, что он вылил на голову Немца Шульца кувшин воды, причем трижды. Он делал это, по моим впечатлениям, ревностно, с истинным литургическим энтузиазмом, а мистер Шульц каждый раз отплевывался с налитыми кровью глазами и пытался незаметно прилизать свои волосы.

Но последнее, что я помню об этом утре, — это чарующее присутствие рядом моей прекрасной и несравненной Дрю, и, чем разнузданнее я о ней думал, тем невиннее она становилась в моем воображении. Она, казалось, пила церковную музыку, обретая святость, становясь похожей на монашек, нарисованных в нише на стене. Каким-то образом мой мир перевернулся, словно брошенный Богом мячик, ее нежелание замечать меня лишь подтверждало в моей душе наш заговор. В тот момент, когда орган заревел во всю мощь, паства в экстазе взяла самую высокую ноту, а она поднесла свою руку в белой перчатке к губам и зевнула, я уже больше не мог скрывать от себя, что обожаю ее и умру, если только она этого пожелает.

Часть третья

Глава пятнадцатая

Время суда приближалось. Я перестал упражняться в стрельбе и стал выполнять поручения Дикси Дейвиса, который теперь жил вместе с нами на шестом этаже. Как-то утром я пришел в суд передать от него письмо какому-то судебному чиновнику, а потом через маленькие дверные окошки принялся рассматривать судебные комнаты. Там не было ни души. Никто мне ничего не запрещал, поэтому я вошел в зал № 1 и сел на лавку. По сравнению, скажем, с полицейским участком это было большое незахламленное помещение: обшитые деревом стены, большие открытые окна и круглые светильники, свисающие на цепях с потолка. Для всех участников процесса были предусмотрены свои места — для судьи, для жюри присяжных, прокурора, защиты и публики. В полнейшей тишине я слышал, как тикали за спиной стенные часы. Зал суда ждал, каким же будет мое впечатление. А впечатление мое было вот каким: ожидание таит в себе безграничное терпение. Я понял, что закон обладает пророческой практичностью.

Я представил себе, что жюри вынесло обвинительное заключение. Охранники выводят мистера Шульца, а все мы, остальные участники банды, стоим поодаль и ничего не предпринимаем. В моем воображении он испытывал в тот момент нечеловеческую ярость, в последний раз его лицо мелькнуло передо мной в зарешеченном окошке «черного ворона». Паршивое ощущение.

Здесь я должен сказать, что, куда бы ни шел мистер Шульц, он везде создавал предателей, он порождал их в любое время, он вызывал их к жизни самой своей натурой, и каждый из нас был на свой манер, вид и обычай, но лик был общий — предателя, и тогда он начинал уничтожать нас. И не то чтобы я не знал этого, не то чтобы не знал. Каждый вечер я поднимался на лифте, чтобы присоединиться к семейному ужину мистера Шульца и сидел там, замирая от любви или ужаса, трудно сказать, от чего именно.

За пару дней до суда появился человек по имени Джули Мартин, его знали все члены банды, кроме меня. Это был такой толстый тип, что у него щеки тряслись, когда он говорил; он был намного выше мистера Шульца или Дикси Дейвиса, но ходил с тростью и носил на одной ноге шлепанец. Малюсенькие глаза имели неопределенный цвет, щеки были небриты, вид неотесан и неприятен, темные волосы свисали на воротник, ногти на большущих руках были грязные, как у автослесаря.

К моему великому облегчению, Дрю Престон почти сразу же ушла. Гость оказался занудой. Мистер Шульц обращался к нему с сардоническим почтением и называл его господин Президент. Я понял смысл этого обращения, только когда вспомнил о ресторанном рэкете мистера Шульца в Манхэттене и Ассоциации владельцев кафе и ресторанов. Джули Мартин управлял всем этим, вот чего он был президентом, и поскольку большинство фешенебельных ресторанов центра — включая «Линдиз», «Брасс Рейл», «Штьюбенз Таверн» и даже «Джек Демсиз» — вошло в ассоциацию, он был в городе достаточно влиятельным человеком. Ему, конечно, не приходилось собственноручно бросать в окна ресторана химические гранаты, если хозяин оного отказывался вступать в ассоциацию, так что я не мог объяснить себе, почему у него грязные ногти, почему он не стрижется и почему вообще не производит впечатления преуспевающего подпольного бизнесмена.

Если не считать химических гранат, ресторанное вымогательство было незаметным бизнесом, даже более незаметным, чем политика, и почти столь же выгодным. Пока посетители обедали в шикарных ресторанах Бродвея, пока старики сидели в кафе за кофе или несли к своим столикам подносы с дымящейся вареной морковкой и цветной капустой, в тихих беседах людей, которые всегда приходили в эти заведения сытыми, неспешно решались большие дела.

Мистер Шульц рассказывал Джули Мартину о своем обращении в католичество и хвастался тем, кто почтил его при этом вниманием. Особого впечатления на Джули Мартина это не произвело. Человек он был грубый и вел себя так, словно где-то его ждали более важные дела. На столе, как и во все предыдущие вечера, стояла бутылка виски, гость все наливал и наливал себе по полстакана неразбавленного напитка и выпивал его так, будто это была вода. Уронив вилку на пол, он позвал официантку, проходящую мимо с подносом грязной посуды: «Эй, ты!» Девушка едва не выпустила из рук поднос. Мистеру Шульцу нравилась эта девушка, она была из тех местных жительниц, которых ни самые щедрые чаевые, ни дружелюбная болтовня не могли разубедить в том, что каждый вечер ее жизнь подвергается смертельной опасности. Мистер Шульц говорил мне, что собирается уломать ее переехать в Нью-Йорк на работу в Эмбасси-клубе, ничего себе желаньице, если учесть, что она смертельно его боялась.

— Стыдно, господин Президент, — сказал он сейчас. — Она помощью вашего союза не пользуется. Вы теперь в деревне, следите за своими манерами.

— В деревне, в деревне, — подтвердил толстяк басом. А потом чудовищно рыгнул. Некоторые ребята умеют по желанию делать такие вещи, правда, сам я никогда не пытался, это было оружие людей неотесанных, и оно предполагало похожее умение, связанное с другим концом пищеварительного тракта. — Если я наконец доем этот дерьмовый ужин и ты объяснишь, зачем мне потребовалось тащиться в такую даль, тогда я насру на твою деревню с превеликим удовольствием.

Дикси Дейвис бросил испуганный взгляд в сторону мистера Шульца.

— Джули — настоящий нью-йоркец, — сказал адвокат со своей кривой ухмылкой. — Как только они покидают Манхэттен, тотчас начинают нести чушь.

— А вы наглец, господин Президент, — сказал мистер Шульц, глядя на гостя поверх своего бокала.

Я не стал ждать десерта, хотя это был яблочный пирог, а поднялся в свою комнату, запер дверь на замок и включил радио. Вскоре я услышал, как они все вышли из лифта и проследовали в номер мистера Шульца. Какое-то время их голоса звучали одновременно, будто разные партии в хоровой песне. Потом дверь захлопнулась. В том удивительном умонастроении мне в голову пришла мысль, показавшаяся весьма правдоподобной, будто это я каким-то образом вызвал спор, будто мой тайный грех вызвал у Немца метафизический гнев и случилось так, что гнев этот оказался направлен на другого человека его окружения, и человека весьма ценного, не менее ценного, чем Бо. Это не значит, что я испытывал хоть малейшую симпатию к громадному мужлану с больной ногой. Я не знаю, о чем они спорили, но то, что спор был серьезный, я понял по громким голосам, которые слышал, когда выходил в коридор и стоял под дверью мистера Шульца. Гневная перепалка ужасала меня тем, что была так близко, словно сильный раскат грома надвигающейся грозы, и я продолжал ходить из комнаты в коридор, проверяя, закрыта ли дверь Дрю, в безопасности ли она, и каждый раз, когда в радиоприемнике трещал разряд статического электричества, мне казалось, что это пистолетный выстрел, и я снова выбегал из номера.

Так продолжалось с час или чуть больше, и вдруг — должно быть, около одиннадцати — я услышал настоящий пистолетный выстрел; когда на самом деле стреляют, сомнений не возникает, такой выстрел бьет прямо в барабанные перепонки, и, как только его эхо замерло, воцарилось молчание — кого-то вычли из жизни; страшная реальность случившегося парализовала меня, я сидел на постели не в силах встать и запереть дверь. Я сидел, сжимая в руке заряженный пистолет, который держал на коленях, прикрыв его сверху подушкой.

Зачем я езжу с этими людьми по провинциальным отелям, где они творят свои зверские дела? Неужели чтобы понять, только понять? Еще несколько месяцев назад я ничего не знал о них. Я старался убедить себя, что они делали бы то же самое и без меня. Но это уже не помогало, до чего же они странные, очень странные. Похоже, они все руководствовались одной и той же идеей, хорошо понимали друг друга и действовали слаженно, но идея эта все время ускользала от меня, мне еще предстояло ее усвоить.

Не знаю точно, сколько минут прошло. Дверь распахнулась, в проеме стоял Лулу и манил меня пальцем. Я отложил пистолет и поспешил за Лулу в номер мистера Шульца. Мебель была сдвинута, стулья перевернуты, этот Джули Мартин лежал на животе поперек кофейного столика в гостиной; он еще был жив, судорожно хватал воздух ртом; голова его смотрела вбок, под щекой было подоткнуто полотенце, еще одно полотенце аккуратно свернули за головой, оба, впитывая кровь, быстро краснели, а он все судорожно хватал воздух разинутым ртом, и кровь все текла тонкой струйкой изо рта и носа; руки его свисали со стола и искали, за что бы ухватиться; а колени лежали на полу, и он отталкивался ими и ступнями, одна из которых была в ботинке, а другая без, он словно бы старался встать, наверное, считал, что еще может уйти, уплыть, движения были похожи на медленный брасс, а на самом деле он лишь приподнимал свой толстый зад, который потом снова плюхался вниз под собственной тяжестью; а Ирвинг приносил все новые полотенца из ванной и складывал их у кофейного столика, куда на пол капала кровь; мистер Шульц стоял и глядел на это громадное черепахообразное тело с машущими руками и остекленевшими слепыми рыбьими глазами; заметив меня, он тихо и спокойно сказал:

— Малыш, у тебя острые глаза, мы гильзу найти не можем, будь добр, поищи.

Я поползал по полу и нашел под кушеткой еще теплую бронзовую гильзу тридцать восьмого калибра, которая только что вылетела из его пистолета, заткнутого теперь за пояс; пиджак его был расстегнут, галстук ослаблен, но сам он в этой мешанине крови и незавершенной смерти проявлял спокойную деловитость; вежливо поблагодарив меня за гильзу, он опустил ее в карман брюк.

Дикси Дейвис сидел в углу, обхватив себя руками, и стонал так, будто стреляли не в Джули Мартина, а в него самого. Раздался тихий стук в дверь, Лулу открыл ее и впустил мистера Бермана. Вскочив на ноги, Дикси Дейвис запричитал:

— Отто! Посмотри, что он сделал, посмотри, что он сделал со мной!

Мистер Шульц обменялся взглядами с мистером Берманом.

— Дик, — сказал мистер Шульц своему адвокату, — прошу прощения.

— Теперь еще и это! — стонал Дикси Дейвис, заламывая руки. Он побледнел и дрожал.

— Прошу прощения, — сказал мистер Шульц. — Эта сука украла у меня пятьдесят тысяч долларов.

— Я член коллегии адвокатов! — говорил Дикси Дейвис мистеру Берману, который смотрел теперь на агонию бессмысленных движений распростертого тела. — И он делает это в моем присутствии! Вынимает пистолет и, не дожидаясь конца фразы, стреляет ему прямо в рот!

— Успокойтесь, — сказал мистер Берман. — Прошу вас, успокойтесь. Никто ничего не слышал. Все спят. В Онондаге рано ложатся спать. Мы обо всем позаботимся. А вам надо пойти к себе, закрыть дверь и забыть об этом.

— Меня видели вместе с ним за ужином!

— Он уехал сразу после ужина, — сказал мистер Берман, глядя на умирающего человека. — Он уехал. Его повез Микки. Микки возвратится только завтра утром. У нас есть свидетели.

Мистер Берман подошел к окну, выглянул из-за занавесей и закрыл жалюзи. Потом перешел к другому окну и сделал то же самое.

— Артур, — сказал Дикси Дейвис, — ты хотя бы понимаешь, что через несколько часов сюда из Нью-Йорка должны приехать федеральные юристы? Ты понимаешь, что через два дня начинается суд? Через два дня?

Мистер Шульц налил себе воды из графина, стоящего на серванте.

— Малыш, проводи мистера Дейвиса в его комнату. Уложи его спать. Дай ему стакан молока или чего-нибудь еще.

Комната Дикси Дейвиса была в дальнем конце коридора, около окна. Мне пришлось буквально тащить его, он не мог унять дрожь, я поддерживал его за руку, как немощного старика, который не в состоянии ходить без посторонней помощи. Он посерел от страха. «Боже мой, Боже мой», — бормотал он безостановочно. Его шикарная прическа растрепалась, и волосы налипли на лоб. Он обливался потом, от него разило луком. Я усадил его в кресло у кровати. Стол был завален папками с юридическими документами. Бросив на них взгляд, он принялся кусать ногти.

— Член Нью-Йоркской коллегии адвокатов, участник судебного заседания, — бормотал он. — У меня на глазах. У меня на глазах.

Я подумал, что мистер Берман, видимо, прав, в отеле стояла тишина, а если бы кто-нибудь услышал выстрел на других этажах, то шум бы наверняка поднялся. Я посмотрел на улицу из коридорного окна — ни души, уличные фонари освещали полнейший покой. Обернувшись на звук открываемой двери, я увидел, что в дальнем конце коридора в снопе света стоит босоногая Дрю Престон в шелковой белой ночной сорочке, с полусонной улыбкой на губах она чесала голову; я не буду здесь распространяться о расстройстве своих чувств; я затолкал ее в комнату, закрыл дверь за нами, торопливым шепотом попросил ее не шуметь, идти спать и отвел в спальню. Без обуви она была примерно моего роста. «Что случилось, случилось что-нибудь?» — спросила она своим сонным хрипловатым голосом. Я ответил, что ничего, сказал, чтобы утром она не задавала вопросов ни мистеру Шульцу, ни кому-либо еще, а просто забыла обо всем, скрепил свои слова поцелуем в ее пухлые ото сна губы, уложил ее в постель, вдыхая чудесный дух ее естества, разлитый на простынях и подушке, как на лужайках, по которым мы гуляли; потом, пока она потягивалась и улыбалась своей, такой своей, улыбкой, я сжал ее маленькие упругие груди и тут же вышел из номера; когда на другом конце коридора открылась дверь лифта, я тихо закрывал ее дверь.

Микки, стараясь не шуметь, вышел, пятясь, из лифта, за собой он тащил тяжелую тележку, сделанную из металлических труб и досок; я решил, что сейчас появится лифтер, и спрятался за оконную портьеру; но Микки был один; вытащив тележку в коридор, он погасил свет в лифте и не до конца прикрыл бронзовую дверцу.

Банда была в своей стихии, если ты гангстер, то чужая насильственная смерть заставляет тебя действовать быстро и эффективно, как обычный человек не смог бы никогда; даже я, ученик, еле живой от страха и перевозбуждения, выполнял поручения, думал и двигался так, как того требовали чрезвычайные обстоятельства. Я не знаю, что они сотворили с телом, но теперь оно лежало совершенно мертвым и недвижным на кофейном столике; Ирвинг расстилал нью-йоркские газеты и номера «Онондага сигнэл» на тележке; кто-то скомандовал «раз, два, три», и мужчины стащили гигантский труп Джули Мартина с кофейного столика на газеты; смерть — это грязь; смерть — это отбросы; и именно так они с трупом и обращались; Лулу сморщил нос, а Микки даже отвернул голову, когда они возились с этим мешком человеческой падали. Мистер Шульц сидел в кресле, как Наполеон, опустив руки на подлокотники, он даже не удосужился бросить взгляд в ту сторону; он думал о будущем — что, интересно, он замышлял? Гениальный инстинкт подсказывал ему, что, каким бы резким и неожиданным ни был смертельный удар, он нанесен вовремя; вот почему великих гангстеров если и ловят, то только на расчетах, копиях финансовых документов, нарушениях налоговых законов, чековых книжках и других подобных абстракциях, а вот убийства к ним почти не пристают. Заметанием следов руководил Аббадабба Берман; он ходил взад-вперед своей переваливающейся походкой, шляпа заломлена на затылок, сигарета торчит во рту; именно мистер Берман догадался взять трость убитого и положить рядом с телом. Он сказал мне:

— Спустись вниз, малыш, и прикрой перевозку на лифте.

Я бежал вниз, перепрыгивая через три ступеньки, кружась вокруг стояков на лестничных площадках, и стрелой домчался до холла, где на стуле у лифта, под ветками большого змеиного дерева дремал, уронив голову на грудь, лифтер. Дежурный был чем-то занят у своего стола рядом с почтовыми ящиками. Холл был пуст, улица тоже. Я следил за указателем этажей, стрелка дрогнула, поползла вниз, дошла до первого этажа и нырнула еще ниже, на цокольный этаж.

Я был уверен, что на улице за отелем уже стоит машина и что они продумали все до мелочей; это успокаивало, я ведь тоже был соучастником; и, когда лифт снова вернулся в холл и дверь открылась, Микки поднес палец к губам, вышел из лифта, оставив в нем все как было раньше — свет горит, но бронзовые воротца полностью закрыты, — и проскользнул к черной лестнице, я, выждав минуту, громко кашлянул и разбудил лифтера, седовласого негра, он поднял меня на шестой этаж и пожелал спокойной ночи. Я мог бы поздравить себя с тем, что в сложной ситуации проявил хладнокровие и осмотрительность, если бы не последующие события. В номере мистера Шульца Лулу расставлял по местам мебель; мистер Берман принес от горничной кипу чистых полотенец; я с удовольствием наблюдал за их четкими действиями; мне пришло в голову, что преступление — это детский рисунок на специальной дощечке, который исчезает, когда поднимаешь верхнюю пленку. Наконец, словно встряхнувшись ото сна, мистер Шульц встал и прошелся по комнате, проверяя, все ли в порядке, а затем уставился на ковер около кофейного столика, где расплылось большое темное пятно с несколькими каплями рядом — луна и планеты, кровь бывшего президента Ассоциации владельцев ресторанов и кафе; подойдя к телефону, он разбудил дежурного внизу и сказал:

— Это мистер Шульц. У нас тут несчастный случай произошел, надо вызвать врача. Да, — сказал он. — Как можно быстрее. Спасибо.

Я был озадачен, обеспокоен и силился разгадать загадку, которая ничего хорошего мне не сулила. Все остальные в комнате были поглощены исключительно своими делами. Мистер Шульц смотрел из окна на улицу, потом я услышал, что к дому подъезжает машина, он повернулся и попросил меня встать у кофейного столика. Мистер Берман сел и прикурил новую сигарету от старой. Лулу подошел ко мне, чтобы показать, где точно мне надо стоять, — я, видимо, не так исполнил просьбу — и продолжал держать меня за плечи; именно в тот момент, когда я догадался, что сейчас произойдет, а может, чуточку позднее, мне показалось, что я увидел его ухмылку, в которой блеснул золотой зуб, хотя, возможно, мое тугодумие сослужило мне тогда добрую службу, ведь когда он замахнулся, мне осталось только одно — проявить полную жертвенную лояльность; в этой строго иерархической компании мужчин не пристало спрашивать — а почему я? почему я? — и тут меня настигла ослепляющая боль, колени подогнулись, из глаз посыпались искры, именно так это состояние и описывают боксеры; миг спустя я уже был на коленях, стеная и пуская слюни от шока; обе руки я прижимал к моему бедному носу, моей гордости, из которого сейчас обильно текла кровь на уже залитый ковер; вот так, смешав свою кровь с кровью мертвого гангстера и задыхаясь от ярости, я взял заключительный аккорд в прекрасном произведении банды Шульца на тему неожиданной смерти; в дверь тихо постучали — пришел деревенский доктор.

Я помню, как тот страшный удар в лицо изменил временные ориентиры: миг спустя я уже ощущал его старой раной, а вызванная им ярость превратилась в давнишнее решение отплатить им, расквитаться — и все это буквально за какое-то мгновение умопомрачительной боли. Услышав выстрел, я был внутренне готов к тому, что он мог предназначаться и мне, а вот разбитый нос простить не хотел. Огорчению моему не было предела, я почувствовал себя обманутым, вместе с яростью возвращалось и мое мужество, а вместе с ним — и мои безрассудные желания. Всю ночь я прижимал к лицу пакет со льдом, я очень боялся, что лицо мое распухнет и Дрю Престон перестанет считать меня симпатичным. Утром все оказалось не так плохо, как я ожидал, небольшую припухлость носа и синеву под глазами можно было объяснить не только побоями, но и доброй гулянкой.

Утром я, как обычно, пошел завтракать, жевать было больно, губа саднила, но я поклялся вести себя так, будто прошедшей ужасной ночи не было. Я заставил себя не думать о пытающемся встать на ноги и падающем покойнике. Когда я возвращался, дверь в кабинет мистера Бермана оказалась открытой, он заметил меня и позвал кивком головы. Под подбородком он держал трубку телефона и считывал что-то с ленты арифмометра собеседнику на другом конце провода. Закончив разговор, он указал мне на место у своего стола, где обычно сидели посетители его конторы.

— Мы переезжаем, — сказал он. — Сегодня вечером, остаются только мистер Шульц и адвокаты. Послезавтра начнут формировать состав присяжных. Ребятам нечего здесь ошиваться во время суда, когда понаедут тучи репортеров.

— Здесь будут журналисты?

— А ты что думал? Поналетят, как комары летом. Они тут все облепят.

— И из «Миррор» тоже?

— Конечно. Все, все будут. Газетчики — это же мразь, у них нет ни чести, ни совести, они совершенно не умеют себя вести. Ты думаешь, они обратили бы на него внимание, если бы он был просто Артуром Флегенхаймером? А вот Немец Шульц имя для заголовка вполне подходящее.

Мистер Берман покачал головой и горестно всплеснул руками. Мне еще не приходилось видеть его таким расстроенным. Он был не похож на себя, передо мной сидел не одетый с иголочки денди, а небритый мужчина в пижамных штанах, рубашке, помочах и шлепанцах.

— Так о чем я говорил? — спросил он.

— О том, что мы уезжаем.

Он внимательно осмотрел мое лицо.

— Могло быть и хуже. Синяки укрепляют характер. Больно? — Я покачал головой. — Лулу увлекся. Он должен был только расквасить тебе нос, а не ломать его. Все сейчас нервничают.

— Ничего страшного, — сказал я.

— Да и вся история вышла некрасивой, это уж само собой. — Он поискал глазами сигареты на столе, нашел пачку с одной сигаретой, прикурил и откинулся в своем вращающемся кресле, положив ногу на ногу, сигарета застыла возле уха. — Иногда жизнь так закручивается, что за всем не уследить, и сейчас как раз такой период, мы здесь живем ненормально, нам надо как можно скорее разделаться с судом и возвратиться домой. Вот сейчас я и подхожу к тому, что собирался сказать. Мистер Шульц будет очень занят, как на суде, так и потом, я бы хотел, чтобы сейчас его ничего не отвлекало от дела. Тебе ясно?

Я кивнул.

— Тогда почему она этого не хочет понять? Дело серьезное, ошибок мы больше допускать не вправе, головы наши должны быть ясными. Я прошу только, чтобы она отдохнула несколько дней. Поехала бы в Саратогу, посмотрела бега, неужели так трудно?

— Вы имеете в виду миссис Престон?

— Она хочет присутствовать на суде. Тебе не надо объяснять, что произойдет, стоит ей только появиться в зале суда? Неужели ей безразлично, что ее сфотографируют и обзовут загадочной женщиной или еще что-нибудь смехотворное придумают? Что ее муж все узнает? Да и мистер Шульц человек семейный.

— Мистер Шульц женат?

— На очаровательной женщине, которая с тревогой ждет его в Нью-Йорке. Да. И что это за вопросы? Мы все, малыш, женатые люди, у каждого есть семья, которую надо кормить. Онондага стала тяжелым испытанием для каждого, и все может пойти прахом из-за этой проклятой любви. — Он смотрел на меня очень внимательно, откровенно наблюдая за моими малейшими движениями, а может, даже мыслями. Потом сказал: — Я знаю, что ты проводишь с миссис Престон больше времени, чем я или любой из наших, еще с того первого вечера, когда ты ходил в ее отель и присматривал за ней. Верно я говорю?

— Да, — сказал я с пересохшим горлом. Я боялся сглотнуть, чтобы он не заметил, как судорожно дергается мой кадык.

— Я хочу, чтобы ты поговорил с ней и объяснил — ради мистера Шульца ей необходимо уехать на несколько дней. Сделаешь?

— А мистер Шульц хочет, чтобы она уехала?

— И да и нет. Он хочет, чтобы она сама решила. Ты знаешь, есть женщины… — Казалось, он говорит сам с собой. После паузы он продолжил: — Женщины всегда были. Но за время совместной работы я его таким еще никогда не видел. Он ведь даже себе не признается, что она вертит мужчинами как хочет.

Зазвонил телефон.

— Ты меня пока не подводил, — сказал он, наклоняясь над столом, чтобы взять трубку. Потом бросил на меня знакомый взгляд поверх очков. — Смотри, не скурвись сейчас.

Я пошел в свою комнату поразмышлять об услышанном. Чтобы укрепить меня в желании освободиться от той жизни и той цели, которые я сам выбрал для себя, лучше и придумать было нельзя, и когда он сказал, что я должен поговорить с ней, я уже в точности знал, что буду делать дальше. Причем опасности я не преуменьшал. Интересно, это были мои собственные мысли о свободе или же я действовал под его влиянием? А опасность была настоящая. Все они были люди женатые, злые, непредсказуемые, дикие и необузданные, глубины их падения даже Бог не ведал, жили они тяжело, били без предупреждения. И мистер Берман всего, конечно, мне не сказал, я не знал, говорил ли он только от своего имени или же и от имени мистера Шульца тоже. Я не знал, что мне предстояло на этот раз — работать на самого мистера Шульца или же войти в сговор, чтобы наилучшим образом послужить его же интересам.

Если мистер Берман не хитрил, я мог гордиться тем, что он оценил мои способности и дает мне поручение, которое никто, даже он сам, лучше меня выполнить не сумеет. Правда, если ему было известно, что происходит между миссис Престон и мной, он все равно мог сказать то, что и сказал мне на самом деле. Если нас хотят убить, то убивать будут, скорее всего, не в Онондаге. А что, если мистер Шульц больше не может позволить себе держать ее рядом? Что, если я ему тоже больше не нужен? Тех, кто работал на него, он убивал издалека. Я понимал, раз я уезжаю, то, скорее всего, уезжаю умирать: либо он выведал мою сердечную тайну и, следовательно, убьет меня, либо мое отсутствие наведет его на мысль о моем предательстве, и финал будет тот же самый.

Впрочем, все эти размышления отражали лишь мое внутреннее состояние. Ничего подобного мне никогда бы не пришло в голову, имей я чистую совесть и не замышляй ничего. Тут я обнаружил, что готовлюсь к отъезду. Теперь я был обладателем большого гардероба и прекрасного чемодана из мягкой кожи с ремнями и бронзовыми застежками; я аккуратно складывал свои вещи — совершенно новая для меня привычка — и старался думать о том времени, когда смогу побеседовать с Дрю Престон. Появились первые признаки тошноты, я узнал страх, но все же я ничуть не сомневался, что воспользуюсь шансом, который предоставил мне мистер Берман. Я знал, что скажет Дрю. Она скажет, что не хочет расставаться со мной. Она скажет, что у нее большие планы, связанные с ее любимым чертенком. Она скажет, чтобы я передал Берману: она готова ехать в Саратогу, но только вместе со мной.

В один из последних летних вечеров, когда мистер Шульц вместе с Дрю устраивал в физкультурном зале окружной школы большой прием для всех жителей Онондаги, я и остальные гангстеры выехали из отеля; я даже не знал куда, мы разместились с вещами в двух легковых машинах и грузовике; в кузове грузовика сидел Лулу Розенкранц со стальным сейфом и кипой матрацев. За все время, проведенное в Онондаге, я так и не смог привыкнуть к ночи, такой черной она была; я даже не любил выглядывать из своего окна, потому что ночь стояла неумолимо черная; уличные фонари превращали магазины и дома в ночные тени; за городом и того хуже — бесконечная ночь была похожа на ужасное беспамятство; в нее нельзя было вглядеться, в ней не было объема и прозрачности нью-йоркских ночей; она не обещала грядущего дня, хотя бы вы и были готовы спокойно ждать его, и даже если светила полная луна, она только обнажала для вас черные контуры гор и молочно-черные пустоты полей. И самое страшное заключалось в том, что деревенские ночи и были настоящими ночами; и, как только вы переезжали мост через Онондагу и фары вашей автомашины выхватывали из темноты белую линию проселочной дороги, вы понимали, насколько тонка мерцающая ниточка вашего следа в этой непроницаемой черноте, как ничтожно тепло вашего сердца и вашего мотора для этой безразмерной темноты — это тепло не больше того, что еще живет в теле новопогребенного, которому уже все равно, открыты его глаза или закрыты.

Меня пугала моя собственная преданность Шульцу. Его власть надо мной ослабляла мой разум. Можно жить решениями других людей и вести терпимую собственную жизнь, но только до тех пор, пока первые проблески протеста не покажут вам суть этих людей, а суть эта — тирания. Мне совсем не нравилось, что Дрю осталась с ним, там, а меня, словно чемодан, увозят неизвестно куда. Как я с удивлением обнаружил, тайком взглянув на спидометр, когда мы приехали, расстояние оказалось не ахти какое, всего двенадцать миль или около того, но я чувствовал, что каждая миля ослабляла мою связь с Дрю Престон, а в надежности ее чувств я уверенности не испытывал.

Мы остановились около дома; кто его нашел, снял или купил, мне до сих пор неизвестно; вокруг этого фермерского дома фермы не было; это полуразвалившееся, покрытое дранкой строение с покосившимся крыльцом стояло на грязном склоне, выраставшем неожиданно над дорогой; с крыльца открывался хороший обзор и на запад, и на восток, оно, казалось, висело над дорогой. За домом склон шел еще круче вверх, лес на нем был темнее ночи, если это вообще возможно.

Так мы прибыли в нашу новую штаб-квартиру, которую и принялись осматривать с фонариком. Внутри очень скверно пахло; вежливые люди называют такой воздух «затхлым» — пахло старым нежилым деревянным домом; от окон остались одни прогнившие ставни; помет обитавших здесь животных успел превратиться в пыль; от входа вверх вела узкая лестница; справа от входа находилась комната, видимо гостиная, а за маленьким коридорчиком под лестницей — кухня, там была удивительная штуковина в раковине, ручной водяной насос, сначала из него слегка покапало, а потом с шумом вырвалась струя ржавчины и грязи; Лулу пришлось спасаться бегством. «Хватит болтаться под ногами, иди принеси что-нибудь», — прикрикнул он на меня. Я вышел на улицу к грузовику и помог перетащить в дом матрасы и картонные коробки с провизией и утварью. Все делалось при свете фонарика, пока Ирвинг не растопил камин в гостиной, что, конечно, улучшило дело, но не намного; на полу лежала дохлая птица, которая влетела сюда, скорее всего, через трубу, фантастично, потрясающе, я спрашивал себя, какой дурак выбирает жизнь в роскошных отелях, когда можно пожить в историческом особняке отцов — основателей Америки.

Поздно вечером приехал мистер Шульц, в руках он держал две большие коричневые сумки, заполненные судками с китайским грибным и куриным рагу из Олбани, и, хотя это, конечно, не добрая китайская еда, которой можно полакомиться в Бронксе, все равно мы приободрились. Ирвинг нашел несколько кастрюль, в них мы и разогрели ужин; мне досталось по приличной порции всего — и куриного рагу на горке дымящегося риса, и хрустящих жареных макарон, и грибного рагу на второе, и орешков нефелиума на десерт; бумажные тарелки немного размокли, но это ничего, ужин получился сытный, только вот чая не было, я пил одну воду, а мистер Шульц и другие запивали еду виски, что их, похоже, вполне устраивало. В гостиной горел камин, мистер Шульц закурил сигару и ослабил галстук; я видел, что настроение у него поднялось, видимо, ему хорошо было здесь, в этом укромном месте, вдали от людей, от которых он вот уже несколько недель не мог скрыться нигде в Онондаге и к которым возвращался уже завтра утром; мне кажется, он находил горькое удовольствие в этом бегстве в дыру, оно напоминало ему собственное положение, которое он оценивал как осаду.

— Вы, ребята, о Немце можете не переживать, — сказал он, когда мы расселись вдоль стен. — Немец сам о себе позаботится. Выбросьте из головы Большого Джули, он ваших забот не стоит. И Бо тоже. Они оказались не лучше Винсента Колла. Все оказались гнилушками. А вас я люблю. За вас, ребята, на все пойду. Что я раньше обещал, то выполню. Если кого ранят или посадят, или, не дай бог, еще чего хуже, не беспокойтесь, о ваших семьях будут заботиться также, как если бы вы нормально работали. Вы это знаете. Это касается всех, малыша тоже. Мое слово — кремень. Надежнее страховой компании «Пруденшиал». А теперь о суде. Через несколько дней все кончится. Пока фэбээровцы все лето грели жопы на пляжах, мы тут почву удобряли. Общественное мнение на нашей стороне. Видели бы вы вчерашнюю вечеринку. Это, конечно, не то, что бы вы или я устроили, да мы еще, когда вернемся, и устроим, но этой деревенщине понравилось. Все происходило в спортивном зале местной школы, украшенном гофрированной бумагой и надувными шариками. Я нанял местный оркестрик со скрипочкой и банджо, и уж они постарались отработать свои денежки. Черт возьми, я сам пустился в пляс. Я плясал со своей красоткой в толпе мытых и чистых бедняков. Я к ним очень привязался. Умников вы среди них не найдете, здесь живут только трудолюбивые недотепы, которые безропотно вкалывают до самой смерти. Но и от них кое-что зависит. Закон не Бог придумал. Закон — это общественное мнение. Я вам многое о законе могу рассказать. А мистер Хайнс еще больше. Когда мы заимели важнейшие полицейские участки, когда мы заимели местный суд и окружного прокурора Манхэттена, где был закон? Мы раздобыли человека, который будет меня завтра защищать, так вот он меня к себе на обед ни за что не пригласит. Он по телефону с президентом разговаривает. Но я заплатил ему столько, что он будет при мне, сколько потребуется. Вот так-то. Закон — это деньги, которые я плачу за него, закон — это мои накладные расходы. Трепачи могут одно сделать законным, другое — незаконным, все эти судьи, адвокаты, политики — они ведь тоже по-своему мошенничают, только стараются ручки не замарать. Разве их можно уважать? Не советую. Лучше уважайте себя.

Он говорил тихо, играя своим звучным голосом даже здесь, в двенадцати милях от Онондаги, в доме, который почти не виден с дороги в дневное время. Возможно, именно интимность каминного полумрака так влияет на людей, что они начинают слышать только собственные мысли и видеть одни тени.

— Они мне ведь честь оказывают, — продолжал он. — В конце концов, многие давно списали Немца в утиль. И все же сюда толпы народа понаехали, будто Онондага стала районом Нью-Йорка. Начиная от моего нового лучшего друга из центра. Так что все должно быть в порядке. Видите? Я четки раздобыл. Всегда с собой ношу. И на суд с собой возьму. Приятный сегодня вечер, и выпивка добрая. Я хорошо себя чувствую. Спокойно.

Наверху было две маленьких спальни, и после отъезда мистера Шульца я отправился спать в одну из них: не раздеваясь, я лег на матрас, голова моя оказалась под шипцом, и я попытался убедить себя, что сквозь тусклое оконное стекло вижу ночные звезды. Я не задавал себе вопроса, почему из двух маленьких спален одна полностью отдана мне, возможно, счел, что мне она полагается как воспитаннику, имеющему гувернантку. Когда я проснулся утром, то обнаружил в комнате еще двоих гостей, которые тоже спали в одежде на голых матрасах, их пушки в кобурах висели на крючках, торчащих в деревянной двери. Я встал, дрожа от холода, спустился вниз и вышел на улицу; еще толком не рассвело; уверенности, что вчерашний мир вернется, не было; он, казалось, застыл во влажной колеблющейся нерешительности, но вот что-то отделилось от этой белесой черноты, и в двадцати ярдах у дороги на уровне моего взгляда я заметил человека, в котором узнал Ирвинга; он сидел на верхушке телеграфного столба и сращивал провод, тот самый провод, что шел вверх по грязному склону мимо моих ног к передней двери фермы. Посмотрев за дорогу, я увидел там, внизу, белый дом с зеленой окантовкой и американский флаг, свисающий с большого шеста во дворе, а в сосновой роще за домом среди деревьев пряталось несколько белых кабинок с тем же зеленым обрамлением; у одной из них стоял носом к дороге черный «паккард» с покрытым инеем ветровым стеклом.

Обойдя наш дом с тыла, я нашел на склоне идеальное место, где мог отлить в неспешной задумчивости. Я вообразил, что если бы жил здесь, то постепенно образовал бы ущелье, не менее впечатляющее, чем то, которое нашла на прогулке Дрю Престон. Если я правильно понял появление двух храпящих незнакомцев наверху, мистер Шульц усилил огневую мощь своей банды. Я заметил также, что местоположение нашей развалюхи на обрыве очень удобно для обзора дороги в обоих направлениях. Едва ли кто сможет безнаказанно промчаться мимо дома на машине и расстрелять обитателей из автомата. Все это интересовало меня с технической точки зрения.

Но уже несколько часов спустя я уезжал, хотя не знал, надолго ли и куда. Моя жизнь перестала зависеть от меня, я уже был достаточно большой, чтобы понимать — далеко не все определяется моими решениями. Накануне вечером, когда мы сидели при свете камина, я почувствовал себя членом банды, причем за тем ужином в пустом укромном доме, ужином взрослых людей, гангстеров, которым уже нет пути назад, чувство это, видимо, было всеобщим, для меня такой внутренний звонок был громче колокольного звона, он возвещал конец юношеской самоуверенности, бессознательного убеждения, будто я могу убежать от мистера Шульца когда захочу. Я понял, что здешняя обстановка гангстерам ближе любой другой, что им здесь лучше, чем где бы то ни было еще. Я с нетерпением ждал, когда проснутся остальные члены банды. Я слонялся без дела, страдая от голода, и с тоской вспоминал мой завтрак в кафе, «Онондага Сигнэл», которую любил читать за завтраком, я тосковал по моей большой белой ванне с горячим душем. Можно было подумать, что я всю жизнь прожил в отелях. С крыльца я заглянул в окно гостиной. На столе стоял арифмометр мистера Бермана и телефонный аппарат, над которым колдовал Ирвинг; был там и кухонный стул с высокой спинкой; а посередине комнаты на полу торжественно покоился сейф компании Шульца. Сейф виделся мне неоспоримой причиной переполоха в последние сутки. Я смотрел на него не только как на вместилище наличности мистера Шульца, но и как на средоточие числового мира Аббадаббы.

Ирвинг заметил меня и приспособил к работе, мне пришлось подмести полы и протереть оконные стекла, чтобы в них хоть что-то было видно, потом я колол дрова для печи, отчего в носу засвербило, затем сходил в местный магазин, который находился в миле от дома, и купил бумажные тарелки и минеральной воды на завтрак — сущий бойскаут на загородном слете. Ирвинг вместе с Микки уехали на «паккарде», старшим остался Лулу, который заставил меня рыть яму для отхожего места, во дворе была уборная, по-моему, вполне пригодная, она, правда, чуть покосилась, но Лулу посчитал ниже своего достоинства пользоваться таким туалетом, так что мне пришлось взять лопату и рыть яму на ровном месте в лесу, над домом, все глубже вгрызаясь в мягкую почву; руки мои заныли и покрылись мозолями; наконец меня сменил кто-то из мужчин; мне казалось, я знал все опасности, связанные с преступной жизнью, а вот смерти от устройства отхожего места я, как выяснилось, не учел. И только когда возвратился Ирвинг и решительно соорудил небольшой деревянный трон из сосновых досок над ямой, я вновь обрел уважение к достоинству труда, Ирвинг все делал классно, он во всем был для нас примером.

Приведя себя в приличный вид, насколько это было возможно в тех условиях, я вместе с Ирвингом и Микки уехал в Онондагу; мы остановились на площади против здания суда, но не вышли из машины. Почти все места для парковки на площади были заняты, а фермерские колымаги все подъезжали; из них выходили мужчины в чистых и глаженых комбинезонах и их жены в старомодных цветастых платьях и широкополых шляпках; они поднимались по ступеням и входили в двери, чтобы зарегистрироваться в качестве членов жюри присяжных. Я видел, как вверх по холму шли правительственные юристы с портфелями, видел и Дикси Дейвиса, очень серьезного рядом с немолодым дородным адвокатом, пенсне которого болталось на черной ленте; вдруг по двое, по трое стали появляться парни, у которых из карманов пиджаков торчали блокноты, под мышкой они держали свернутые газеты, а свои аккредитационные карточки заткнули, словно перья, за ленты шляп. Я очень внимательно разглядывал репортеров, пытаясь угадать, кто из них работает на «Миррор»; может, человек в роговых очках, который бежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки; или другой, ослабивший узел галстука и расстегнувший ворот рубашки; о репортерах никогда ничего точно неизвестно, о себе они не пишут, они для тебя просто бесплотные существа, навязывающие слова, из которых складываются представления и мнения, себя они не выдают, совсем как фокусники, только жонглирующие словами.

На площадке перед входом стояла группа репортеров с большими камерами «Спид Грэфикс», но входящих в здание людей не снимала.

— Где мистер Шульц? — спросил я.

— Он прошел туда еще полчаса назад, когда эти задрыги только завтракали.

— Его все знают, — сказал я.

— В том-то и трагедия, — сказал мистер Берман. Он вынул пачку стодолларовых банкнот и отсчитал десять бумажек. — В Саратоге не выпускай ее из виду. Плати за все, чего она пожелает. Она женщина своенравная, с ней могут возникнуть проблемы. Там есть заведение, которое называется Брук-клуб. Оно наше. Если у тебя появятся трудности, обратись к человеку, который там работает. Понял?

— Да, — сказал я.

Он протянул мне деньги.

— Сам на них не играй, — сказал он. — Если хочешь заработать несколько долларов, то… ты ведь все равно будешь мне звонить каждое утро. Я кое-что знаю. И подскажу. Понял?

— Да.

Он отдал мне клочок бумаги с секретным телефонным номером.

— Женщины и бега опасны даже в отдельности. Вместе они просто гибельны. Если ты справишься с Саратогой, малыш, тогда тебе все по плечу. — Он откинулся на спинку сиденья и закурил. Я вышел из машины, взял из багажника чемодан и махнул рукой на прощанье. Мне казалось в тот момент, что я знаю пределы возможностей мистера Бермана; он сидел в машине просто потому, что ближе к зданию суда приблизиться не смел; он не мог пойти туда, куда хотел, жалкий горбатый человечек, который любил очень ярко одеваться и курить сигареты «Олд голд», только две эти слабости он и мог себе позволить в своей строго расчисленной жизни; оглянувшись, я увидел, что он смотрит мне вслед, бедный придаток Немца Шульца, его яркое отражение, зависимое и необходимое. В каком-то смысле именно он и управлял поразительным гением сокрушающей силы, который, оступившись, уже не поднимется никогда.

Глава шестнадцатая

Мгновение спустя на площади появился красивый темно-зеленый автомобиль с четырьмя дверцами и откидывающимся верхом, я не сразу понял, что за рулем Дрю, машину она не остановила, а лишь притормозила; я закинул чемодан на заднее сиденье, вскочил на подножку и, пока она переключала скорость, перевалился через дверцу на переднее сиденье, и мы уехали.

Я не оглядывался. Миновав на главной улице отель, с которым я мысленно попрощался, мы направились к реке. Я понятия не имел, где она раздобыла такую игрушку. Она себе, конечно, ни в чем не отказывала. Сиденья были покрыты светло-коричневой кожей. Желтовато-коричневый брезентовый верх был откинут и свернут на хромированных стояках, большая его часть тонула в специальной нише. Приборная доска была облицована хорошим деревом. Я сидел, положив руку на дверцу и откинувшись на сиденье, и наслаждался теплом; она повернулась ко мне с улыбкой.

Здесь я расскажу, как Дрю Престон водила машину; она делала это как-то по-девчоночьи; переключая скорость, она вся наклонялась вперед, ее стройная ножка, закрытая платьем, нажимала резко на сцепление, плечи она опускала, губу закусывала, а руку, лежащую на набалдашнике переключателя скоростей, начинала двигать прямо от плеча. На шее у нее была повязана косынка, она радовалась, что я сидел с ней рядом в ее новой машине, мы прогромыхали по деревянному мосту и выехали на развилку, от которой одна дорога уходила на восток, а другая — на запад, она свернула на восток, и от Онондаги остался только церковный шпиль да несколько крыш за деревьями; когда мы обогнули холм, исчезло и это.

Дорога шла среди гор и озер, мы мчались сквозь сосновые рощи, мимо маленьких белых деревенек, в которых единственный магазин занимал одно здание с почтой; она вела автомобиль сосредоточенно, положив обе руки на руль, и это выглядело со стороны столь заманчиво, что мне хотелось сменить ее и ощутить эту громадную восьмицилиндровую машину в своей власти. Но единственное, чему я пока не научился в своей гангстерской школе, это водить машину, а все же я убеждал себя, будто водить машину умею, хотя и не рвусь, — а вдруг она предложит мне попробовать? — я жаждал равенства, таким абсурдным желанием обернулась моя страсть; теперь-то я понимаю, каким несносным мальчишкой я был, как ненасытна была моя гордыня, но в то утро, утро нашей поездки среди дикой девственной природы, я должен был осознать, как далеки от меня нынешнего улицы Восточного Бронкса, где естественный мир явлен только в кучках конского навоза, раздавленного автомобильными шинами, из которого городские ласточки выклевывали сухие семена; я должен был почувствовать, каково дышать воздухом этих солнцем согретых гор в полном здравии, с тысячей долларов в кармане и с копошащимися в сознании видениями самых зверских убийств наших дней. Теперь я был серьезный парень, за поясом у меня торчал настоящий пистолет, и я понимал, что благодарить мне за это некого, что я должен принимать все как должное, поскольку всему этому есть цена, и цена настолько высокая, что я имею право насладиться тем, чем сейчас обладаю; я вдруг ощутил, что сержусь на Дрю; не отрывая от нее глаз, я мысленно рисовал себе все, что сделаю с ней, и, должен сознаться, мне доставляли удовольствие гадкие садистские картинки, порожденные моим горьким мальчишеским смирением.

И, разумеется, остановились мы тогда, когда этого захотелось ей; она бросила на меня взгляд, мелодично вздохнула, дескать, она сдается; мы резко свернули с дороги и запрыгали на кореньях, лавируя между деревьями; отъехав ровно настолько, чтобы нас не было видно из проезжающих мимо машин, мы остановились под высокими деревьями и сидели, молча глядя друг на друга в полном одиночестве; сквозь пятнистые кроны солнце то грело нас, то заливало ярким светом, легкая тень сменялась зеленоватым мраком.

Надо сказать, что Дрю в сексе шла окольными путями, сначала она целовала мои ребра и белую мальчишескую грудь, гладила бедра, ласкала мой анус, обсасывала мочки ушей и рот, и все это она делала так, словно ничего другого ей и не хотелось; она издавала короткие звуки от одобрения или удовольствия, будто комментируя свои действия; я слышал вздохи, бессловесные шепотки самой себе; она постепенно пожирала меня, съедала и выпивала, и совсем не для того, чтобы возбудить меня, какого мальчишку в такой ситуации требуется возбуждать? Я разбух с того самого момента, когда она остановила машину, и ждал, что она наконец обнаружит и эту часть моего тела, но она все медлила и медлила, и мне, в конце концов, стало нестерпимо больно; я думал, что сойду с ума, занервничал и только тут осознал ее достижимость, понял, что всем этим она лишь ждала, чтобы я сам открыл ее абсолютную готовность застыть и, для разнообразия, прислушаться ко мне. Это было по-девчоночьи, на удивление сдержанно и покорно, я не был искусен, я был просто самим собой, она заговорщицки хихикнула, испытывая удовольствие от собственного великодушия, не от возбуждения, а скорее от счастья принять в себя такого вот мальчишку; она обхватила меня ногами, и я, высунув ноги из открытой задней дверцы, раскачивал нас вверх и вниз на заднем сиденье, и, когда я кончил, она обняла меня так, что я вздохнуть не мог; она всхлипывала и целовала мое лицо, будто со мной случилось что-то ужасное, словно меня ранили, а она в порыве безнадежного сочувствия старалась поправить непоправимое.

Потом я шел за ней, совершенно голой, сквозь кустарник в такую неистовую зелень — которую она выбрала намеренно, а может, и случайно, потому что умела превосходно концентрировать мир вокруг себя, — что она навсегда запечатлелась в моей памяти, я шел за мелькающим белым телом, огибая деревья под переплетенными кронами, уклоняясь от хлещущих веток; вокруг щебетали невидимые птицы, напоминая мне о том, как поздно я их для себя нашел. Земля становилась все болотистей, а воздух все влажнее; я начал шлепать себя по голому телу в месте укусов; мне захотелось догнать ее, схватить и трахнуть еще раз; зачем она привела меня в это комариное царство? Но тут я наткнулся на нее, она сидела на корточках, пригоршнями черпала грязь и покрывала ею свое тело; мы стали обмазывать друг друга грязью, а потом пошли, как дети, в сгущающуюся темноту леса, как попавшие в ужасную беду сказочные дети, держась за руки, а беда наша и на самом деле была нешуточной, и вдруг мы оказались у тихого пруда, такой черной воды мне в жизни видеть не приходилось, и Дрю, конечно, вошла в него и меня за собой потащила, Боже, ну и вонища там стояла, было тепло и пенно, ноги мои тонули во влажном ковре прудовой травы, мне пришлось переставлять их, чтобы не завязнуть, а они вязли, она проплыла на спине несколько ярдов, а затем поползла на четвереньках; тело ее покрылось невидимой слизью, мое тоже, мы легли в эту жижу, и я вонзился в нее и, вдавливая ее белокурую головку в грязь, я накачивал на нее слизистую муть; мы лежали, колыхаясь в этой грязной жиже; я кончил, схватил ее так, чтобы она не могла и пошевелиться, и остался в ней, слыша ее громкое дыхание прямо в мое ухо; подняв голову, я заглянул в ее обеспокоенные зеленые, с паническими искорками глаза, потом снова набух прямо в ней, и она начала двигаться, на этот раз все продолжалось долго, на третий раз всегда получается долго; и я услышал ее первобытный голос, похожий на смертельный хрип, пронзительный бесполый лай; я снова и снова вонзался в нее, хрипы перешли в дрожащий отчаянный плач, и вдруг она так пронзительно вскрикнула, что я решил, будто сделал что-то не так, поэтому я слегка отстранился, чтобы взглянуть на нее; губы ее в судороге обнажили зубы, зеленые глаза затуманились, они потеряли всякий смысл, словно она обезумела, впала в детство и беспамятство, и на какое-то мгновение они вообще потеряли все человеческое, превратившись в глаза бездуховного существа.

Но вскоре она уже улыбалась, благодарно целовала и обнимала меня, словно я сделал для нее что-то очень приятное, подарил цветок или что еще.

Когда мы поднялись, шатаясь, на ноги, с нас летели шматы грязи, она рассмеялась и повернулась, чтобы показать мне свою спину, которую в тени просто не было видно; тело ее словно раскололи надвое, грудь и лицо ее, напротив, по-скульптурному заливало светом. Даже золотая головка ее тоже казалась расколотой пополам. Пришлось возвращаться в пруд, она выплыла на середину и крикнула, чтобы я плыл за ней; вода становилась холодней, дно глубже; мы заплыли за излучину, я не отставал от нее, демонстрируя лучшие образцы кроля, которому учат в организации молодых христиан; мы вышли на берег на дальней стороне, смыли с себя всю грязь и, насколько возможно, болотную слизь.

К тому времени, что мы добрались до машины, мы уже обсохли, но одеваться было все равно неприятно, будто надеваешь одежду на сильные солнечные ожоги; от нас пахло болотной тиной и лягушками, несколько миль мы ехали, не откидываясь на спинки сидений; добравшись до мотеля, мы сняли номер и вымылись вместе под душем, намыливая друг друга большим куском белого мыла, потом легли на кровать, и она свернулась калачиком около меня, положив мою руку себе на плечо, и этим уютным жестом создала, быть может, миг самой проникновенной интимности между нами, будто каким-то сказочным образом она стала моей ровесницей, подружкой, столь же страстно, как и я, мечтающей о повзрослении; нас отделяли друг от друга только телесные оболочки да длинная, полная ужасных сюрпризов жизнь впереди. Меня охватило чувство боязливой гордости. Я знал, что никогда не смогу обладать женщиной, которой обладал мистер Шульц, точно так же, как он сам не обладал женщиной Бо Уайнберга, потому что она маскировала свои следы, не оставляла после себя никакой привычки, приспосабливалась к обстановке, меняя свои настроения с каждым новым гангстером или мальчишкой; она никогда не напишет воспоминаний, даже если и доживет до глубокой старости; она никогда не расскажет о своей жизни, поскольку не нуждается ни в чьем обожании, поклонении или симпатии, поскольку все суждения, включая и суждения о любви, выражаются на языке самодовольства, который она так и не удосужилась освоить. Вот почему в том номере мотеля я чувствовал себя ее истинным защитником; она дремала на моей руке, а я следил за мухой, метавшейся под крышей нашего коттеджа; и вдруг понял, что Дрю Престон могла даровать только отпущение грехов, именно это вы получали от нее, а не совместное будущее. Было совершенно ясно, что такая проза, как спасение наших жизней, ее заинтересовать не могла, так что мне придется заниматься этим одному и за двоих.

Остальную часть дня мы ехали по Адирондакским горам; наконец горы пошли на убыль, земля стала приобретать более обжитой вид, и ближе к вечеру мы въехали в Саратогу-Спрингс и покатили по улице, которая имела наглость называться Бродвеем. Но, присмотревшись, я заметил и кое-что утешительное, город был похож на старый Нью-Йорк, а точнее, на то, как, по моим представлениям, должен был выглядеть старый Нью-Йорк; были там приличные магазины с нью-йоркскими названиями и полосатыми тентами, закрывающими витрины от косых лучей заходящего солнца; пешеходы на улицах не чета онондагцам; фермеров среди них не было вообще, машины на дорогах тоже были классными, некоторыми управляли водители в униформах; люди, вполне определенно принадлежащие к зажиточным классам, сидели на длинных верандах отелей и читали газеты. Мне казалось ужасно странным, что никто не нашел лучшего занятия на вечер, чем читать газету, но только до тех пор, пока мы не поселились в своем отеле «Грэнд Юнион», самом красивом, с самой длинной и широкой верандой; один мальчишка-посыльный отнес в номер наши сумки, другой отогнал на стоянку машину, и тут я увидел, что все читают газету под названием «Программа скачек»; на стойке около администратора лежала целая кипа этих газет с завтрашней датой и тотализаторным бланком. И никаких новостей, кроме лошадиных, в этой газете не было, — в августе в Саратоге никто ничем, кроме лошадей, не интересуется, и газеты с этим считались, публикуя исключительно статьи о лошадях и лошадиные гороскопы, будто землю населяли только лошади да горстка эксцентричных чудаков, собравшихся вместе с единственной целью — почитать о лошадиных делах.

Оглядев холл, я обнаружил парочку человек, интерес которых к лошадям был, скорее всего, притворным; эти двое плохо одетых людей сидели на соседних креслах и лишь поглядывали в газеты. Дежурный узнал мисс Дрю и обрадовался, что она наконец приехала; они уже начали беспокоиться, сказал он с улыбкой, и я понял, что у нее здесь заказан номер на весь месяц лошадиных бегов, причем не важно, приезжает она на бега или нет; сюда в это время года она бы явилась и без разрешения мистера Шульца. Мы поднялись в грандиозные многокомнатные апартаменты, которые сразу показали мне, насколько скромные и скудные услуги предоставлял нам отель «Онондага»; на кофейном столике стояла корзина фруктов с карточкой от администрации отеля, а в баре — поднос с бокалами и бутылями белого и красного вина, ведерко со льдом, четырехугольная бутылка с небольшой цепью, на этикетке которой было написано БУРБОН, еще одна такая же бутылка с надписью ШОТЛАНДСКИЙ и бутыль синего стекла с сельтерской водой; из длинных окон на пол почти отвесно падал свет, большие, медленно вращающиеся лопасти вентилятора, свисавшего с потолка, охлаждали воздух, кровати были необъятные, а ковры — толстые и мягкие. Как ни странно, но эта обстановка уронила мистера Шульца в моих глазах, потому что от него она никак не зависела.

Дрю наслаждалась, видя мой восторг, особенно когда, проверяя пружины кровати, я прыгнул спиной на постель, а она упала на меня, и мы стали кататься по кровати в шутливой борьбе, хотя и на самом деле испытывали силу друг друга. Она была достаточно ловкая, но я все равно быстро распял ее, так что ей пришлось сказать:

— Нет, нет, не сейчас, пожалуйста. На сегодняшний вечер у меня есть планы. Я покажу тебе кое-что совершенно замечательное.

Мы оделись в светлые летние наряды, я — в мой слегка измятый полотняный двубортный костюм, который она заказала для меня из своего магазина в Бостоне, она — в красивый голубой полотняный блейзер и белую плиссированную юбку. Мне нравилось, что мы одевались в своих комнатах, хотя двери между нами оставались открытыми, нравились мне и такие тщательные приготовления перед совместным появлением на людях. Мы прошли по холлу, где шаталось немало зевак, включая и пару моих обтрепанных приятелей; мостовые на улице отдавали тепло прохладному небу, и она предложила пройтись пешком.

Мы перешли улицу, я заметил, что полицейский регулировщик был в белой рубашке с короткими рукавами. К полицейскому управлению, которое столь легкомысленно одевало своих сотрудников, серьезно я отнестись не мог. Я не знал, в какое замечательное место она вела меня, но решил, что пора возвращаться из страны грез на землю. Было бы великолепно снова оказаться с ней в глухом лесу, но мы шли мимо аккуратных лужаек, в тени высоких деревьев прятались роскошные дома; это был ухоженный и солидный курорт, мне не хотелось замечать ничего, кроме нее; она была так ослепительна, что заставляла забыть обо всем; не нашлось ни одного прохожего, который не обратил бы на нее внимания; я этим по-дурацки гордился, но мы держались за руки, и тепло ее руки тревожило меня, оно напоминало о том, что она из плоти и крови, порождая в моем мозгу картины жестокого возмездия.

— Не подумайте, что я невежа, — сказал я, — но мне кажется, что мы не должны забывать, в каком положении находимся. Я сейчас отпущу вашу руку.

— А я не хочу.

— Это же только на время. Пожалуйста, отпустите. Я вам кое-что хочу сказать. На мой профессиональный взгляд, за нами следят.

— Зачем? Ты уверен? Как интересно, — сказала она, оглядываясь. — Где? Я никого не вижу.

— Не оглядывайтесь, пожалуйста. Вы ничего не увидите, поверьте мне на слово. Где находится то место, куда мы идем? Полицейским в этом городе, учитывая, что деньги они получают из Нью-Йорка, доверять нельзя.

— В чем?

— В том, что они сумеют защитить законопослушных граждан, которыми мы с вами хотим казаться.

— А от кого нас надо защищать?

— От таких же, как мы. От толпы.

— А я толпа? — спросила она.

— Да нет же, это я просто так говорю. Вы — любовница гангстера.

— Я твоя любовница, — сказала она подумав.

— Вы — любовница мистера Шульца, — сказал я.

Стоял тихий вечер.

— Мистер Шульц — очень посредственный человек, — сказала она.

— Вы знаете, что ему принадлежит Брук-клуб? У него хорошие связи в этом городе. Вам не кажется, что он вам не доверяет?

— Конечно, он тебя прислал. Ты за мной следишь.

— Вы же сами об этом попросили, — сказал я. — Значит, они будут следить за нами обоими. Вы знаете, что он женат?

Немного подумав, она ответила:

— Да, пожалуй, знаю.

— Ну и что из этого следует для вас? Вы хотя бы представляете? Я считаю, он совершил смертельную ошибку, когда вытащил Бо из ресторана вместе с вами.

— Подожди, — сказала она. Дрю дотронулась до моей руки, и мы остановились, глядя друг на друга, в тени высокого кустарника.

— Вы считаете, что он посредственный? Так думали все, кто сейчас в могиле. Помните ночь, когда вы вышли из своей комнаты? А я снова уложил вас спать?

— Ну?

— Они избавлялись от трупа. От толстяка с тросточкой. Он украл какие-то деньги. Он, конечно, не вы. Я хочу сказать, мир без него ничего не потерял. Но ведь это было.

— Бедняжка ты мой. Так вот в чем дело.

— А помните, что было с моим носом? Так это мистер Шульц приказал Лулу расквасить мне его, чтобы оправдать кровь на ковре.

— Ты меня защищал. — Я почувствовал на щеке ее холодные мягкие губы. — Билли Батгейт. Мне нравится это имя, которое ты выбрал для себя. Ты знаешь, как сильно я люблю Билли Батгейта?

— Миссис Престон, я так в вас втюрился, что уже ничего вокруг не вижу. Но говорить об этом я не могу. Я даже думать об этом не решаюсь. Сюда приезжать не следовало. Может, нам уехать? Этот человек убивает постоянно.

— Мы еще поговорим об этом, — сказала она, взяв меня за руку, мы повернули за угол и, миновав высокие кусты, оказались у ярко освещенного павильона, в который стекались потоки людей, машины подъезжали, словно на концерт.

Мы стояли под тентом, освещенным голыми лампочками, и смотрели, как по грязному кругу водили лошадей, на каждой была небольшая бархатная попонка с номером, так что люди, стоявшие с напечатанными программками в руках, могли познакомиться с ее родословной и другими данными. Молодых лошадей, которые еще не участвовали в бегах, выставили на продажу. Дрю объясняла мне все это тихим голосом, как в церкви. Я был чересчур взволнован и почти ненавидел ее за то, что она привела меня сюда. Она не умела концентрировать внимание на важном. Ум ее работал ненормально. Я отметил, что шкуры лошадей лоснились, а хвосты были заплетены в косички, одни задирали головы и пытались сдернуть уздечку, или недоуздок, или как там это еще называется, другие вышагивали, опустив морду к земле, но все были невероятно тонконогие и двигались очень красиво. Их водили по кругу, кормили, тренировали и натаскивали для дела, жизнь их им не принадлежала, но они обладали природной грацией, как обладают мудростью, и я проникся к ним уважением. От них исходил приятный соломенный дух, что было под стать их величавому животному естеству. Дрю разглядывала их внимательно; когда при виде какой-нибудь лошади у нее от восторга перехватывало дыхание, она молча указывала на нее. По какой-то странной причине я начал ее ревновать.

Я заметил, что люди, рассматривающие лошадей, были одеты в аккуратные костюмы для верховой езды; мужчины носили шелковые галстуки; многие держали в руках длинные мундштуки, как у президента Рузвельта, вид у них был такой надменный, что я поневоле расправил плечи. Таких красивых, как Дрю, среди них, конечно, не было, но всех отличали длинные шеи; прямые и поджарые, они выделялись врожденной уверенностью, и я подумал, что было бы неплохо раздобыть программку с их родословной и другими данными. Как бы то ни было, но я стал понемногу расслабляться и, наконец, успокоился. Я находился в недоступном королевстве избранных. Человек из преступного мира тут сразу выдавал себя. По нескольким малозаметным взглядам, брошенным в мою сторону, я понял, что, несмотря на мой костюм, выбранный Дрю со свойственным ей большим вкусом, и фальшивые очки, которые я сподобился посадить на нос, они с трудом выдерживают меня. Мне пришло в голову, что Дрю бессознательно, но столь же уверенно, как и мистер Шульц, создавала вокруг себя свой мир.

После одного-двух кругов по рингу лошадей уводили через специальный проход в то, что с того места, где я стоял, казалось амфитеатром со зрителями и распорядителем. Дрю вывела меня на улицу и через освещенный парадный вход, где около своих машин стояли водители, мы вошли в амфитеатр и увидели сверху тех же самых лошадей под яркими светильниками аукционного ринга, распорядитель или аукционист расписывал их достоинства. А потом их брали под уздцы и подводили к возвышению, с которого аукционист руководил торгом; в торге, как я заметил, участвовали не те, кто сидел в креслах, а их агенты, они стояли там и сям в толпе и выкрикивали ставки, незаметно назначаемые их патронами. Все выглядело очень загадочно, ставки поражали воображение, поднимаясь скачками до тридцати, сорока, пятидесяти тысяч долларов. Такие суммы пугали даже лошадей, многие из них, появившись на ринге, роняли катыши дерьма. Тут же выходил негр в смокинге с граблями и совком убирал следы конфуза.

Вот такой был спектакль. Через три минуты я уже насмотрелся, а Дрю все никак не могла насытиться. Прямо над тем местом, где мы стояли, постоянно сновали люди, чем-то напоминая лошадей на ринге. Дрю встретила своих знакомых — супружескую чету. Потом к ним подошел мужчина, и вскоре она уже стояла в небольшой группе беседующих людей, не обращая на меня никакого внимания. Это настроило меня на соглядатайский лад, чего, впрочем, от меня и ожидали. Я был полон презрения, женщины здоровались, целуясь в щечку, но на самом деле они лишь слегка соприкасались щеками и целовали воздух около уха подруги. Все были рады видеть Дрю. У меня возникло ощущение какой-то органической инородности. Они захихикали, и я решил, что они смеются надо мной, совершенно невероятное предположение, что я и сам понимал, но все же отвернулся и, облокотившись на перила, начал рассматривать лошадей внизу. Я перестал понимать, что здесь делаю. Мне стало очень одиноко. Мистер Шульц смог удержать Дрю на несколько недель, меня ей хватило на пару дней. Зачем я рассказал ей о своих опасениях? Опасения ее не интересовали. Я открыл ей, как убили Джули Мартина, а она отреагировала так, словно я говорил об ушибленном пальце.

Но вот она подошла ко мне и обняла меня за плечо, и мы вместе стали смотреть вниз на новую, только что выведенную лошадь, и через тридцать секунд я уже снова любил ее без памяти. Недовольство мое рассеялось, и я уже корил себя за сомнение в ее постоянстве. Она сказала, что надо поужинать, и предложила поехать в Брук-клуб.

— Вы думаете, это хорошо? — спросил я.

— Будем играть свои роли, — сказала она. — Любовница гангстера и ее филёр, ее тень. Я умираю от голода. А ты?

До Брук-клуба мы доехали на такси; клуб оказался вполне элегантным заведением, большой навес, двери из цветного стекла, обитые кожей стены, темно-зеленая мебель, маленькие затененные лампы на столах и фотографии знаменитых скачек на стенах. Он был побольше Эмбасси-клуба. Хозяин взглянул на Дрю и без лишних слов провел нас к столу рядом с небольшой танцевальной площадкой. Это был тот самый человек, к которому я в случае чего должен был обратиться, но посмотрел он так, словно меня и не было, заказ делала Дрю. Она заказала креветки, холодный ростбиф, черный хлеб и салат с анчоусами, я и не подозревал, насколько проголодался. Заказала она и бутылку красного французского вина, которую я пил вместе с ней, хотя большую часть выпила она. В клубе было так темно, что если бы даже ее друзья с бегов пришли сюда, то в этой полутьме они, скорее всего, не узнали ее. Мне снова стало хорошо. Вот она сидит за столом напротив меня, мы завернуты в свой кокон света, и мне приходится напоминать самому себе, что я был с ней, что я знаю ее физически, что она кончила, когда была со мной, потому как я хочу, чтобы это повторялось снова и снова, но с тем ощущением, будто все это в первый раз, с теми же вопросами, ожиданиями и игрой воображения, будто она была актрисой кино. В этот момент я начал понимать, что человек не способен помнить секс. Можно помнить сам факт, антураж, даже детали, но собственно секс, его субстантивную правду запомнить нельзя, он по природе своей самостирающийся; можно помнить его анатомию и суждение о том, насколько он понравился, но, что он из себя представляет как вспышка бытия, как потеря, как доказательство любви, от которой сердце останавливается, будто от казни, — этой памяти в мозгу нет, только вывод, что это произошло, да силуэт, который снова хочется наполнить деталями.

А затем на эстраде появились музыканты, это оказались мои друзья из Эмбасси-клуба, та же самая группа, с той же самой костлявой хмурой солисткой, которая поверх вечернего платья без лямочек накинула пелерину. Она сидела на стуле сбоку и кивала в такт первой инструментальной пьесы; заметив меня, она улыбнулась и махнула рукой, но кивков не прекратила; я был очень горд, что она узнала меня. Каким-то образом она сообщила обо мне другим оркестрантам; саксофонист повернулся ко мне и мотнул своей трубой; ударник рассмеялся, увидев мою спутницу, и повращал палочками; я снова почувствовал себя дома.

— Это мои старые друзья, — сказал я Дрю, перекрикивая музыку, я был рад показать себя бывалым человеком, сунув руку в карман, я убедился, что не потерял тысячу долларов мистера Бермана, и тут меня осенило, что в паузу следовало бы купить выпивку для оркестра.

К концу ужина Дрю немного окосела, она сидела, положив локти на стол и подперев щеку рукой, и глупо улыбалась мне. Я уже перестал волноваться; темнота ночного клуба успокаивала, такая темнота служит убежищем, не то что обнаженная темнота настоящей ночи с неимоверным весом непредсказуемого неба; музыка была понятной и глубокой; они исполняли свои обычные песни, одну за другой, каждая казалась значимой и своевременной; каждая сольная мелодическая линия обладала ясностью истины. И так получилось, что они спели песню «Я и моя жизнь»; услышав ее, мы рассмеялись. Мы с те-е-енью идем по проспе-е-ек-ту вдвоем — пелось в этой хитрой песне; мне почудилось, что в ней содержится какое-то послание о нашей общей тайне, я бы не удивился, если бы сейчас в зал просеменил Аббадабба Берман, как всегда, я не мог чувствовать себя в безопасности, находясь вдали от мистера Шульца; Дрю хорошо придумала прийти сюда; если за нами следят, то мы правильно сделали, ужиная в его клубе; как лояльные люди мы возвращаем ему деньги, это было его владение, здесь я чувствовал себя ближе к нему, потому и перестал бояться.

Я решил впредь не волноваться и препоручить нашу судьбу импульсивным желаниям Дрю, подчиниться ей как радетельнице интересов мистера Шульца; она знала больше меня — оно и понятно, — и то, что мне представлялось ее непрактичностью, было проявлением силы ее натуры. Она на самом деле неплохо ориентировалась в этом мире и, несмотря на все свое безрассудство, была пока еще жива. И в Саратоге ей на самом деле ничего не угрожало. Да и присматриваю я за ней по заданию мистера Шульца. Я не знаю, кто предложил поездку сюда — к примеру, она могла делать вид, будто не хочет уезжать из Онондаги, а мистер Берман все же настоял на своем.

Затем около нашего столика начались танцы, и, когда она захотела потанцевать со мной, я решительно заявил, что нам пора домой. Счет я оплатил, следуя ее совету о чаевых, а уходя, оставил деньги для оркестрантов. До отеля «Грэнд юнион» мы доехали на такси и демонстративно вошли в разные двери своих сообщающихся номеров; оказавшись же внутри, с хихиканьем открыли разделявшую нас дверь.

Но спали мы каждый в своей кровати; проснувшись утром, я обнаружил на подушке записку: она уехала завтракать с друзьями. Она написала, чтобы я купил пропуск в клуб и ждал ее в полдень на ипподроме. Там же она указала номер своей ложи. Мне нравился ее почерк, она писала ровно, круглыми буквами, с почти типографской аккуратностью, точки обводила маленькими кружками.

Я принял душ, оделся и бегом спустился вниз. Два соглядатая исчезли. В гостиничном киоске я купил утренние газеты, вышел с ними на галерею, сел в плетеное кресло и прочитал их все. Жюри присяжных было уже отобрано. Защита ни разу не воспользовалась своим правом отвода. Сам суд начнется сегодня, прокурор, по свидетельствам журналистов, сказал, что суд продлится не более недели. «Дейли ньюс» опубликовала фотографию мистера Шульца и Дикси Дейвиса, беседующих голова к голове в коридоре суда. На снимке в «Миррор» мистер Шульц спускался по ступеням здания суда с широкой деланной улыбкой на лице.

Выйдя из отеля, я нашел на Бродвее аптеку с телефоном. Разменяв пригоршню мелочи, я попросил телефонистку соединить меня с номером, который я получил от мистера Бермана. До сего дня не знаю, как ему удавалось добывать телефонные номера, о которых не подозревала даже телефонная компания, но на мой звонок он ответил сразу. Я рассказал ему, что мы добрались до города в намеченное время, посетили аукцион лошадей-однолеток и что нынешний день собираемся провести на скачках. Я сказал ему, что миссис Престон встретила здесь своих друзей, глупцов, с которыми и ведет глупые разговоры. Я сказал, что накануне мы ужинали в Брук-клубе, но я решил не раскрывать себя хозяину, поскольку все шло нормально. Я говорил ему только правду, зная, что он все и так уже знает.

— Хорошо, малыш, — сказал он. — Хочешь заработать немного денег?

— Конечно, — сказал я.

— В седьмой скачке обрати внимание на лошадь под третьим номером. Выигрыш будет неплохой, и вероятность его весьма велика.

— Как ее зовут?

— Откуда я знаю? Посмотри в программку, но главное, запомни число три, ты ведь можешь запомнить три? — Он говорил раздраженно. — Весь выигрыш можешь оставить себе. Возьми его с собой в Нью-Йорк.

— В Нью-Йорк?

— Да, поезжай поездом. Ты нам потребуешься. Отправляйся домой и жди там.

— А как быть с миссис Престон? — спросил я.

В этот момент вмешалась телефонистка, попросила доплатить пятнадцать центов. Мистер Берман узнал, с какого номера я звоню, и приказал мне повесить трубку. Я так и сделал, и почти тотчас телефон зазвонил.

Я услышал, как он зажигает спичку, а затем выдыхает полные легкие дыма.

— Ты уже дважды назвал людей по имени.

— Виноват, — сказал я. — Но что мне с ней делать?

— Где эта птичка сейчас?

— Завтракает.

— Два твоих приятеля сейчас в дороге. Ты, возможно, увидишь их на ипподроме. Может, один из них подвезет тебя до станции, если ты хорошо его попросишь.

Вот что я думал, бродя по улицам Саратоги вокруг одного и того же квартала, но делая вид, будто куда-то иду: они дали мне все эти деньги не на один-два дня, их вполне хватит на самые щедрые недельные траты — отель, рестораны, ставки на бегах, если Дрю Престон вдруг захочет поиграть. Но что-то изменилось. Либо я им действительно нужен в Нью-Йорке как авангард, либо они усылают меня туда, где я не буду им мешать, но что-то изменилось. Может, оставшись без Дрю, мистер Шульц дал уговорить себя, что она опасна для него, а может, его охлаждение всего лишь отражало ее равнодушие; мистер Берман считал, что мистер Шульц безоглядно влюблен, но, подумав, я понял: уже через неделю, что я провел в их обществе, мистер Шульц перестал замечать Дрю; она превратилась во что-то вроде витрины, украшения; она перестала быть возлюбленной, по которой вздыхают и которой жмут ручку, с которой ведут себя трогательно и глупо, как и подобает влюбленным. Какое бы решение они ни приняли, естественно было ожидать худшее. Я горжусь тем мальчишкой, которым был, горжусь тем, что не потерял головы, несмотря на весь ужас своего положения; как известно, быстрее всего соображает тело, тело соображает уверенно, безошибочно; оно, в отличие от мозга, не зависит от характера, и счастливая догадка моего тела состояла в том, что должно случиться наихудшее; я не помню, как вошел в отель, пересек холл, но осознал себя уже в своей комнате, рука моя сжимала заряженный пистолет. Так мне стала ясна моя догадка. Наихудшее означало, что он изменил к ней отношение, что ему требовались новые смерти, он так быстро теперь насыщался очередной смертью, что следующая была ему нужна все быстрее и быстрее. Что Дрю может ему сказать или сделать, если он не способен защитить себя самого, если он не в ладах с законом, если его банда разлетается, словно осколки разорвавшейся бомбы, а он остается один, как те плачущие китайчата после бомбежки, и вокруг него все рушится?

Интересно, что мистер Шульц знал о предательстве все, кроме того, как оно творилось в той радостно-плотоядной атмосфере, в которой жил каждый из нас, иначе зачем бы его Аббадаббе было подсказывать мне номер лошади? Мистеру Шульцу не хватало воображения, ум у него был обычный; Дрю права, он посредственность. Но как бы то ни было, на мне теперь лежала невообразимая ответственность, я должен все организовать, заставить людей действовать по моему разумению, хотя способов влияния на них у меня не было никаких. Обдумывая свое положение, я вспомнил, что в кино влиятельные люди имели помощников и секретарей. Карточка, лежавшая прямо перед моим носом, предлагала список услуг отеля «Грэнд юнион», включающих массажиста, парикмахера, цветочника, представителя «Вестерн юнион» и много чего еще другого. Весь отель был в моем распоряжении. Успокоившись, я снял трубку телефона и самым своим низким и тихим голосом, чуть гнусавя на манер друзей Дрю Престон, сообщил телефонистке отеля, что хочу связаться с мистером Харви Престоном из «Савой-Плаза» в Нью-Йорке, а если он там не живет, то выяснить его новый номер телефона, возможно, в Ньюпорте. Когда я повесил трубку, у меня, непревзойденного жонглера, дрожали руки. Рассудив, что Харви найдут не сразу, а если найдут, то непременно в постели с компаньоном по его вкусу, я позвонил в отдел обслуживания, где мой заказ выслушали с почтением; я заказал сладкую дыню, кукурузные хлопья со сметаной, яичницу с ветчиной, колбасу, тосты, повидло, пирожки с мясом, молоко, кофе — больше в меню ничего не было. В ожидании завтрака я сел в кресло у открытых окон и сунул пистолет под подушку. Мне казалось очень важным сидеть не шевелясь, будто в очень горячей ванне. Машину, конечно, поведет Микки, а с ним, скорее всего, будет Ирвинг, ведь любое дело в Саратоге потребует точности, а возможно, и терпения, тут важнее сосредоточенное умение, а не дикая ярость. Мне они оба нравились. Тихие мужчины, которые никому не желали зла. Они не любили жаловаться. Даже внутренне противясь, задание они все равно выполнят.

Я обдумывал, что скажу элегантному Харви. Я очень надеялся, что его отыщут по телефону. Сказать ведь можно и правду. Он, конечно, выслушает меня, хотя безопасность жены, похоже, все это лето его мало занимала; наверняка неоплаченные счета и погашенные банковские чеки лились на него потоком. Я буду говорить сугубо по-деловому. В тот момент у меня никакого личного интереса к миссис Престон не было, и уж заведомо я не испытывал ничего, что бы окрасило мой голос любовью или виной. Да и вообще перед Харви я вины чувствовать не мог. Но, помимо этого, я, кажется, потерял в тот момент всякую способность к сексуальному влечению, ужас убивает его, я не только не помнил, как ласкал Дрю, но теперь и вообразить этого не смел. Она меня не интересовала. В дверь постучали, в номер въехал мой завтрак, тележку под белой скатертью превратили в обеденный стол. Все блюда были сервированы на массивном серебре. Дыня лежала в ведерке со льдом. Предыдущим вечером я узнал от Дрю, что платить большие чаевые не принято, и отослал официанта надменным жестом. Я сидел, чувствуя, как мне в зад упирается дуло пистолета, и смотрел на этот грандиозный завтрак так, словно на моей тарелке лежали все яства Батгейт авеню. Я скучал по матери. Где мой черно-белый клубный пиджак «Шэдоуз»? Как хорошо воровать продукты с тележек, слоняться около пивных складов и ждать появления великого Немца Шульца.

В полдень, уложив вещи в сумку и оставив ее внизу у портье, я выяснил, где находится ипподром, и отправился туда пешком. До него было около мили пути по широкому бульвару, застроенному темными трехэтажными зданиями, каждое из которых имело большое крыльцо, здания стояли впритык друг к другу. В передних двориках висели объявления ПАРКУЙТЕСЬ ЗДЕСЬ, обитатели домов стояли на обочине и взмахом руки зазывали проходящие машины к себе. В Саратоге каждый пытался заработать, даже владельцы таких больших островерхих домов. Большинство водителей направлялось к стоянке ипподрома, на перекрестках полицейские в рубашках с короткими рукавами жестами подгоняли машины. Никто, казалось, не спешил, черные автомобили двигались с респектабельной медлительностью, никто не сигналил и не пытался обогнать друг друга, такой чопорной автомобильной кавалькады мне еще видеть не приходилось. Я высматривал «паккард», хотя и знал, что его здесь быть не может. Если они выехали рано утром, то даже с Микки за рулем раньше чем к трем часам дня им все равно сюда не добраться. Неожиданно, будто башня замка с вымпелом, среди деревьев появилась зеленая крыша трибун, и вот я на ипподроме; множество людей в панамах и под зонтами придают дню праздничность; они идут через ворота, в руках у них бинокли, мужчины набрасываются на программки, ипподром поменьше стадиона «Янки», но все равно значителен; в этом деревянном строении, выкрашенном в белые и зеленые цвета, было что-то от старого заслуженного парка с клумбами вдоль дороги. Я встал в очередь за билетами, но выяснилось, что мне, несовершеннолетнему, без взрослых билет не продадут, парню, который сообщил мне об этом, я хотел сунуть в рожу дуло пистолета, но сдержался и попросил пожилую чету купить для меня билет и провести меня на ипподром, что они любезно и сделали, как это унизительно для близкого сообщника одного из самых жестоких гангстеров страны.

Потом, когда я поднялся по лестнице на трибуны и впервые увидел большой зеленый овал внизу, я тотчас же успокоился; приятно было смотреть из глубокой тени на зеленое, залитое солнцем поле, мне было знакомо это чувство, оно возникало и на бейсболе, и на футболе, а теперь я убедился, что его может вызвать и дорожка ипподрома — чувство радостного ожидания предстоящего спортивного поединка, будущей борьбы, призрачных лошадей, несущихся к финишной черте в первобытном великолепии воздуха и света. Это место по мне, я упивался неожиданной уверенностью, которую рождает узнавание.

Вот в такой прекрасный день я взвалил на себя бремя серьезнейшей ответственности; казалось, что весь мир пришел играть на бегах, простые люди будут делать ставки на трибунах и стоять под солнцем у поручня, вглядываясь в дорожку, от которой им видна только финишная часть, более зажиточные сидят повыше под деревянными навесами, так что им видно побольше, у переднего края трибун разместились ложи, которые на весь сезон закупают политики, богатеи и знаменитости, но если в какой-то день ложи свободны, то их можно занять, подкупив служителя, и, наконец, на специальном основании над трибунами возвышался дорогой клубный домик, где в ожидании начала скачек за столиками завтракали настоящие ценители. Я нашел Дрю именно там, за столиком на двоих, перед ней стоял бокал белого вина.

Я, разумеется, знал, что, говори ей, не говори, она все равно не уйдет, не сделав ставок. Я также знал, что если я расскажу ей об опасности или каким-то образом выдам свой страх, то глаза ее затуманятся, ум отключится, душой и разумом она замкнется в себе и тот свет, что горит сейчас в ее глазах, померкнет. Ей нравилась моя зрелость. Она любила мою уличную бесшабашность, ей нравилось, чтобы ее мальчишки были услужливыми и смелыми. Поэтому я сказал ей, что точно знаю, какая лошадь придет первой в седьмом забеге, и что собираюсь поставить всю свою наличность на эту лошадь и заработаю много денег, — ей хватит на конфеты и шелковое белье на всю оставшуюся жизнь. Хотя говорилось это в шутку, но слова звучали сдавленно, с большей выразительностью, чем мне хотелось, они будто провозглашали мою детскую любовь, и бездонные зеленые глаза ее заискрились. А потом мы оба сидели в молчании и великой грусти, казалось, каким-то своим особым чутьем она поняла все, что я не решился сказать. Я не мог смотреть на нее и, отвернувшись, разглядывал облитый солнцем ипподром, длинную, широкую, тщательно ухоженную и взрыхленную овальную дорожку с белым забором, внутри которого находился еще один, травяной, овал с препятствиями для стипль-чейза, а внутри его виднелись куртины белых и красных цветов и пруд с настоящими лебедями, которые скользили по воде, и все это располагалось в большой цветущей долине, простиравшейся до далеких Беркширских холмов на востоке, но я видел один только овал и обегал взглядом замкнутую дорожку, будто это была бесконечная переборка, будто дышал я не прекрасным воздухом, а удушающими выхлопами дизеля в кубрике буксира, будто каждое мгновение, прожитое нами с тех пор, существовало лишь в моем воображении и служило отсрочкой того момента, когда огромное вздымающееся море разверзнется и проглотит ночную жертву, будто малознакомые мне, уже мертвые люди пока еще не умирали.

Домик потихоньку заполнялся людьми, и хотя ни она, ни я есть не хотели, мы жевали холодную лососину и картофельный салат; наконец, на дорожке появились верховые в красных камзолах, пропела труба, и лошади со своими жокеями медленно прошли мимо нас к далекому виражу, где находились стартовые ворота, и первая из дневных скачек началась; лошади будут стартовать каждые полчаса, каждые тридцать минут они будут мчаться по широкой взрыхленной дорожке милю, больше, а иногда меньше, вы видите сначала, как они вырываются из стартовых ворот, а потом, если у вас нет бинокля, они превращаются в катящееся облако, будто по дальней стороне дорожки катится одно животное, причем катится не так уж и быстро, и только когда оно снова становится исхлестанными и иссеченными перенапрягшимися лошадьми, ты понимаешь, какую длинную дистанцию и за какое короткое время они проскакали, ты понимаешь, что за стремительные бестии эти лошади, которые несутся вскачь мимо тебя и пересекают финишную черту перед трибунами, под привставшими в стременах жокеями. Во время скачки много шума, гама, криков и возгласов, но это совсем не тот шум и не те крики, которые звучат на бейсбольном стадионе, когда Лу Джериг добегает до своего города; это не звуки счастливой жизни, и они прекращаются сразу после финиша первой лошади; они умирают мгновенно, словно от удара плеткой; и все возвращаются к своим программкам, чтобы потратить следующие полчаса на новые ставки, и только победители гудят от радости или галдят, переживая выигрыш; сами лошади здесь никого не интересуют, разве что владельца, стоящего в круге победителя перед трибунами и позирующего перед фотографами вместе с жокеем и самой лошадью в венке из гвоздик.

И я понял, что имел в виду мистер Берман, когда говорил о значении номеров, которые несут на себе лошади по дорожке; эти номера появляются на больших стендах перед трибунами и обозначают очередность прихода на финиш. Даже для самых зажиточных фермеров, которые покупают на торгах однолеток, тренируют их, посылают участвовать в скачках и зарабатывают на них состояния, лошади всего лишь бегущие числа, живые номера.

Но все эти впечатления я впитывал лишь, фигурально выражаясь, уголками глаз, периферией моего внимания; я то покидал Дрю, то возвращался к ней, а потом проводил ее в ложу и оставил там, а сам отправился высматривать повсюду знакомых гангстеров и гангстеров мне не знакомых, поскольку сегодня были не лошадиные смотрины для избранных, как предыдущим вечером, а большой сбор всех бездельников мира; я видел людей, которые совали свои два доллара в окошечко кассы — совершенно конченые типы, видел мужчин в майках, стоящих на солнце у перил и сжимающих билеты, которые были их единственным шансом выбраться, из чего угодно, но выбраться, мне еще не доводилось видеть в яркий солнечный день столь бледных людей; на каждой трибуне в каждом ряду встречались такие, кто знал больше других; они цедили слова сквозь зубы и кивали с умным видом, то была ветхая трибуна жизни, прибежище нечистых занятий; любители разбавленного виски со льдом хотели от жизни слишком многого и теряли не меньше; они стояли в очередях к кассам, исполняя на этих скрипучих, старых деревянных трибунах демократические ритуалы азартной игры.

Единственное, о чем я попросил Дрю, это не спускаться в загон, где знатоки осматривают лошадей, еще до того как их выводят на дорожку, а сидеть в своей номерной ложе, расположенной рядом с губернаторской около финиша, и наблюдать за всем через бинокль.

— Ты не хочешь, чтобы я играла?

— Играйте, если хотите. Но я сам схожу в кассу.

— Впрочем, это не важно.

Своей задумчивостью и спокойствием она создавала вокруг себя тишину, которую я принимал за какой-то вид скорби. Она спросила:

— Ты помнишь того человека?

— Какого человека?

— С больной кожей. Которого он так уважает.

— С больной кожей?

— Да, того в машине, с телохранителями. Который приезжал в церковь.

— Конечно. Человека с такой кожей забыть невозможно.

— Он посмотрел на меня. Не хочу сказать, что в этом взгляде был вызов или что-то вроде этого. Просто он посмотрел на меня, и я поняла, что он знал, кто я такая. Так что, должно быть, я встречала его раньше. — Она сжала губы и покачала головой, не поднимая глаз.

— Вы не помните?

— Нет. Это, видимо, было ночью.

— Почему ночью?

— Потому что каждую ночь я чертовски напиваюсь.

Я размышлял.

— Вы были с Бо?

— Думаю, да.

— Мистеру Шульцу вы об этом никогда не говорили?

— Нет. Ты думаешь, что стоило?

— Мне кажется, это важно.

— Да? Ты думаешь, важно?

— Да, может быть.

— Ты сам скажи ему. Ладно? — И она поднесла бинокль к глазам, к старту уже готовился следующий забег.

Через несколько минут в ложе появился посыльный в униформе, он принес огромный букет цветов для Дрю, целую охапку цветов на длинных стеблях; она взяла их и зарделась, потом взглянула на карточку, там, как я и продиктовал, значилось: «От обожателя»; Дрю засмеялась и огляделась вокруг; а потом взглянула и наверх, за спину, на трибуны, будто выискивая того, кто бы мог их прислать. Я подозвал к себе посыльного, сунул ему в руку сложенную пятидолларовую бумажку и попросил принести кувшин с водой, что он и сделал; Дрю цветы поставила в кувшин, а кувшин — на стул рядом с собой. Она повеселела, люди в соседних ложах заулыбались и стали делать подобающие замечания, а затем появился еще один посыльный в униформе, на этот раз с таким невероятным цветочным сооружением, которое требовало целой корзины; оно напоминало дерево с цветами типа кукурузных метелок и большими веерообразными листьями; были там еще голубые и желтые колокольчики со свисающими хвостиками и карточка «Всегда Ваш»; теперь Дрю уже смеялась так, как смеются, получив поздравление с днем святой Валентины или неожиданный подарок на день рождения. Понятия не имею, ответила она джентльмену, который перегнулся через перила и спросил, какой у нее сегодня праздник. А когда пришли еще более внушительные третья и четвертая посылки, последняя состояла из нескольких дюжин роз на очень длинных стеблях, ложа преобразилась; Дрю сидела в цветочных зарослях, в соседних заинтригованных ложах царило оживление, люди вставали со своих мест, стараясь увидеть, что происходит; трибуны зашумели, со всех сторон подходили с вопросами; некоторые решили, что она кинозвезда; молодой человек спросил, можно ли взять у нее автограф; цветов у нее было больше, чем у победителя кубковой скачки, и в руках, и вокруг нее, но, что намного важнее, вокруг нее были люди, которые пришли выяснить, из-за чего весь сыр-бор разгорелся. Подошли к ней и ее друзья из лошадиного клуба, они расселись в ложе и принялись отпускать шутки, одна женщина пришла с двумя детьми, двумя маленькими светленькими девочками, подстриженными «под горшок», в белых платьицах, лентах, белых носочках и белых начищенных туфельках, милыми стеснительными девчушками; Дрю сплела для них из цветов пояски, которые девчушки держали в руках, прибежал фотокорреспондент из местной газеты и начал щелкать вспышкой; все шло хорошо, мне хотелось оставить детей в ее ложе, я спросил у матери, не хотят ли они мороженого и со всех ног бросился за ним, а по пути успел заказать в баре клубного домика пару бутылок шампанского и несколько бокалов; во избежание затруднений мне пришлось помахать перед носом бармена своим билетом и упомянуть имя Дрю, и вскоре она уже угощала прямо в ложе своих гостей, а я стоял чуть поодаль и наблюдал, как служащие ипподрома, гарцующие верхом на лошадях, бросали с дорожки взгляды в ее сторону, точь-в-точь королева в украшенной цветами ложе с девочками-фрейлинами, в честь которой гости поднимают бокалы.

Все складывалось как нельзя лучше, впереди еще было вручение коробок конфет от гостиничного кондитера; я, понятно, не хотел оставлять ее одну, и в запасе у меня еще имелись кое-какие хитрости; отступив назад, я полюбовался своей работой, она мне понравилась; все, что требовалось, — это продолжать в том же духе, как долго еще, я не знал, может, еще одну скачку, может, две, маловероятно, чтобы гангстеры-профессионалы решили исполнить приказ на переполненном ипподроме и добавить в историю великих бегов главу о необъяснимом покушении, и если они уже проверили отель, то наверняка увидели незапакованные вещи и убедились, что убегать она не собирается, но я ни в чем не мог быть уверен до конца, потому-то мне и потребовалось создать вокруг нее подвижный щит типа купола из летящих по жонглерским орбитам мячей, тысячи вращающихся скакалок, фейерверка цветов или жизней богатых малюток.

Таково было положение, и, видимо, во время пятой скачки, когда лошади неслись вдалеке и все зрители прильнули к биноклям, я почувствовал, что один бинокль из тысяч направлен не на лошадей, а в другую сторону — обладатель этого бинокля стоял внизу, на солнце, у перил, — да разве можно не почувствовать в мгновенно блеснувшем луче туннеля, сквозь который вы смотрите в глаза человека, следящего за вами, не догадаться, что, отделенные от него великим противостоянием света и тени, а также орущими толпами, вы находитесь под самым непосредственным наблюдением? Отвернувшись, я помчался по деревянной лестнице вниз, пробежал мимо кабин комментаторов, рядом с которыми стояло, на удивление, много людей и слушало дикторский отчет о скачке, хотя, чтобы увидеть все собственными глазами, им было достаточно подняться всего на несколько ступеней. На земле валялись выброшенные билеты тотализатора, и, будь я на несколько лет моложе, я бы, наверное, бросился поднимать их; как откажешь себе в таком удовольствии, когда вокруг валяется множество одинаковых листков, которые не запрещают собирать; но люди, там и сям сидевшие на корточках, переворачивавшие, поднимавшие и снова выбрасывавшие билеты, были взрослые несчастные сентиментальные неудачники, которые надеялись на чудо, на выброшенный по ошибке счастливый билет.

На солнцепеке перед трибунами я тотчас же окунулся в жару, свет слепил глаза; из-за голов орущих болельщиков я видел, как проскакали размытым комом стремительные лошади. Их было не только видно, но и слышно, слышен был топот копыт и свист плеток. Что хотели лошади в скачке — победить или убежать? Ирвинга и Микки я нашел около перил, выглядели они как заправские игроки — в клетчатых куртках, на плече у каждого футляр для бинокля, лысину Микки прикрывала панама, глаза защищали темные очки.

— Сдохла на прямой, — сказал Ирвинг. — Работает одними ногами, без сердца. Если у тебя есть сострадание, всю дистанцию ты такую скаковую лошадь гнать не будешь, — сказал он, порвав несколько билетов и бросив их в ближайшую урну.

Микки направил свой бинокль на трибуны.

— Ее ложа рядом с финишной чертой, — сказал я.

— Мы знаем. Не хватает только американского флага, — сказал Ирвинг своим свистящим голосом. — Что там происходит?

— Он счастлив видеть ее.

— Кто это?

— Мистер Престон. Мистер Харви Престон, ее муж.

Ирвинг навел свой бинокль на ее ложу.

— Как он выглядит?

— Высокий. Старше ее.

— Не вижу. Во что он одет?

— Дай-ка я взгляну, — сказал я, постучав Микки по плечу. Он отдал мне свой бинокль, и, когда я навел на резкость, Дрю обернулась с беспокойным взглядом, такая близкая, что мне захотелось крикнуть «Я здесь, внизу», но радость моей жизни смотрела в другую сторону, а там действительно появился Харви; он спускался по лестнице и махал ей рукой, через миг он уже обнимал ее в ложе, она прижалась к нему, потом они стояли, держа друг друга за руки и улыбались; он говорил что-то, она искренне радовалась его приезду, потом сказала что-то, а затем они оба огляделись вокруг, он покачал головой и развел руками; она засмеялась, вокруг них толпились люди, один мужчина зааплодировал, как бы одобряя широкий жест.

— Любовь зла, — сказал я. — Он в летней куртке с шелковым бордовым фуляром.

— Чем-чем?

— Так называются носовые платки, которые повязывают вместо галстуков.

— Теперь вижу, — сказал Ирвинг. — Почему ты нам ничего не сказал?

— Я и сам ничего не знал, — ответил я. — Он появился в полдень за завтраком. Оказывается, они всегда проводят это время здесь. Откуда мне было знать, что почти весь этот проклятый город им принадлежит?

Через несколько минут вся ложа встала, одновременно воспарили и люди, и цветы; Дрю и Харви направились к выходу. Он помахивал окружающим рукой, как это делают политики, служители угодливо мозолили ему глаза. Я не отрывал взгляда от Дрю с цветами в руках; не знаю почему, но она шла через толпу с такой осторожностью, словно на руках у нее был ребенок, так мне эта сцена виделась издалека и без бинокля, вся картинка расплылась и смазалась. Как только они исчезли в проходе, мы с Ирвингом и Микки двинулись сквозь толпу под трибуны и, миновав кассы, остановились у дальнего края сосисочного ларька и наблюдали оттуда, как супруги спускаются по лестнице, у основания которой стояла машина Харви; машины через ворота не пропускали, но Харви это, видимо, не касалось; Дрю остановилась и, став на носочки, попыталась отыскать меня взглядом, только этого мне не хватало, но Харви быстро запихнул ее в машину и прыгнул следом; я предупредил его, чтобы полицейских не было, но там стояла пара кавалеристов в бриджах, портупеях, которые перехватывали грудь крест-накрест, и красивых оливково-коричневых фетровых шляпах, кожаные ремешки которых застегивались под подбородком; эти парни дежурили главным образом для церемониальных целей, на случай появления губернатора или какой-либо другой шишки, и отличались ростом и неподкупностью — что они могли вам дать взамен, дорогу? — положение становилось двусмысленным; мне не нравилось, как нахмурилось лицо Ирвинга; если они решат, что она испугалась и уносит ноги, несдобровать и ей, и мне.

— Что все это значит? — спросил Ирвинг.

— Шишек ожидают, — сказал я. — Этим парням больше делать нечего.

Двигаясь быстро, но не бегом, Ирвинг и Микки вышли из парка через боковую калитку и направились к своей машине. Они настояли, чтобы я поехал вместе с ними, возразить мне было нечего. Когда мы подошли к «паккарду» и я открыл заднюю дверцу, к своему крайнему удивлению, я увидел там мистера Бермана. Он не мог без трюков. Я не сказал ни слова, он тоже, и так было ясно, что теперь я всецело в его власти.

— Муж объявился, — сказал Ирвинг.

Микки вырулил на улицу и, проехав квартал, догнал их машину, мы держались за ней на почтительном расстоянии. Я не меньше других удивился, когда машина супружеской четы резко увеличила скорость и помчалась на юг из города. Они даже не заехали в отель за вещами.

Неожиданно Саратога кончилась, мы оказались за городом. Минут десять-пятнадцать мы держались за ними; бросив взгляд в боковое стекло, я понял, что рядом аэродром, самолеты с обычными и сдвоенными крыльями выстроились на стоянке, словно автомобили. Машина Харви свернула к аэродрому, мы тоже въехали в ворота и остановились под деревьями, откуда был виден ангар и взлетно-посадочная полоса за ним. «Колбаса» в конце полосы висела тряпкой, сам я тоже был как в воду опущенный.

В машине стало ужасно тихо; даже сквозь шум работающего мотора я, казалось, слышал, как мистер Берман высчитывает шансы. Супруги подъехали к одномоторному самолету, дверь под крылом была открыта. Кто-то оттуда уже протягивал им руки, чтобы помочь взобраться. Дрю снова обернулась, и Харви снова загородил собой обзор. Цветы она все еще держала в руках.

— Похоже, маленькая леди улепетывает, — сказал мистер Берман. — Ты ничего не подозревал?

— Подозревал, — сказал я. — Как и тогда, когда Лулу мне нос расквасил.

— Что, интересно, у нее на уме?

— Не думайте, она не от страха бежит, — сказал я. — У них все так путешествуют. Она уже давно собиралась сменить обстановку.

— Откуда ты знаешь? Она что, сама тебе сказала?

— Прямо не сказала. Но я знаю.

— Так, интересно. — Он немного подумал. — Если ты прав, то это меняет ситуацию. Она говорила с тобой о Немце, о том, что она сердита на него или что-нибудь в этом роде?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Знаю, и все. Ей плевать, ей все до лампочки.

— Что это значит?

— Ничего. Вот смотрите, она оставила совершенно новенький автомобиль в отеле. Мы можем забрать его, ей плевать. Она ни к чему не привязана, она никого не боится, не то что большинство девушек, не ревнует и ничего такого. Она делает, что ей хочется, потом ей надоедает, и она начинает делать что-то другое. Вот и все.

— Надоедает?

Я кивнул.

Он откашлялся.

— Ясно, — сказал он, — об этом мы говорили с тобой в последний раз. — Дверь кабины самолета закрылась. — А кто такой ее муж? От него можно ожидать неприятностей?

— Слюнтяй, — сказал я. — Из-за них я пропустил седьмой забег и прохлопал верняк, который получил от вас. Пропала моя премия, мой шанс разбогатеть.

Из ангара вышел человек, схватился двумя руками за лопасть пропеллера, крутанул ее и, как только мотор заработал, отскочил в сторону. Потом нырнул под крыло, вытащил башмаки из-под колес, и самолет вырулил на полосу. Это был красивый серебристый самолет. Постояв минутку, самолет выпустил элероны, поворочал рулем из стороны в сторону, а потом начал разбег. В воздух он поднялся очень быстро. На фоне бездонного неба было видно, насколько он, скользящий и дрожащий, мал и хрупок. Он лег на крыло, сверкнул на солнце, взял новый курс, и вдруг его стало почти не видно. Очертания его размылись и расплылись. Он стал похож на соринку в глазу. Когда он скрылся в облаках, ощущение соринки в глазу осталось.

— Это не последний забег в нашей жизни, — сказал мистер Берман.

Часть четвертая

Глава семнадцатая

Вернувшись домой, я сразу понял, что с моими органами чувств что-то не то, из запахов я ощущаю только угольную гарь, глаза мои резало от боли, от грохота я почти оглох. Все вокруг сыпалось и разваливалось, дома обветшали, на пустырях громоздились кучи мусора, но самое страшное — и это неопровержимо доказывало мне самому, что у меня не все дома — то, что моя улица выглядела маленькой, жалкой и совершенно потерявшейся среди других. Я шел в своем мятом белом полотняном костюме, уголки воротника моей рубашки загнулись на жаре, узел галстука я ослабил; а ведь мне хотелось не ударить лицом в грязь при встрече с матерью, мне хотелось, чтобы она видела, насколько я преуспел за лето, но за долгую поездку я измотался; суббота в Нью-Йорке выдалась жаркой, я чувствовал себя слабым и измочаленным, тяжелый кожаный чемодан оттягивал руку, но по тому, как смотрели на меня люди, я понял, что реальность восприятия меня тоже покинула, я выглядел слишком хорошо, я не домой возвратился, а был здесь совершенным чужаком, такой одежды в Восточном Бронксе никто не носил, никто не имел кожаного чемодана с двумя плотными лямками; все уставились на меня, дети перестали играть в скелли и в мяч; взрослые на крылечках отвлеклись от разговоров; я шел мимо них, со слухом продолжали происходить странные вещи, все теперь стало приглушенным, будто горькая духота и спертый воздух погрузили меня в тишину.

Но все это забылось, когда я начал подниматься по своей темной лестнице. Из-за сломанного замка дверь нашей квартиры была прикрыта неплотно — первое из бесконечного числа мельчайших изменений к худшему, которые вселенная претерпела за время моего отсутствия; толкнув дверь, я вошел в жалкую квартирку с низкими потолками, знакомую и одновременно нелепую со своим вздувшимся линолеумом, с покореженной мебелью и засохшим цветком на пожарной лестнице; одна стена и потолок на кухне почернели от огоньков моей матери, которые, должно быть, пылали слишком сильно. Стаканы на кухонном столе сейчас, похоже, больше не горели, столешницу покрывали застывшие белые восковые шпили, шарики и озерца с маленькими черными кратерами и колодцами, что напомнило мне макет луны в планетарии. Матери не было, хотя, очевидно, она по-прежнему жила здесь; ее кружка с длинными шпильками осталась на прежнем месте; фотография ее стояла рядом с отцовской, тело его было перечеркнуто карандашом крест-накрест, а лицо аккуратно вырезано; несколько материнских вещей висело в спальне на тыльной стороне двери, а на полке лежала шляпная коробка, которую я послал ей из Онондаги, шляпу она так и не распаковала.

В холодильнике я нашел несколько яиц, полбуханки черствого ржаного хлеба в бумажной обертке и бутылку загустевшего сверху молока.

Включив свет, я сел на пол посреди этого убежища потерянной женщины и ее потерянного сына и изо всех карманов извлек смятые банкноты, составлявшие наше богатство; я расправил каждую бумажку, сложил их в пачку, упорядочив по достоинству, и подровнял одеревеневшими ладонями; в город из Саратоги я вернулся с суммой чуть больше шестисот пятидесяти долларов, которые мистер Берман разрешил мне оставить у себя. Это была громадная сумма денег, но ее было недостаточно, нет такой суммы, чтобы оплатить счет за эту подвижническую святую жизнь, за праведность, веру и купание в кухонной раковине. Я положил деньги в мою сумку, сумку засунул в шкаф, потом нашел старые штаны с дырками на коленях, полосатую майку и мои рваные кеды со стоптанными пятками; переодевшись, я почувствовал себя лучше, сел на пожарную лестницу, закурил сигарету и начал припоминать, кто я такой и чей я сын, правда, кирпично-известняковый сиротский приют Макса и Доры Даймонд я сначала увидел глазами, а лишь потом ощутил сердцем; сдвинув сигарету в угол рта, я спустился по лестнице, повис на нижней перекладине и, отпустив руки, последние десять футов до тротуара пролетел по воздуху, только после приземления до меня дошло, что я уже не тот ловкий прыгучий мальчишка, каким был; колени и ступни почувствовали удар сильнее и больнее прежнего; я хорошо ел все это время и, видимо, возмужал; посмотрев по сторонам на любопытствующих, я пересек улицу с той медлительностью, которая требовалась мне, чтобы скрыть желание бежать вприпрыжку, и спустился по ступеням в подвал сиротского приюта Даймонд, где мой друг Арнольд Помойка, который продал мне пистолет, сидел в своем пыльном царстве и перебирал то, что пришло к нему из высших сфер целесообразности.

О мой немногословный друг! «Где ты был», — сказал он так, будто я все эти годы считал его немым; красноречивый мой друг, он тоже вырос, из него, наверное, получится громадный толстый мужчина типа Джули Мартина; он встал поздороваться со мной, с него на бетонный пол со звяканьем посыпались жестяные банки, он встал во весь свой рост, наш массивный гений, и улыбнулся.

Хорошо было снова оказаться в подвале, сидеть, курить, рассказывать небылицы Арнольду Помойке, пока он внимательно рассматривал один загадочный неорганический предмет неопределенного назначения за другим, пытаясь решить, в какую из корзин его бросить; наверху топот ног играющих приютских сирот потрясал дом до основания и навевал мне сравнение милого детского гама с журчанием родника. Я подумал, что если бы мне пришлось возвращаться в школу, то я должен был идти в десятый класс, десятка была любимым числом мистера Бермана; она содержала единицу и ноль и замыкала все числа, которые нужны для составления любого другого числа; эта мысль прошла, не задерживаясь, так бывает, когда человек обижен или болен.

Но когда я поднялся наверх в старый гимнастический зал посмотреть, не встречу ли кого из старых знакомых, к примеру черноволосую девчушку-акробатку, мое появление вызвало оцепенение детей, игры их нарушились и в зале повисла та же тишина, какой встретила меня моя улица; дети, показавшиеся мне очень маленькими, глазели на меня в неожиданно наступившей тишине; волейбольный мяч катился по натертому деревянному полу, и незнакомая воспитательница со свистком на вязаном шнурке подошла ко мне и сказала, что это не место для прогулок и что посетители сюда не допускаются.

Это был первый признак того, что мои прошлые связи прервались, что я не могу вновь войти сюда; будто бы существовало два вида путешествий, и, пока я ездил по горным дорогам в глубине штата, жители моей улицы двигались в ограниченном времени собственного существования. Я выяснил, что Бекки уехала, ее удочерила семья из Нью-Джерси, это мне рассказала одна из девчонок на ее этаже, какая теперь Бекки счастливая, у нее есть своя комната, а потом она сказала, чтобы я уходил, чтобы больше не появлялся на девчоночьем этаже; это, мол, нехорошо, и я поднялся на крышу, где, еще не зная, что люблю ее, платил моей дорогой малышке за поцелуй, и управляющий, который размечал там зеленой краской поле для игры в шафлборд, распрямился, отер пот с лица тыльной стороной руки, в которой держал кисть, и сказал мне, что я уличное дерьмо и что он считает до трех, если я не уберусь, он все говно из меня выбьет, а потом вызовет полицейских и те добавят еще.

Все это вместе, как вы понимаете, сделало мое возвращение домой малоприятным, но больше всего меня взбесила собственная уязвимость и глупость; надо же, я еще надеялся на что-то, не знаю на что, сам виноват, не сумел вовремя уехать из этого района. В последующие дни стало ясно — где бы я ни был, что бы ни делал, все знали, что я связан с преступным миром, причем знание это было не конкретным, а каким-то мифологическим. Моя известность возросла. В кондитерской, где я утром и вечером покупал газеты, на крыльце в теплые сумерки, на всей Батгейт авеню меня знали в лицо, знали, кто я такой и чем занимаюсь, и это создавало мне ореол, пусть и зловещий, но ореол, поскольку я был один из них. Мне самому были раньше знакомы такие настроения, всегда находился кто-то вроде меня, не похожий на других детей, про кого говорили, только когда он скрывался за углом, кого боялись, с кем запрещали водиться. В такой ситуации было достаточно глупо ходить в старье, которое носил когда-то мальчишка-жонглер, пора было возвращаться к гардеробу последней поры. А кроме того, я никого не хотел разочаровывать. Раз уж попал в преступный мир, выхода оттуда нет, сказал мне как-то мистер Шульц, и говорил он это без угрозы, а с жалостью в голосе к самому себе, так что, по размышлении, в этом можно было и усомниться. Но не сейчас, не сейчас.

Здесь я, конечно, суммирую горькие выводы сразу нескольких дней, сначала же я был просто ошарашен, самым страшным потрясением была встреча с матерью, которую я увидел несколько часов спустя после приезда; она шла по улице, толкая перед собой коричневую плетеную детскую коляску, и я тотчас же, еще издалека, понял, что ее прежняя милая рассеянность приобрела зловещий характер. Ее седые нечесаные волосы развевались на ветру, и, чем ближе она подходила, тем сильнее крепла во мне уверенность, что, не прегради я ей путь и не заговори с ней, она пройдет мимо, не узнав меня. Даже когда я встал у нее на пути, она сначала разозлилась, что коляска уперлась в какое-то препятствие, затем подняла на миг глаза, я чувствовал, что она почти не видит меня, что в первые секунды поняла только необходимость всмотреться, и только потом, после бесконечной паузы в биении моего сердца, я снова вернулся в сознание статной, сумасшедшей Мэри Бихан.

— Это ты, Билли?

— Да, ма.

— Какой ты большой.

— Да, ма.

— Какой большой парень, — повторила она тем, кто мог нас слышать. Теперь она так впилась в меня взглядом, что мне пришлось сделать шаг вперед, я обнял ее и поцеловал в щеку, щека ее потеряла знакомую свежесть и чистоту, она приобрела горьковатый, угольный привкус улицы. Бросив взгляд в коляску, я увидел там засыхающие листья салата, которыми она выложила, как лепестками лилии, всю внутреннюю поверхность, а также зерна кукурузы и сушеные зерна дыни. Я не пытался выяснить, что, как ей казалось, лежало у нее в коляске. Она была грустна и безутешна.

Ах, мама, мама, как только коляска оказалась в квартире, она перевернула ее, сложила мусор на газету, газету свернула и выбросила в помойное ведро на кухне, ведро, как обычно, будет ждать звонка управляющего, который означает, что мусорщик приехал и пора спускаться вниз. Это вселяло надежду. Потом я узнал, что состояние ее менялось, как погода; всякий раз, когда ее разум прояснялся, я решал, что теперь уж навсегда, что все трудности позади. Но вдруг небо снова заволакивало тучами. В воскресенье я показал ей все свои деньги, что, кажется, ей понравилось, потом я пошел в магазин и купил продукты, она приготовила хороший завтрак, как в былые времена, когда нам выпадала удача; затем помылась, нарядно оделась, причесала и заколола волосы, после чего мы пошли прогуляться до Дэлрмонт авеню, потом по крутой лестнице поднялись в Клэрмонт-парк, посидели там на скамейке под раскидистым деревом и почитали воскресные газеты. Вопросов о лете, где я был и что делал, она не задавала, и не потому, что ей было неинтересно, а по какому-то молчаливому уговору, словно я ей не мог рассказать ничего такого, что бы она сама уже не знала.

Теперь меня стали мучить угрызения совести, что я забросил ее, она, похоже, с большим удовольствием ушла из своего района и сидела в мирном покое зеленого парка, и мне хотелось плакать от мысли, что она, возможно, пострадала из-за меня, что, как и я, почувствовала себя чужой в атмосфере всеобщего осуждения, в положении безумной женщины, которая, разумеется, не могла воспитать хорошего сына.

— Ма, — сказал я. — У нас хватит денег, чтобы переехать. Давай снимем квартиру где-нибудь в этом районе, рядом с парком, может, найдем дом с лифтом и будем любоваться парком из окна. Вон как из тех домов.

Она посмотрела туда, куда я показывал, и покачала головой, потом еще и еще, а затем впилась взглядом в свои руки, сложенные на дамской сумочке, которая лежала у нее на коленях, и снова покачала головой, словно ей пришлось вновь обдумать вопрос и снова ответить на него, будто он возникал вновь и вновь, а ответа не находилось.

Мне было очень грустно, я настоял, чтобы мы поели где-нибудь в городе, я был готов делать что угодно, ну хотя бы пойти с ней в кино, лишь бы не возвращаться па нашу улицу; в таком состоянии мне необходимо было находиться среди людей, где что-то происходит, где я мог вдохнуть жизнь в свою мать, вернуть ей улыбку, разговорить ее. На выходе из парка я остановил такси, мы поехали в кафе Шрафта на Фордэм-роуд, где пили чай в тот день, когда купили мне новую одежду. Нам пришлось подождать, пока освободится столик, но, когда мы сели, я заметил, что ей приятно вновь возвратиться сюда, что она помнит это кафе и получает удовольствие от его аккуратной претенциозности, от чувства достоинства, которое оно сообщало завсегдатаям; теперь я, конечно, видел, что это заведение скучное, с очень постной пищей и крохотными порциями; усмехнувшись про себя, я вспомнил обильные ужины со своей бандой в отеле «Онондага» и подумал, как бы выглядели гангстеры сейчас здесь, в кафе Шрафта, в окружении прихожан с Ист-Фордэм-роуд, с каким выражением лица Лулу Розенкранц встретил бы официантку и ее крохотный бутербродик с маслом и долькой огурца на куске хлеба без корки и бокал холодного чая с редкими кубиками льда. И тут я совершил ошибку — вспомнил ужин в Брук-клубе с Дрю Престон и то, как она, подперев голову рукой, смотрела на меня через стол и с улыбчивой пьяной задумчивостью впитывала меня взглядом; уши мои тотчас же зарделись, подняв голову, я увидел свою мать, которая улыбалась мне точно такой же улыбкой, ужасающее сходство, я на миг даже забыл, где нахожусь и с кем, и мне почудилось, что они знают друг друга, Дрю и моя мать; каким-то странным наложением они превратились в моих старых подруг, совпали их пухлые рты, совпали глаза, и я понял, что обречен безраздельно любить их обеих. Все это заняло буквально миг, но я не могу вспомнить, чтобы когда-либо так пугающе ясно видел себя насквозь; я пронзал внутренним взором свою плоть и свой мозг, но не сердце, только не сердце. Меня охватила ярость, на что, на кого не знаю, может, на Бога, раз он не умеет двигаться с моей быстротой и ловкостью, на еду, что лежала на моей тарелке, мне надоела моя мать; я ненавидел сентиментальное прозябание, на которое она себя обрекла, не позволю вернуть себя в бессмысленную скукотищу семейной жизни, не хочу возврата к прежнему после всей этой тяжелейшей работы в преступном промысле, ни за что не брошу свою нынешнюю жизнь, неужели ей непонятно? И пусть она только попробует меня удержать. Пусть хоть кто-нибудь попробует.

Но тут подходит официантка, спрашивает, будете ли еще чего заказывать, а я прошу счет и расплачиваюсь.

В первый понедельник после моего возвращения мать, как ни в чем не бывало, пошла на работу в свою прачечную, значит, решил я, ее сумасшествие самоуправляемо; иначе говоря, что оно и не сумасшествие вовсе, а преходящая форма хорошо известной мне рассеянности. Потом, случайно заглянув в коляску, я увидел там гнездо, выложенное скорлупой яиц, которые мы с ней съели в воскресенье за завтраком. Так в первый, но не в последний раз я в долю секунды с высот надежды рухнул в отчаяние. Меня мучили сомнения, я постоянно возвращался к мысли, что, может, пора перестать обманывать себя и признаться, что необходимо хоть что-нибудь предпринять; отвести ее к врачу, пусть они посмотрят и начнут лечить, иначе болезнь может зайти так далеко, что ее придется отправить в сумасшедший дом. Что делать и с кем советоваться, я не знал, но вдруг вспомнил, что у мистера Шульца есть овдовевшая мать, о которой он заботится, может, он мне поможет, может, у банды есть не только свои адвокаты, но и свои врачи. А к кому еще я мог обратиться? Здесь я уже был чужой, чужой и для сирот из приюта, и для соседей, у меня оставалась одна только банда; какими бы ни были мои будущие устремления или нынешние прегрешения, я принадлежал ей, а она — мне. Какими бы ни были мои намерения — бросить мать, спасти ее, — все они сходились на мистере Шульце.

Но ни от него, ни от других вестей не было, и все, что я знал, я знал из газет. Я выходил из дома, только чтобы купить газеты или мои любимые сигареты «Уингс», я прочитывал каждую газету, которая попадалась мне в руки. Я покупал их все, все дневные и все вечерние, начинал поздно вечером, когда приходил в киоск под надземкой на Третьей авеню и покупал ранние издания завтрашних утренних газет, потом утром я шел в кондитерскую лавку на углу, чтобы купить поздние утренние выпуски, а в полдень ходил снова в киоск за ранними изданиями вечерних газет, а уж вечером покупал последние выпуски за день. Позиция правительства в деле Шульца казалась мне неоспоримой. Оно располагало письменными свидетельскими показаниями, его поддерживали бухгалтеры из Бюро внутренних доходов, на его стороне был закон о налогообложении, — ясно как дважды два. Я очень нервничал. Доводы мистера Шульца в суде показались мне совсем неубедительными. Он объяснил, что последовал дурному совету своего адвоката, что его адвокат ошибся, и, как только другой адвокат растолковал ему эту ошибку, он, мистер Шульц, гражданин и патриот, вознамерился заплатить все до последнего пенни, но правительство это не устроило, и оно решило привлечь его к суду. Я сомневался, что такая хлипкая версия могла убедить даже фермера.

В ожидании новостей я пытался найти крупицу пользы для себя в любом из возможных вердиктов и тем самым приготовиться к любому исходу. Если мистера Шульца посадят в тюрьму, то, пока он сидит, мы можем его не бояться. Это было неоспоримое благо. Боже, какое счастье освободиться от него! Но как тогда быть с верой в размеренный ход моей судьбы? Если что-то, столь обычное и земное, как правительственное правосудие, способно пустить мою жизнь под откос, тогда мои тайные связи с истинным правосудием великой вселенной жалкая выдумка. Если преступления мистера Шульца всего лишь земные преступления с земными наказаниями, значит, в этом мире существует только то, что я вижу, и все мои представления о невидимых силах есть плод моей фантазии. Как такое вынести? Но если он выкарабкается, если только он выкарабкается, я снова буду в опасности, но зато буду по-мальчишески чисто и тревожно верить в счастливое завершение моих избраннических злоключений. Так чего же я хотел? Какого вердикта, какого будущего?

Ответ содержался в том, как я ждал; каждое утро я заглядывал в конец «Таймс», где печатали расписание отплытия пассажирских пароходов, мне хотелось знать, чьи это корабли и куда направляются, нравилось, что их много. Я верил, что Харви Престон все устроил как надо, он хорошо вышел из затруднений в Саратоге, так что почему бы ему не справиться с задачей и сейчас?! В своем воображении я видел, как она, опираясь на леер, стоит, смотрит на серебристый океан и думает обо мне. Я воображал, как она играет в шафлборд в шортах и короткой рубашке на залитой солнцем кормовой палубе, так играли дети на крыше сиротского дома. Если я ошибся, если мистер Берман, Ирвинг и Микки приехали в Саратогу, чтобы забрать ее в Онондагу или поговорить с ней от имени мистера Шульца, тогда что ж, если кто чего и потерял, то это только я. Я потерял мою Дрю.

В среду в вечерних газетах сообщили, что стороны произнесли свои заключительные речи на процессе, в четверг судья напутствовал жюри, в четверг вечером жюри все еще совещалось, а поздно вечером в тот же день, когда я пришел на Третью авеню, мистер Шульц оказался основной новостью в специальных выпусках и вечерних, и утренних газет: его признали невиновным по всем пунктам обвинения.

Я прыгал, скакал и танцевал вокруг киоска, а вверху громыхал поезд. Глядя на меня, нельзя было предположить, что я радовался освобождению человека, который, как я тогда считал, неделю назад собирался убить меня. На снимках он был показан крупным планом, в «Миррор» он широко улыбался прямо в объектив камеры, в «Америкэн» — целовал свои четки, в «Ивнинг пост» — обнимал рукой голову Дикси Дейвиса и целовал его в макушку. «Ньюс» и «Телеграм» поместили снимок, на котором он положил руку на плечо председателя жюри присяжных, мужчины в комбинезоне. И во всех газетах было напечатано заявление судьи после оглашения вердикта жюри присяжных: «Леди и джентльмены, за все время работы в суде я еще не сталкивался с таким поруганием истины и свидетельских показаний, которое вы продемонстрировали сегодня. То, что, выслушав дело, тщательнейшим образом обоснованное правительством Соединенных Штатов, вы нашли ответчика невиновным по всем предъявленным ему обвинениям, настолько подрывает мою веру в сам юридический процесс, что я начинаю сомневаться в будущем этой республики. Вы свободны, но без благодарности от суда за свою работу. Ваше решение позорно».

Моя мать сохранила первую полосу «Миррор» с улыбающимся лицом мистера Шульца и сложила ее так, чтобы была видна одна только его фотография, она положила ее в коляску и закрыла до подбородка дырявым одеялом.

А сейчас я расскажу вам о празднествах, которые шли три ночи и два дня в вест-сайдском борделе на 76-й улице между Колумбус и Амстердам авеню. Впрочем, не хочу делать вид, будто отличал день от ночи, красные плюшевые занавеси плотно закрывали окна, свет вообще не тушили, горели и лампы под абажурами с кисточками, и хрустальные люстры, точное время вообще никого не интересовало. В памяти осталась одна из сценок, разыгравшаяся в этом особняке. Немолодая шлюха визжит от притворного страха, а преследующий ее гангстер, пытаясь схватить ее, падает навзничь и едет вниз по лестнице ногами вперед. Женщины в основном были молодые, симпатичные и стройные; одни, устав, уходили, их заменяли другие. Многих мужчин я не узнавал, празднество предназначалось для «высших чинов», но слух о нем распространился, и небритые личности постоянно появлялись в борделе, а на второй день или вторую ночь я даже видел полицейского в нижней рубашке и подтяжках, шлюха со сбившимся пучком целовала его голые ноги палец за пальцем.

Женщины смеялись, несмотря на грозный вид щипавших и щекотавших их мужчин, и бесстрашно вели их с собой в верхние комнаты; как и Дрю, они нисколько не боялись принимать у себя убийц. Я был подавлен этим преображением чувств в числа; в углу комнаты сквозь клубы сигаретного дыма я различал хитрое смеющееся лицо мистера Бермана; в большой нижней гостиной три или четыре женщины осаждали мистера Шульца; расположившись на его коленях, на подлокотниках кресла, они покусывали ему уши, наперебой приглашали танцевать, он смеялся, ласкал, дергал, тормошил их, это было какое-то буйство плоти, причем не разделенной на отдельных людей, а сцепленной воедино, — изобилие грудей и созвездие сосков, неистовство животов и ягодиц, переплетение длинных ног. Заметив меня, мистер Шульц назначил женщину, которая должна была взять меня к себе в постель; она неохотно высвободилась и отвела меня наверх, насмешек со стороны моих коллег неслось предостаточно, что было одинаково неприятно и для меня, и для женщины, которая клокотала от гнева, считая себя униженной моим возрастом и незначительностью. Мы оба с трудом дождались конца, у нас праздника не было, праздник шел рядом, меня пугало, каким несексуальным может быть секс, когда он сдобрен презрением и отправляется столь поспешно, потом мне пришлось выпить бокал «Манхэттена», коктейль, по крайней мере, был сладкий, с хрустящей вишенкой на дне.

Мадам, управлявшая заведением, проводила время на кухне в задней части первого этажа; я немного поговорил с этой нервной особой; мне стало жалко ее — за какую-то воображаемую провинность напившийся мистер Шульц заехал ей в лицо и поставил синяк под глазом. Потом он извинился и дал ей новенькую стодолларовую банкноту. Магси — так он звал хозяйку, — худая миниатюрная женщина, чем-то напоминала японского терьера, сидевшего у нее на коленях, — курносая, глаза пуговками, голова в редких рыжих кудряшках; одета она была в черное платье и черные чулки, чуть пузырившиеся на коленках. Говорила низким, почти мужским голосом и все время прижимала к глазу кусок сырого мяса. В духовке ее печи лежали пистолеты пришедших мужчин. По-моему, она не уходила из кухни, опасаясь, чтобы кто-нибудь не забрал свое оружие и не открыл в ее доме пальбу; впрочем, я не представляю, как бы она, крохотная женщина, могла это предотвратить. У нее работали черные служанки, которые меняли белье, выбрасывали мусор, собирали пустые бутылки, и черные же посыльные, приносившие через задние двери воду, пиво и крепкую выпивку, блоки сигарет, горячие обеды в металлических контейнерах из близлежащих закусочных и горячие завтраки в картонных коробках из соседней столовой; женщина она была нервная, но дело вела хорошо, словно все спланировавший и удачно расположивший войска генерал, который только принимает донесения о ходе боя. Я пожонглировал сваренными вкрутую неочищенными яйцами; она была уверена, что я обязательно уроню их, когда же все закончилось благополучно, она одобрительно рассмеялась; я ей понравился, она начала расспрашивать, как меня зовут, где я живу и как такой прекрасный мальчик занялся столь низким делом, и смеялась над моими ответами; щипнув меня за щеку, она протянула мне смешно разрисованную металлическую коробку с шоколадом, которую держала рядом с собой; рисунки изображали мужчин в бриджах и белых париках, которые кланялись леди в больших широких юбках.

Мадам Магси правильно поняла мое желание слоняться по кухне и с громадным тактом сказала, что у нее есть для меня нечто особенное, самое желанное, свежая девушка, молодая новобранка; она позвонила, и через час я уже был в небольшой тихой верхней комнатке с действительно молодой девушкой, светленькой, круглолицей, с тонкой талией, застенчивой и неподатливой; она пролежала со мной всю ночь или, точнее, те тихие часы, которые считались ночью, и, к счастью, по своей молодости нуждалась во сне не меньше меня.

Я был слишком сосредоточен на себе и подавлен, чтобы по-настоящему насладиться праздником. Дома, в Бронксе, пока я ждал окончания суда, мне хотелось как можно быстрее воссоединиться с бандой; я любил каждого из них, их постоянство вызывало уважение и благодарность, но теперь, когда я снова был с ними, меня снедала оборотная сторона благодарности — чувство вины; я пытливо смотрел на лица мистера Шульца и других и видел в золотозубых улыбках то прощение, то возмездие.

Но затем, видимо на второй день, я заметил, что и кроме меня есть люди, которые не отдаются всей душой празднику; мистер Берман обосновался в нижней гостиной, он читал газеты, покуривая и попивая коньяк, и часто выходил, чтобы позвонить из автомата; Лулу продолжал грубо третировать избранных дам, которые время от времени жаловались своей управляющей; Ирвинг почти не покидал своего поста, ради праздника он позволил себе только снять пиджак, чуть ослабить галстук и закатать рукава рубашки, он большей частью играл роль бармена для всех близких и далеких представителей преступного мира. Я наконец осознал, что ближайшие помощники мистера Шульца только ждали, больше они ничем не занимались, и что празднество ко второму дню стало не радостной встречей людей, что-то вместе переживших, а данью профессии, деловым объявлением, что Немец вернулся; истинное веселье, радость и облегчение уступили место бездушной веселости официального сборища.

Даже мистер Шульц искал теперь в доме тихие и уединенные места, способствующие размышлениям. Проходя мимо одной из ванных комнат, я увидел его сидящим в мыльной пене и попыхивающим сигарой, рядом с ним на деревянной табуретке сидела Магси и терла ему спину — будто он и не врезал ей накануне.

Подняв голову, он заметил меня.

— Входи, малыш, не стесняйся, — сказал он. Я сел на крышку унитаза. — Магси, это мой воспитанник, вы еще не знакомы? — Мы признались, что уже познакомились. — Ты знаешь, кто такая Магси, малыш? Ты знаешь, сколько мы с ней уже знакомы? Я тебе скажу. Как ты думаешь, где я был, когда Винс Колл взбесился, с ума спятил, бегал с пистолетом по всему Бронксу, пытаясь найти меня?

— Здесь?

— Только тогда мое заведение находилось на Риверсайд-драйв, — сказала мадам.

— Колл был тупица, — сказал мистер Шульц, — ничего не смыслил в тонких вещах, понятия не имел о том, как выглядит первоклассный бордель, и пока он метался, стреляя во все, что шевелится, дерьмо проклятое, я забрался, как клоп, в дом моей Магси и хорошо проводил время. Я сидел в ванне, а она терла мне спину.

— Точно, — сказала женщина.

— Магси — мировая баба.

— Скажешь тоже, — вспыхнула Магси.

— Принеси мне пива, ладно? — попросил мистер Шульц, снова ложась в ванну.

— Я сейчас вернусь, — сказала она, вытерев руки, и ушла, закрыв за собой дверь.

— Ты хорошо веселишься, малыш?

— Да, сэр.

— Важно выветрить свежий деревенский воздух из легких, — сказал он с ухмылкой. Потом закрыл глаза. — И возвратить душу в яйца, где ей и место. Где она в безопасности. Она ничего не говорила?

— Кто?

— Кто, кто, — сказал он.

— Миссис Престон?

— Кажется, именно так звали леди.

— Она сказала, что вы ей очень нравились.

— Так и сказала?

— Что в вас есть класс.

— Да? Она такое сказала? — Его лицо расплылось в улыбке. Глаз он не открывал. — Если бы мы жили среди порядочных людей. — Он помолчал. — Мне нравятся женщины, мне нравится, что их можно собирать, как ракушки на пляже, они там везде валяются, маленькие, розовые и с завитушками, в которых море шумит. Беда в том, беда в том… — Он покачал головой.

Горячая вода и кафельная плитка так изменили его голос, что, хотя он и говорил тихо, слышимость была как в пещере. Теперь мистер Шульц вперился в потолок.

— Я думаю, влюбляются всего один раз, когда это еще возможно, когда ты еще мальчишка, малыш, когда еще не знаешь, что мир — это бордель. Ты вбиваешь себе в голову эту мысль — и привет. И всю свою остальную жизнь ты повязан с этой женщиной, каждый раз ты думаешь, вот, вот она, ведь она и ходит, и улыбается похоже, и ты берешь ее. Ту, первую, мы получаем еще несмышленышами, когда ничего не соображаем. И мы уходим, а потом ищем ее всю жизнь, понимаешь?

— Да, — сказал я.

— Черт, а она очень гордая девчонка, эта Дрю. Не чета обычным потаскухам, дешевкам. Рот у нее красивый, — сказал он, затягиваясь сигарой. — Ты знаешь выражение «летний роман»? Грустно говорить, но это так. У каждого из нас своя жизнь. — Он пытливо взглянул на меня. — У меня большое дело, — сказал он. — И оно крутится только потому, что я никогда не спускаю с него глаз.

Он сел в ванне, мыльные пузыри застряли в черных волосах, на плечах и груди.

— Если бы ты только знал, кого я пережил, с кем мне приходится иметь дело! Каждый божий день. С ворами, негодяями. Все, что ты построил, заработал, — они все пытаются стянуть. Большой Джули. Мой дорогой Бо, мой любимый Бо. Или Колл, которого я уже упоминал. Ты знаешь, сколько стоит лояльность? Ты знаешь, сколько нынче стоит лояльный человек? Он нынче на вес золота. Чем заплатил мне за добро Винсент Колл? Он улизнул от полиции и погубил залог, который я внес за него. Ты это знаешь? Первым я никогда не начинаю. Из-за моего добродушия люди думают, что об меня можно ноги вытирать. И не успел я и глазом моргнуть, как оказался на ножах с этим чокнутым, и мне пришлось прятаться в борделе. Честно говоря, я чувствовал себя паршиво, не по-мужски это. Но где-то ведь я должен был переждать. Как-то в разгар заварушки Винсента замели и посадили на маленький срок за какой-то пустяк, и я понял, что настал мой час, мы затаились и ждали, но он тоже знал, что мы не дремлем, поэтому у тюрьмы его встречает сестренка, и он идет, держа ее чадо на руках. Понимаешь, о чем я говорю? Мы отходим, мы не варвары, его взяла, так что схлестнемся в другой раз. Чтобы ты знал. Но эта сволочь не признает никаких цивилизованных правил, и недели не прошло, как он выкатывает из-за угла на Батгейт авеню с опущенными стеклами и высматривает меня, а я в это время иду навестить свою старую маму с букетом цветов. К маме я всегда хожу один, может, это глупо, наверняка глупо, но она живет другой жизнью, и я не хочу обижать ее, значит, иду я один с букетом цветов по этой многолюдной улице, здороваюсь со знакомыми и — у меня есть шестое чувство, понимаешь? а может, я что заметил в глазах идущего навстречу человека или тот посмотрел мне вслед? — я вдруг ныряю за фруктовый киоск, пули свистят, разлетаются апельсины и персики, дыни трещат, как расколотые черепа, а я лежу под падающими корзинами грейпфрутов, слив и персиков, льется фруктовый сок, я думаю, что ранен, под руками липкая мокрота, было бы даже забавно лежать там и лизать сладкий сок, если бы не крики женщин и детей, это же семейная улица, черт возьми, ты же знаешь, там полно тележек и покупателей, и когда машина уехала, я встал и увидел бегущих людей, мать, кричащую по-итальянски, и перевернутую детскую коляску; ребенок распластался на тротуаре в окровавленной рубашоночке, чепчик его тоже весь в крови, говноеды застрелили ребеночка в коляске, да простит нас Господь! И тут кто-то начинает тыкать в меня пальцем и ругаться, понимаешь, будто это я застрелил ребеночка, и мне пришлось улепетывать под вопли и проклятия людей! После этого я уже твердо знал, что убью Винсента Колла, чего бы мне это ни стоило, дело чести, я себе в этом поклялся. Но пресса все валит на меня, на меня, Немца, поскольку я воюю с чокнутым маньяком, представляешь, какая штука, на меня возлагают вину за делишки Винсента Колла, а я ведь всех предупреждал, я каждого просил его остерегаться, я был виноват в том, что в меня промахнулись, что меня не прошили пулями вместо убитого ребеночка, а на самом деле во всем был виноват тот ублюдок, это он убежал, лишив меня десяти тысяч, что я внес за него, десять тысяч, а потом начал нападать на мои грузовики и склады, моя самая большая и непростительная ошибка — то, что я когда-то взял его к себе, но теперь я должен был достать его, я поклялся, что прикончу его, для меня это было вопросом восстановления морального порядка в мире. И ты знаешь, как я это сделал?

В дверь постучали, вошла маленькая мадам с подносом, на котором стояли две бутылки пива и пара высоких стаканов.

— Я рассказываю о Винсе, — сказал он ей. — Все было просто, простые идеи обычно самые лучшие. Я вспомнил, что он подолгу говорил с Оуни Мэдденом по телефону, и этого хватило.

— С джентльменом Оуни, — вставила мадам, прикуривая сигарету.

— Точно так, — сказал мистер Шульц. — Верно подмечено, так что я не знаю, может, у него и было что на Оуни, иначе бы зачем такой классный парень, как Оуни, связался с ним? Поэтому дело оказалось несложным. Я посылаю Эйба Ландау в контору к Оуни, и тот сидит с ним весь вечер, пока наконец не звонит телефон; Эйб сует дуло в бок Оуни и говорит, вы просто беседуйте, мистер Мэдден, чтобы он только не вешал трубку, а снаружи у нас был свой полицейский, который и засек этот звонок; так мы узнали, что говноед звонит из телефонной будки у аптеки «Эксельсиор» на углу 23-й улицы и Восьмой авеню. Через пять минут машина уже была там, у фонтана сидело двое его парней, но, увидев Томсона, они тут же смылись, они убежали так далеко, что с тех пор их никто не видел, а мой парень положил стежки снизу вверх с одной стороны будки и сверху вниз — с другой, Винсент даже дверь не смог открыть, он выпал из будки, только когда дверь с петель сорвалась, а Эйб в это время слышит все по телефону в конторе Оуни; как только выстрелы стихли, он вешает трубку и говорит, благодарю вас, мистер Мэдден, извините за беспокойство, вот так мы разделались с говноедом, пусть его потроха вечно кипят в аду.

Мистер Шульц замолчал, тяжело дыша от пережитых воспоминаний. Потом взял пиво с подноса и выпил его залпом. Мысль о том, что люди могут пережить любую потерю, пока остаются сами собой, несколько успокоила меня.

Когда я на следующее утро спустился вниз, мне сразу стало ясно: что-то случилось. Женщин и след простыл, все двери в комнаты были настежь. Шумел пылесос, на кухне Ирвинг разливал кофе по кружкам, я пошел за ним в переднюю гостиную и, прежде чем он захлопнул дверь перед моим носом, разглядел, что там идет совещание, вокруг стола сидит дюжина или более одетых и трезвых мужчин.

Меня отослали погулять, что я и сделал; я ходил взад-вперед по боковым улочкам в районе Семидесятых от Колумбус авеню до Бродвея; улочки были застроены домами из красного кирпича и известняка с обязательным высоким крыльцом и дверью под лестницей; дома стояли впритык по всей длине квартала, ни проулочка, ни щели, ни видов, ни ландшафтов, ни пустых пространств; одна только непрерывная стена жилых домов. Меня зажали эти каменные фасады и затененные окна, было холодно, я не выходил на улицу два дня и три ночи, и мне показалось, что пришла настоящая осень; свежий ветерок гонял мусор по улицам, деревья на тротуаре начинали желтеть за своими небольшими круглыми заборчиками, будто за мной по пятам шла порча деревьев, будто холод преследовал меня, куда бы я ни шел.

Лучше бы я вообще не уезжал из города, я уже больше не чувствовал себя дома, из каждой трещины тротуара рос сорняк; на каждом углу ворковали голуби; между телефонными столбами по проволоке бегали белки; все это были символы затаившейся природы, маленькие соглядатаи грядущего нашествия.

Было, конечно, обидно, что меня не пустили на серьезное совещание; интересно, что я должен был сделать, чтобы меня признали, — что бы и сколь бы хорошо я ни исполнял, всегда возникали такие вот ситуации. Я сказал «черт с ними» и вернулся назад, совещание уже закончилось, гости ушли, в передней гостиной оставались только мистер Шульц и мистер Берман, оба одеты официально, в рубашках и галстуках. Мистер Шульц ходил по комнате, вращая четки на руке, — дурной знак. Когда зазвонил телефон, он сам подбежал к нему, а миг спустя, надев пиджак и шляпу, уже стоял посреди гостиной белый от ярости. Я застыл в дверях.

— Что должен сделать человек? — спросил он, обращаясь ко мне. — Скажи. Чтобы заслужить отдых, чтобы начать собирать плоды своего труда? Когда это будет?

Мистер Берман, стоявший у окна гостиной, произнес «О'кей», а мистер Шульц открыл входную дверь и вышел. Я подбежал к окну и, раздвинув занавеси, увидел, как он садится в машину; Лулу Розенкранц посмотрел по сторонам, а потом нырнул на сиденье рядом с водителем, машина плавно тронулась и уехала; оставив после себя поднимающееся облачко выхлопного газа.

Вошла маленькая мадам Магси, держа под мышкой коробку от туфель, и поставила ее на кофейный столик. В ней лежали счета и накладные; она и мистер Берман принялись просматривать их, словно сказочная чета гномов или старый лесник и его жена; попыхивая белым дымком, они вели беседу на загадочном языке чисел. Я поднял с пола несколько газет: Мэр Ла Гардиа предупредил Немца Шульца, что если его увидят в каком-нибудь из пяти районов Нью-Йорка, то немедленно арестуют, а прокурор по особым делам Томас Дьюи заявил, что готовит обвинительное заключение на Немца Шульца за нарушение налогового законодательства штата. Вот, значит, в чем дело. Все это было связано с вердиктом в глубинке штата; авторы передовиц кипели от ярости; передовиц я никогда не читаю, но в нынешних имя мистера Шульца мелькало уже очень часто; все требовали его скальпа; каждый политик, кого журналистам удалось найти и процитировать, тоже кипел от ярости: районные прокуроры кипели от ярости; налоговые инспекторы, члены Коммерческого Совета, генеральные атторнеи, рядовые полицейские чины, комиссары и их заместители, даже исполняющий обязанности управляющего Санитарным отделом кипел от ярости, чего уж говорить о человеке с улицы из раздела «Человек с улицы» газеты «Ньюс». Интересно, как в контексте всей этой ярости счастливое улыбающееся лицо мистера Шульца приобретало наглый, надменный и зловещий вид.

— Это за убытки, — сказала мадам, имея в виду листок, который мистер Берман держал в руках. — Ваши парни разбили дюжину прекрасных обеденных тарелок, ты, видимо, не слышал, как они бросали друг в друга мой веджвудский фарфор.

— А это? — спросил мистер Берман.

— Накладные расходы.

— Я не люблю приблизительных оценок. Я люблю точные числа.

— Эти накладные расходы связаны с общим ущербом. Посмотри на кушетку, на которой мы сидим. Видишь пятна? Они не выводятся, винные пятна не выводятся, мне потребуются новые чехлы, и это всего лишь один пример. Видишь ли, Отто, тут у меня побывала не делегация молодых христиан.

— Ты, надеюсь, не собираешься на нас нажиться, Магси.

— Мне крайне неприятно это предположение. Ты знаешь, почему Немец приходит ко мне? Потому что я лучше других. У меня первоклассное заведение, которое стоит недешево. Тебе понравились девочки? Должны были понравиться, это отборные девочки, а не шлюхи с панели. Тебе понравилась прислуга и обстановка? Каким образом, по-твоему, я всего этого добилась? Нарисовала? Нет, я за все плачу, как и ты. Мне потребуется неделя, чтобы привести это заведение в порядок. Это потерянное время, но я все равно плачу за помещение, врачей и прочее. Как же вы дом-то, поганцы, отделали.

Мистер Берман вынул из кармана толстую пачку денег и снял с нее резинку. Потом начал отсчитывать стодолларовые банкноты.

— Вот это, и ни пенни больше, — сказал он, бросая деньги через стол.

Когда мы уходили, женщина, закрыв голову руками, плакала на кушетке. У двери ждала машина. Мистер Берман приказал мне садиться и сел в машину сам. Водителя я не узнал.

— Поезжай тихо и спокойно, — сказал ему мистер Берман. Мы проехали по Бродвею, по Восьмой авеню мимо «Мэдисон-Сквер-Гарден», а затем на запад, к реке, мимо доков, что на какой-то миг испугало меня, пока я не понял, в чем дело; мы миновали пристань на Гудзоне, где на колесный пароход садились экскурсанты, а затем направились по 42-й улице снова к Восьмой авеню и так далее, делая большой прямоугольник вокруг района, который называется Дьявольской Кухней — вверх-вниз, с востока на запад — три или четыре раза; наконец, мы остановились в Ист-сайде на одной из 40-х улиц неподалеку от пакгаузов. Через несколько домов впереди, на южной стороне улицы, напротив кирпичной церкви, соединенной со школой и школьным двором, стояла машина мистера Шульца.

Водитель не выключил мотора. Мистер Берман закурил сигарету и сказал мне следующее:

— Мы не можем позвонить Председателю по телефону. Не будет он говорить ни с кем из нас и лично, даже с Дикси Дейвисом, который все равно сейчас в Ютике, там расследуют прискорбную смерть нашего дорогого коллеги. По-моему, ты единственный, кто способен проникнуть к нему. Но ты должен хорошо одеться. Умойся и надень чистую рубашку. Ты навестишь его для нас.

Я тут же утешился. Дескать, и я принимаю участие в кризисе.

— Это мистер Хайнс? — спросил я.

Он вынул блокнот, написал адрес, вырвал листок и протянул его мне.

— Подожди до воскресенья. По воскресеньям он принимает людей у себя дома. Можешь сказать ему, где мы находимся, если у него будут новости для нас.

— Где?

— Насколько я могу судить, мы будем жить в отеле «Саундвью» в Бриджпорте, штат Коннектикут.

— Что я должен сказать ему?

— С ним очень легко и приятно говорить. Но говорить тебе ничего не придется. — Мистер Берман снова вынул пачку денег. На сей раз, сняв резинку, он начал отсчитывать банкноты с той стороны, где у него лежали тысячедолларовые бумажки, и, отсчитав десять, отдал их мне. — Прежде чем пойдешь к нему, положи их в белый конверт. Он любит белые конверты.

Я сложил десять тысяч долларов и сунул их в нагрудный карман. Но они выпирали, и я все время приглаживал карман. Мы молча сидели, глядя на черный «паккард». Я сказал:

— Наверное, сейчас не время обсуждать личные дела.

— Нет, не время, — согласился мистер Берман. — Может, тебе стоит поговорить с падре, когда он закончит беседу с мистером Шульцем. Может, тебе больше повезет.

— А что там делает мистер Шульц?

— Он просит безопасного убежища. Он хочет, чтобы его оставили в покое. Но, насколько я могу судить, хотя сам и не верю в Бога, они могут дать ему причастие, благословение и прочее, но предоставление убежища — это не церковное таинство.

Мы смотрели через лобовое стекло на пустую улицу.

— Что у тебя стряслось? — спросил он.

— Мать моя болеет, и я не знаю, что с ней делать, — ответил я.

— Что с ней?

— Разум помутился, ведет себя как сумасшедшая, — сказал я.

— В чем это выражается?

— В безумных поступках.

— Она причесывается?

— Что?

— Я спрашиваю, волосы она причесывает? Пока женщина причесывает волосы, можно не беспокоиться.

— С тех пор как я вернулся, она причесывается, — сказал я.

— Тогда, похоже, дела ее не так уж плохи, — сказал он.

Глава восемнадцатая

Я бы солгал, если бы стал утверждать, что не думал о десяти тысячах долларах, лежащих у меня в кармане, о том, что мог сделать, если бы просто улизнул с ними — собрал сумки, привел мать на вокзал, сел на поезд и уехал бы очень далеко, боже мой, десять тысяч долларов! Я помнил рубрику «Деловые возможности» в «Онондага сигнэл» — за треть такой суммы можно купить ферму в сотни акров, а раз это так в одной части страны, то почему должно быть иначе в другой? А еще мы могли бы купить магазинчик или кафе, что-нибудь надежное, работать, прилично жить, а в часы отдыха мечтать о будущем. Десять тысяч долларов — это целое состояние. Даже если просто положить их в сберегательный банк ради процентов.

Но я знал, что не сделаю ничего подобного; я, конечно, не знал, что меня ждет, но чувствовал, что природа моего делового призвания еще не определилась; заурядный вор — незавидная перспектива, я до такого еще не опустился, и кто бы ни осенил мою жизнь, он выбрал меня не для трусливого предательства. Я попытался представить, что бы подумала Дрю Престон. Она бы даже не поняла такую мелочность, и совсем не по моральным соображениям, просто столь извилистый путь не мог идти в верном направлении. А где это верное направление и куда оно ведет? К трудностям. К агонии. Именно в этом направлении я продвигаюсь с той самой первой поездки на трамвае в контору мистера Шульца на 149-й улице.

Так что, лелея воровские мысли, я не придавал им особого значения; мне важно было сберечь невероятную сумму денег, мои честно заработанные шестьсот долларов я положил в свой чемодан, который поставил на шкаф в спальне, но в данном случае такой способ хранения явно не годился, я лег на пол и сунул руку в дырку с тыльной стороны дивана, из которой вываливалась труха; сделав в вате небольшое углубление, я свернул деньги трубочкой, закрепил трубочку резинкой и засунул ее в дыру. И следующие три дня я почти не отлучался из дома: мне казалось, что одним выражением лица я могу ненароком выдать свой секрет, что люди увидят деньги в моих глазах, но, главным образом, я не хотел оставлять дом без присмотра; купив еду, я тут же мчался домой; если мне хотелось подышать свежим воздухом, я усаживался на пожарной лестнице; а вечером, после ужина, я внимательно наблюдал за тем, как мать зажигала один из своих памятных стаканов; после моего возвращения она снова вернулась к этому занятию и зажигала по одному огоньку каждый вечер; раз она зажигала свои огоньки, значит, в этом, видимо, был для нее какой-то смысл.

На второй день я купил за пенни в кондитерской белый конверт, а утром следующего дня помылся, причесался, надел чистую рубашку, но, не рискуя ехать в Манхэттен разодетым и с деньгами в кармане, я надел брюки от моего полотняного костюма, а сверху — пиджак «Шэдоуз» темной стороной наружу и отправился в центр надземкой по Третьей авеню. Я бы голову дал на отсеченье, что, кроме меня, в поезде никто не вез десять тысяч долларов в кармане брюк, — ни солидные рабочие, которые одновременно покачивались на плетеных сиденьях, ни открывающий двери кондуктор, ни водитель в передней кабине; не было никого, — разве что там мог случайно оказаться чересчур любознательный школьник, — кто бы знал, чья рожа изображена на тысячедолларовой банкноте. Если бы я встал и объявил, что везу такую сумму, люди бы отодвинулись от меня, как от чокнутого. Эти досужие размышления в конце концов так подействовали на мои нервы, что я вышел на остановке «116-я улица» и на свои собственные деньги проехал в такси через весь город до Восьмой авеню, где находился дом Председателя Джеймса Дж. Хайнса.

Интересно, что весь район, прилегающий к Морнингсайтским высотам, был жалкий, полуразрушенный и грязный, с переполненными мусорными баками и слоняющимися без дела неграми, но его дом по ухоженности не уступал домам на Парк авеню. Портье в ливрее вежливо ответил на мои вопросы, а современный, отделанный блестящей медью лифт поднял меня на третий этаж. Но нищенская жизнь и здесь не отпускала меня: я оказался в конце длинной очереди ждущих людей, они стояли в тусклом свете, как за хлебом. В очереди за хлебом люди стоят плотно, расставив ноги, сосредоточенно наблюдая за началом очереди, словно только абсолютная концентрация их внимания может продвинуть ее. Но эта очередь двигалась медленно, и когда кто-то, закончив дело, выходил, все смотрели на него, словно пытались выяснить, добился он своего или нет. До открытой двери квартиры великого человека я добрался минут через тридцать-сорок. Все это время я воображал, будто живу в нищете. Будто год за годом, стоя в очередях и ожидая подаяния, я усыхал — так я постепенно вживался в психологию нищего. Я нес человеку деньги, я пришел дать, а вынужден был стоять в душном коридоре и ждать своей нищенской очереди.

Но вот я оказался в фойе, прихожей, где, словно пациенты у врача, сидели несколько безутешных мужчин, держа шляпы на коленях; я вслед за ними передвигался со стула на стул, постепенно приближаясь к внутреннему святилищу, пока наконец не был допущен сквозь двойные двери в новый коридор, в котором мужчина за конторкой и еще один, стоявший за ним, внимательно оглядели меня, я узнал повадку своих новых товарищей — они точно вслух думают. Мистер Берман не счел нужным инструктировать меня. Я решил, что слишком молод, чтобы разыгрывать из себя избирателя, ищущего работу, я был просто бедный мальчишка из чужого района, который старался выглядеть как можно лучше.

— Я сын Мэри Кэтрин Бихан, — сказал я правдиво. — Когда отец бросил нас, настали тяжелые времена. Моя мать работает в прачечной, но она заболела и больше не может ходить туда. Она говорит, я должен сказать мистеру Хайнсу, что она всегда голосовала за демократов. — Церберы обменялись взглядами, тот, который стоял, ушел по коридору. Примерно через минуту он возвратился и повел меня туда, откуда только что вернулся, мимо столовой с буфетами, где за стеклянными створками стояла фарфоровая посуда, гостиной с массивной мебелью и игровой комнаты с цитатами в рамках и бильярдным полом; и вот меня ввели в завешенную коврами и портьерами спальню, в которой пахло яблоками, вином и лосьоном для бритья, такой терпкий запах бывает только в непроветриваемых помещениях. И там на покрывалах, обложенный подушками, в темно-красном шелковом халате полулежал, вытянув безволосые старые ноги, сам Джеймс Дж. Хайнс, окружной шеф общества «Таммани».

— Доброе утро, парень, — сказал он, отрывая взгляд от утренней газеты. Ноги у него были большие, узловатые, с толстыми мозолями на подошвах, но в остальном он был красивый мужчина, седовласый, румяный, с небольшими правильными чертами лица и очень ясными голубыми глазами, которые смотрели на меня достаточно добродушно, словно он не возражал выслушать мою историю, сравнив ее, естественно, с теми историями, что он уже выслушал в это утро, и теми, что еще ждали его в коридоре и до самого лифта. Я молчал. Он озадаченно подождал. — Ну, что скажешь? — спросил он.

— Сэр, — сказал я, — я не могу говорить, когда этот джентльмен дышит мне в затылок. Он напоминает мне школьного инспектора.

Он улыбнулся, я продолжал смотреть на него совершенно серьезно. Человек он был неглупый. Взмахом руки он отослал телохранителя, я услышал, как за ним закрылась дверь. Я смело шагнул к кровати и, вытащив конверт из кармана, положил его на покрывало рядом с его мясистой рукой. Его голубые глаза с беспокойством застыли на мне. Я сделал шаг назад, не отрывая взгляда от его руки. Сначала он в задумчивости постучал по незапечатанному конверту указательным пальцем. Потом вся рука залезла туда и неуклюжие с виду пальцы ловко вытащили хрустящие банкноты и помахали ими, как картами, что свидетельствовало о гибкости старческих членов.

Когда я поднял глаза, мистер Хайнс откинулся на подушки с таким тяжким вздохом, будто жизнь ему стала совершенно невыносима.

— Значит, у этого грязного ублюдка по-прежнему хватает хитрости, чтобы с помощью мальчишки проникнуть ко мне?

— Да, сэр.

— Где он нашел такого надежного ребенка?

Я пожал плечами.

— Так получается, что нет никакой Мэри Бихан?

— Есть, это моя мать.

— Какое облегчение слышать это. Много лет назад я устроил на работу красивую молодую ирландку, которая приехала в Америку под этим именем. Она была ровесницей моей младшей дочери. Где вы живете?

— В Клэрмонтском секторе Бронкса.

— Ясно. Интересно, та ли это женщина. Она была высокой, стройной, тихой и скромной, таких монашенки любят, я знал, что мужа эта Мэри Бихан найдет в два счета. И кто же этот негодяй, который бросил такую женщину?

Я не ответил.

— Как зовут твоего отца, парень?

— Я не знаю, сэр.

— О, понимаю. Понимаю. Прости. — Кивнув несколько раз, он сжал губы. Затем лицо его просветлело. — Но у нее есть ты, разве не так? Она вырастила способного сына, отважного духом и с явным намерением вести опасный образ жизни.

— У нее действительно есть я, — отозвался я, почти непроизвольно перенимая присущий ему мягкий речевой ритм, он был первым политиком, которого я видел, и, судя по тому, как он умел заставить человека принять свой язык, политиком он был хорошим.

— В твоем возрасте я тоже был смышленый парнишка. Возможно, немного покрупнее в кости, поскольку в нашем роду было много кузнецов. Но с тем же даром искать трудности. — Он помолчал. — Ты ведь на самом деле не нуждаешься в моей помощи, чтобы избавить свою мать от работы в прачечной и позаботиться о ее удобствах?

— Нет, сэр.

— Я так и думал, только хотел удостовериться. Ты умный парень. Возможно, в тебе говорит что-то опасное, ирландское. Или еврейское. Наверное, это и объясняет, почему ты выбрал такую компанию. — Он замолчал и уставился на меня.

— Если это все, сэр… — сказал я. — Я знаю, что вас ждут люди.

Будто не слыша, он указал на стул рядом с кроватью. Я смотрел, как его рука собрала в пачку веер банкнот и вложила его в конверт.

— Ничто так не печалит меня, как необходимость вернуть такое великодушное свидетельство сердечных чувств, — сказал он и толкнул конверт ко мне. — Это прекрасные хрустящие купюры самого благородного достоинства. Ты понимаешь, я могу взять их, но он от этого мудрее не станет. Понимаешь? Только я этого не сделаю. Объясни ему. Объясни ему, что Джеймс Дж. Хайнс чудес не совершает. Слишком далеко дело зашло, господин Бихан. Есть еще маленький республиканец с усами. И в нем нет ничего поэтического.

Голубые глаза смотрели на меня до тех пор, пока я не понял, что надо взять конверт. Я засунул его в карман.

— Где он нашел сына Мэри Бихан, на улице?

— Да.

— Скажи ему, что я впечатлен, по крайней мере, этим. А тебе я желаю долгой и счастливой жизни. Но с ним у меня все кончено. К дьяволу. Я думал, он все понял после той неприятности в захолустье. Мне кажется, я выразился ясно. Ты знаешь, что я имею в виду?

— Нет, сэр.

— Не важно, я не должен ему все разжевывать. Просто скажи ему, что я не хочу иметь с ним ничего общего. Дела между нами закончились. Скажешь?

— Скажу.

Я встал и пошел к двери.

— Крайне опасно, когда деньги перестают обращаться, — сказал мистер Хайнс. — Я надеялся, что не доживу до этого дня. — Он взял в руки газету. — Не хочу делать вид, что меня очень заботит наш общий друг, но он имел в высшей степени достойного соратника в лице мистера Уайнберга. Кто знает, может, это было началом. Кто знает, может, началом стал тот день, когда он нашел тебя.

— Началом чего?

Он поднял руку.

— Передай мой самый теплый привет твоей дорогой матери и расскажи, что я ею интересовался, — сказал он и возвратился к чтению еще до того, как я успел закрыть дверь.

Вернувшись в Бронкс, я отправился в табачный магазин на Третьей авеню под надземкой, купил пачку «Уингс», наменял жменю монет и заказал междугородный разговор с отелем «Саундвью» в Бриджпорте, штат Коннектикут. В отеле ни мистер Шульц, ни мистер Флегенхаймер, ни мистер Берман не проживали. Когда я вернулся домой, дверь в квартиру была открыта, и там работал телефонист, на нем был обычный для их профессии пояс с висящими на нем инструментами, он устанавливал телефон в гостиной около дивана. Я выглянул в окно и, как и ожидал, зеленого грузовика телефонной компании не обнаружил, не видел я его и когда шел домой. Он удалился сосредоточенно и молча, как и работал, дверь прикрыл не до конца. Белый круг телефона, на котором обычно нарисованы цифры, был девственно пуст.

Конверт с деньгами Хайнса я положил на старое место в обшивке дивана, потом сел на диван и стал ждать. Мне казалось, что со времени знакомства с мистером Шульцем меня одолевают высшие существа, которые пришли в мир раньше меня и знают больше; это они изобрели телефоны, такси, надземные поезда, ночные клубы и церкви, суды, газеты и банки; поразительно, родившись, войти в их мир, проскользнуть живым через родительный канал и креститься хлопком по голове, точно тебя прибило пробкой из бутылки шампанского, так что жизнь после этого навеки удивительна и непонятна. Что мне теперь делать со всеми с ними и их тайными делами, что мне делать?

Не прошло и четверти часа, как телефон зазвонил. Это был непривычный звук в нашей маленькой квартирке, громкий, как школьный звонок, я слышал, как он звенел по всей лестнице.

— Карандаш взял? — спросил мистер Берман. — Запиши свой номер. Теперь ты можешь звонить своей маме из любого места Соединенных Штатов.

— Спасибо.

Он продиктовал мне номер. Говорил он чуть ли не весело.

— Ты, конечно, сам звонить не можешь, но, с другой стороны, ты ведь ничего и не платишь. Ну? Как все прошло?

Я рассказал ему о результатах моей встречи с мистером Хайнсом.

— Я старался дозвониться, — сказал я. — Но вас там не было.

— Мы в Юнион-Сити, штат Нью-Джерси, напротив, через реку, — сказал он. — Я вижу отсюда Эмпайр-стейт-билдинг. Повтори снова, но с подробностями.

— Он говорит, что это выше его сил. Он говорит, что вам надо винить усатого человека. Он говорит, чтобы вы больше к нему не обращались.

— Какого усатого человека? — Это уже был голос мистера Шульца. Он слушал по параллельному телефону.

— Республиканца.

— Дьюи? Прокурора?

— Думаю, что да.

— Сукин сын! — сказал он. Голоса большинства людей искажаются телефоном, а вот мистера Шульца я слышал во всем богатстве его обертонов. — Я и без него знаю, что Томас Э. сраный Дьюи наступает мне на пятки. Сукин сын. Говноед проклятый. Денег не берет? После всех этих лет деньги ему мои не нравятся! Я поймаю эту сволочь и запихну эти деньги ему в глотку, он ими подавится, я ему брюхо вспорю и набью ими его утробу, он срать будет моими деньгами.

— Прошу тебя, Артур. Подожди минутку.

Мистер Шульц бросил трубку, в ухе у меня звенело.

— Ты слушаешь, малыш? — спросил мистер Берман.

— Мистер Берман, у меня остался конверт, он действует мне на нервы.

— Спрячь его пока где-нибудь в безопасном месте, — сказал он.

Я слышал, как где-то неподалеку бесновался мистер Шульц.

— Через пару дней мы все организуем, — сказал мистер Берман. — Никуда не отлучайся. Ты нам потребуешься, я не хочу терять время на поиски.

Вот так обстояли дела в эти жаркие дни бабьего лета в Бронксе, поливалка сиротского дома каждое утро устраивала над улицей радугу, похожую на нимб, под ней с криками бегали дети. Я грустил. Мать каждое утро тихо уходила на работу, но покой наш был нестоек, матери не нравился телефон на углу стола около дивана, она приладила перед ним свою фотографию в рамочке и искалеченный портрет отца. Я купил электрический вентилятор, который ходил из стороны в сторону по дуге в сто восемьдесят градусов, он не только раздувал пламя свечей в стаканах на кухне, но и время от времени обдувал прохладой мою голую спину, когда я сидел и читал газеты в гостиной. У меня было достаточно времени, чтобы обдумать слова мистера Хайнса. Это был мудрый человек, действительно крайне опасно, когда деньги перестают обращаться. Я вел отсчет времени, проведенного с мистером Шульцем, по убийствам, перестрелкам, истерикам, звукам раскалывающихся черепов, отзывающихся в моей памяти колокольным звоном; но ведь происходило и другое, например денежный оборот, деньги приходили и уходили с постоянством приливов и отливов, с постоянством небесных светил. Я, естественно, фокусировал свое внимание на получении денег, именно оно было предметом самой крикливой заботы мистера Шульца, несмотря на юридические проблемы и преследование закона, несмотря на трудности управления делами на расстоянии, вороватость исполнителей и предательство соратников; но потраченные деньги имели не меньшее значение, на них покупались оружие и пища, адвокаты, полицейские и добрая воля бедняков, ими платили за недвижимость, выплачивали зарплату, оплачивали празднества, которые убеждали влиятельных людей в том, что они имеют дело со звездой первой величины. Насколько я знал, мистер Шульц не тратил состояние, которое он, без сомнения, накопил за годы, он владел им, но на его жизнь это никак не влияло; я предполагал, что у него есть собственный дом или хорошая квартира, где живет его жена, где пользуются хорошими вещами, но он не щеголял богатством, не подражал посетителям лож в Саратоге. Он жил небогато, выглядеть богатым не пытался, в Онондаге он сорил деньгами напоказ, но сам же следил за ежедневными расходами, он иногда выезжал на прогулку верхом и швырялся деньгами, — но все это как-то натужно, исключительно ради выживания, со времени нашего знакомства он постоянно был в бегах, жил бродягой, в отелях и укрытиях, он тратил деньги, только чтобы умножать их, он должен был делать деньги, чтобы продолжать их делать, потому что только деньги позволяли ему жить, чтобы дальше делать деньги.

Вот почему отказ мистера Хайнса взять десять тысяч долларов был таким зловещим признаком: не важно, в какую сторону перестали течь деньги — в банду или вовне, результат оставался равным образом разрушительным, вся система была в опасности; однажды в планетарии учитель объяснил нам, что, если бы земля вдруг перестала вращаться, она бы развалилась на куски.

Теперь я взволнованно ходил из угла в угол комнаты, совсем как мистер Шульц, я теперь знал, что имел в виду Хайнс, когда говорил о начале, он имел в виду конец; мне не довелось видеть мистера Шульца на вершине его могущества, я не знал его, когда он справлялся с любыми обстоятельствами и управлял ими; я вошел в его жизнь, когда уже не все подчинялось его желанию, когда он только защищался, я не помнил случая, чтобы он не сражался, все наши действия были связаны с его желанием выжить, все мои поручения — тоже, и лотерея, и посещение воскресной школы, даже то, что мне расквасили нос, что я спал с Дрю Престон, увез ее в Саратогу и вырвал из его лап — все это в конце концов служило одной цели — его выживанию.

Я не мог еще знать этого на булыжной мостовой перед пивным складом, когда у обочины остановилась третья из трех тихих машин и все мальчишки в благоговении вскочили на ноги, а я жонглировал двумя мячиками, апельсином, яйцом и камнем, изнемогая от преклонения перед великим гангстером; он высоко поднялся, и он падал. Вся жизнь Немца со мной была падением.

После пары дней молчания телефон начал звонить весьма регулярно. Звонили и мистер Берман, и мистер Шульц, и я бежал выполнять поручения, природа которых мне обычно была неясна. Газеты продолжали следить за делом Немца, так что во время каждодневных поездок на метро я старался понять, чем занимаюсь я и что предпринимает прокуратура по особым делам. Однажды утром я поехал в Эмбасси-клуб, который при дневном освещении выглядел не лучшим образом: чехлы выцвели, медь потускнела; незнакомый человек вручил мне коробку из-под виски «Уайт Лейбл» и сказал, чтобы я пошевеливался. В коробке лежали бухгалтерские книги, ленты арифмометра, деловые письма, накладные и тому подобное. Как мне и было велено, я поехал на Пенсильванский вокзал и положил коробку в автоматическую камеру хранения, а ключ отослал на имя мистера Эндрю Фейгена в какой-то отель в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Потом я прочитал в «Миррор», что прокурор по особым делам наложил арест на всю деловую документацию ресторана «Метрополитен» и Ассоциации владельцев кафе в связи с загадочной смертью ее президента Джулиуса Моголовски, известного больше как Джули Мартин.

В другой раз я бегу вверх по мокрым скрипучим ступеням на Восьмой авеню в поисках боксерской школы Стилмэна. Это знаменитое спортивное заведение, и я спешу сделать вступительный взнос, хотя понятия не имею, чем мне там предстоит заниматься, кроме того, что я должен отдать одну из тысячедолларовых банкнот человеку, ни имени которого, ни как он выглядит я не знаю. В квадрате ринга я заметил негра с лоснящейся кожей и прекрасной мускулатурой, на голове у него был кожаный шлем, он наносил удар за ударом, а пять или шесть человек, стоящих вокруг, выкрикивали свои советы — ни дать ни взять портовые грузчики: так ему, так ему, Нэт, наддай, левой, правой, окучивай. К этой расе принадлежал и водитель Микки, у него тоже были оттопыренные уши, расплющенный нос, водянистые глаза, и он когда-то кружил по рингу, прыгал, совершал нырки и сплевывал в ведра; качаются мешки с песком, скрипят резиновые кеды; я понимаю, в чем сладость этой жизни; она проходит в ограниченном пространстве, как и религиозная, она пропитана густым запахом мужского пота, который является ее сутью, как и праведность; эти люди дышат верой друг в друга, этой верой насыщена старая кожа, стены; я не выдерживаю, хватаю скакалку и делаю с полсотни прыжков. И оказывается, мне не надо искать нужного человека, все очень просто, он сам замечает, что я уже здесь. Один из секундантов боксера на ринге подходит ко мне в своей короткой потной майке, из-под которой торчит волосатый белый живот, он обнимает меня своей вонючей рукой за плечо с таким видом, словно мы давние приятели и долго не виделись, прижимает меня к себе так, что его открытая ладонь оказывается у меня под носом, и ведет к выходу.

В газетах по этому поводу я ничего не вычитал, правда, у меня появилось чувство, что все, чем я занимаюсь, пропахло потом убийц.

Еще одна тысяча ушла судебному чиновнику в суде низшей инстанции — там начал дело Дикси Дейвис; пока я вынимал банкноту из бумажника, этот маленький лысый человечек гонял сигарный окурок из одного угла рта в другой. Насколько я помню, Джон Д. Рокфеллер отдавал только десятицентовики. На углу Бродвея и 49-й улицы в конторе Третьего отделения профсоюза мойщиков окон и уборщиков зданий мне пришлось ждать получателя очередной тысячи долларов на деревянном стуле около барьера, за которым находилась женщина с черной родинкой над верхней губой; она хмурилась, возможно, ее смущало мое присутствие, я ведь видел, что делать ей почти нечего, за ее спиной было очень широкое и высокое, но совершенно грязное окно, сквозь грязь на противоположной крыше видны были ноги рекламного любителя виски Джонни Уокера с моноклем и в цилиндре, его громадные ботинки шагали по воздуху над Бродвеем.

По правде говоря, мне нравилась эта пора, я чувствовал, что наступает мое время, и оно было как-то связано с осенью, с городом на последнем серьезном повороте к зиме, свет стал другим, ярким, холодным, он сковал воздух, отполировал верх двухэтажного автобуса № 6, на котором я совершал путешествие в предчувствии смерти; на углах под бронзовыми фонарями, увенчанными маленькими Меркуриями, собирались толпы людей, свистели полицейские, гудели машины; высокий автобус качался из стороны в сторону; над магазинами и отелями развевались флаги; и все это для меня, в честь моего триумфального продвижения, я наслаждался городом, куда Немцу не было доступа, на какое-то время город стал моим, и я мог делать все, что мне придет на ум.

Интересно, сколько он выдержит, как долго сможет держать себя в руках, не пытаясь испытать их решимость, ведь они знали все его убежища, они знали, где живет его жена, знали его машины, его людей, а теперь, без Хайнса, у него не осталось лапы ни в полиции, ни в суде, он мог сесть на уихокенский паром, он мог приехать по Голландскому туннелю, он мог пересечь мост Джорджа Вашингтона, он много чего мог, но они уже знали, где он находится, а потому знали бы и время отъезда, что для него превращало Нью-Йорк в крепость, обнесенный стеной город с запертыми воротами.

Приблизительно за неделю я раздал половину из десяти тысячедолларовых банкнот. Насколько я мог судить, это были не взятки, а текущие выплаты и небольшие организационные вливания.

Томас Э. Дьюи пил-таки кровь, он обнаружил несколько банковских счетов Немца Шульца на вымышленные имена и заморозил их, он наложил арест на финансовую документацию принадлежащего Немцу пивного завода, его помощники допрашивали полицейских и других людей, имена которых прессе не раскрывали. Но если находились деньги на подобные вещи, то должны были найтись средства и на постепенную перестройку всего дела, кто-то наверняка этим занимался, может, вы думаете, Микки ни на что не годился? Или Ирвинг не мог стать невидимкой? На совещании в гостиной борделя присутствовало человек двадцать — двадцать пять, и не все они убежали в Джерси, организация действовала, двадцать пять — это, конечно, не сто и не двести, но дело делалось — пусть хуже, в более сложных условиях, с меньшей эффективностью, — подлое, убийственное и достаточно прибыльное, чтобы нанять юристов, дело.

Вот как я себе это представлял, точнее, вот как было бы, если бы делом управлял я — я бы терпеливо пережидал время и не рисковал пару недель, а может, и до первых чисел октября. Но я не мистер Шульц, а мистер Шульц умел поразить и других, и себя; я имею в виду сообщение в газете о том, что разгромлен целый этаж в отеле «Савой-Плаза»; неизвестный вор или воры вломились в жилые помещения и нанесли ущерб, измеряемый в десятки тысяч долларов; он или они изрезали картины, изорвали гобелены, разбили посуду, изгадили книги и, возможно, украли вещи на неустановленную сумму, поскольку проживающие в этих апартаментах мистер и миссис Престон — он является наследником крупного железнодорожного состояния — находятся в зарубежной поездке и связаться с ними не удалось.

Как-то вечером, выполняя поручение, я сел на поезд надземки на Третьей авеню и через весь город доехал до паромного причала на 23-й улице в Вест-сайде, а затем перебрался на палубу самого длинного и широкого судна в мире, перевозящего каждый день тысячи людей с такой неморской плавностью, что, казалось, находишься в плавучем доме или же на острове Нью-Йорк, отколотом для удобства жителей от материка и пущенном по реке; я плыл на судне, которое пахло, как автобус или вагон метро, в доски палубы были вдавлены обертки от жевательной резинки, под плетеными креслами валялись конфетные фантики, над головой висели кожаные петли, за которые держались пассажиры, вокруг стояли те же самые проволочные корзины для мусора, что и на улицах города, под ногами я чувствовал дрожь темной воды, легкую зыбь живого и голодного океана; я смотрел на удаляющийся Нью-Йорк и думал, что отправляюсь в траурное путешествие.

Я скажу здесь, даже рискуя кое-кого обидеть, что прибытие в промышленный порт на Джерсийском берегу, где на якоре стояли ряды угольных барж, небо коптили кирпичные заводы, а западный горизонт закрывали трубы, газгольдеры и адская паутина коммуникаций нефтеперегонных заводов, не прибавило мне уверенности, хотя под ногами я и почувствовал твердую землю. У здания порта меня ждало желтое такси, таксист махнул рукой, и, когда я подошел к машине, он, перегнувшись, открыл мне заднюю дверь; уже в машине я увидел, что на месте таксиста сидит Микки, который приветствовал меня не свойственным ему глубоким кивком, а потом так резко взял с места, что меня вдавило в сиденье.

До Ньюарка можно добраться только через Джерси-Сити, между этими городами, видимо, существует какая-то официальная граница, но я их отличить никак не мог, для меня оба они являлись всего лишь скучными отголосками Нью-Йорка, своего рода тенью на другом берегу реки; вы скажете, что это были обычные районы Нью-Йорка типа Бронкса или Бруклина с барами, трамваями, мастерскими и складами, но воздух пахнул здесь по-другому, магазины были старомодные, улицы узкие, а люди все какие-то неприкаянные; они то и дело задирали головы на перекрестках, пытаясь вспомнить, где они находятся; более удручающего места я еще не видел, это был какой-то монумент неприкаянности, и представляю, как выходил из себя мистер Шульц, когда метался по Юнион-Сити, Джерси-Сити и Ньюарку в поисках окна, из которого был бы виден Эмпайр-стейт-билдинг.

Сомнений не было, я приехал на кладбище, такое уродливое место для житья совершенно не годилось. Микки остановился около бара, на улице, покрытой не асфальтом, а беловатым бетоном, над ней висела сеть из телефонных и электропроводов; высадив меня, Микки уехал. Заведение называлось «Мясные лакомства». Теперь я признаюсь, что тогда меня посетила вот какая мысль: раз мистер Шульц, несмотря на все свои старания и нужды, отрезан от своего бизнеса в Нью-Йорке и никто из его доверенных людей не может появиться там на сколько-нибудь продолжительное время, я хочу сказать, раз я остался единственным, кто имел свободу действий, моя ценность для банды возросла и меня пора было сделать ее полноправным членом. Я выполнял все более ответственную работу, недоумевая, почему по-прежнему должен зависеть от подачек, пусть даже и щедрых. Они столько мне доверяют, так смело на меня рассчитывают, но, подумать только! денег не платят. Мне хотелось получать настоящую зарплату, и я решил, что, если мистер Шульц невзначай не убьет меня, я попрошу назначить мне ее. Однако, пройдя бар, завернув за угол, миновав короткий коридор и попав в комнату без окон, где за столом у стены сидели мистер Шульц и мистер Берман, Ирвинг и Лулу Розенкранц, я понял, что не заикнусь об этом, причем не от страха, а от неверия в них; не знаю почему, но, взглянув на этих людей, я понял, что их уже поздно о чем-либо просить.

Стены комнаты были выкрашены бледно-зеленой краской и увешаны декоративными зеркалами из травленого металла, верхний свет придавал всему какой-то блеклый вид. Они ели жареное мясо, на столе стояло красное вино, которое при таком освещении казалось черным.

— Бери стул, малыш, — сказал мистер Шульц. — Есть хочешь?

Я сказал, что нет. Он выглядел похудевшим, черты лица его заострились, губы сложились в горькую ухмылку, он был совершенно подавлен и небрит, углы на воротничке рубашки загнулись.

Не доев, он отодвинул тарелку и закурил сигарету; это был еще один недобрый знак, в хорошем расположении духа он курил сигары. Остальные ели до тех пор, пока не поняли, что терпение его иссякает. Один за другим они положили на стол свои вилки и ножи.

— Эй, Сэм, — позвал мистер Шульц. Появившийся из кухни китаец убрал тарелки, принес кофе и пинтовую бутылку сливок. Обернувшись, мистер Шульц подождал, пока китаец уйдет на кухню. Потом сказал:

— Малыш, ты знаешь сукиного сына, которого зовут Томас Дьюи?

— Да, сэр.

— Значит, видел его рожу, — сказал мистер Шульц, вынул из бумажника вырванную из газеты фотографию и шлепнул ее на стол. У прокурора по особым делам Дьюи были красивые черные волосы с пробором посередине, курносый нос и усы, которые упоминал мистер Хайнс, маленькие глаза мистера Дьюи смотрели на меня с решительностью человека, знающего, как управлять миром.

— Запомнил? — спросил мистер Шульц.

Я кивнул.

— Мистер Дьюи живет на Пятой авеню, рядом с парком, понял?

Я кивнул.

— Я скажу тебе номер его дома. Я хочу, чтобы ты выяснил, когда он утром выходит оттуда, куда идет и с кем, а также когда и с кем возвращается с работы. Своим поганым делом он руководит из Дома Вулворта на Бродвее. Но это тебя не касается. Твоя задача — это следить, когда он уходит из дома на службу и когда возвращается. Меня интересует только это. Справишься?

Я оглядел стол. Все, включая мистера Бермана, опустили головы. Руки они, как школьники, держали на столе. Никто из них со времени моего прихода не произнес ни слова.

— Наверное.

— Наверное! Ничего себе отношение. «Наверное». Ты что, говорил с ними? — спросил он, указывая большим пальцем на стол.

— Я? Нет.

— А я-то думал, что хоть один человек в организации не наложил в штаны. Что я могу хоть на кого-то рассчитывать.

— О босс, — вставил Лулу Розенкранц.

— Захлопни хлебало, Лулу. Ты урод тупой. Вот ты кто.

— Ты не прав, Артур, — сказал мистер Берман.

— Заткнись, Отто. Меня вышвыривают из бизнеса, а ты лопочешь, что я не прав. Может, ты хочешь, чтобы они мне голову оторвали?

— Речь шла совсем о другом.

— Откуда ты знаешь? Откуда?

— Мы же договорились все обсудить, пока они обдумывают решение.

— Я сам обдумаю его, и не только обдумаю, но и исполню.

— У нас же договор с этими людьми.

— В жопу договоры.

— Ты забыл, как он проехал сотни миль, чтобы стать в церкви с тобою рядом?

— Как же, забыл! Он приехал, чтобы показать, будто они с папой делают мне это говенное одолжение. Потом он садится, ест мою еду, пьет мое вино и не говорит ничего. Ничего! Я все прекрасно помню.

— Так уж и ничего, — возразил мистер Берман. — Разве само его присутствие не красноречивее слов?!

— Его почти совсем не слышно, будто у него лопнули голосовые связки. Надо наклониться и сунуть лицо в эту чесночную пасть и все равно ничего не поймешь, нравится ему, не нравится — все одно, никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Он берет дело под наблюдение! Откуда ты знаешь? Разве можно верить этому сукину сыну? Если мне что-то нравится, я так и говорю, если не нравится, я тоже говорю напрямик, уж если я кого-то не люблю, он это прекрасно понимает, я такой, и тут ничего не поделаешь, к черту всю его скрытность, когда каждую минуту надо гадать, что он на самом деле думает.

Мистер Берман прикурил сигарету и, держа ее большим и указательным пальцами, спрятал в ладони.

— Это вопрос стиля, Артур. Надо видеть за этим философию. А философия в том, что их организация сохранилась в неприкосновенности. Она в нашем распоряжении. Мы можем ею воспользоваться, мы можем рассчитывать на ее защиту. Мы объединяемся с ней и создаем совет, мы заседаем в совете, имея свои голоса. Вот в чем философия.

— Да, с философией все в порядке, но ты заметил? Эта собака Дьюи охотится только за мной. Кто, по-твоему, натравил федеральных ищеек, которые меня уже за ноги кусают?

— Да пойми ты, у нас с ними общие проблемы. Они понимают, как только доберутся до Шульца, наступит их черед. Прошу тебя, Артур, успокойся. Они бизнесмены. Может, ты и прав, может, надо поступить по-твоему. Он сказал, они подумают, поищут решение, но им требуется время. Ты не хуже их знаешь, что город начинает сходить с ума, даже когда речь идет о вшивом патрульном полицейском. А тут крупный прокурор, о котором каждый день пишут газеты. Народный герой. Ты выиграешь битву, но проиграешь войну.

Мистер Берман продолжал говорить, пытаясь успокоить мистера Шульца. Каждый его новый аргумент Лулу сопровождал кивком с таким выражением лица, будто он сам только что хотел сказать то же самое. Ирвинг сидел, сложив руки и опустив голову, он выполнит любое принятое решение, так было всегда, так будет до его смерти.

— Современный бизнесмен стремится к оптимальному сочетанию силы и гибкости, — сказал мистер Берман. — Он вступает в ассоциацию. Присоединяясь к большой организации, он обретает силу. Методы согласованы, территории, цены, рынки контролируются. Он достигает гибкости. И тем самым доходы от лотереи растут. Никто ни с кем не воюет. И его нынешняя доля больше, чем вся прежняя выручка.

Я видел, что мистер Шульц постепенно расслабляется, он сначала сидел, наклонившись и держась за край стола, будто собирался перевернуть его, но теперь он сел поглубже и положил руку себе на лоб, будто у него болела голова, этот жест придал мне уверенности, и я вмешался:

— Прошу прощения. Человек, о котором вы говорите, ну, тот, который в церковь приезжал… миссис Престон мне о нем кое-что сказала.

Я сейчас расскажу об этом моменте, расскажу, что я думал о своем поступке или, точнее, о том, что я думаю сейчас о том, что я думал о своем поступке, именно в этот миг все решилось, я думаю об их смерти, о том, как они умирали, но больше всего об этом решающем миге, о том, откуда все пошло, не из сердца или головы, но изо рта, словородителя, инструмента хмыканья и стона, крика и визга.

— Она знала его. Не то чтобы знала, но встречала раньше. И не то чтобы она помнила, как встречалась с ним, — говорил я, — и могла наверняка это сказать. Но она пила, — тут я взглянул на Ирвинга, — она сама мне об этом сказала, а когда пьешь, многого ведь не помнишь? Но вот около церкви Святого Варнавы, — говорил я, обращаясь уже к мистеру Шульцу, — она чувствовала, когда вы знакомили их, что он смотрит на нее так, будто узнал ее. Она считает, что раньше они, должно быть, встречались.

В «Мясных лакомствах» стало так тихо, что я слышал, как дышит мистер Шульц, его манеру дышать я знал не хуже его голоса, мыслей, характера, вдыхал он медленно, а выдыхал быстро, в ритме «раз, два», причем между вздохами оставалась пауза, словно он размышлял, стоит ли дышать дальше.

— Где она его видела? — спросил он очень спокойно.

— Она думает, что где-то с Бо.

Он повернулся к мистеру Берману, откинулся на стуле и сунул большие пальцы рук в кармашки жилета.

— Ты слышишь, Отто? Ты ищешь, ищешь, а ребенок приходит и, как всегда, ведет тебя за руку.

В следующий миг он вскочил со стула и врезал мне по голове; мне показалось, что он бил не ладонью, а предплечьем, не знаю, что случилось, но комната закружилась; мне почудилось, что произошел взрыв, комната падала на меня; я видел, как опустился потолок и подпрыгнул пол; я летел назад через стул, падал спиной; шлепнувшись на пол, я стал шарить вокруг, стараясь зацепиться за что-либо, поскольку мне казалось, что пол двигался. Затем я почувствовал ужасную пульсирующую боль в боку, раз за разом, это он бил меня ногой; я попытался уползти прочь, кричал, стулья скрипели, все одновременно заговорили, его оттаскивали; Ирвинг и Лулу буквально оторвали его от меня, я понял это позднее, когда до моего сознания стали доходить их торопливые, сдавленные от напряжения слова, это ребенок, босс, ради бога, оставь его, оставь его в покое.

Затем, повернувшись на спину, я увидел, как он стряхнул их с себя и поднял руки.

— Все нормально, — сказал он. — О'кей. Со мной все в порядке.

Он дернул воротник, поправил жилет и сел на стул. Ирвинг и Лулу взяли меня под руки и рывком поставили на ноги. Мне было скверно. Они подняли мой стул и посадили меня на него, а мистер Берман дал мне бокал вина, я взял его двумя руками и сумел сделать несколько глотков. В ушах звенело, и при каждом вздохе в боку возникала резкая боль. Я выпрямился, тело раньше головы смиряется с тем, что случилось, я знал, что, если сяду прямо и буду дышать неглубоко и через нос, боль немного отпустит.

Мистер Шульц сказал:

— Слушай, малыш, это за то, что ты мне раньше не сказал. Услышав такое от этой шлюхи, ты должен был сразу ко мне прийти.

Я закашлялся осторожным лающим кашлем, который доставлял неимоверную боль. Потом отпил еще немного вина.

— Это была первая возможность, — солгал я. Чтобы прорезался голос, мне пришлось покашлять, я хотел выглядеть обиженным, а не испуганным. — Я все это время выполнял ваши поручения.

— Извини, я закончу. Сколько у тебя осталось от тех десяти тысяч?

Дрожащими руками я вынул из бумажника пять тысячедолларовых банкнот и положил их на белую скатерть.

— Ладно, — сказал он и взял четыре бумажки из пяти. — Это тебе. — Он пихнул пятую банкноту ко мне. — Месячный аванс. Теперь ты будешь получать двести пятьдесят долларов в неделю. Такова справедливость, понятно? За одно и то же ты заслужил и головомойку, и деньги. — Он оглядел сидящих за столом. — Больше никто ничего не хочет сказать о наших делах в городе?

Никто не произнес ни слова. Мистер Шульц разлил вино по бокалам и выпил свой, громко причмокивая.

— Теперь я чувствую себя лучше. Мне сразу не понравилось то совещание. Мне было не по себе. Я не умею входить в долю. Я не знал, с чего начать. Я индивидуалист, Отто. Я никогда никого ни о чем не просил. Все, что я имею, я добился собственным трудом. Я много трудился. И теперь я там, куда сам пришел, и желания у меня свои, а не чужие. А вы толкаете меня в компанию идиотов и говорите, что я должен заботиться об их интересах. А мне насрать на их интересы. Вот и все. Мне плевать, сколько прокуроров за мной охотятся. Именно это я и пытаюсь внушить вам. У меня просто слов не хватало. А теперь я их нашел.

— Это еще ни о чем не говорит, Артур. Бо любил развлечения. Это могло быть на скачках. Или в клубе. Это ни о чем не говорит.

Мистер Шульц покачал головой и улыбнулся.

— Мой дорогой Аббадабба, я и не знал, что числа — пища для мечтателей. Человек клянется мне в верности, а его клятва пшик, человек работает на меня все эти годы, а стоит мне отвернуться, как он тотчас же предает меня. Я не знаю, кто подкупил его. Кому в Кливленде пришла в голову такая идея?

Мистер Берман говорил очень взволнованно:

— Артур, он не дурак, он бизнесмен, он рассматривает возможности и выбирает самый легкий путь, вот в чем философия всей комбинации. Ему не обязательно было видеть девчонку, чтобы подобраться к Бо. И ведь он оказал тебе уважение.

Мистер Шульц отодвинулся от стола. Он вынул четки из кармана и начал крутить их, они хрустнули, а потом закрутились в обратном направлении, перехлестнувшись, они наконец остановились.

— Кто скурвил Бо? Я вижу твою комбинацию насквозь, Отто. Я вижу, что весь говенный мир против меня. Я насквозь вижу мерзавца, который идет со мной в церковь, клянется в братской любви, обнимает и целует в щеку. И это любовь? Эти выродки любят меня так же, как я их. Это что, смертельный сицилийский поцелуй? Ну, говори.

Глава девятнадцатая

Вот так я стал пасти Томаса Э. Дьюи, прокурора по особым делам, ответственного за борьбу с бандитизмом, будущего окружного атторнея, губернатора Нью-Йорка и кандидата в президенты Соединенных Штатов от Республиканской партии. Он жил на Пятой авеню в одном из тех каменных домов, которые соседствовали с Центральным парком, это было чуть севернее «Савой-Плаза»; через неделю я уже хорошо знал район, обычно я слонялся на парковой стороне улицы или прогуливался вдоль парковой стены, в тени платанов, иногда развлекался тем, что пытался ходить, не наступая на линии шестиугольных плит тротуара. Солнце приходило ранним утром из боковых улочек, заполняя их одну за другой светом и стреляя на перекрестках, словно из лучевых пушек Бака Роджерса; я все время думал о выстрелах, я слышал их в чихании моторов грузовиков, видел в лучах света, читал в меловых линиях детских рисунков на тротуарах; когда я следил за прокурором, готовя на него покушение, все в моем мозгу было связано с выстрелами. Вечером солнце опускалось за Вест-сайд, и каменные дома Пятой авеню светились золотом окон и белизной известняковых фасадов, на всех этажах горничные в формах задергивали шторы и опускали жалюзи.

В те дни мистер Шульц был мне особенно близок; я остался единственным верным ему по духу человеком, его ближайший советник осудил его намерения, двое его самых надежных помощников и телохранителей потеряли уверенность; я один понимал его сердцем, вот что я тогда чувствовал; должен признаться, мне льстило быть с ним рядом в его глубочайшем падении; пусть он треснул меня по голове, колотил ногами по ребрам, но теперь я его искренне любил; я простил его, я хотел, чтобы и он любил меня, я знал, что стерплю от него унижения, какие от других терпеть ни за что не буду; например, я все еще не простил Лулу Розенкранца за мой сломанный нос и до сих пор ежился от воспоминания, как в самом начале моего знакомства с бандой в лотерейной конторе на 149-й улице мистер Берман с помощью одного из самых дешевых своих математических трюков умыкнул у меня двадцать семь центов, мистер Берман с тех пор стал моим наставником, великодушно делился знаниями, воспитывал меня, и тем не менее я не смог простить ему потерю нескольких мальчишеских пенни.

Нельзя сколько-нибудь успешно следить за человеком, если ты не сумел стать незаметным, хорошо вписаться в ландшафт. Я купил самокат, надел хорошие брюки и водолазку и так провел день или два, потом в магазине домашних животных купил щенка и начал водить его на поводке, правда, люди, которые рано по утрам прогуливают своих собак, все время останавливались, чтобы сказать, какая прелесть мой малыш, а их собаки в это время обнюхивали его маленький вихляющий зад; это мне не нравилось, так что я отнес щенка обратно в магазин, и только когда я взял у матери на несколько дней ее плетеную коляску и отвез ее на такси в центр города, чтобы возить ее с видом старшего брата, вышедшего погулять с младенцем, я понял, что наконец-таки нашел нужную маскировку. У Арнольда Помойки я купил за два доллара куклу в чепчике, который закрывал ей лицо, люди любят прогуливать своих детей рано утром, иногда няньки в белых чулках и голубых плащах толкали перед собой богато отделанные подпружиненные лакированные коляски с сетками от насекомых, поэтому и я купил сетку и набросил ее на свою коляску; даже если бы какая-нибудь пожилая дама действительно сунула туда свой нос, то вряд ли бы что увидела; я то прогуливался, то сидел на скамейке прямо напротив его дома и качал коляску или же осторожно тряс ее на сломанных пружинах; так я выяснил, что ранним утром меньше всего людей и неожиданностей и что раннее утро — лучшее время, чтобы разделаться с мистером Дьюи.

Кукла понравилась матери, ее радовало мое участие в ее воображаемой жизни, она покопалась в старом кедровом комоде, нашла мои старые детские вещи и принялась наряжать куклу в затхлые одежки и чепчики, в которые одевала меня пятнадцать лет назад. То было неведение убийства, я любил свою мать за то, что она не замечала убийств, совершавшихся вокруг нее, пожалуй, такими, как она, были грозные библейские пророки, я очень любил ее за величественное безумие, которое она выбрала, чтобы справляться с убийствами в своей наполненной любовью жизни, и если меня когда и грызли сомнения, то достаточно было подумать о матери, чтобы понять, как я близок к исполнению своего предназначения — все получится, все закончится нормально.

А теперь я хочу заявить, что твердо знал: пока кое-какие нити находятся в моих руках, кровопролития я не допущу. Понимаю, что это звучит самонадеянно, и поэтому приношу свои извинения всем родственникам мистера Дьюи, его наследникам и соратникам, понимаю их чувство отвращения, но не вижу причин скрывать правду о своем неустроенном и одиноком детстве.

Странно, но хуже всего я чувствовал себя с мистером Берманом, мой рассказ о признании Дрю Престон именно в тот момент он, видимо, воспринял как предательство, как свой крах, это был конец его планам, его воспитанник не попадет в новое, придуманное им царство, где правят числа, где они заменили язык, где переписана книга. Он сказал мне однажды, этот аккуратный маленький горбатый человечек: «В книге говорится, нет, я скажу это по-иному, возьми числа, смешай их и разбросай, а потом собери и вновь сделай из них буквы, и тогда ты получишь совершенно новую книгу, новые слова, новые идеи, новый язык, который тебе предстоит усвоить, с новыми значениями и новыми событиями». Опасное высказывание, если его обдумать, высказывание об Иксе, неизвестном числе, значение которого он терпеть не мог.

Но в его последнем взгляде на меня поверх очков — карие глаза его расширились до голубого окоема — я заметил отчаянный упрек и мгновенное понимание. Какой крохотный у нас ум, как он оскорблен внешним хаосом; этот маленький человечек, калека, прожил яркую жизнь, пользуясь всего одним своим талантом, со мной он всегда был добр и осторожно назидателен. Сейчас я спрашиваю себя, неужели единственное слово могло столь многое изменить, неужели он был против того, чтобы Шульц ушел, зная свое истинное положение, как и Бо Уайнберг; его, конечно, можно было лишить этой чести, он мог и не узнать, что его погубило. И все же я сейчас думаю, мистер Шульц все понимал, может, поэтому он так и афишировал свое желание покончить с прокурором, самоубийственный шаг при любом исходе, как он это сам признал, я просто подсказал ему слова, которые он давно подыскивал для выражения снедавшего его чувства; в свои тридцать три, тридцать пять он уже миновал возможность помилования, миновал ту точку, в которой встретились все элементы его погибели, жизнь его была отсрочена на длину горящего бикфордова шнура.

Тогда мне казалось, будто я передаю сообщение от одного близкого человека другому, сообщение, которое нельзя не передать, хотя я и пытался его утаить, что он и понял, а потому избил меня. Я прекрасно знал их обоих. Она снова превратила меня в мальчишку, живущего в гудящем пространстве между ними: Ты скажешь ему, ладно, произнесла она, поднося к глазам бинокль, и в линзах отразились стремительно скачущие маленькие лошади.

А теперь настал черед моего отчета, поздний вечер все в той же задней комнате «Лакомств» с бледно-зелеными стенами и развешанными через равные промежутки тусклыми зеркалами в рамах; линии рам напоминают лаконичные контуры современного небоскреба; иерархия дуг вызывает в памяти хор симпатичных девушек, стоящих на разноуровневых станках; мы все сидим хмурые за тем же самым дальним столом с безупречно чистой скатертью; добрался я туда уже очень поздно, ужин кончился, перед ними теперь не тарелки, чашки и блюдца, а вожделенные тонюсенькие ленты арифмометров — полночь; я заметил это по синим неоновым часам над баром, когда входил, полночь, момент истины сошелся с моментом милосердия. Полночь, самое подходящее имя для Бога.

И этот миг оказался мигом моего окончательного единения с ними, я один из них, их доверенное лицо, их коллега. Прежде всего меня захлестывает чувство творческой полноценности, сладость знания своего дела. Во-вторых, злое удовлетворение заговорщичеством, ты начинаешь чувствовать его силу, уже просто планируя убить человека, который в это время может целовать свою жену, чистить зубы или читать на ночь. Ты — посланник из вечного мрака, ты выведешь его из неведения, он заплатит жизнью, чтобы узнать то, что знаешь ты.

Каждое утро он выходит из дома в одно и то же время.

Когда именно?

Без десяти восемь. У подъезда стоит машина, двое людей в штатском встречают его у дверей и идут с ним, а машина едет следом. Они прогуливаются вместе до 72-й улицы, где он заходит в аптеку «Клэридж» и звонит там из автомата.

Каждый день?

Каждый день.

Там два телефона-автомата, слева, сразу за дверью. Пока он звонит, машина ждет у тротуара, а телохранители стоят у двери снаружи.

Они ждут снаружи? Это мистер Шульц хочет знать.

Да.

А что внутри?

Справа, как входишь, фонтанчик. У стойки можно позавтракать. Каждый день у них есть что-то новенькое.

Народу много?

Никогда не видел больше одного-двух человек в этот час.

А что он потом делает?

Он выходит из будки, машет рукой человеку за стойкой и уходит.

И сколько времени он проводит внутри?

Не больше трех-четырех минут. Он звонит всего один раз, причем в свою контору.

Откуда знаешь, что в контору?

Слышал. Я зашел вслед за ним посмотреть журналы. Он говорит им, что надо сделать. То, что он придумал за ночь; у него есть маленький блокнот, и он читает оттуда. И задает вопросы.

Почему он звонит не из дома? Это говорит мистер Берман. Да еще по дороге на работу, когда он и так увидит своих подчиненных через пятнадцать-двадцать минут?

Не знаю. Может, чтобы работали получше.

А что, если он боится подслушивания? Это уже Лулу Розенкранц.

Окружной прокурор?

О подслушивании он все знает, просто хочет исключить даже маленький риск и поэтому не звонит из дома.

Он все время встречается со свидетелями, говорит мистер Шульц. Он очень осторожен, прячет их, чтобы никто не догадался, откуда писк идет. Знаю я этого сукина сына. Лулу прав. Он риска избегает.

А как он возвращается? — спрашивает мистер Берман.

Он работает допоздна. Возвращается когда угодно, иногда даже в десять. Подъезжает машина, он выходит и через секунду уже в подъезде.

Нет, малыш все верно высчитал, говорит мистер Шульц, выбираем утро. Надо поставить пару людей с бесшумными пушками у стойки, пусть пьют кофе. Оттуда есть выход?

Есть задняя дверь, которая ведет в подъезд здания. Можно спуститься в подвал и выйти на 73-ю улицу.

Ладно, говорит он и кладет руку мне на плечо. Ладно. И я чувствую ее тепло и ее тяжесть; она похожа на отцовскую руку, знакомую, такую тяжелую, такую уверенную; он буквально излучает признательность; я вижу, как он усмехается, обнажая крупные зубы. Мы им покажем, что значит нельзя, верно? Мы им покажем, что для нас нет невозможного. А сам я буду безвылазно сидеть в Джерси и сделаю вид, будто удивлен, хотя и не испытываю огорчений по поводу смерти этого ублюдка. Верно я говорю? Он сжимает мое плечо и поднимается на ноги. Они еще скажут мне спасибо, говорит он мистеру Берману, они еще будут благодарить Немца за предусмотрительность, попомни мои слова. Вот что значит гибкость, Отто. Вот что это значит.

Он одергивает жилет и идет в сортир. Наш стол стоит в правом бледно-зеленом углу. Я сижу лицом к стене, спиной к двери, ведущей в бар, но у меня есть то преимущество, что травленое зеркало позволяет мне видеть коридорчик, прилегающий к бару, лучше, чем если бы я сидел лицом к двери. В этом странная сила зеркал, которые способны показать вам то, что по-другому и не увидишь. Я наблюдаю за отражением голубого неона часов, ползущим по полу в темную таверну, — оно чем-то напоминает лунный свет на черной воде. И вдруг вода словно покрывается рябью. В тот же миг я слышу, как тряпка бармена шлепается на цинковую стойку под пивными кранами. И вот я слышу, как входную дверь открыли, а потом закрыли с неправдоподобным тактом.

Как я узнал? Как? Как почуял первые взмахи серпа, которые открывают убийственную жатву? Может, я верил, что наш заговор, точно дьявольское наваждение, вызвал к жизни зловещие призраки, и они обрушились на нас, готовые разнести всех на куски? Есть первый миг предчувствия, его ощущаешь спиной, чуть наклоняешься на стуле вперед и ждешь, весь напрягшись.

Бесшумные пистолеты, говорит Лулу, размышляя о будущем деле. Мистер Берман поворачивается на стуле, чтобы посмотреть на дверь, Ирвинг следит взглядом, как я встаю. Я обратил внимание, что редкие волосы Ирвинга тщательно причесаны, волосок к волоску. Затем я уже в коротком коридоре, который ведет на кухню. Я нахожу дверь в мужской туалет. В нос мне ударяет соленая вонь общественной уборной. Мистер Шульц стоит у писсуара, широко расставив ноги и уперев руки в бока, так что полы пиджака топорщатся, и его моча дугой падает в сосуд, слышен громкий пенный звук истомившейся плоти. Я пытаюсь сказать ему, что такой фокус ужасно устарел. А когда я слышу выстрелы, то мне вдруг кажется, что его убило электрическим током через пенис, что он совершил ошибку, о которой я читал в книге — если человек мочится в грозу, молния золотой змейкой может ужалить его и взорвать, как бомба.

Но он не убит электротоком, он втиснулся вместе со мной в тесную кабинку, я стою на крышке унитаза, он упирается в меня плечом, суетливо вынимает пистолет из-за пояса; я даже не уверен, что он знает о моем присутствии, он держит пистолет дулом вверх, а другой рукой — потрясающе! — пытается застегнуть ширинку; мы не вслушиваемся в выстрелы, нас качает от них, они звенят в ушах, они звучат в них рвущим душу несчастьем; я запускаю руку в карман своего пиджака «Шэдоуз», мой пистолет застрял в подкладке, и мне приходится с силой вырывать его оттуда, я безжалостен, как мистер Шульц, теперь я чувствую запах пороха, горький сернистый дух выползает из-под двери, будто ядовитый газ; и в этот момент до мистера Шульца, должно быть, доходит, что защиты ему здесь никакой, что его убьют в кабинке туалета, ударом запястья он вышибает дверцу и рывком открывает туалетную дверь; я вижу, что он кричит, из него исторгается великий бессловесный крик ярости, он выпрыгивает в коридор и поднимает руки для стрельбы; через две двери, открытые ветром выстрелов, я вижу черные овалы пота у него под мышками; я вижу, как он наклонился вперед и исчез; я вижу бледно-зеленую стену коридора; я слышу глубокий рев нового калибра; и тут он снова появляется и, шатаясь, исчезает опять, оставляя на стене потрясающую карту проделанных в нем дырок, двери медленно закрываются.

Вы не знаете настоящей жизни, если у вас в ушах не звучали выстрелы, в таком состоянии вы способны на все, для вас нет законов; в кабинке почти под потолком прорублено крошечное оконце; ухватившись за цепь бачка, я добираюсь до оконца; оно открывается вовнутрь, оконце слишком маленькое, чтобы пролезть в него, поэтому, подтянувшись, я просовываю в оконце ноги, сначала одну, потом другую, а затем, извиваясь, бедра и чувствительные после побоев ребра; вытянув, как тонущий в пучине Бо, руки над головой, я отталкиваюсь, скольжу вниз и падаю на землю, покрытую угольным шлаком, вот я касаюсь ногами земли, меня пронзает острая боль, я вывихнул лодыжку, угольная крошка впилась мне в ладони. Сердце, кажется, сошло с ума, оно бешено бьется, меняет ритм, бродит по груди и останавливается в горле. Больше я ничего не слышу. Хромая, я бегу по переулку, сжимая, как настоящий гангстер, в кармане пистолет, выглядываю из-за угла; от «Мясных лакомств» отъезжает машина с выключенными огнями; проехав квартал, она как бы в раздумье останавливается, а потом исчезает во мраке улицы; я жду, но она больше не появляется. Мне не видно, свернула ли она на другую улицу; я схожу с тротуара в канаву, длинная окраинная улица под трамвайными проводами, насколько хватает глаз, пустынна.

А теперь я слышу только собственные беспрерывные рыдания. Открываю дверь бара и заглядываю внутрь. В голубых отблесках бутылок плывет дым. Голова бармена появляется над стойкой, он замечает меня и будто бы сам себя обезглавливает, это смешно, страх смешон; я прохожу мимо бара внутрь, поворачиваю, позади небольшой коридорчик, мне не хочется заглядывать в комнату — о, какой скверный воздух, пропахший гарью и пропитанный кровью, — я не хочу видеть это кровавое месиво, я не хочу заразиться этой невесть откуда взявшейся чумой. Как же я в них разочарован, я заглядываю внутрь, чуть не наступаю на Ирвинга, который лежит лицом вниз, так и не выпустив пистолет из рук, одна нога согнута, словно он все еще преследует врагов, я переступаю через него; Лулу Розенкранц сидит пригвожденный к стене, он так и не сумел встать со стула, стул наклонен назад, как в парикмахерской, голова Лулу опирается о стену, волосы торчат в разные стороны, он готов стричься, его сорок пятый калибр покоится в открытой ладони на коленях, будто пенис; Лулу уставился в потолок в слепом напряженном усилии мастурбации; разочарование мое нестерпимо, горя нет, а лишь досада, что их убили так просто, будто они своей жизнью и не дорожили вовсе; мистер Берман лежит на столе, горбатая спина натягивает клетчатую материю пиджака, на котором расползается пятно крови, руки его раскинуты, щека прижалась к столешнице и придавила очки, одна дужка торчит из-за виска; мистер Берман меня тоже предал; мне скверно, я снова чувствую себя безотцовщиной, новая волна безотцовщины накатывает на меня, их не стало так быстро, словно и не было никогда нашей совместной бандитской жизни, словно общение лишь иллюзия, случилось одно, потом другое, я сказал, он сказал, а на самом деле то была мимолетная ухмылка Смерти, ее мгновенный расчет с нашей гордыней, с нашей верой в то, будто мы существуем во времени, будто мы что-то большее, чем задутое пламя, тонкий дымок или многозначительное молчание в конце песни.

Мистер Шульц, лежавший на спине, был еще жив, глаза его смотрели на меня спокойно. Серьезное лицо блестело от пота, одну руку он засунул за жилет, как Наполеон на знаменитом портрете; он столь величественно владел собой, что я сел на корточки и заговорил с ним, считая, что он в ясном сознании, но я ошибся. Я спросил его, что я должен сделать, может, вызвать полицию или отвезти его в больницу, я был готов исполнить любой приказ; понимая серьезность его состояния, я все же в глубине души надеялся, что он попросит меня помочь ему встать на ноги или же вывести его отсюда, во всяком случае, решать, что и как, должен он. Он смотрел на меня по-прежнему спокойно, но не отвечал, он так глубоко переживал случившееся, что даже не испытывал боли.

Вдруг послышался голос, что-то вроде шипения горького дыма, шепота, слишком слабого, чтобы его разобрать, но губы мистера Шульца не двигались, он только безучастно смотрел на меня, будто — понимая мое состояние — приказывал прислушаться; я судорожно искал, откуда доносится звук — пугающий, прерывистый; сначала я решил, что это мое собственное шмыгание носом; вытерев нос и глаза рукавом, я затаил дыхание, но голос зазвучал вновь, от ужаса колени мои подогнулись; повернувшись, я понял, что это со стола говорит гримаса Аббадаббы; я закричал, мне показалось, что со мной беседует мертвец.

А потом я подумал, что ничего странного нет, что это обычное распределение ролей между ними, я имею в виду роли мозга и тела, и пока мистер Шульц жив, мистер Берман будет думать за него и говорить то, что мистер Шульц от него ожидает, и тут уже не важно, жив мистер Берман или умер. Мистер Берман, конечно, был жив, но именно эта мысль пришла мне тогда в голову. Правда, похоже, я сам это их двуединство и разрушил. Я положил голову на стол рядом с головой мистера Бермана и сейчас расскажу, что он сказал; трудно даже предположить, сколько времени у него заняло, чтобы округлить свой голос для каждого слова, произнести его, а потом отдохнуть, тщательно выискивая остатки дыхания, — так человек ищет в кармане деньги, которые куда-то запропастились. Ожидая, я изучал расплывшиеся колонки чисел на разбросанных по столу лентах арифмометра. Там было очень много чисел. Я читал слова по его губам еще прежде, чем слышал их. Мне очень трудно передать, какая немыслимая доверчивость заключалась в тех словах. Он еще говорил, когда раздались далекие завывания полицейских сирен. Мистер Берман потратил столько усилий на произнесенные слова, что, закончив говорить, тут же умер.

— Направо, — сказал он. — Три три. Дважды налево. Два семь. Дважды направо. Три три.

Когда я понял, что мистер Берман умер или снова умер, я подошел к мистеру Шульцу. Он лежал с закрытыми глазами и стонал, словно начинал понимать, что произошло; мне не хотелось дотрагиваться до него, мокрого, слишком живого, чтобы прикасаться к нему, но я заставил себя сунуть пальцы в кармашек его жилета, нащупал ключ и вытащил его, а потом вытер окровавленную руку о жилет; в кармане его брюк я нашел четки и вложил их ему в руку; полицейские машины одна за другой подъезжали к дому; я снова добрался до туалета и через оконце снова вылез наружу, острая боль опять полоснула по ребрам и лодыжке; из переулка мне было видно, что улица заполняется светом и бегущими людьми, прибывали все новые машины, подождав пару минут, я шмыгнул в толпу и постоял немного в портале радиомагазина на противоположной стороне улицы, наблюдая, как выносят на носилках их тела, накрытые простынями; из двери вышел бармен, который говорил что-то полицейским детективам, а потом они вынесли на носилках опутанного трубками мистера Шульца; санитар держал над ним бутылку с кровяной плазмой; ярко полыхали фотовспышки, фотографы выбрасывали использованные лампы, лампы разбивались с треском, похожим на выстрелы; люди, вышедшие поглазеть на случившееся в пижамах и халатах, нервно вздрагивали и смеялись; «скорая помощь» с мистером Шульцем медленно отъехала, завывая сиреной; люди бежали за ней, заглядывая в заднее стекло; убийства возбуждают людей, приводят их в благоговейное волнение, сродни религиозному; увидев убитых на улице, молодые люди возвратятся в постель и займутся любовью; некоторые перекрестятся и поблагодарят Бога за то, что он даровал им эту оцепенелую жизнь; старики начнут беседу за чашкой горячей воды с лимоном, поскольку убийства — это иллюстрации к проповедям, которые надлежит анализировать, обсуждать и смаковать; они говорят робкому об опасностях бунта, на убийства смотрят, как на кратковременные явления Бога, поэтому прихожанам они доставляют и радость, и надежду, и праведное удовлетворение, впоследствии об убийствах говорят годами с каждым, кто готов слушать. Я пробрался на угол, а потом по боковой улице быстро пошел прочь; обыскав ближайшие пару кварталов и не найдя ничего, я отошел еще на пару кварталов дальше и таким образом на Трентон-стрит обнаружил «Роберт Адамс» — четырехэтажный отель из светлого кирпича с ржавыми пожарными лестницами. Я легко проскочил мимо спящего за конторкой дежурного и дохромал до четвертого этажа; найдя по бирке ключа, взятого из кармана мистера Шульца, нужный номер, я открыл его комнату.

Свет горел. В гардеробе за одеждой стоял маленький сейф, меньше того, который я видел в убежище под Онондагой. Сразу открыть его не удалось. В комнате витал запах его одежды, его сигар, его ярости; руки у меня дрожали, от боли к горлу подступала тошнота, потребовалось несколько минут, чтобы выполнить комбинацию: направо до тридцати трех, дважды вокруг налево до двадцати семи и два вращения обратно направо до тридцати трех. Внутри маленького сейфа лежали пачки денег, перетянутые резинками, — осязаемые воплощения всех тех чисел на лентах. Я выгреб их оттуда и сложил в элегантный чемоданчик из крокодиловой кожи, который Дрю Престон выбрала для мистера Шульца в первые дни их счастливой жизни на севере штата. Банкноты заполнили его до верха, я получал громадное удовольствие от этой воплощенной геометрии чисел. Великая спокойная радость распирала мне грудь, меня переполняла благодарность Богу, я понял, что не совершил ошибок и не прогневал Его. Защелкнув замки, я услышал шаги людей, бегущих по лестнице старого отеля. Я запер сейф, завесил его одеждой мистера Шульца, вылез из окна и поднялся вверх по пожарной лестнице; ночь 23 октября 1935 года я провел на крыше отеля «Роберт Адамс» в Ньюарке, штат Нью-Джерси; я то рыдал, то всхлипывал, как несчастный сирота, и, наконец, когда в предрассветных сумерках вдалеке на востоке стали различимы ободряющие очертания Эмпайр-стейт-билдинг, я заснул.

Глава двадцатая

Смертельно раненный мистер Шульц умер в городской больнице Ньюарка в начале седьмого вечера на следующий день. Незадолго до его смерти нянечка внесла в палату поднос с ужином и, не зная, что делать, оставила его там. Я вышел из-за ширмы, за которой прятался, и съел все — консоме, жареную свинину, вареную морковь, кусочек белого хлеба, чай и дрожащий кубик лимонного желе. Потом я взял его руку в свои. Он уже был в коме и лежал тихо, вздымая и опуская свою широкую, голую и плохо зашитую грудь, но до этого весь день он бредил и говорил безостановочно; он кричал, плакал, отдавал приказания и пел песни, а поскольку полицейские пытались выяснить, кто стрелял в него, они прислали стенографа, который и записал весь его бред.

За ширмой я обнаружил сестринский блокнот с несколькими незаполненными страницами, а в верхнем ящике белого металлического стола, который я очень осторожно вытащил, — огрызок карандаша. И я тоже записал то, что он говорил. Полицию интересовало, кто его убил. Я знал, кто его убил, поэтому искал настоящих откровений. Я считал, что в конце жизни человек делает самые серьезные заявления, в ясной он памяти или нет. По моему мнению, бред — это своеобразный код. Моя запись не всегда совпадает с официальной стенограммой, кое-что я пропустил, не всегда поспевая за мистером Шульцем, кое-что не расслышал, кое-что из-за волнения перепутал, к тому же я был вынужден прятаться, потому что в палату входило много людей — стенограф, полицейские, врач, священник, настоящая жена мистера Шульца и его родственники.

Стенограмма была опубликована в газетах, так что сегодня Немца Шульца помнят за то, что умирал он долго и очень болтливо, а ведь он представлял культуру, где принято говорить мало и умирать внезапно. Но он всю свою жизнь предпочитал монолог. Немец порой сам не догадывался, как многословен и смел он был в речах. Как человек, связавший с ним жизнь, я теперь думаю, что все его деяния были органичны, убийство требовало своего языка, а за словом в карман он никогда не лез, хотя порой и притворялся косноязычным. И пусть монолог, посвященный его собственному убийству, загадочен и совсем не поэтичен, он жил как гангстер и говорил как гангстер, и, умерев от ран в груди, он на самом деле умер от гангстеризма своего ума, он умер, израсходовав себя в речи, словно смерть — болтливая баба, а мы все сделаны из одних только слов, и, когда умираем, душа речи истекает во вселенную.

Чего же удивляться, что я захотел есть. Он говорил больше двух часов. Я сидел, глядя на ширму; она, по-моему, была из муслина, плотно натянутого на зеленый металлический каркас, который передвигался на четырех резиновых колесиках; слова его ложились на полупрозрачную ткань, а может, и на мой собственный разум, и я записывал их, прерываясь только затем, чтобы отковырять в деревяшке ногтями истершийся грифель карандаша. Как бы то ни было, я привожу здесь все, что слышал между четырьмя и шестью часами пополудни 24 октября, пока Немец не замолк окончательно, хотя и не навсегда.

«О, мама, мама, — говорил он. — Прекрати, прекрати, прекрати. Прошу тебя, сделай это быстро, уверенно и безжалостно. Прошу тебя, быстро и безжалостно. Я снова на коне. С азбукой Морзе все гораздо лучше. Что это за число у тебя в записной книжке, Отто: 13 780? О, о, собачья галета. А уж если красив, то не плаксив. Ты даже не встретил меня. Все, что я говорю, сбудется. Ой-ой-ой, о'кей, ой-ой. Кто стрелял в меня? Сам босс. Кто стрелял в меня? Никто. Ладно, Лулу, а потом его только и видели. Я не кричу, я очень послушный гражданин. Спросите у Уинфреда из Министерства юстиции. Я не знаю, почему в меня стреляли, честное слово, не знаю. Честно. Я честный человек. Я пошел в туалет. И вдруг в туалете на меня напал мальчишка. Да, он. Представляете, он убил меня, мой выкормыш, это разве справедливо? Мой выкормыш? Прошу, вытяни за меня. Вытянешь? Есть и хорошие, есть и плохие. У меня с ним ничего не было. Обычный задира, который в каждую драку лез. Ни дела своего, ни дома, ни друзей, ничего, живет только одним днем. Застрели меня, пожалуйста. Это из депо. Не хочу никакого согласия. Хочу согласия. Нет никого прекрасней Марии. Я женюсь на тебе в церкви, только подожди немного. Пустите меня в пожарное депо. Нет, нет, нас только десять человек, а вас десять миллионов, так что выше голову, скоро мы запросим перемирия. Прошу, поднимите меня, пододвиньте, полиция — это чушь, враки коммунистов-забастовщиков! Пусть он уйдет с дороги, нет смысла затевать бучу. И с толпой, и со спекулянтами что-то стряслось, я их всех разогнал. Только дайте мне встать на ноги, я его в окно выброшу, я ему глаза повыдавливаю. У меня первоклассные люди, а эти грязные свиньи просочились и к ним! Прошу тебя, мама, не рви, не вырывай. Есть вещи, о которых не следует говорить. Поднимите меня, пожалуйста, друзья. Осторожно, пальба идет нешуточная, но именно такая пальба и спасла жизнь человеку. Простите, я забыл, что я истец, а не ответчик. Почему он не может просто уйти и оставить дело мне? Пожалуйста, мама, подними меня. Не бросай. Скоро тут будут полицейские. Это англичане, причем такие, что я не знаю, кто лучше — они или мы. О, сэр, дайте крошке приют. Играй, если хочешь, в камешки, но девушки это делают лучше. Она мне показала это, когда мы были еще детьми. Нет, нет и еще раз нет. Все пошло прахом, и это означает нет. Мальчишка никогда не плакал и с деньгами обращается аккуратно. Ты слышишь меня? Возьми денег из сейфа, они нам потребуются. Посмотри на результаты последних скачек, это совсем не то, что в твоих записях ставок. Люблю коробки свежих овощей. Пожалуйста, охранник, подними меня тотчас же на ноги. Ты слышишь меня? Нажми на друзей китайцев и гитлеровского командующего. Мать — самая лучшая ставка, не позволяй Сатане расправиться с тобой слишком быстро. За что в меня стрелял главный? Пожалуйста, поднимите меня. Если ты это сделаешь, то лучше сразу иди на озеро и утопись. Я знаю, кто они такие, это люди Френчи, смотри в оба, смотри в оба. Память совсем никуда стала. Удача мне изменила, то приходит, то уходит. Голова кружится. У нас против него ничего нет, он ничего плохого нам не сделал. Умираю. Идите сюда, Мисси, я с ума по вас схожу. Где она, где она? Они мне вставать не дают, покрасили мои ботинки. Развяжи шнурки. Мне плохо, дайте воды. Откройте это и разбейте, чтобы я мог дотронуться до вас. Микки, отнеси меня в машину. Я не знаю, кто мог это сделать. Кто угодно. Сними с меня ботинки, осторожно, на них наручники. Папа проповедует это, и я верю ему. Я знаю, что делаю здесь со своими бумагами. Для двоих таких парней, как ты и я, это гроши, а для сборщика ставок — целое состояние. Ему цены нет. Деньги — тоже бумага, в дерьмо их, в дерьмо. Посмотри, какой темный лес. Я собираюсь повернуть… повернись ко мне спиной, Билли, мне очень плохо. Присмотри за Джимми Валентайном, это мой приятель. Позаботься о своей матери, позаботься о ней. Я же говорю тебе, ты с ним не справишься. Полиция, выведите меня отсюда. Я разберусь с обвинением. Давайте открывайте заглушки. Трубочисты. Если ты такой разговорчивый, то поговори с мечом. Вот на алтаре гороховый суп из французской Канады. Я готов платить. Я готов. Я ждал всю жизнь. Ты слышишь меня? Пусть они оставят меня в покое».

Одновременно со стрельбой в «Мясных лакомствах» в Манхэттене и Бронксе были совершены нападения на других известных членов банды Шульца; двоих убили, включая водителя Микки, настоящее имя которого было Майкл О'Ханли; троих серьезно ранили, а остальная часть банды, судя по всему, рассеялась. Я прочитал об этом в утренних газетах, пока на Ньюаркском вокзале Пенсильванской дороги ждал манхэттенский поезд. Ни в одном из отчетов обо мне не упоминали, в показаниях бармена ничего не говорилось о мальчишке в клубном пиджаке «Шэдоуз», это, конечно, хорошо, но я оставил чемодан в камере хранения, свернул пиджак и выбросил его в мусорную корзину, считая, что не все показания бармена должны быть обязательно напечатаны в газетах, а затем, убедив себя, что палата мистера Шульца в тот момент была самым безопасным местом, взял такси и поехал в ньюаркскую больницу.

Но теперь, когда он умер, я стал сам себе хозяин. Я смотрел на его багрово-красное лицо и слегка приоткрытый рот, глаза уставились в потолок, словно он еще не все сказал. На какой-то миг мне показалось, что он снова заговорил. Вскоре я заметил, что и мой рот открыт, будто я сам собираюсь что-то сказать, наша беседа мне припомнилась — запоздалая беседа, его признания и мое прощение или наоборот, но, в любом случае, беседа с мертвым.

Я хромая ушел прочь, пока не пришли сестры и не обнаружили труп. Взяв чемоданчик из камеры хранения, я сел на манхэттенский поезд. Для мальчишки без пиджака ночь была слишком прохладной. Я доехал на трамвае до надземки и вернулся в Бронкс около девяти часов вечера, но сразу домой не пошел, а пробрался во двор сиротского приюта Даймондов, а оттуда — в подвал, где Арнольд Помойка слушал детскую радиопередачу и листал журналы «Коллье». Не входя в детали, я сказал ему, что мне надо кое-что спрятать, и он нашел для меня местечко в своем самом глубоком и темном ящике. Я дал ему доллар. Выбравшись тем же путем, я покружил около Третьей авеню и пошел домой через парадный вход.

Потом я неделями сидел дома, я почти потерял способность двигаться, и не из-за болезни или боли, тут я мог бы аспирин принять, а потому, что будто весил тысячу фунтов, все давалось с невероятными усилиями, я с трудом сидел на стуле, с трудом дышал. Я ловил себя на том, что не отрываясь смотрю на черный телефонный аппарат и жду, когда он зазвонит, иногда я даже поднимал трубку и слушал, не заговорит ли кто со мной. Я сидел, заткнув свой пистолет за пояс, совсем как мистер Шульц. Я боялся ночных кошмаров, но спал сном невинного ребенка. Тем временем в Бронкс пришла осень, задребезжали от ветра окна, и листья с бог знает каких далеких деревьев покатились по нашей улице на своих зазубренных кромках. А он был по-прежнему мертв, они все были по-прежнему мертвы.

Я все время думал о последних словах мистера Бермана, был ли в них какой-либо другой смысл, кроме шифра секретного замка. Эти слова были обращены к жизни, тут у меня сомнений не было, он что-то попытался сохранить, передать дальше. Им можно верить. Но доверие подразумевает либо недостаточное, либо исчерпывающее знание; поглядывая на меня поверх очков своим учительским взглядом, он, кажется, с самого начала все знал и ничему не препятствовал.

Призрак мертвой банды преследовал меня. Что происходит с умениями человека, когда он умирает, что, например, происходит с умением играть на пианино или, как в случае с Ирвингом, с умением вязать узлы, закатывать штанины и прочно стоять на уходящей из-под ног палубе? Что произошло с великим даром Ирвинга, с его точностью и компетентностью, которые я так любил? Куда это все ушло? Какова судьба этой абстракции?

Мать моя, казалось, не замечала моего состояния, но начала готовить мои любимые блюда и стала как следует убирать квартиру. Она затушила свечи и выбросила все свои огненные стаканчики; забавно, но теперь, когда пришла настоящая смерть, ее траур закончился. Но я всего этого почти не замечал. Я напряженно думал о том, что мне делать с самим собой. Уж не пойти ли мне в школу, не посидеть ли в классе и не поучить ли то, чему там учат? Но потом я решил, что сама мысль о школе неопровержимо свидетельствует о помрачении моего рассудка.

Время от времени я вынимал из кармана мои записи, разворачивал страницы и перечитывал предсмертные слова мистера Шульца. Угнетающая болтовня. Ни правды, ни наказа себе я там не находил.

На Батгейт авеню мать нашла магазинчик, в котором продавались морские ракушки; придя однажды домой с коричневым бумажным пакетом этих маленьких ребристых штуковинок, некоторые из них были не больше розового ногтя, она приступила к очередному своему безумному проекту — начала оклеивать ими телефонный аппарат, делала она это с помощью авиационного клея, который откопала в моем старом конструкторе — собрать самолет я когда-то так и не сумел. Опустив зубочистку в бутылочку с клеем, она размазывала блестящую каплю по неровному краю малюсенькой раковины и прижимала ее к телефону. Со временем она покрыла ракушками весь аппарат — и трубку, и корпус. Получилось достаточно красиво — белые, розовые и коричневатые тона, волнистая, неровная поверхность причудливой формы, может, это наше внимание лишает вещи формы? Она сумела оклеить ракушками даже шнур, который стал похож на гирлянду подводных огней. Я плакал, думая о том, какой молодой, красивой, умной и храброй помнил ее Джеймс Дж. Хайнс. Она облагораживала моего отца, а он наверняка вдохновлял ее, когда они любили друг друга до того, как он убежал. Теперь у меня были деньги, чтобы никогда не расставаться с ней. Я поклялся, что она останется со мной, что я буду заботиться о ней до конца ее жизни. Но пока я не мог для нее ничего сделать, не мог даже убедить ее бросить работу. Будущее наше я, скорее всего, оценивал не самым радужным образом. Мне было одиноко среди ее странных вещей — свечей и фотографий, старых тряпок, сломанных кукол и ракушек. Однажды вечером она пришла домой с очень тяжелым аквариумом, который с трудом внесла на наш этаж; когда она поставила его на стол рядом с диваном, наполнила водой, а потом осторожно опустила в него телефон, лицо ее счастливо зарделось. Как я любил свою безумную мать, какая она у меня была красивая, как паршиво я себя чувствовал, считая, что это из-за меня она такая, из-за меня она не выздоравливает, это я не сумел добиться осуществления высшей справедливости. Деньги из чемоданчика в подвале на противоположной стороне улицы не помогали, я понимал, что исполнение моего тайного предназначения еще впереди, впрочем, — пусть я и не знал, сколько их там, этих денег, даже неполного месячного дохода от предприятий мистера Шульца хватило бы нам на несколько лет жизни; боже мой, да если бы я даже брал оттуда всего лишь двойной материнский заработок, мы имели бы все необходимое, но дело в том, что мы не могли положить деньги в банк; мне все время пришлось бы думать, как уберечь их и тратить такими малыми порциями, чтобы не привлечь к себе внимания, в этом-то и была их ужасная неполноценность. Если бы им суждено было хоть что-нибудь изменить, они бы это сделали самим фактом своего существования. Но, увы. Потом я вдруг понял, что, хотя мистер Шульц и умер, я по-прежнему считал его хозяином этих денег. Я их взял, выполняя поручение мистера Бермана, и теперь, как выяснилось, ждал дальнейших указаний. Я не ощущал того спокойствия, которое, я был уверен, должно прийти ко мне после того, как сбудется моя мечта. Мне не с кем было поговорить, посоветоваться, некому было похвалить меня, сказать, что я все сделал правильно. Только покойники могли оценить мои успехи.

Однажды поздно вечером, когда я покупал газеты в киоске на Третьей авеню, у тротуара остановилась машина марки «де сото», открылась дверца, и я оказался в окружении мужчин, двое вышли из табачного магазина напротив, а двое вылезли из машины, бесстрастные лица выдавали в них гангстеров. Один из них кивнул в направлении открытой дверцы машины, и я, засунув газеты под мышку, забрался на сиденье. Они повезли меня через весь город до Нижнего Ист-сайда. Я понимал, что нельзя паниковать, нельзя рисовать в воображении страшные картины. Вспоминая события прошедшего года, я не представлял, каким образом он мог узнать обо мне — около церкви в Онондаге он меня толком не видел. Вдруг до меня дошло, что я совершил ужасную ошибку, не написал матери письмо с указанием открыть его, если я не вернусь домой или умру от тоски по ней.

Машина остановилась на узкой жилой улочке, хотя, естественно, осмотреться они мне не дали. По лицу пробежала блеклая тень от прутьев пожарной лестницы. Мы начали подниматься вверх. Я насчитал пять пролетов.

И вот я уже стою на кухне под лампочкой без абажура, напротив, за маленьким столом, покрытым клеенкой, сидит тот, кто выиграл гангстерскую войну. Он выглядит в этой обстановке пришедшим в гости богатым родственником. Передо мной два слегка вопрошающих, не самых проницательных глаза, над одним из них нависает тяжелое веко. Кожа у него действительно нездоровая, я теперь это ясно вижу, под нижней челюстью белеет шрам. Считалось, что у него змеиный взгляд. Самым примечательным в его внешности были зачесанные назад волнистые черные волосы. Строгий костюм под хорошо сшитым плащом. Шляпа лежит на столе. Ухоженные ногти. Запах одеколона. Он и мистер Шульц воплощали совершенно разные типы порока. Я чувствовал себя, как человек, который пришел в чужой квартал, расположенный, впрочем, недалеко от своего, родного. Вежливым жестом руки он указал на стул против себя.

— Прежде всего, Билли, — начал он мягко, будто заводя грустную беседу, — ты должен знать, как мы все сожалеем о том, что случилось с Немцем.

— Да, сэр, — сказал я. Меня испугало то, что он знал мое имя, мне совсем не хотелось бы остаться в его памяти.

— Я глубоко их уважал. Всех. Сколько лет мы были знакомы? Таких людей, как Ирвинг, теперь уже нет.

— Нет, сэр.

— Мы пытаемся выяснить причины случившегося. Пытаемся собрать его команду и восстановить дело ради вдов и сирот.

— Да, сэр.

— Но мы столкнулись с определенными трудностями.

В маленькой комнатке было полно народу, люди толпились и за его и за моим стульями. Только теперь я заметил Дикси Дейвиса, он понуро сидел сбоку, пряча между колен дрожащие руки. Подмышки его дорогого костюма в полоску темнели от пота, лицо блестело. Я знал, что это знаки крайнего волнения. Даже самого беглого взгляда было достаточно, чтобы я понял, кто их вывел на меня, следовательно, я мог говорить только правду, которую они и так уже знали, пусть думают, что я глуп, наивен и врать или утаивать не способен.

Я снова повернулся к своему собеседнику. Мне казалось, что я должен сидеть прямо и смотреть на него ясными глазами. Нельзя, чтобы внешний вид мой выдавал мои мысли.

— Как я понимаю, они были о тебе весьма высокого мнения.

— Да, сэр.

— У нас может найтись работа для смышленого парнишки. Надеюсь, кое-что тебе от них перепадало? — спросил он как бы невзначай, словно жизнь моя и не висела на волоске.

— Я ведь только начинал серьезную работу. Мне определили постоянную зарплату всего за неделю до этого и выдали месячный аванс, потому что мама заболела. Двести долларов. С собой их у меня нет, но я могу взять их в сберегательном банке завтра утром.

Он улыбнулся и поднял руку, уголки его губ на мгновение дрогнули.

— Твоей зарплаты нам не надо, малыш. Я говорю о бизнесе. Дела свои они не всегда вели как полагается. Я спрашиваю, не можешь ли ты помочь нам оценить их активы.

— Ни фига себе! — сказал я, почесывая голову. — Это по части мистера Дейвиса. Мое дело было сбегать за чашкой кофе или пачкой сигарет. Они меня на совещания или какие важные собрания не пускали.

Он слушал, кивая. Я чувствовал на себе взгляд Дикси Дейвиса, который буквально ел меня глазами.

— Ты денег никогда не видел?

Я на мгновение задумался.

— Один раз, на 149-й улице, — сказал я. — Я видел, как они считали дневную выручку, когда мел пол. Потрясающе.

— Ты был потрясен?

— Да. Об этом можно только мечтать.

— И ты мечтал?

— Каждую ночь, — сказал я, глядя в его глаз с опущенным веком. — Мистер Берман говорил мне, что бизнес меняется. Что им потребуются умные вежливые люди с хорошими манерами, которые закончили школу. Я хочу возвратиться в школу, а потом поступить в городской колледж. Ну, а дальше посмотрим.

Он кивнул и застыл в неподвижности, глядя мне в глаза и обдумывая свое решение.

— Школа — очень неплохая идея, — сказал он. — Мы можем время от времени справляться, как у тебя идут дела. — Он поднял руку ладонью вверх, приглашая меня встать со стула. Дикси Дейвис закрыл лицо рукой.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я человеку, по приказу которого убили мистера Шульца, мистера Бермана, Ирвинга и Лулу. — Для меня большая честь встретиться с вами.

Меня целым и невредимым довезли до Третьей авеню и высадили у табачной лавки. Только тогда я ощутил ужас. Я сел на тротуар. Ладони мои почернели от газетного шрифта, отпечатавшегося на потной коже. Я читал на ладонях фрагменты заголовков и обрывки слов. Что со мной будет, я не знал. Либо я совсем свободен, либо дни мои сочтены. Кто знает. Вскочив на ноги, я начал ходить по улицам. Потом меня забила дрожь, причем не от страха, а от гнева на себя за свой страх. Я подумал: пускай убивают. Потом прислушался, не урчит ли автомобиль с опущенными стеклами, из таких обычно убивали. А потом попытался представить себе, что, по их мнению, я сделал такого, за что бы меня можно было убить. Они не станут меня убивать, они будут за мной следить. Вот как бы я поступил, если бы не знал, где находятся деньги.

К тому времени мне был известен интереснейший факт: газеты оценивали состояние мистера Шульца в сумму от шести до девяти миллионов долларов. В банк он поместил лишь очень небольшую часть. Победители не нашли денег, они получили дело, но хотели завладеть и деньгами, иначе говоря — всем предприятием.

И как бы странно это ни звучало, но постепенно я начал испытывать радостное возбуждение — еще бы, на меня обратил внимание еще один великий человек, опасность меня больше не пугала; я допускал, что меня могут убить, но во мне снова проснулся дух соперничества, пусть я потерпел поражение вместе с бандой, но я жил за счет их смертей. Ничего еще не кончилось, деньги бессмертны, а любовь к ним ненасытна. Выждав несколько дней, я спустился в подвал Арнольда Помойки, когда хозяин находился на промысле, и, спрятавшись в укромном душном уголке, я под топот детских ног над головой пересчитал наличность крокодилового чемоданчика. Считал я долго, дольше, чем предполагал, у меня ушло на это несколько часов, в чемоданчике хранилось триста шестьдесят две тысячи сто двенадцать долларов, именно такую сумму я взял в качестве своей доли и спрятал под обломками колясок, старыми газетами, сломанными игрушками, кроватными пружинами, печными трубами, бумажными пакетами с обувью, узлами одежды, горшками, сковородками, кусками оконных стекол, деталями машин, ацетиленовыми светильниками, отвертками без ручек, молотками, беззубыми пилами, обувными коробками с обертками жевательной резинки, бутылками, кружками, детскими бутылочками, коробками из-под сигар, наполненными резиновыми сосками, печатными машинками, деталями саксофонов и раструбами труб, сорванной кожей барабанов, согнутыми казу, сломанными окаринами, бейсбольными битами, корабликами из битого стекла, купальными шапочками, шляпами бойскаутов, значками, форменными пуговицами, палочками для игры в чижи, погнутыми трехколесными велосипедами, заплесневелыми коллекциями марок и зубочистками с закрепленными на них малюсенькими флажками всех стран мира.

И, конечно, я снова и снова перечитывал запись его предсмертного бреда; я изучал ее до тех пор, пока мое виденье жизни не было щедро вознаграждено; я раньше был чересчур нетерпелив, великая пленительная судьба раскрывается, как цветок, раскрывается, раскрывается, раскрывается и, наконец, расцветает; я слышал голос мистера Шульца: способный мальчишка, способный мальчишка, — о да, еще какой способный! я нашел в его словах денежные тайники, отгадал загадку безумной страсти; я изучил записи, сделанные моим собственным почерком, и понял, что он сказал мне; он сказал мне, что позаботился о миссис Шульц и своих детях и что они смогут обнаружить спрятанные деньги, причем прятал он их не поблизости от себя, а во времени, в разных периодах своей преступной жизни. И чтобы проверить это предположение, однажды ночью, после нескольких недель примерного посещения школы, дабы самому увериться в том, что следить за мной — пустое занятие, мы с Арнольдом Помойкой взломали замок в старом заброшенном пивном складе на Парк авеню, около которого я когда-то любил слоняться и жонглировать; под грохот проходящего поезда мы вошли в темноту, которая, наверное, наступает в аду, когда там гаснут все костры, под ногами в прогорклых остатках бывшего пивного царства шныряли крысы, и в дерьме и милом сердцу Арнольда мусоре при слабом свете его фонарика нашли бочку без затычки, до верху заполненную денежными знаками Соединенных Штатов Америки; Арнольд погрузил ее на тележку и повез по булыжным мостовым домой, а я шел впереди, ныряя в тень порталов, и с того полуночного часа мы стали партнерами в совместном деле, которое ведем до сей поры.

Но я бы не хотел, чтобы вы подумали, будто я удовлетворился одной находкой, уж я-то его знал — чем сильнее осаждали Шульца, тем свирепее он сопротивлялся. Я изучил запись его призрачного голоса и понял, что он сказал мне, он сказал мне, что чем сильнее сжимался вокруг него мир, тем крепче он цеплялся за свое состояние, чем хуже шли дела, тем больше замыкал он свое в себе, с каждым новым днем своего все более опасного пути он прибирал к рукам все больше ценных бумаг. И в конце он спрячет все там, где никто не найдет, а умри он, все умрет вместе с ним, если, конечно, не отыщется очень смышленый парнишка.

Так что теперь я знал все, а все включало в себя и необходимую осторожность; я вернулся в школу, разве мне не говорили, что это неплохая идея? И, хотя подобное испытание могло сломить самую отчаянную волю, я не только сидел в классе, штудируя науки, но и работал еще каждый день после школы за пять долларов в неделю в рыбном магазине; я носил белый фартук, забрызганный рыбьей кровью, и терпел, все это из-за одного только предположения, что за мной следят.

Не прошло и года со дня смерти мистера Шульца, как посадили в тюрьму человека с больной кожей. Обвинение поддерживал Томас Э. Дьюи. Я достаточно хорошо знал, как устроены банды, как они приспосабливаются к переменам, как меняют цели, выдвигают новые задачи, что, естественно, порождает и новые преступные неотложности. Так у меня появился шанс без всякого риска уехать в глубинку. Но я не спешил. Только я знал то, что знал. И как-то на уроке на меня снизошло откровение: я живу в мире, где гангстеры играют большую роль, чем мне казалось раньше, и гангстеризм беспределен. Подтверждение последует через несколько лет, с началом второй мировой войны, а пока я учился с тем же успехом, с каким ранее помогал гангстерам и предавал их, а затем поступил в манхэттенскую среднюю школу «Таунсенд Хэррис» для способных учеников, к которым я без всякого смущения себя причислил, а далее и в престижный колледж «Айви Лиг», название которого я здесь благоразумно опускаю; за свою учебу я регулярно платил наличными; кончив с почетным дипломом это учебное заведение, я получил звание лейтенанта армии Соединенных Штатов Америки.

В 1942 году губернатор Томас Э. Дьюи помиловал человека с больной кожей, которого в качестве окружного прокурора сам же и посадил, и депортировал его в Италию в благодарность за помощь, которую тот якобы оказал в охране Нью-Йоркского порта от нацистских диверсантов. Но в то время я служил своей родине за океаном и по разным причинам не мог воспользоваться богатством до возвращения домой с войны в 1945 году. Я, пожалуй, больше ничего не скажу об этом, но проницательный в таких делах читатель, сопоставив простейшие факты, сам все сообразит. Я, разумеется, пошел туда и все забрал, оно было именно там, где я и ожидал, исчезнувшее состояние мистера Шульца, которое до сих пор считается не найденным. Кипы сертификатов Казначейства и хрустящих банкнот благородного достоинства, которые любил мистер Хайнс, лежали в сейфе, упакованные в почтовые мешки. Их предвоенное количество тронуло мое ветеранское сердце; я словно пиратский клад нашел, памятник пороку прежних дней; точно такое же чувство я обычно испытываю, глядя на портреты или слушая записи уже умерших, но когда-то пылких певцов. Только все это не помешало мне забрать найденное состояние.

И вот, насколько я понимаю, мы подошли к концу мальчишеских приключений. Что я из себя представляю сейчас, что делаю, занимаюсь криминальным бизнесом или нет, где и как живу, должно остаться моей тайной, поскольку человек я достаточно известный. Признаюсь, что со времени завладения состоянием мне много раз хотелось швырнуть все числа вверх и подождать, пока они упадут, образуют буквы и составят новую книгу на новом языке жизни. Об этом говорил в свое время мистер Берман; о, как ошибался наш лотерейщик, предлагая вышвырнуть все числа с их образами, всю клинопись, иероглифику, исчисления, скорость света, целые и дроби, числа рациональные и иррациональные, бесконечности и нули. И я не раз это делал, и каждый раз выпадало то же самое — Билли Батгейт, которым я сумел стать и которым, пожалуй, должен оставаться навсегда, так что я уже теряю веру в то, что фокус мистера Бермана вообще когда-нибудь удастся.

Впрочем, я нахожу утешение в том, что поведал здесь всю правду о моей жизни с Немцем Шульцем, хотя кое в каких деталях моя история отличается от того, что вы можете прочитать в старых газетах. Я рассказал правду, которую можно передать словами, и правду, которая в словах лишь подразумевается.

И осталось еще одно, что я сохранил напоследок, поскольку именно в этом источник моей памяти; событие это вовсе не оправдывает мальчишку, каким я был, а лишь задерживает на какое-то время его изгнание с небес. При одном воспоминании об этом я падаю на колени и благодарю Бога за дарованный мне разум и радость бытия, я возношу Ему хвалу за мою преступную жизнь и тяготы моего существования. Весной, на следующий год после смерти мистера Шульца, мы с матерью уже жили в пятикомнатной квартире на верхнем этаже дома, смотревшего своим южным фасадом на прекрасные деревья, тропинки, лужайки и игровые площадки Клэрмонт-парка. Майским субботним утром раздался стук в дверь, за которой оказался шофер в светло-серой униформе, он держал за ручки плетеную корзину, я даже не помню, что я подумал, белье из прачечной принесли или еще что, а вот мать вышла у меня из-за спины и взяла корзину так, словно она давно ее ждала, она действовала уверенно и даже торжественно; шофер тут же почувствовал облегчение, до этого на лице его было написано крайнее беспокойство; мать была одета в настоящее черное платье, которое шло к ее фигуре, модные туфли и чулки, подстриженные волосы красиво обрамляли ее милое, серьезное лицо; она просто взяла ребеночка, потому что это, конечно, был наш с Дрю сын (я понял это сразу, как только взглянул на него), и понесла его в нашу залитую утренним солнцем квартиру, и положила в дырявую коричневую плетеную коляску, которую она привезла сюда из старого дома. В этот момент я почувствовал некоторое сомнение в справедливом устройстве вселенной, и моя мальчишеская жизнь закончилась.

Поднялся, конечно, переполох, нам пришлось идти в город покупать бутылочки и пеленки, ведь никаких наставлений с ребеночком не прислали, а моя мать не сразу вспомнила, что надо делать, когда он начинал плакать и махать ручонками, но мы скоро приноровились к нему, и у меня сейчас перед глазами стоит сцена, как мы едем с ним в Восточный Бронкс и прогуливаемся солнечным днем с коляской по Батгейт авеню, лоточники выкрикивают цены, прилавки ломятся от апельсинов, винограда, персиков и дынь, в витринах пекарен лежит свежий хлеб; электрические вентиляторы, вмонтированные во фрамуги, разгоняют горячий хлебный дух по округе; в молочных стоят бочонки масла и деревянные коробки с фермерским сыром; мясник, у которого под фартуком надет теплый свитер, выходит из холодильной камеры с отбивными, завернутыми в пергамент; цветочник на углу орошает водой срезанные цветы в вазах; бегают дети; старые женщины, бормоча под нос, несут сумки с зеленью и цыплятами; девочки-подростки примеряют белые платья: прикладывают их к плечам, не снимая с вешалок; разгоряченные водители в майках разгружают грузовики, гудят клаксоны; городская жизнь приветствует нас; так бывало в счастливые дни, еще до побега отца, когда вся семья выходила погулять по этому рынку, базару жизни, Батгейту, так бывало во времена Немца Шульца.

Примечания

1

На десятидолларовой банкноте США изображен государственный деятель Александр Гамильтон (1757–1804). (Здесь и далее — прим. перев.)

2

«Уэстерн юнион» — американская телеграфная компания.

3

Таммани — политическое общество, представители которого правили в Нью-Йорке с 1854 по 1932 год. Многие боссы этого общества насаждали в городе коррупцию.

4

Бинго — игра, похожая на лото.

5

Джин Отри (р. 1907) — американский певец и киноактер, снимавшийся в ковбойских фильмах.

Content

Эдгар Л. Доктороу
Билли Батгейт

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть вторая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Часть третья

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть четвертая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Примечания