Мисима Юкио

Ночная орхидея

Юкио Мисима

«Ночная орхидея»

Пьеса для театра «Ноо»

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ГОСПОЖА РОКУДЗЕ ЯСУКО

ВАКАБАЯСИ ХИКАРУ

АОЙ

МЕДСЕСТРА

Больничная палата. Наступил поздний вечер. Огромное окно справа от сцены задрапировано шторами. У задника сцены стоит кровать. В ней спит АОЙ. Налево — дверь.

ХИКАРУ (входит в сопровождении МЕДСЕСТРЫ. На нем плащ, в руках — небольшой портфель. Хикару производит чрезвычайно приятное впечатление. Говорят полушепотом). Похоже, она уснула?

МЕДСЕСТРА. Да, кажется, спит.

ХИКАРУ. Не разбудим, если громко говорить?

МЕДСЕСТРА. Ерунда, она же приняла лекарство.

ХИКАРУ (разглядывая лицо АОЙ). Какое у нее спокойное лицо во время сна.

МЕДСЕСТРА. Верно, сейчас оно выглядит даже очень спокойным.

ХИКАРУ. Что значит «сейчас»?

МЕДСЕСТРА. Зато поздно ночью:

ХИКАРУ. Наверное, его сводят судороги?

МЕДСЕСТРА. Да еще какие жуткие!

ХИКАРУ (читая надпись на спинке кровати). «Вакабаяси Аой. Разрешено посещать с девяти до двенадцати утра»: Кстати, как вы думаете, нельзя ли здесь где — нибудь переночевать?

МЕДСЕСТРА. Конечно, можно (указывает налево). Вон, в соседней комнате.

ХИКАРУ. Там есть кровать и все прочее?

МЕДСЕСТРА. Разумеется. Вы прямо сейчас хотите лечь?

ХИКАРУ. Нет, попозже. (Садится на стул и закуривает) Я как раз был в командировке, когда мне сообщили про ее болезнь. Правда, уверяли, что ничего, мол, серьезного. Но! Если человека упекают в больницу, значит, дело нешуточное.

МЕДСЕСТРА. И часто у вашей жены случаются такие припадки?

ХИКАРУ. Во всяком случае, не первый раз. Жаль, что эта командировка была очень ответственная. Только сегодня утром немного удалось разобраться с делами. Так я сразу сюда. Представьте, как все это время у меня скребло на душе.

МЕДСЕСТРА. Ни минуты не сомневаюсь.

На столе тихо журчит телефон.

ХИКАРУ (сняв трубку). Совершенно ничего не слышно.

МЕДСЕСТРА. Он всегда трезвонит почти в одно и то же время.

ХИКАРУ. Это же форменное безобразие! И зачем в больничной палате телефон?

МЕДСЕСТРА. А у нас в больнице все палаты с телефонами.

ХИКАРУ. И кому только надо названивать больному человеку?

МЕДСЕСТРА. Так ведь это довольно удобно для пациентов. Персонал у нас небольшой, и в случае чего больные могут связаться с нами по внутреннему телефону. Положим, кому — то потребовалась книга, тогда он сам звонит в книжную лавку по городской линии. Ведь городская линия действует круглосуточно. А если больному необходим абсолютный покой, то, естественно, ни о каких звонках не может быть и речи.

ХИКАРУ. А как моя жена?

МЕДСЕСТРА. У нее очень беспокойный сон. Она все время мечется, размахивает руками, стонет, ворочается с боку на бок. Как будто изнутри ее терзает чудовищный зверь.

ХИКАРУ (рассердившись). Вы хотите сказать, что в больнице…

МЕДСЕСТРА. Знаете, а клиника не отвечает за самочувствие пациентов во время сна.

Пауза. МЕДСЕСТРА явно нервничает.

ХИКАРУ. Что вы так разнервничались?

МЕДСЕСТРА. А что в этом странного? Тем более в присутствии такого обаятельного мужчины.

ХИКАРУ (рассмеявшись от неожиданности). С каждой минутой эта клиника все больше смахивает на сумасшедший дом.

МЕДСЕСТРА. Вы ведь наверняка догадываетесь о том, что отчаянно привлекательны. Ну, просто один к одному блистательный принц Гэндзи! [1] Правда, сотрудникам клиники полагается соблюдать строжайшую дисциплину. Недаром мы все поголовно прошли курс психоанализа и совершенно избавились от сексуальных комплексов. [2] (При этом она раскрывает свои объятия). Да–да, все до единого. Впрочем, этот мир так устроен, что всегда подвернется случай пойти навстречу своим тайным желаниям. Вот наш главврач да и другие доктора в клинике, они же все давным–давно имеют довольно приличный опыт в этом вопросе. А в случае острой необходимости у нас предписывается исключительно одно и то же лекарство. Кстати, знаете, как оно называется? Секс! Так благодаря вот этому средству у нас никогда не возникает никаких недоразумений друг с другом.

ХИКАРУ (явно ошеломлен). Неужели?

МЕДСЕСТРА. Смотрите–ка, можно и не проводить никаких там особых исследований. Ведь абсолютно очевидно: сны вашей жены и есть не что иное, как плод сексуальных фантазий. [3] Да не переживайте вы так. Просто ей тоже надо бы пройти курс психоанализа. Вот тогда она совершенно освободится от своих сексуальных комплексов. И первым делом ей у нас прописали курс лечения сном.

ХИКАРУ. То есть вы хотите сказать, что после курса лечебного сна моя жена…

МЕДСЕСТРА (все еще нервничая). Я никак не пойму, чего они добиваются, требуя от нас вести наблюдение и за пациентами, и за их знакомыми, и за их посетителями. Как, по — вашему? Между прочим, знаете, самый последний наш гость — это же призрак либидо. [4] Да, этот посетитель… наведывается сюда каждую полночь…

ХИКАРУ. Сюда? В полночь? Какой еще посетитель?

МЕДСЕСТРА. Ах да, я сейчас объясню. С тех пор, как к нам поступила ваша жена, он приходит в клинику каждую ночь. Возможно, днем у него какие–то дела. Так что у нас он объявляется за полночь, примерно где–то вот в это время. Вообще–то мне строго–настрого запрещено упоминать о нем, но так уж получилось…

ХИКАРУ. А что, этот посетитель — мужчина?

МЕДСЕСТРА. Только ради Бога успокойтесь. Нет, это женщина средних лет и очень красивая… Она появится здесь с минуты на минуту. И как только придет, я смогу наконец–то отойти — немного передохнуть. Не знаю, но в ее присутствии я чувствую себя отчего–то очень подавленной.

ХИКАРУ. И что это за женщина?

МЕДСЕСТРА. Между прочим, очень элегантная дама. Скорей всего, она из высшего общества. Знаете, как ни странно, именно среди этих «сливок общества» чаще всего и встречаются совершенно отвратительные формы сексуальных депрессий… Короче, она скоро будет.

Подходит к окну справа и поднимает штору.

Посмотрите–ка, вон там, слева — дом. Ах, как же он весь пылает огнями! Вереницы уличных фонарей — увы! — вот и все, что сейчас различишь в темноте. Потому что наступил час злодеяний и испепеляющей ненависти, час сладострастия и час любви. А ведь он неизменно подкрадывается всякий раз, стоит только утихнуть дневному поединку. Но! Тут же за ним клубится шлейф ночного противостояния, самого кровопролитного и изощренного во всей поднебесной. И уже протрубили в ночной тишине охотничьи горны, пророча вспышку насилия. И, захлебнувшись пеной собственной крови, кто–то из женщин снова и снова готовится к прощанию с жизнью, чтобы потом воскреснуть опять. Ведь извечный женский удел — всякий раз непременно навещать мир иной, с тем чтобы вновь обрести жизнь на этой земле. Так что, вступив в схватку друг с другом, кавалеры и дамы украсили свои арбалеты траурными знаменами предутренней тишины. А их невинно–белые стяги давным–давно уж растерзаны, распяты и перепачканы кровью. Слышите, как барабанщики бьют в барабаны? [5]. Эту барабанную дробь выстукивает душа. Как рвутся наружу из нее барабанной картечью слезы позора и запятнанной чести! До чего же смиренны вздохи тех, кто уже занял очередь у порога смерти. Смотрите, как, умирая, они прощаются с жизнью. Как беззастенчиво выставили напоказ свои раны, полыхающие точно каким–то маревом. Нет, они трепещут от ужаса в ожидании смертного часа. И уже ничего не прочтешь на их лицах, разве только сплошную гримасу стыда. Взгляните! Меня даже не удивляет, что сейчас ничего не видно вокруг. Только где–то далеко–далеко вьется вереница, нет–нет, не домов, но — могил. Да–да, моему взору открывается лишь череда отвратительных склепов и смердящих гробниц. И ни единому лунному блику никогда не дано засиять на гранитных их плитах:

Мы просто ангелы в сравнении с ними, потому, что стоим в стороне и от мира влюбленных, и от часа любви. Вот разве что время от времени и от случая к случая позволяем себе проделывать в кровати чисто химический обмен веществ. И даже неважно, сколько еще на свете таких вот клиник, как наша. Их все равно недостаточно. Вообще–то так утверждает наш главврач…

Ой, вон она приехала! Наконец–то приехала! Она всегда появляется в большой серебристой машине, несется в ней словно на крыльях и потом изящно паркуется у нашей клиники. Посмотрите–ка! (ХИКАРУ подходит к окну).

Так, только что миновала мост. Вообще–то она всегда выезжает оттуда, делает круг… Ой, выходит. Она уже здесь, рядом с клиникой. Я и глазом не успела моргнуть, дверцы машины настежь. Ну ладно, я удаляюсь. Спокойной ночи.

Она стремглав выскакивает из комнаты через левую дверь. Пауза. Тихо и сдавленно названивает телефон. Пауза. В двери слева возникает оживший призрак РОКУДЗЕ ЯСУКО. Она одета в японское кимоно самого роскошного покроя, на руках — черные перчатки. [6]

ХИКАРУ. Госпожа Рокудзе!

РОКУДЗЕ. Хикару! Сколько же времени миновало?

ХИКАРУ. Так вот кто, значит, тот самый ночной посетитель?

РОКУДЗЕ. Кто тебе сказал? (ХИКАРУ молчит). Похоже, медсестра, она такая болтушка… Знаешь, я прихожу сюда вовсе не ради больной. Да, каждую ночь я приносила с собой орхидеи. Ну, пока не прознала, что ты уехал.

ХИКАРУ. Какие еще орхидеи?

РОКУДЗЕ (показывает ладони). Нет, в руках у меня ничего нет. Мои орхидеи не сразу увидишь. Это — цветы боли. [7]

Она заботливо раскладывает букет у изголовья Аой.

Я украсила ее изголовье бутонами, и, распустившись, они станут чадить адским пламенем, испепеляя все подряд вокруг себя. В их листьях упрятаны легионы страшных шипов, а соцветия смердят отвратительным зловонием. Оно напитает всю комнату. Взгляни–ка, спокойствие давно стерлось с ее личика, а губы изувечило ужасом. (Руками в перчатках она водит у лица АОЙ). Раньше, разглядывая себя в зеркало, она прекрасно знала, до чего же красиво ее лицо. А сейчас? Ей снится, будто оно превратилось в сплошной клубок морщин, на него жутко взглянуть. И стоит мне только коснуться этой вот шеи, как Аой тут же привидится, будто ее зажаривают в адском пекле. (Она дотрагивается до шеи пациентки). Кровь вот–вот прихлынет к лицу, дыхание остановится, а руки и ноги сведет нестерпимой судорогой.

ХИКАРУ (в ужасе отталкивает РОКУДЗЕ). Что ты вытворяешь с Аой?

РОКУДЗЕ (отходит от кровати, слова произносит вкрадчиво, словно откуда — то издалека). Я хочу заставить ее страдать.

ХИКАРУ. Извините, но Аой — моя жена, и я не позволю беспокоить ее. Ради Бога, убирайся сейчас же.

РОКУДЗЕ (как можно вкрадчивей). Нет, я никуда не уйду.

ХИКАРУ. Что–что?

РОКУДЗЕ (подходит к ХИКАРУ и нежно берет его за руку). Я пришла этой ночью, чтобы встретиться с тобой.

ХИКАРУ (вырывая руку). У тебя же руки как лед.

РОКУДЗЕ. Ничего странного: в них — ни капельки крови.

ХИКАРУ. А твои перчатки…

РОКУДЗЕ. Я сниму их, раз тебе не нравятся мои перчатки. Это совсем нетрудно. (Расхаживая по комнате, она стягивает перчатки и кладет их у телефона). Так или иначе, мне надо бы покончить с одним важным делом. За тем я, собственно, и наведалась сюда этой ночью. Не думай, что это так просто. Сейчас как раз полночь: (Посматривает на часики на руке). Уже первый час ночи, а ночью совсем не то, что днем. Ночью намного свободней, люди и вещи, все живое и неживое… все — все в подлунном этом мире пребывает во власти сна. Стены и встроенные в них шкафы, рамы на окнах и двери — все непременно забывается сном. А пока весь мир витает в объятиях сновидений, мне совсем ничего не стоит проскользнуть в щель или даже в самую малую щелочку. И раз мне удалось просочиться сквозь стену, то уж вряд ли ей когда догадаться об этом. Так что же такое, по–твоему, ночь? Ночь — это когда все сущее в поднебесной преисполнено гармонии. Днем свет и тени ведут друг с другом исступленную битву. Зато в сумерках черное с белым приходят к согласию. Проникая друг в друга, они сливаются в Единое. Ночные ароматы превращаются в соучастников священного таинства. [8] Ненависть и любовь, счастье и боль…

Всех и каждого соединяет благоуханная ночь. Даже в убийце, уверена, ночью проснется любовь к растерзанной жертве. (Смеется). Ты что? Отчего так странно смотришь на меня? Похоже, удивлен, насколько безжалостно время даже ко мне.

ХИКАРУ. Я думал, мы больше никогда в жизни не встретимся.

РОКУДЗЕ. Ну и обрадовался, надеясь на это. Так вот почему ты женился на Аой. (Со свирепым видом она поворачивается к спящей АОЙ). На этой слабой, болезненной кукле! (Разочарованным голосом). Я лишилась покоя с тех пор. Я не в силах заставить себя уснуть — ни на минуту. Даже просто сомкнуть глаза.

ХИКАРУ. Ты что, пришла искать сочувствия у меня?

РОКУДЗЕ. Я сама не знаю зачем? С одной стороны, меня терзало желание прикончить тебя. Ну, а с другой? Я надеялась, что пусть даже мертвый, но ты все–таки пожалеешь меня. Вот и мечусь между двумя чувствами, казалось бы, совершенно исключающими друг друга. Странно. Как будто я сразу существую в двух измерениях.

ХИКАРУ. Не понимаю, ты о чем?

РОКУДЗЕ(поднимая к нему лицо). Поцелуй меня.

ХИКАРУ. Пожалуйста, прекрати.

РОКУДЗЕ. Какие у тебя красивые глаза. И нос — совсем–совсем прямой. А брови? Они такие густые

ХИКАРУ. Я же сказал: прекрати.

РОКУДЗЕ. До чего нежны твои губы (поспешно целует его).

ХИКАРУ (отпрянув). Я прошу, ради Бога, прекрати!

РОКУДЗЕ. Когда в первый раз я поцеловала тебя, ты ведь тоже испугался, точно дикий олень. Совсем как сейчас.

ХИКАРУ. Верно, я струхнул, потому что не очень–то был влюблен в тебя. Скорее в этом — что–то от юношеского любопытства. А ты и воспользовалась. Надо полагать, теперь ты знаешь, что ждет женщину, злоупотребившую мужским любопытством.

РОКУДЗЕ. Так что с того, что не был влюблен? Хорошо, пусть ты изучал меня, и именно это сделалось твоей целью. Но как же ты был обворожителен! Надеюсь, и по–прежнему остался таким?

ХИКАРУ. Я давно не мальчишка, у меня есть семья. А разве тебе не стыдно: моя жена почти в двух шагах?

РОКУДЗЕ. Мне нечего стыдиться. Я за этим, собственно, и пришла сюда, чтобы уладить свои дела.

ХИКАРУ. Так какое же у тебя здесь дело?

РОКУДЗЕ. Знаешь какое? Чтобы ты любил меня.

ХИКАРУ. Рокудзе, ты в своем уме?

РОКУДЗЕ. Кстати, меня зовут Ясуко.

ХИКАРУ. А я не обязан называть тебя по имени.

РОКУДЗЕ (внезапно опускается на колени и, обняв ХИКАРУ, прижимается щекой к его ногам). Умоляю, не будь таким жестоким со мной.

ХИКАРУ. Ну, наконец–то я увидел, что и ты способна утратить последнюю гордость. (Самому себе). Это даже забавно. И странно: я совершенно не ощущаю, что меня обнимает женщина. Я не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой.

РОКУДЗЕ. А у меня никогда и не было гордости.

ХИКАРУ. Раньше надо было бы признаться в этом. Тогда, возможно, все повернулось бы по–другому.

РОКУДЗЕ. Ты ведь сам совершил ошибку, ни о чем не подумав как следует. И как только не замечаешь, что мои глаза зажглись от страсти, стоило в них угаснуть последней капельке гордости? Ну а мой надменный тон? Так это же и есть вернейший признак того, что женщина давным–давно позабыла о всякой там гордости. Ведь прибрать к рукам королевский трон барышни жаждут как раз оттого, что обычно именно королевы легче всего расстаются с гордостью… Ой, у тебя же совершенно ледяные ноги, ну вот совершенно. Точно камень какой.

ХИКАРУ. Ясуко…

РОКУДЗЕ. Так я прикорну у изголовья этой бесчувственной ледышки, не способной согреть меня теплом… Хм, а ведь стоило лишь прикоснуться, как в этой ледышке мгновенно закипела страсть. Что ж, я вполне готова остужать твой пыл всю ночь напролет. Правда, такого жара, как у милого моего ледяного камушка, не выдержать даже тому, кто мог бы запросто прогуляться босиком по раскаленной пустыне. [9]

ХИКАРУ (смягчившись). Прошу тебя, поосторожней. Я ведь легко размякну, стоит разбудить во мне жалость.

РОКУДЗЕ. А-а, так я поняла наконец! Ты женился на Аой просто из жалости, правда?

ХИКАРУ (отстраняя ее). Не советую делать скоропалительных выводов.

ХИКАРУ садится на стул. РОКУДЗЕ все льнет к его ногам, прижимаясь к ним щекой совсем как кошка.

РОКУДЗЕ. Умоляю, никогда не покидай меня.

ХИКАРУ (закуривая). Так я же давным–давно оставил тебя.

РОКУДЗЕ. Нет, ты все еще любишь меня.

ХИКАРУ. И разумеется, ты пришла сообщить мне об этом? (Поддразнивая ее). А я‑то подумал, что ты пожаловала сюда терзать мою Аой.

РОКУДЗЕ. Так я надеялась убить сразу двух зайцев. Дай, пожалуйста, сигаретку.

ХИКАРУ протягивает ей сигареты, но РОКУДЗЕ выхватывает у него изо рта именно ту, какой он уже задымил сам. РОКУДЗЕ затягивается. Не зная, как поступить, ХИКАРУ принимается за новую.

ХИКАРУ. Тогда я был слишком молод и ничего не смыслил в жизни, только и жаждал любовных оков. Надеялся спрятаться за ними, точно в клетке. А ты и стала этой клеткой. И даже, когда я решил вырваться на свободу, ты все равно оставалась всего лишь клеткой, моими оковами.

РОКУДЗЕ. Просто обожаю смотреть в твои глаза. В эти самые глаза, искавшие свободу от собственной своей клеточки и от своих оков. Значит, получается, от меня. Да–да, я заковала тебя в оковы любви, потому что действительно любила. Помнишь, тогда еще стояла осень. Самое начало осени. Ты нагрянул ко мне на виллу у озера, и я уже отправилась, было, на лодке встречать тебя… далеко–далеко. Туда, где бухта буквально врезается в станцию. Тогда стояли на удивление ясные деньки. Тихо–тихо поскрипывала мачта, а лодка…

ХИКАРУ. Да–да, над лодкой раздувались паруса…

РОКУДЗЕ (с внезапной страстью). Тебе же не так уж неприятны эти общие для нас воспоминания?

ХИКАРУ. Никакие они не общие. Просто однажды мы действительно оказались вместе. Вот и все.

РОКУДЗЕ. Но мы же плыли в одной и той же лодке, и над нами с безумной силой хлопали паруса. Ах, если бы эти паруса снова сюда! И они опять бы реяли над нами!

ХИКАРУ (пристально всматривается в окно). А что там?

РОКУДЗЕ. Так это они и есть!

До слуха доносится таинственная музыка. Справа на сцену вплывает огромная ладья. Она надвигается на них с величавостью лебедя и вместе с тем неотвратимо. Наконец, останавливается между ними и кроватью АОЙ, полностью закрыв ее, точно прозрачная ширма. ХИКАРУ и РОКУДЗЕ ведут себя так, будто снова плывут в лодке.

РОКУДЗЕ. Мы на озере!

ХИКАРУ. Какой приятный ветерок!

РОКУДЗЕ. Ты же впервые наведался тогда ко мне на загородную виллу? Правда? Она у самой реки, и почти в двух шагах от нее горы. Смотри, скоро появится крыша. Помнишь, над ней всегда шелестели деревья? Она все такого же бледно — зеленого цвета. А когда начинало смеркаться, вокруг дома шныряли лисы. [10] Знаешь, в горах их лай не редкость. Ты когда–нибудь слышал, каким дурным голосом кричат лисы?

ХИКАРУ. Нет, никогда.

РОКУДЗЕ. Сегодня точно услышишь, а еще увидишь предсмертную агонию цыпленка, придушенного лисой.

ХИКАРУ. Да нет, я ничего такого не слышу.

РОКУДЗЕ. Ты — точно мой сад. Да–да, мне так кажется. Весной на лужайках пробивается зелень, наполняя сад тонкими ароматами. А когда зарядят весенние дожди, сад погружается в воду, потом и вовсе исчезая под ней. Только видно, как едва зацветает гортензия. Захлебываясь в струях дождя, затопившего все кругом. Ты когда–нибудь видел цветущую гортензию, захлебнувшуюся в струях дождя? А сейчас осень. [11] И мириады крошечных цикад скоро покинут тростниковые заросли, чтобы исполнить свой танец на сияющей глади залива.

ХИКАРУ. А вон, похоже, и вилла?

РОКУДЗЕ. Да, ведь только у нее одной такая бледно–зеленая крыша. Это видно даже отсюда. Ну а вечером, когда солнце скроется за горизонт, так, пожалуй, даже еще дальше! Крыша и окна так сияют огнями, точно маяк, издалека привечающий путников.

Пауза.

Что случилось? Ты молчишь.

ХИКАРУ (мягко). Сейчас слова вроде бы и ни к чему.

РОКУДЗЕ. Когда ты так говоришь, твои речи для меня все равно что волшебный напиток или чудесное снадобье, исцеляющее от ран. Но, увы, я слишком хорошо изучила тебя. Сначала ты опоишь меня дивным зельем, а потом? О, потом всенепременно заставишь страдать. Ведь по–другому с тобой не бывает. Так что сначала мне предстоит отведать твоих коктейлей, но за животворной влагой последует исключительно боль… Впрочем, вместо боли что? А ничего! Целительного зелья уже не будет… Твои уроки я отлично усвоила. К тому же давным–давно не девчонка, оттого теперь буду совершенно не в силах стряхнуть с себя навалившуюся вдруг боль, как тогда, приключись со мной снова такая же история. Я с содроганием жду твоих ласк. Отчего? Да просто вполне догадываюсь, а что же там заготовлено на десерт к волшебному твоему шербету. Так что твоя холодность, пожалуй, скорее бы успокоила меня.

ХИКАРУ. Ты, видно, выбрала своим уделом страдания.

РОКУДЗЕ. Боль неминуемо приходит рано или поздно, как только вслед за днем наступает ночь.

ХИКАРУ. Нет, правда, а разве похоже, чтобы я причинил кому–то боль?

РОКУДЗЕ. Это оттого, что ты еще слишком молод. [12] Но однажды утром и ты проснешься совершенно опустошенным и, прогуливаясь на улице с собственным псом, возможно, все же прозреешь, сколько женщин терзается вокруг тебя! Совсем даже неважно, замечаешь ты их или нет. Но… ведь лично ты и являешься причиной этих страданий, уже хотя бы потому, что существуешь. Может, потом ты постигнешь это, и даже если тебе никто не встретится во время этой прогулки, имей в виду: они все равно уже заприметили тебя. Ты у них как на ладони, точно дивный замок, вознесшийся башенками над городом.

ХИКАРУ. Давай сменим тему?

РОКУДЗЕ. Хорошо, давай. Правда, пока мы толкуем с тобой, можешь не беспокоиться, ничто меня не тревожит.

ХИКАРУ. Сейчас уже совершенно отчетливо видна твоя вилла. Вон там — решетки на окнах нижнего этажа, балкон, утопающий в орхидеях. Похоже, там никого нет?

РОКУДЗЕ. Да, вилла совсем опустела. А вот пока я была жива, мне нравилось там коротать время на пару с тобой.

ХИКАРУ. То есть что значит, «пока я была жива»? Что за чепуха? Как знать, возможно, завтра по какой–то нелепой случайности мы все уйдем в мир иной. Ну, допустим, вот хоть лодка перевернется…

РОКУДЗЕ. Так она уже почти опрокинулась! Не понимаю, отчего мне сразу было не купить для тебя точно такую же посудину, чтобы она все время вот так кувыркалась? Я просто не догадалась.

ХИКАРУ (трясет мачту). Смотри! Она же вот–вот перевернется!

РОКУДЗЕ обвивает руками шею ХИКАРУ. Они обнимаются.

ГОЛОС АОЙ (тихо и словно бы издалека). Помогите! Помогите!

Пока слышно голос, на парусе возникает тень АОЙ. Она мечется на кровати, размахивая руками.

ХИКАРУ. Откуда этот голос?

РОКУДЗЕ. Наверное, лиса. Днем, когда на озере полная тишина, здесь нередко слышен крик лисиц, резвящихся где–то в горах.

ХИКАРУ. Просто невыносимо.

РОКУДЗЕ. Странно, отчего у всякой вещицы непременно имеется и правая, и левая сторона. Вот сейчас я — справа от тебя. Значит, и сердце твое уже далеко–далеко. Но стоит подвинуться влево, я не смогу разглядеть твой профиль справа.

ХИКАРУ. Тогда мне пора превратиться в облачко и упорхнуть отсюда.

РОКУДЗЕ. Хорошо. Но когда я справа от тебя, то во мне тут же поднимается ревность ко всему тому, что слева. Словно кто–то чужой примостился там.

ХИКАРУ. (Здесь актер должен сделать вид, будто склонился над водой у самого края лодки и даже руки погрузил в воду). Так слева от меня только озеро. До чего же оно холодное!.. Посмотри! (Показывает ей влажные ладони). Они совершенно промерзли! А сейчас только самое начало осени.

Из–за паруса доносятся стоны.

ХИКАРУ. Что там такое?

РОКУДЗЕ. Что–что?

ХИКАРУ. Ничего не разобрать. Похоже, кто–то стонет.

РОКУДЗЕ (прислушиваясь). Да нет, просто мачта скрипит.

ХИКАРУ. Выходит, это ветер? (Актер подражает лодочнику, гребущему веслами). На берегу сейчас совершенно отчетливо виден тростник. Похоже, он и шуршит на ветру. А ветер лихачит в свистопляске у самого озера.

РОКУДЗЕ. В самом деле, надо же… Меня сейчас как будто током ударило: влюбись ты в какую–то женщину намного красивее или моложе меня, а тем более женись на ней…

ХИКАРУ. И что же?

РОКУДЗЕ. Знаешь, я не наложу на себя руки от горя.

ХИКАРУ (смеется). Вот и прекрасно.

РОКУДЗЕ. Да–да, себ–то я не прикончу, зато обязательно разделаюсь с ней. Даже если я все еще буду жива, моя душа оставит тело и примется изводить ее. Мой призрак будет терзать и мучить ее. Он не даст ей покоя — до тех самых пор, пока окончательно не сломит. И бедняжка, вечно преследуемая злобным духом, медленно–медленно угаснет. Ночь за ночью. Ночь за ночью… [13]

ГОЛОС АОЙ (тихо, как будто издалека). Помогите! Помогите!

ХИКАРУ. И снова этот крик. Да кто там может быть?

РОКУДЗЕ. Кажется, ветром раздуло парус. Ветер так и воет.

На ширме отчетливо проступает силуэт АОЙ. Она судорожно размахивает руками.

ГОЛОС АОЙ (все громче и громче). Ах, ах! Помогите же, помогите!

ХИКАРУ (удивленно). Это явно чей–то голос.

РОКУДЗЕ. Нет–нет, всего лишь писк цыпленка, придушенного лисой. А ветер разгоняет его по всему побережью. Просто мы слишком близко подплыли сюда.

ХИКАРУ. Так может, кто–то тонет?

РОКУДЗЕ. Тонет? И кто здесь может утонуть? Разве что мы с тобой!

ГОЛОС АОЙ (отчетливо). Помогите же, помогите!

ХИКАРУ. Да это же Аой!

РОКУДЗЕ (смеется). Нет–нет, говорю же, это цыпленок.

ХИКАРУ. Нет, я абсолютно уверен: это — голос Аой.

РОКУДЗЕ. Не бросай меня!

ХИКАРУ. Ты мне ответишь за все! Это ты мучаешь мою Аой.

РОКУДЗЕ. Нет, ты сам во всем виноват. Уж если кто и терзает ее, так только ты, Хикару.

Снова слышны стоны АОЙ.

ХИКАРУ. Аой!

РОКУДЗЕ. Возьми себя в руки! Ты ведь не любишь Аой. Смотри не обманись. Ты же любишь только меня. Слышишь — меня!

ХИКАРУ (качая головой). Нет, я не люблю тебя.

Тишина. Они стоят друг против друга. Издалека льется таинственная музыка. Отвернувшись от ХИКАРУ, РОКУДЗЕ пытается обойти парус сзади. ХИКАРУ следует за ней. Стемнело. Под звуки мистической музыки ладья медленно движется к левому краю сцены. Когда она исчезает из вида, снова сделалось светло. РОКУДЗЕ уже нигде не видно. Свет разгорается все ярче. Явно ошеломленный, ХИКАРУ остается один.

ХИКАРУ (пораженный внезапной мыслью, хватает телефонную трубку со стола). Алло, алло. Да, пожалуйста, городскую линию… Это городская? Будьте любезны, Накано 999… Привествую вас. Эта вилла госпожи Рокудзе? Можно позвать Ясуко? Да, вот именно госпожу Рокудзе… Что? Недавно ушла? Ах вот как, ужев постели?… Извините, но это срочно! Пожалуйста, попробуйте разбудить ее. Извольте обязательно передать, что ее спрашивает Хикару. Срочно. Прошу разбудите же ее. Да…

Пауза. ХИКАРУ с тревогой посматривает на кровать АОЙ. Большая, похоже, спит безмятежным сном.

ХИКАРУ. Привет, привет… Это Ясуко? Что? Ты весь вечер просидела дома? Спала? А я на самом деле говорю с Ясуко? (Самому себе). Да, голос, несомненно ее… Выходит, то, что я видел, оживший призрак… Да–да, привет, привет.

Раздается стук в левую дверь.

ГОЛОС РОКУДЗЕ (из–за двери. Говорит очень отчетливо). Хикару, я забыла здесь кое–что. Надо же, оставила перчатки. Вот они, мои черные перчатки, рядом с телефоном. Ты не видел? Будь любезен, дай–ка их мне.

Совершенно обезумевший ХИКАРУ бросает телефонную трубку на стол, сгребая перчатки. Потом подходит к двери слева. Открывает ее и выходит. Как только ХИКАРУ исчезает, голос госпожи РОКУДЗЕ в телефонной трубке неожиданно становится все громче и громче. Причем настолько, что его уже абсолютно отчетливо слышно зрителям в зале.

ГОЛОС РОКУДЗЕ (по телефону). Привет. Привет… Что творится с тобой, Хикару? Что случилось? Ты же разбудила меня среди ночи, а теперь вдруг не можешь вымолвить ни слова. Что ты хочешь? И почему не отвечаешь? Алло, Хикару, алло, алло…

С последним «алло» из трубки АОЙ протягивает руки к телефонному аппарату и с лушераздирающими воплями бьется на кровати в предсмертных муках. Потом умирает. На сцене внезапно темнеет.

ЗАНАВЕС.

Примечания.

[1] ХИКАРУ — это имя по–японски значит «блистательный». Хикару Гэндзи — прозвище принца Гэндзи, героя классического романа Мурасаки Сикибу «Хикару Гэндзи моногатари». Роман — источник сюжетов для многих пьес ноо.

[2] Впервые Фрейд использовал термин «психоанализ» в 1896 году. Как основатель психоанализа он уделял особое внимание сексуальным явлениям — это было причиной упорного предубеждения очень многих научных деятелей (Подробней см. Эрих Фромм. Кризис психоанализа. СПб, 2000, стр.172).

[3] АНАЛИЗ СНОВИДЕНИЙ — классическое орудие психоанализа. По Фромму, «сновидения являются непосредственными мыслями, свободными ассоциациями, непосредственной фантазией; они не вызваны к жизни по принуждению; вместе с тем они — неоспоримо психические явления, точно так же, как и всякая ассоциация или мысль» (Эрих Фромм. Кризис психоанализа. СПб, 2000, стр.178).

[4] ЛИБИДО — по Фрейду, «исключительно половая потребность». Другие психоаналитики толкуют «либидо» как разновидность психической энергии, близкой к «желанию» вообще.

[5] БАРАБАНЩИКИ — в небольшом оркестре, сидящем на арьерсцене, в театре ноо, помимо флейты, есть и ударные. Два барабанчика имеют форму песочных часов. На третьем дробь выбивается двумя палочками. Барабанчики задают темпоритм в спектакле ноо. Ритм здесь — структурообразующий принцип.

[6] КИМОНО — в развернутом виде прямоугольное полотнище представляло собой законченное декоративное панно. Его выбирали и эстетически оценивали как картину.

[7] ОРХИДЕЯ — согласно китайскому словарю «Канси цзыдянь» — это цветок (цзянь) с особыми свойствами. Он расцветает весной, в третью луну, и способен «убивать насекомых тварей», поскольку отличается сильным запахом. Орхидеи имели еще одно значение — как цветы клятвы. Поскольку гуляние и любовное соитие юношей и девушек в дни третьей луны завершалось непременным поднесением цветов, стало быть, своего рода клятвой. Ведь после встречи в третью луну обязательно следовала разлука до осени. Оттого цветы, преподносимые в это время, иногда именовали «цветами разлуки» (Подробней см. К. И. Голыгина. Китайская проза на пороге средневековья. М., 1983, стр.123, 229).

[8] «ПРОНИКАЯ ДРУГ В ДРУГА, ОНИ СЛИВАЮТСЯ В ЕДИНОЕ» — закон взаимодействия двух космических начал «инь» — «ян». «Инь» (кит). — одно из двух космических начал, упорядочивает вместе с «ян» жизнь во Вселенной. Олицетворение женского начала, тьмы, покоя и податливости. «Ян» (кит). — также одно из двух космических начал, олицетворение мужского начала, света, движения и усилий. Закон взаимодействия «инь» — «ян» определяет структуру японского искусства. В том числе и театра ноо.

[9] ЛЕД — японский поэт Сетэцу (1381 — 1469), например, говоря о «югэн» заметил однажды: «Нет ничего нежнее, чем лед». Ведь из прозрачного кристалла льда рождаются две совершенно противоположные вещи — огонь и вода. И это подобно дзэнскому цветению засохшего дерева (т. е. речь о «югэн», о красоте, скрытой от глаз; ведь «югэн» понимали по — разному).

[10] ЛИСА — в японской и китайской мифологии — оборотень. Согласно китайским поверьям, вообще, едва ли не всякое животное может принимать человеческий облик. Обычно оборотень выступает в женском образе. Среди оборотней соблазнительниц, кроме лисы, выделяли еще черепаху, выдру, обезьяну и свинью.

[11] «Весна и цветы» символизируют расцвет любви. Осень — охлаждение Хикару к Рокудзе.

[12] Принц Гэндзи моложе дамы Рокудзе.

[13] В Японии, как и в Китае, с древности существовали поверья, будто дух человека, отправившегося в мир иной, может водвориться в плоть ненавистной ему личности. С тем, чтобы мучить и изводить ее. Впрочем, и душа здравствующего человека, отделяясь от тела во время сна (так называемое состояние астрала), а также при очень глубоком потрясении, может мучить ненавистного ему субъекта или обернуться призраком, приносящем адские страдания и гибель.

Примечание: Данный текст взят из книги «Мисима Юкио. Веер в залог любви. Пьесы–маски в стиле театра ноо» (перевод с японского, составление, предисловие, примечания и указатель японских слов — кандидат филологических наук Татьяна Юркова), М., 2003, Рипол Классик, ISBN 5–7905–1818–4

Content

Мисима Юкио Ночная орхидея

Юкио Мисима «Ночная орхидея»