Михаил Борисов

Динокко

Уже в сумерках мотоцикл влетел на кривую улочку, запрыгал по брусчатке. Человек за рулём притормозил и разогнул спину, вертя по сторонам головой в шлеме с опущенным стеклом. Пришлось двигаться осторожно — тротуаров как таковых не было, несколько столиков местного кафе стояли прямо посреди дороги. Редкие горожане недоумённо оглядывались на звук мотора, отскакивавший от близко стоящих стен.

Треугольную площадь с фонтанчиком человек проехал очень медленно, словно сомневаясь в правильности выбранного направления. Дальше улочка ныряла между двумя домами-близнецами, делала резкий поворот и устремлялась в гору — прямо вдоль невысокой стены белого камня.

Хозяин гостиницы как раз зажёг фонари на веранде и теперь стоял, облокотившись на перила. Отсюда городок был виден как на ладони. Где-то внизу, за деревьями, мотор было затих, потом опять рявкнул, и пятно света от фары запрыгало по камням, приближаясь. Мотоцикл вскарабкался на дорогу перед гостиницей и остановился напротив. Человек заглушил двигатель, откинул боковую подножку и слез с мотоцикла, разминая плечи с видимым удовольствием. Он повернул голову к хозяину и спросил что-то, но слова из-под шлема разобрать было невозможно. Хозяин развёл руками и спустился с крыльца.

— Извините. — Человек снял шлем, стянул с головы подшлемник и теперь с наслаждением ерошил волосы рукой в перчатке. — Старина, я, кажется, немного заплутал…

— Разве? — Хозяин подошёл ближе и остановился, разглядывая мотоцикл. — Уж если кому-то и удаётся сюда добраться, то это происходит не случайно.

— Только не в моём случае. — Мотоциклист улыбнулся смущённо. — Похоже, я по-настоящему заблудился. Здесь где-нибудь можно найти ночлег?

— А гостиница как раз напротив.

— Да? В первый раз за сегодня повезло… Свободная койка найдётся?

— Найдётся и постель, и ванна, и ужин.

— Вот это блеск! Ужин — чёрт с ним, а вот ванна и постель — просто блеск…

— Тогда прошу.

— Уже. — Мотоциклист вскочил в седло, повернул ключ, и звук мотора разогнал ночных птиц. — Где можно коня поставить?

— Вон там, — махнул рукой хозяин. — Прямо перед крыльцом.

— Ага. — Кивнул мотоциклист.

Повесив шлем на локоть, он медленно тронулся, пересёк улицу и вкатился во двор гостиницы, хрустя камешками под колёсами. Хозяин не спеша шёл следом.

Собственно, на гостиницу это место было совсем не похоже. Двухэтажный деревянный домик с крытой верандой приткнулся к скале, по бокам стояли, как часовые, два высоченных дерева. Рядом с крыльцом росли какие-то кусты с крохотными белыми цветами.

Пока мотоциклист сбивал перчатками пыль с одежды, хозяин поднялся на крыльцо, распахнул двустворчатые двери и прошёл внутрь. Мотоциклист присел несколько раз, разминая затёкшие ноги, и потопал за ним, на ходу снимая с плеч рюкзак. В крохотном зальчике он огляделся, кивнул устало — кажется, место ему понравилось. Хозяин перегнулся за стойку, достал тяжёлый медный ключ.

— Комната наверху, ванна в подвале. Так что насчёт ужина? Всё горячее…

— Спасибо. — Гость помотал головой. — Пожалуй, я и до ванны сейчас не доберусь. Какой номер у комнаты?

Хозяин поднял бровь.

— Здесь нет номеров, есть просто комнаты. Дверь прямо напротив лестницы.

— Хорошо. — Мотоциклист кивнул благодарно. — Можно отложить формальности на завтра? Ну, оплата и всё такое…

— Конечно.

Гость кивнул ещё раз, подбросил в руке ключ и направился к лестнице, зевая на ходу.

— Как мне называть тебя? — Спросил вслед хозяин.

— Майк. Микеле. Михайло. Мигель. Как больше нравится, но Майк — короче.

Шаги на лестнице стихли, поскрёбся ключ в замке. Хозяин услышал, как хлопнула дверь, пожал плечами и принялся ужинать в одиночестве.

* * *

Ливень стучал в окно. Майк сонно смотрел из-под ресниц на залитые дождём стёкла, прикидывая, который может быть час. Он бы повалялся ещё немного, но из-под двери так вкусно потянуло свежесваренным кофе, что сопротивляться было невозможно. Майк спустил с кровати босые ноги, вспомнил про мотоцикл и принялся спешно одеваться.

Хозяин услышал топот на лестнице. Завтрак уже ждал постояльца на столике возле окна — поднос, накрытый салфеткой, из-под которой и пахло так соблазнительно. Майк скатился со ступенек, застёгиваясь на ходу.

— Доброе утро. — Хозяин стоял за стойкой, помешивая что-то в кастрюльке. — Ту штуку, на которой ты приехал, я закатил под навес. Тяжёлая.

— Спасибо. — Майк пригладил растрёпанные волосы. — Большое спасибо, мистер…

— Гленке. Гленке Тавал. Если тебе больше нравятся короткие имена, то Глен. И лучше зови меня на «ты» — теперь я не так стар, как может показаться. Завтрак на столе.

— Спасибо, Глен. — повторил Майк, плюхаясь на стул. — Ну-ка, что у нас тут… О-о-о!

Он с наслаждением захрустел булочкой и принялся заново оглядывать помещение. Коротенькая стойка, за которой, очевидно, и готовили, и вели дела. Широкие окна. Два стола, несколько стульев. Дверь на веранду. Несколько кованых подсвечников тёмного металла на стенах.

— Здесь уютно. — Майк прихлёбывал кофе. — Я бы остановился ещё на день, если не возражаешь — ехать в такой дождь глупо. Давно он начался?

— Шёл всю ночь. — Хозяин ритмично двигал плечами — кажется, раскатывал тесто. — Давно не было такого дождя.

— Я от него пытался удрать всю дорогу, — охотно сообщил Майк. — Я всё время видел тучу в зеркалах. Один раз она почти достала меня на заправке, даже капать начало, но я рванул как следует. Очень не хотелось мокнуть. Пришлось гнать так, что ещё немного — и можно было бы подавать заявку в клуб.

— Заявку на что? — Глен снял со стены большую сковороду, придирчиво повертел её.

— А-а-а… — засмеялся Майк. — Ну, у мотоциклистов есть такой клуб «Тысяча миль». В него попадают те, кто сумел за сутки одолеть эту самую тысячу миль. За это невероятное достижение они обречены носить почётное звание «Железная Задница»… — и он опять засмеялся. — Ещё немного — и я бы тоже удостоился, но боюсь, моя задница недостаточно железная.

Он допил кофе, отдуваясь. За окнами стало немного светлее.

— Глен, — подумав, спросил Майк. — А как называется этот город?

Хозяин отложил кухонные принадлежности и вышел из-за стойки, вытирая руки о фартук.

— Как тебе сказать, — осторожно начал он. — Дело в том, что создатель этого места так и не удосужился дать ему название. Он даже собирался спросить у местных жителей, но всё время забывал. Я слышал, что это место называется Динокко, но не исключено, что кто-нибудь из коренных жителей называет его иначе.

— Не понял. — Майк откинулся на спинку стула. — А на указателях что написано?

— На каких указателях?

— Так. — Майк поднялся. — Погоди, я сейчас.

Он поднялся к себе в комнату и принялся искать рюкзак, который вечером закинул в угол. Достал помятую карту и спустился вниз, разворачивая её на ходу.

— Вот, посмотри. — Он разложил карту на столе, обращаясь к Глену. — Я ехал вот отсюда, свернул здесь, проскочил магистраль, стало быть… Что за чёрт?

Палец Майка упёрся в тёмно-зелёное пятно.

— Нет здесь никакого города. — Озадаченно констатировал он. — Ни города, ни посёлка, ни деревни — вообще ничего! И дороги тоже нет… Откуда здесь горы?! Здесь лес должен быть, и река вот тут…

— Майк, — мягко сказал хозяин. — Я никогда не слышал ни о какой реке, хоть и прожил здесь достаточно долго. Здесь всегда были горы. И мне не известно ни одно из наименований на твоей карте. Хотя из этого вовсе не следует…

— Бред какой-то. — Майк пожал плечами. — Да нет, всё правильно — вот здесь я свернул, потом проехал туннель… Или это не туннель был? Чёрт, темно было… Нет, карта врёт. Это точно.

— …вовсе не следует, что она неправильна.

Майк нервно хихикнул.

— Ладно. — Сказал он. — Если есть въезд, значит, есть и выезд. Разберёмся.

— Конечно. — Глен опять удалился за стойку и принялся греметь посудой.

Майк подошёл к окну.

— Вроде бы стихает. Пойти прогуляться, что ли?

Глен наставительно произнёс:

— Никакой дождь не заменит хорошей ванны.

— Ну да. — Майк смутился. — Конечно. Ванна в подвале, да?

— И ванна, и туалет.

Через полчаса Майк снова подошёл к стойке.

— Пойду всё-таки прогуляюсь, делать-то нечего. Глен, у тебя зонтика случайно нет?

— Почему же нет? — Глен опустил руку куда-то под стойку и принялся шарить там. — Тебе какой?

— А что, есть выбор? — Усмехнулся Майк. — В детстве я любил брать бабушкин зонт. Старый, как палеолит. С парусиновым верхом и толстой деревянной ручкой. Он был такого размера, что под ним запросто могло поместиться трое таких, как я. Или даже четверо. Внушительный был зонт.

— Попробуй вот этот. — Глен выволок из-под стойки старый пыльный зонт.

Майк с удивлением взял его в руки.

— Знаешь, — сказал он, приглядываясь. — Почти как тот. Очень похож. Ладно, я пойду поброжу по городу, которого нет на карте — когда ещё случай представится.

Он распахнул дверь на веранду. Мокрый ветер, пахнущий листвой, пробежался по комнате и спрятался где-то в углу.

— Обед через два часа. — Глен поправил фартук, закатал рукава. — Лучше не опаздывать — некоторые блюда нужно есть свежеприготовленными, второй раз разогревать — значит испортить.

— Совсем как бабушка. — Майк улыбнулся и закрыл за собой дверь.

На веранде он раскрыл зонт и вышел под дождь. Капли тут же начали выбивать пыль из чёрного парусинового верха, и Майк чихнул. Сначала он подошёл к навесу, оглядел мотоцикл. Открыл бак, заглянул внутрь. Похлопал мотоцикл по сиденью и отправился в город.

* * *

Майк закурил, перехватив зонтик. Несколько минут он просто стоял под деревом, разглядывая город. Что-то знакомое чудилось во всём этом. Мощёная булыжником улочка уходила вниз, петляла между домами из камня. Некоторые были увенчаны ажурными башенками. Совсем недалеко виднелся дом белого кирпича, оплетённый плющом доверху. На шпиле поскрипывал флюгер в форме попугая. Плющ добрался и туда — обвил кованую фигурку, мешая вращаться. Немного в стороне проходила, кажется, канатная дорога — наверняка сказать было нельзя, верхний конец находился где-то в облаке, опустившемся между гор. Майк улыбнулся — как говорится, всё это слишком хорошо для того, чтобы быть правдой.

Городок прикрылся пеленой дождя, спрятался за ней, как прячется застенчивый ребёнок от незнакомых гостей, вдруг появившихся в доме — с осторожным любопытством выглядывая из своего укрытия и снова отступая, почувствовав нескромный взгляд. Майк попытался не обращать внимания на колотящееся сердце — докурил и затопал вниз по мокрому булыжнику, стараясь шагать бодро и непринуждённо. Мало ли на свете похожих городов.

Он прошёл между домами-близнецами, удивлённо глядящими оконными глазницами друг на друга с разных сторон улицы. На крохотной треугольной площади с фонтаном ему навстречу попалась тоненькая девушка с прозрачным зонтом. Она улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ почему-то облегчённо, вдруг почувствовав себя так, словно вернулся домой. Постоял немного у фонтана, глядя, как вода, льющая сверху, играет с водой, бьющей снизу. Прошёл мимо навеса с пустующими столиками, свернул куда-то в переулок и едва вспомнил, что Глен просил его быть к обеду вовремя.

Мокрый зонт он оставил на веранде.

— Глен, у меня, кажется, дежа вю. Ещё немного — и я решу, что попал в сказку. — Он принюхался. — Пахнет божественно. Как ты это делаешь?

— Очень просто. — Хозяин жестами опытного фокусника начал расставлять прибор. — Надо всё делать вовремя, и подавать на стол тоже.

— Твоя правда. — Майк сглотнул слюну. — Мне приходилось бывать в нескольких местах, хваставшихся своей кухней, и везде приходилось дожидаться. Есть такое смешное место, где ты можешь взять тарелку, пойти к общему столу и набрать в неё всяких кушаний на свой вкус — так вот, там приходилось дожидаться, пока тебе принесут эту самую пустую тарелку… Это что, такой тайный поварской ритуал — выжимать из клиента желудочный сок?

— Может быть. Я не знаю всех обычаев. — Глен снял крышку с поблёскивающей кастрюльки, и Майк застонал в предвкушении. — Я не всегда был поваром и не так уж много путешествовал. Но мне нравится, когда всё происходит вовремя, не раньше и не позже.

Майк принялся уминать что-то воздушно-жёлтое, вздувавшееся, едва к нему прикасались ложкой. Было видно, что как минимум в течение двадцати минут он не способен будет разговаривать. Глен удовлетворённо поднял бровь и величественно удалился за стойку.

Позже, когда Майк откинулся наконец на спинку стула, хозяин опять появился, чтобы собрать опустевшую посуду.

— Потрясающе. — Объявил Майк. — Не уверен, что смогу расплатиться за такой обед. Если так питаться, можно быстро набрать килограммов двадцать… Здесь можно курить?

— Не знаю. Видишь ли, я не всегда хозяйничал в этом заведении и понятия не имею, что разрешалось прежними владельцами, а что нет. Лучше придерживаться порядков.

— Да? Ну ладно. — Майк убрал вынутую было мятую пачку обратно в карман. — А на веранде?

Глен немного подумал.

— Наверное, можно. Если хочешь, возьми стул.

— Спасибо.

Через минуту Майк восседал у перил верхом на стуле, выпуская дым между дождевыми каплями. Лило как из ведра.

— Пожалуй, я тоже к тебе присоединюсь. — Глен показался на веранде, держа ещё один стул за спинку: — Не возражаешь?

— О чём разговор. — Майк повернулся. — Тем более, что я всё равно хотел пристать к тебе с кое-какими вопросами… Сигарету?

— Нет, спасибо.

Они немного помолчали, глядя вниз на прячущийся в дожде городок.

— Глен, ты давно здесь?

— Как тебе сказать… Не знаю. Наверное, давно.

— Это что, такая шутка для приезжих?

— Да нет, я действительно не знаю. Здесь мало кто считает дни. Здесь просто живут, не расходуя силы на то, чтобы подсчитывать прожитое. Иногда здесь идёт дождь, как сейчас. Изредка выпадает снег, и жизнь замирает, даже птицы куда-то прячутся. Тогда Ита опускает навес и убирает внутрь стулья; она разжигает камин, и в полуподвальном кафе, где пляшут по стенам отблески, становится очень уютно. Чаще светит солнце. Жители распахивают окна и прогуливаются от фонтана до парка — того, что слева от площади; пахнет ветром и дикими цветами, что распускаются у подножия гор… Но этих дней никто не считает, здесь не принято. Не считаю и я, так что не могу ответить на твой вопрос.

— Понятно. — Сказал Майк, немного озадаченный такой речью хозяина. — Что ничего не понятно. Но ведь когда-то ты сюда попал, правда? Это ты помнишь?

— Прекрасно помню. — Глен обернулся к собеседнику, и Майк решил, что лицо его вовсе не такое незапоминающееся, как показалось сначала. — Я появился, когда один очень могущественный… человек пожелал, чтоб я оказался там, где мне будет хорошо. Вышло так, что я оказался здесь, и я этому несказанно рад.

— Ладно. — Майк потихоньку начал терять нить разговора. — Ты не коренной житель, ты сюда пришёл…

— Разве я сказал — пришёл? — Глен улыбнулся.

— Ага. — Сказал Майк. — Допустим, появился. По твоим меркам — давно, или, если я правильно понимаю, чёрт знает сколько лет назад. И всё это время ты сидишь здесь?

— Это место не хуже любого другого. — Глен улыбнулся. — К тому же я нашёл себе очень увлекательное занятие. Сюда время от времени попадают путешественники, передвигающиеся самыми экзотическими способами, вроде твоего. Один приехал в повозке, запряжённой парой очень странных животных — у них были такие бороды, подметавшие дорогу, очень толстые ноги и умные глаза. Когда повозку распрягли, никто не знал, нужно ли за этими животными ухаживать и как это делать. Они куда-то разбрелись…

— Вот так рождаются нездоровые сенсации, — встрял Майк.

— …а повозка осталась — она стоит во дворе у старого Талохо, её очень любят птицы и дети. Некоторые путешественники приходят пешком. Всем желающим я предоставляю жильё и еду, мне интересно с ними — и что-то мне подсказывает, что им тоже интересно здесь. Как видишь, у меня нет поводов скучать. К тому же, эта жизнь гораздо лучше той участи, что меня подстерегала, но об этом я не хотел бы говорить.

— Ладно. — Опять сказал Майк. — Допустим. Допустим, что у здешних жителей нет календаря, хоть это и немыслимо. Допустим даже, что по какой-то ошибке этого места нет на карте. Но я заметил ещё одну вещь. У меня сел телефон, и я искал розетку, чтобы воткнуть зарядку. Так вот, я не нашёл ни одной розетки ни в комнате, ни в подвале — как ты мне это объяснишь? Только не говори, что здесь нет электричества.

Глен пожал плечами.

— Не знаю, о чём ты говоришь, Майк. Здесь есть всё, что необходимо. Для того, чтобы приготовить еду или осветить помещение, достаточно огня. Насколько я знаю, весь город живёт точно так же.

— Ты попался. — Майк покачал головой. — Глен, ты попался. Я видел канатную дорогу. Она что, святым духом приводится в действие? Или, может, дровами?

— Ах, это. — Глен улыбнулся. — Ты говоришь про ту штуку, где на тросах висит кабинка, да? По правде сказать, мало кто видел, чтобы она когда-нибудь двигалась. Но если она вдруг оживает — значит, в Динокко наконец пожаловал его создатель. Город скучает без него, а он не часто жалует эти места своим появлением…

— Создатель? — Майк достал ещё одну сигарету. — В смысле — строитель? Архитектор?

— Можно сказать и так. Но «создатель» будет правильнее. — Непонятно ответил Глен и поднялся. — Пойду займусь делом. На ужин будут холодные блюда, так что можешь спокойно бродить хоть до полуночи. Я тоже могу уйти по делам, всё будет на столе.

* * *

На перекрёстке Майк раздумывал недолго. Дождь стих, кое-где в просветах облаков появилось чисто промытое небо. Пахло влажным деревом и травой. Майк повернулся и пошёл вверх по дороге — туда, где, по его представлениям, должен был находиться перевал. Брусчатка сменилась разбитым асфальтом. Кроны высоких деревьев смыкались друг с другом, дорога петляла, обвиваясь вокруг горы. Примерно через час, запыхавшись, Майк обнаружил, что не так давно уже проходил этот поворот. По правде сказать, он не очень этому удивился, с самого начала ожидая чего-то в этом роде. Чтобы убедиться окончательно, он опять попёрся вверх, следуя поворотам дороги. Ветки вверху сплетались в зелёный туннель, солнце едва пробивалось тоненькими лучиками. Направо, ещё раз направо; вот тут торчал какой-то пень, теперь налево и вверх… привет старым знакомым — вот поваленное дерево, а вот куст, похожий на испуганного дикобраза. Опять вернулся к тому, с чего начал.

— Ну и ладно. — Сказал он, усаживаясь на обочину. — Так даже интереснее. Кто тут у нас всю жизнь мечтал о чудесах? Вот, получите на блюдечке…

В мятой пачке осталось четыре сигареты. Одну он выкурил здесь, другую — спускаясь вниз по дороге и проходя мимо гостиницы. Мотоцикл стоял под навесом, укоризненно глазея на хозяина. Майк только пожал плечами, не останавливаясь.

На площади Майк опять задержался у фонтана, раздумывая, куда двигаться дальше. Исследовать другой конец дороги смысла не было — наверняка там ждало то же самое. Поэтому он просто прошёл до первого попавшегося переулка, свернул куда-то — почему-то теперь он был уверен, что не заблудится — и через пару минут оказался в тупике. Напротив обосновался дом с гостеприимно распахнутой дверью; прямо на улице, под деревом с роскошной кроной, стояли несколько столиков. Майк уселся за свободный, оглядываясь вокруг. Всё это казалось сном, и очень не хотелось просыпаться.

Вечер уже спустился с гор, густо подкрасил розовым стены домов. Где-то вверху скрипнул флюгер. Майк поднял глаза и увидел девушку, которая шла к нему с подносом. Сердце бухнуло в груди и остановилось.

— Ты? — Едва смог промолвить он и полез за сигаретой задрожавшими руками.

Девушка стояла рядом, легко улыбаясь ему. На подносе стояла розовая чашечка, над которой поднималось облачко взбитых сливок. Те же глаза, те же ямочки на щеках, может, только волосы чуть длиннее. Майк спохватился, вскочил.

— Ты как здесь?… Что я спрашиваю, чушь какая-то. Сядь, давай поговорим…

Девушка покачала головой, всё ещё улыбаясь. Аккуратно поставила перед Майком чашечку, спросила:

— Что-нибудь ещё?

Майк замотал головой, схватил её за руку.

— Ничего не надо. Просто останься, присядь, очень тебя прошу…

— Меня постоянно с кем-то путают. — Она чуть повела плечом, осторожно высвобождая руку. — Я уже перестала удивляться. Вы ошиблись, с приезжими это случается… Если что-нибудь ещё понадобится — я тут рядом.

Она повернулась и ушла, оставив Майка, у которого все мысли смешались в голове. Невозможно, невероятно, чтобы два человека были так похожи — до голоса, до оттенка глаз. Решительно отказываясь верить, Майк стукнул кулаком по столу. Чашечка подпрыгнула, немного кофе пролилось на скатерть. Посетители из-за соседнего столика оглянулись на него.

— Извините. — Пробормотал Майк. — Извините…

Он уселся на место. Сигарета обожгла пальцы, он сделал торопливую затяжку и закурил другую. Поискал, куда можно выбросить смятую пачку, не нашёл и убрал обратно в карман. Невероятно. Это не город, а шкатулка с сюрпризами какая-то. Словно подтверждая эти мысли, в погустевшем вечернем воздухе опять раздался скрип флюгера. Майк вздрогнул.

— Хорошо, — сказал он, не обращаясь ни к кому. — Я почти поверил. Но можно хотя бы узнать, это наказание или награда?

Понемногу он успокоился. Попробовал кофе, который прятался глубоко под воздушной пенкой. Полез в карман, вспомнил, что сигареты кончились, но решил ещё раз в этом убедиться — достал пачку, обшарил её и со вздохом засунул обратно.

Посетители расходились. Ушла пара, сидевшая за соседним столиком, опустел переулок. Совсем стемнело. Майк остался один. Он уже было решил, что не дождётся, когда девушка опять вышла к столику. Майк сделал пару глубоких вдохов.

— Послушайте, я не хотел вас обидеть. Просто так получилось, что вы похожи — невероятно, безумно похожи на одну мою знакомую… Извините.

— Ничего. — Просто ответила она, ставя пустую чашку на поднос. — Я привыкла.

— Ну да. — Пробормотал Майк. — Конечно. Сколько с меня?

Она как будто удивилась.

— Этого достаточно? — Майк достал купюру, протянул.

— Конечно. — Она взяла деньги, с любопытством повертела в руках и положила на поднос. — Заходите к нам ещё.

— Спасибо. — Майк повернулся неловко, поймал падающий стул и поставил его на место. Не зная, что делать дальше, он вымученно улыбнулся, развёл руками и пошёл в темноту переулка, не оглядываясь. Его догнали слова:

— А ты так ничего и не написал мне…

Майк замер на месте, стремительно обернулся. Под деревом никого не было. Он метнулся обратно, уже понимая, что всё напрасно, и остановился на том самом месте, где только что стояла она. Казалось, запах духов ещё не развеялся в воздухе — она всегда выбирала горьковатые ароматы…

За полночь Майк ввалился в гостиницу. Прошёл мимо столика, на котором Глен оставил приготовленный ужин, заглянул за стойку. Нашёл несколько листов бумаги, пару карандашей и поднялся в комнату наверх. Отодвинул подсвечник, положил бумагу и присел на стул, задумавшись.

Сначала он долго смотрел куда-то за окно. Потом всё-таки взял карандаш, словно сомневаясь. Написал что-то. Тут же зачеркнул, следом написал другое. Уставился на свечу. Слова поначалу складывались с трудом, у него так всегда было. Майк горько усмехнулся, вспоминая серфингистов. Весь смысл заключается в том, чтобы удержаться на гребне; если зазевался — дожидайся следующей волны, если поспешил — будь готов к тому, что на тебя обрушится очень много солёной воды. Он встал, прошёлся по комнате, кривя губы. Некоторые половицы поскрипывали под ногами.

Свеча сгорела больше чем наполовину. Майк перевернул один лист, взялся за другой. Облака закрыли зелёную луну за окном, подкрадывался рассвет. Он чувствовал, что торопится, теряя суть, но остановиться уже не мог — плохо разборчивым почерком были исписаны два листа, он взялся за третий. Зашипел, угасая в расплавленном воске, фитиль, и Майк вздрогнул — стало не то чтобы темно, а как-то сумеречно, только контуры предметов были ещё различимы. Наугад, на ощупь, он нацарапал ещё несколько слов, собрал листки в стопку и, шаря впотьмах, добрался до постели. Немного посидел, закрыв глаза, и повалился набок, на благословенную подушку.

* * *

Глен мурлыкал что-то под нос, помешивая кофе. Делал он это странно — водил ложечкой в воздухе над медового цвета пенкой, и густой напиток бурлил, следуя его движениям. Глен услышал топот на лестнице, вздохнул и отложил ложечку. Вкатился Майк — в расстёгнутой рубахе, с покрасневшими глазами.

— Что это такое? Ты мне можешь объяснить? — Майк кричал, потрясая стопкой бумаги, от которой разлетались хлопья пепла. — Как это всё?!..

Глен ждал. Майк обессиленно махнул рукой, прошёл к окну, пинком отодвинул стул и упал на него, отвернувшись. Бумага рассыпалась по столу. Глен не спеша налил кофе в две большие глиняные чашки. Подумав, достал из-под стойки тёмную пузатую бутыль. Откинул полотенце с горячего противня, положил на тарелку несколько пирожков.

Майк беззвучно шевелил губами, уставившись в окно. Сейчас он больше всего походил на обиженного ребёнка и даже не повернулся, когда Глен поставил перед ним поднос и сел рядом.

— Майк. — Сказал Глен. — С твоим затылком трудно разговаривать.

Майк упрямо мотнул взъерошенной головой.

— Как знаешь, — вздохнул Глен. — как знаешь… Если, конечно, знаешь. Динокко — не обычное место, здесь иногда происходят вещи, которые удивляют даже меня. В одном можешь быть уверенным — город оказывает тебе услугу, настоящий смысл которой ты пока вряд ли можешь оценить. Здесь тебя хранят от неприятностей — в том числе и от тех, которые ты можешь невольно причинить другим.

Майк повёл плечом. Глен продолжал:

— Когда плачется сердцем, слёз обычно не видно. У мужчин просто краснеют сухие глаза, и взгляд становится жёстким… Некоторые пытаются излить невидимые слёзы на бумагу, и тогда здесь, в Динокко, это случается — бумага чернеет и съёживается, словно обожжённая кислотой. Лишь просочившись сквозь несколько листов, слова понемногу теряют гнев, и некоторые из них даже остаются запечатлёнными. Ты можешь удивиться, Майк, но лишь эти, дожившие до бумаги слова и объясняют всё, что ты хотел сказать на самом деле. Остальные, сгоревшие, никогда не увидят свет — и это настоящее благо! Ты ещё не знаешь, что написанное всегда — всегда! — означает созданное, и вслед за первой буквой открывается дверь в другой, никем ещё не виденный Мир. Изливая на бумагу обжигающую горечь, ты создаёшь Мир, выжженный дотла. Стараясь объяснить, как плохо было тебе, ты хочешь, чтобы было плохо другим, которые виновны только в том, что готовы пойти вслед за тобой по страницам. Не стоит вести их на пепелище.

Майк повернулся, и Глен увидел его беспомощные глаза. Майк буркнул что-то и уткнулся в чашку с кофе. Глен кивнул на разлетевшиеся по столу листки:

— Может, попробуешь ещё разок взглянуть?

Майк пожал плечами, что с одинаковым успехом можно было истолковать и как «да», и как «нет».

— Тогда можно мне? — Глен протянул руку. — Я, знаешь ли, любопытен.

Майк, кажется, не возражал, и Глен собрал бумагу в аккуратную стопку. Первый лист пушился пеплом, целым остался только край. Глен аккуратно отложил его в сторону. Вслед за первым листом лёг и второй, тёмный, словно выхваченный из огня — где-то внизу ещё виднелись закорючки, оставленные карандашом, но разобрать написанное уже было невозможно. Лишь на третьем обнаружились разборчивые слова, окружённые коричневыми пятнами. Глен хмыкнул и положил лист перед Майком. Единственное, что можно было разобрать из торопливой карандашной вязи, было оборванной в самом начале строчкой: «…истекает время оплывающей льдинкой, тают мгновенья, отведённые нам для того, чтобы успеть понять друг друга…» — и из-под горелого пятна: «…искал покоя».

— Возможно, ты с самого начала хотел написать именно это.

— Возможно. — Майк притих, смотрел на лежащий перед собой лист отрешённо. — Скорее всего, так и было. Ну что же, так даже лучше. Правда, гораздо лучше. Я так и не научился вычёркивать лишнее — всё время боялся, что вычеркну что-то важное.

— Как знать — может быть то, что кажется важным, и есть по-настоящему лишнее.

— Ага. — Майк похлопал себя по карманам, досадливо поморщился. — Ну да, сигареты кончились… Кстати — а как быть с утверждением, что рукописи не горят?

— Никак. Случается, что слова вновь появляются из пепла, я сам несколько раз был тому свидетелем. Некоторые даже проступают сквозь камень. Просто это… другие слова. Ты не хуже меня знаешь, что кое-какими нехитрыми заклинаниями можно отправить на смерть живого человека, и он с радостью бросится грудью на сталь — грудью, в которой сердце уже остановилось. Можно отправить не одного, а сотни, тысячи, миллионы. Они ещё будут дышать и двигаться, не подозревая, что уже мертвы — с той минуты, как яд заклинаний проник внутрь. Сделать это несложно, и слов для этого нужно не так уж много… Вот если, наоборот, ты попробуешь вдохнуть жизнь в умирающего, тебе придётся потрудиться всёрьёз — ложью можно добить, но нельзя вылечить.

— Значит, по-твоему, всё, что сгорело, было враньём? Что я всё это…

— Ну почему же. — Одна бровь Глена поднялась, лицо погрустнело. — Видимо, Динокко считает, что некоторым словам ещё не время и не место. Зато осталось главное — ведь ты в самом деле искал покоя, разве нет?

— Дипломат. — Поморщился Майк. — Пожалел. Ну и чёрт с тобой. Что там у тебя в бутылке?

— То же, что и всегда. — Глен улыбнулся. — То есть неизвестно что. Обычно зависит от того, кто её открывает.

Губы Майка против воли сложились в слабую улыбку больного.

— А необычно?

— А необычно здесь не бывает.

* * *

— Давай я открою. Пусть это будет стрихнин, чёрт побери.

— Попробуй. — Глен подвинул стаканчики. — Я не знаю, что такое стрихнин, но за компанию готов попробовать.

Майк мотнул головой, с хлопком выдернул пробку.

— Ну что же, — сказал он, принюхиваясь к горлышку, — могло быть хуже.

Он налил немного Глену.

— Сомневаюсь. — Глен подозрительно разглядывал жидкость в стакане. — Хуже, кажется, некуда. Я не рассказывал тебе, как однажды попробовал настойку шестого плода ирригонского дерева? Готов поспорить, это пойло выглядит даже подозрительнее.

— Да ладно тебе. — Майк плеснул в свой стакан, поднял, разглядывая напиток на просвет. В тёмной, почти чёрной бездне переплетались зеленоватые прожилки. — Назовём его «Ночь в заповедном лесу». Будь здоров.

— Ну-ну. — Глен наблюдал, как Майк делает глоток.

— А ничего, — Майк откинулся на спинку стула, подумал, глотнул ещё раз. — Похоже на бренди пополам с каким-то ликёром, хоть я и не понимаю, как это можно смешать. И ещё травами пахнет. Знаешь, даже хорошо, что сгорел весь этот бред. Не ожидал ничего подобного от слов, написанных на бумаге. Я сначала подумал — свеча упала, хотя она к тому времени погасла, дописывал уже в темноте…

Глен осторожно поднёс стакан ко рту.

— Похоже, я зря опасался, — сказал он минуту погодя. — Хоть я и не уверен, что этот напиток можно пить с утра.

— С утра можно пить всё, что угодно. — Безапелляционно заявил Майк. Кажется, он понемногу приходил в себя — допил стакан и положил голову на скрещённые руки, пряча глаза, в которых ещё таилась боль. — В трёх случаях. Меня этому научил один старый поэт. Можно пить, когда всё очень хорошо, можно пить, когда всё плохо, и нужно пить, когда этого хочется. В этом есть смысл, я тебе точно говорю. Жаль, сигареты кончились, а тут ими никто не торгует… Знаешь, там, где я живу, странно относятся к выпивке. Конечно, так не всегда было. Когда-то, не очень давно, всего пару тысяч лет назад — если верить тем, кто составляет календари — самым хмельным напитком был перебродивший виноградный сок. И надо сказать, что в те времена пить вино, не разбавляя его водой, считалось признаком дурного воспитания. Через несколько сотен лет дурным, наоборот, стало разбавлять — видимо, такие уж мы ненасытные. Всё меньше пили для красноречия, всё больше для забытья, и чем тяжелее получалось забытьё, тем лучше… Потом научились перегонять — сначала вино, потом зерно. В напитках стало меньше запаха и вкуса, зато они запросто сшибали с ног. Нам и этого показалось мало, сегодня некоторые хлещут чистый спирт, а кое-кто использует отраву ещё страшнее. Даже думать не хочется, что будет ещё лет через через сто. — Он налил себе ещё, выпил одним глотком.

— Майк, — мягко сказал Глен. — Мне жаль, что ты живёшь в таком неуютном месте. Ты мог бы не рассказывать мне — достаточно было увидеть, что некоторые слова из твоего Мира сжигают всё, на чём они написаны. Правда, такое можно увидеть только здесь… и ещё в нескольких местах. Скорее всего, у тебя на родине ничего подобного не происходит, слова не жгут бумагу. Я подозреваю, что это не очень хорошо. Некоторые безумцы могут этим воспользоваться, населяя ими же порождённые Миры чудовищами, а другие слепо пойдут за ними, заполняя свои и чужие сны кошмарами от прочитанного и пережитого. Хорошо, что в Динокко всё обстоит иначе — насколько я знаю этот город, он хранит тех, кому предоставил приют. Пользуйся этим, такой шанс выпадает нечасто. Некоторым не выпадает вовсе.

Майк поднялся, играя пуговицей на рубашке.

— Пойду-ка я посплю. Знаешь что, Глен? «Динокко» и «одиноко» — очень похожие слова, я теперь понял. Место для одиночества.

— Для одиночества не нужно какое-то специальное место, некоторые просто рождаются одинокими… Нет, Майк. Это место — не совсем для одиночества. «Одиночество» и «уединение» — очень разные вещи; один мудрый человек как-то объяснил тебе это, и ты не виноват в том, что забыл разницу — просто не пришло ещё время вспомнить по-настоящему. А Динокко… это место ничем не хуже любого другого, как говорила одна моя знакомая Тень.

Майк хмыкнул, взял недопитую бутылку и направился к двери на второй этаж.

— Майк. — Позвал Глен, не оборачиваясь. Он смотрел в стакан, перекатывая его в пальцах. Зелёные прожилки почти исчезли, едва заметно появлялись на поверхности напитка и опять исчезали в глубине, светлеющей на глазах. Майк, также не оборачиваясь, замер в дверном проёме.

— Вижу, ты всё понял правильно. Это хорошо.

Когда шаги на лестнице стихли, Глен поднялся, собирая посуду на поднос. Распахнул окно, прислушался к чему-то. Ветер прятался в кронах деревьев, иногда пошевеливая ветками, и из-за этого по дорожке плясали странные тени. Сиротливо стоял мотоцикл, выглядевший здесь порождением чужого мира.

Глен взял недопитый стакан, посмотрел его на свет. Тёмная муть окончательно рассеялась — жидкость за стеклом переливалась оттенками янтаря.

— Да, ты всё понял правильно. Хороших снов, Майк. — Сказал Глен и выпил.

* * *

— Что-то со мной творится, Глен. За эти несколько дней я почти перестал спать по ночам, вот ведь глупость какая. Я обошёл весь город, хотя какой это город? Несколько десятков домов, стоящих как попало, улицы без названия, но здесь можно бродить часами, несколько раз пройти по одному и тому же месту и не перестать ему удивляться… Я забрёл в какой-то садик — пошёл на звук, вернее — мне показалось, что на звук. Вроде бы это была музыка. Я перешагнул через забор, прокрался к самому окну и просто стоял, прислушиваясь, хотя поклясться готов, что никакой музыки не было! Листья шуршали в темноте, какая-то птица пробовала голос. В комнате за окном горела пара светильников. Худой такой парень сидел за чем-то, похожим на пианино, и просто смотрел на клавиатуру. Порой он касался длинными пальцами клавиш, не нажимая их. У него были густые волосы до плеч, он иногда встряхивал головой и улыбался чему-то. Я замер за окном, съёжился — мне просто стало грустно, безо всякой причины. Так бывает иногда лёгким весенним вечером, когда понимаешь вдруг, что этот, сегодняшний, день уже ушёл, закончился, умер, и что-то внутри тебя тоже умирает вместе с ним. Может быть, так прощается любовь — не люблю это затасканное слово, но ничего умнее до сих пор не придумали… И остаёшься один среди каких-то людей, сам по себе, умирающий и улыбающийся, и ни с того ни с сего, отстранившись от окружающего, начинаешь замечать пронзительную красоту некоторых вещей и слов. Хотя нет, наоборот — сначала слов, потом вещей, думаем-то мы всё-таки словами? Хотя чёрт его знает, чем мы там думаем…

Майк замолчал, смущённый собственным монологом. Растерянно почесал в затылке и уткнулся в чашку. Глен повозился под стойкой, достал большую обшарпанную шкатулку. Скорее даже не шкатулку, а сундучок.

— На тебя хорошо действует здешний воздух. Да и не только на тебя.

— Я догадываюсь. — Майк кивнул. — Здесь вообще много странных вещей происходит — для меня странных, конечно… хотя кое о чём я догадываюсь. Например, я не могу найти это место на карте, но ведь «где»… и даже «когда» вообще очень странные понятия, да? Так вот, я не знаю, как объяснить, но я почти уверен, что понял, куда попал. Хоть и не могу в это поверить, Глен. Хочешь честно? Иногда мне кажется, что я вот-вот услышу перезвон колокольчиков — знаешь, крохотных таких колокольчиков на сапогах с драконьими мордами, и из-за угла покажется кто-то очень знакомый; он присядет за столик под навесом у Иты, поправляя чёрное с золотым одеяние, и улыбнётся мечтательно и рассеянно…

— Ну, — сказал Глен, подняв глаза. — Ты ведь не ждёшь от меня ответа по-настоящему, да?

— Жду. — Упрямо наклонил голову Майк. — Хотя и не на этот вопрос, тут ты прав… Потому что боюсь, что ты ответишь не так, как мне хочется. Глен, что будет дальше?

— Не знаю. — Легко пожал плечами хозяин. — На этот вопрос вообще невозможно ответить, слишком уж категорично ты его задал. Откуда я могу знать, что будет вообще? Вот что будет с тобой — я, наверное, смогу предположить. Этот город, как ты понял, далеко не всех приглашает погостить; для того, чтобы попасть сюда, не нужно ехать в какую-то определённую сторону. Динокко просто разрешает некоторым появиться здесь, таковы уж законы этого места. Но никто из его гостей не ушёл обиженным, и никто не появлялся здесь дважды. Пока не появлялся… Если уж тебе посчастливилось здесь оказаться — постарайся задержаться подольше. Когда придёт время — дорога заберёт тебя обратно, в этом можешь быть уверен. И знаешь что? Не надо так упрямиться тому, что с тобой происходит. Ты вообще любишь упрямиться, и из-за этого половина жизни проходит мимо. Не худшая, кстати, половина. Майк, ты богат?

— Что? — Майк с трудом оторвался от собственных мыслей. — А-а-а… Да нет. В смысле — денег мне хватает на книги и вино, а больше, по-моему, и не нужно. Ну, ещё на мотоцикл, куда же я без него. А что?

— У тебя найдётся что-нибудь для меня?

— Конечно. — Майк ухмыльнулся. — Всё-таки решил получить деньги вперёд? Ну да, чего ещё ждать от такого постояльца…

— Ты не понял. — Глен присел рядом, поставил шкатулку на стол. — Мне вовсе не обязательно платить деньгами. Да и вообще платить не обязательно. Ты ведь заметил, наверное, что здесь никто особенно не интересуется, заплатишь ты или нет. Когда я спрашивал, найдётся ли у тебя что-нибудь, я вовсе не имел в виду деньги.

— Ты же о богатстве спрашивал.

— Ну, богатство бывает разным. Вот посмотри. — Глен повозился со шкатулкой, что-то щёлкнуло, и крышка открылась.

Внутри чего только не было. Вперемешку лежали камешки, монеты, кортик в потёртых ножнах, маленькие костяные фигурки, несколько колец, колода карт с изображением белого единорога на рубашке, брелок с пронзительно-синим кристаллом, купюры, больше похожие на конфетные обёртки, чем на деньги (а может, это и были конфетные обёртки), толстая стопка исписанной бумаги — и это только верхний слой, который успел разглядеть Майк.

* * *

— Это что, пиратский клад?

— В каком-то смысле это действительно клад. Знаешь, у людей есть такая привычка — кидать монетки в воду, чтобы ещё раз вернуться на берег, где им было хорошо. Фонтан у нас совсем маленький, и обычно я прошу своих постояльцев не засорять его. Если хочется оставить что-нибудь на память — пусть оставляют мне. Вот они и оставляют. Хорошо, что гостей немного, а то бы я не знал, где это всё хранить. Я не прошу у них деньги, совсем наоборот — деньги в Динокко ни на что не годятся, кроме удовлетворения любопытства: иной раз интересно посмотреть на то, что люди ухитряются на них изобразить. Самую большую ценность представляют совсем другие вещи.

— Какие, например?

— Вот эти. — С гордостью сказал Глен, вытаскивая на свет пачку пожелтевших листов. — На, посмотри. Я заметил, что если держать их вместе, в них появляется какая-то сила. Как знать, может быть, на ней и держится этот город…

Майк с сомнением начал перебирать бумагу. Это была странная коллекция. Листы разного размера и цвета, кое-где с потрёпанными краями. Некоторые были исписаны незнакомыми символами с обеих сторон, на других было всего несколько строчек — или столбцов, кто его знает. Письменность чередовалась с рисунками, а может, это тоже была письменность — например, один лист был заполнен различными треугольниками, кое-где наползавшими друг на друга. По другому ползли какие-то червячки, а может, волны. Общее было одно — все они были написаны от руки. Ну или от чего-то, чем можно писать — например, такие вот каракули рукой точно не изобразишь… Одним листком он залюбовался — строки на неизвестном языке были стремительны и красивы, как оперённые стрелы. Под ним неожиданно показалось что-то интересное. Майк перевернул лист и замер, уставившись на бумагу. Это был «Вид на гору Фудзи, исполненный одним движением кисти». Он изумлённо посмотрел на Глена, но тот только пожал плечами. Дальше пошло что-то смутно знакомое — Майк иногда узнавал некоторые слова. Там, кажется, была латынь — или ему показалось… Ещё минуту он перебирал бумаги, пока не попался листок, на котором по-испански вились строки:

Ты меня не догонишь, друг.

Как безумный, в слезах примчишься,

А меня — ни здесь, ни вокруг…

— Глен, — прокашлявшись, Майк откинулся на спинку стула. — Откуда у тебя это?

Глен заглянул в листок.

— А-а-а… — протянул он. — Да, я помню его. У него всегда были печальные глаза. Он мало говорил и очень внимательно слушал. И ещё он подолгу останавливался возле старого дерева у дороги и смотрел куда-то вверх — может быть, на птиц.

Майк отложил бумаги и вышел на веранду. Зверски хотелось курить. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел вниз на город. Ветер шевелил верхушки деревьев, дёргал за хвост флюгер в форме попугая. Глен вынес два стула, поставил у перил. Не спеша уселся сам и выжидающе посмотрел на Майка. Тот отрицательно покачал головой.

— Я не знаю, что я могу оставить этому месту.

— Ну почему же. — Глен знакомо поднял бровь. — Например, вот это: «Потянутся с севера облака, а с юга — птицы, ветер принесёт тревожный запах талой земли…»

— Знаешь, у меня сил больше нет удивляться. — Слабо улыбнувшись, Майк прислонился к столбику. — Стоило бы удивиться, а не могу.

— И не надо. Просто прими всё как есть.

— Пытаюсь, но плохо получается.

— Не хуже, чем у других. — Глен положил локти на перила, опёрся на них. — На самом деле всё очень просто. С хорошим надо расставаться, оставляя немножко себя. Может быть, тогда тебе позволят взять что-то с собой… А Динокко будет очень приятно, что о нём помнят.

— А расставаться обязательно?

— Обязательно. — Строго сказал Глен. — Мог бы и не спрашивать. Сам всё знаешь.

— Знаю. — Майк взял стул, поставил его спинкой вперёд и уселся верхом. — К сожалению, теперь знаю…

Ветер всё-таки победил, и флюгер со скрипом повернулся. Ветка плюща оторвалась, и теперь казалось, что попугай держит её в клюве. Майк первым нарушил молчание.

— Когда?

— Завтра.

Больше они не сказали друг другу ни слова. Ночь подкрадывалась не спеша — сначала потемнели крыши, утихла листва на деревьях. Потом небо налилось густой синевой и словно опустилось ниже, кутая город. Внизу загорелись первые фонарики на площади, откуда-то слева раздался негромкий девичий смех. На улицах появились редкие жители. Ещё раз скрипнул и затих до утра флюгер. По одному зажигались тёплым светом окошки.

Облака сначала порозовели, а потом налились понизу багровым, точно густой кровью. Спустя какое-то время померкли и они, и из-за гор вскарабкалась на небо огромная зелёная луна.

Где-то совсем рядом в кустах завозились птицы, устраиваясь на ночлег. Ночь потихоньку вползла в городок, улыбаясь из тени тем, кому не спится. Запахло нагретым за день камнем и незнакомой зеленью, а может — какими-то цветами. Майк пил этот воздух, как пьют немолодое вино — не спеша, по глотку, остро ощущая послевкусие. Было легко и грустно, и немного кружилась голова.

Когда погасли первые окна в домах-близнецах, он хлопнул рукой по перилам и поднялся. Глен остался сидеть неподвижно, как сфинкс. Майк прихватил свой стул, оставил его в зале и потопал наверх по ступенькам.

* * *

Наутро Майк спустился вниз уже одетым. Взял протянутую чашку кофе, положил на стойку несколько исписанных листков.

— Всё, что мог. Ученик из меня плохой — один лист всё-таки потемнел. Совсем не сгорел, но половины почти не видно… Хотя так лучше, наверное.

— Возможно. — Глен достал из-под стойки свёрток с едой. — Я тут кое-что собрал тебе в дорогу.

Майк подумал немного и мотнул головой.

— Не стоит. Путешествовать надо налегке, это я всё-таки понял.

Глен взглянул внимательно, и Майк впервые увидел, какие у него по-настоящему живые глаза. Одним глотком допив кофе, Майк поставил чашку на стол и вышел на веранду. Где-то высоко на дереве крикнула птица, ей отозвалась другая. Майк сбежал со ступенек, прошёл под навес к мотоциклу. Вставил ключ, нажал кнопку на руле, и мотоцикл буркнул спросонья. Пока прогревался двигатель, Глен не спеша вышел к перилам.

— На тот случай, если получится вернуться, я оставлю ключ под ковриком — может, меня уже здесь не будет.

Майк изумлённо уставился на него. Глен только пожал плечами:

— Ты же не думаешь, что я застрял здесь навсегда. А гостиницу не стоит оставлять беспризорной — где же будут ночевать путешественники?

Майк надел рюкзак и уселся в седло. Мотоцикл, недовольно бурча, прокатился мимо ступенек и вырулил на дорогу. Майк опустил стекло шлема, оглянулся, поднял руку в перчатке, и Глен кивнул ему в ответ. Майк пошевелил плечами, съёжился в седле — Глену даже показалось, что он стал меньше ростом — и открутил ручку. Мотоцикл заорал, судорожно цепляясь задним колесом за покрытие, и рванул вверх по дороге, оставив после себя широкую чёрную полосу жжёной резины.

Глен услышал, как мотор рявкнул где-то за деревьями, на мгновение затих — и снова запел, застонал, оставляя за собой гаснущий звук. Глен приподнял коврик, убедился, что давно спрятанный ключ по-прежнему на месте, и пошёл за стойку, бормоча на ходу:

— Как знать, может быть, у этого получится. Как знать…

Content

Михаил Борисов

Динокко