Юлия Андреева

Свита мертвой королевы

Сколь редко можно встретить в человеке любовь, подобную той, что король дон Педру[1] питал к донье Инес, потому и говорили древние, что лишь та особа истинно любима, память о смерти которой не сотрет проходящее время.

Фернан Лопиш

Часть I. Тринадцатая дочь купца

Тихо светит на столе одинокая лампада. Давно уже нужно бы добавить масла, но не могу себя заставить – устала. Да и запас масла тоже, похоже, закончился. Скоро силы света иссякнут, и комната погрузится во мрак.

Ночь светится. Ночь всегда светится – ее свет особый, колдовской. Луна на исходе, на изломе мать Луна святая Селена. Скоро закончатся силы Луны, и мир погрузится во мрак.

Марокканская подушка, которую я вышила по приказу графа, уже закончена. Цвет свежей крови сочетается на ней с цветом запекшейся, а зеленое с серым.

Графиня не любила ярких цветов. Она вообще ничего яркого не любила, а я – наоборот. Зато и вышивать она умела – знатная мастерица позавидует. Не то что я. С моими ручищами лес валить, конем управлять, а не иголочку серебряную держать.

Но граф Альвару приказал вышивать шелками, и я вышиваю, подбирая цвета, которые могли бы понравиться госпоже. Вышиваю и ненавижу свою работу. Но граф Альвару… его кулачищи кого угодно переубедят. Вот я и сломалась, ради него живу, ради него умру. Скоро умру. Знаю. Дни мои на исходе.

Повидаться бы с детьми, но, должно быть, уже не успею, да и примут ли они меня после всего, что я сделала, после того, что обязана рассказать? Примет ли меня наш сюзерен и дофин Жуан, славный сын госпожи Инес[2], которого я спасла от смерти и на которого мы с Альвару возлагали такие надежды? Простит ли, узнав, кто я и кем заставила меня быть судьба? Простят ли меня люди, пожалеет ли Господь?..

Мои соседи, эти ограниченные и видящие не дальше своего носа простолюдины – горожане, ремесленники, торговцы, называют меня графиней Альвару. Вот кому моя история доставила бы истинное наслаждение посплетничать. Судебные приставы, церковный суд… Как же удивились бы они все, услышав, что на самом деле я никакая не графиня Альвару!

Я – Франка, тринадцатая дочь купца Эдмонда Сорья. Девочка, у которой судьба изначально отобрала всякую надежду и которую одарила самыми необыкновенными приключениями, оставив на душе и теле неизгладимые шрамы.

Но начну обо всем по порядку.

Глава первая. О том, как девочка превратилась в мальчика

Мой отец купец Эдмонд Сорья и моя мать Марианна мечтали иметь наследника мужского пола, в то время как Господь даровал им только девочек. Моих двенадцать сестер и так было нечем кормить, когда родилась я, потому никто и не обрадовался этому событию.

Отец пытался вкладывать средства то в постройку купеческих судов, то в товар, но все как-то неудачно. Его проекты только уносили деньги из дома, в то время как крохотная лавчонка, на доход с которой мы жили, не могла покрыть всех издержек. Как старший сын старого Гарсия Сорья, он надеялся прибрать к рукам торговлю своего отца, но не мог, так как по правилам должен был иметь сына, которому в свою очередь досталось бы семейное дело. Отец и дед находились уже пятнадцать лет в размолвке, и отец не смел явиться к нему без наследника.

Когда мне исполнилось шесть лет, отец наконец-то получил вести из отчего дома. В письме, которое доставил знакомый купец, говорилось, что пришло время семье собраться вместе и решить, кому достанется дело и основной капитал, так как дед желает распорядиться своими средствами и имуществом при жизни, находясь в здравом уме и твердой памяти.

Увидев, что час пробил, отец сперва схватился за голову, лицо его сильно покраснело, так что матушка решила поначалу, что у него удар. А потом, вылив себе на голову ушат колодезной воды, он заметался по комнате, извергая проклятия, оставляя лужи и то и дело стуча кулаком в стену. Так он делал всегда, когда был сильно расстроен.

Мы с сестрами и матушкой забились в углу у очага, не смея слова молвить. Вдруг взгляд его остановился на мне. Одним прыжком отец оказался возле нас и схватил меня за косу. Я вскрикнула, он пригнул мою голову к своим коленям и, взяв со стола нож, начал отрезать мои волосы, так, словно это была не коса, а плетеная веревка в его лавке. Матушка и две старшие сестры упали на колени перед отцом, умоляя его пощадить меня, но тот обозвал их дурами и продолжил начатое.

Рывком поставив меня на ноги, он обрезал тем же ножом мою рубашку, так что она сделалась почти такой, как носят мужчины.

Оставив меня стоять посреди комнаты, отец пошел на конюшню. Поймав там сына конюха, он содрал с него штаны и шляпу и, принеся все это в дом, велел мне одеваться. Сообразив, что меня сегодня никто не собирается убивать, я быстро успокоилась и переоделась в мужское.

Отец отошел к стене, с довольным видом разглядывая свое творение.

– Запомни, теперь тебя будут звать Ферранте. Ты мой сын, Ферранте Сорья. Понял?

– Поняла, – кивнула я и тут же получила пощечину.

– Не поняла, а понял. Теперь ты мальчик. Будущий мужчина. Понял?

– Понял, – я плакала, утирая слезы грязным кулачком, отец возвышался надо мной.

– Как тебя зовут?

– Франка Сорья.

Новая пощечина свалила меня с ног. Я упала, ощущая запах деревянного пола, из носа пошла кровь.

– Ты же убьешь ее! – попыталась защитить меня мама, но отец тут же ударил и ее.

– Не ее, а его! Пойми же ты, дура, что теперь Франку следует называть Ферранте. Это наш сын. Наш наследник. Поняла? Сейчас я пойду в лавку жида Измаила и куплю ему приличествующий наряд. А потом мы отправимся в Вила Реал на встречу с моим отцом, и так как я старший сын и имею мужского наследника, то должен получить семейное дело. Понятно? – он зло посмотрел на маму. – Всем понятно?

– Но если обман откроется – твой отец, он… – мама прикрыла лицо, опасаясь очередного удара и одновременно прижимая меня к себе.

– Если это отродье не проболтается, откуда ему узнать?

– Но Франка, то есть Ферранте, еще слишком мала. Она, то есть он, ребенок. Дети не умеют хранить тайны!

– Зато из всех моих ублюдочных дочерей она больше всех похожа на пацана. Она резва и неугомонна. Она постоянно играет с мальчиками и знает все их забавы, в то время как куклы и шитье не привлекают ее. Даже если старик начнет догадываться и попытается поговорить с ней, она не ударит в грязь лицом и покажет себя настоящим постреленком. Проскочим! Я не собираюсь уступать принадлежащие мне по праву деньги моим братьям! Ферранте!

Я подняла голову и посмотрела на отца.

– Назови свое имя.

– Ферранте Сорья, – четко проговорила я. В голове мутилось, рот был полон крови.

Лицо отца озарила счастливая улыбка. Он сгреб меня с пола и крепко обнял, утирая своим рукавом кровь.

– Господь услышал мои молитвы и подарил мне сына! Мой тринадцатый ребенок будет самым счастливым. Он принесет нам тысячи золотых реалов.

В тот же день отец купил для меня вещи, а еще через неделю мы выехали в Вила Реал.

Глава вторая. О том, как Ферранте встретился с родней

Надо ли говорить, что из Вьяна-ду-Каштелу, так назывался наш городок, он вывез меня в женском платье, чтобы соседи не подняли шума, а за городом я переоделась и снова стала Ферранте.

Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько хорошо, как в ту поездку. Всю дорогу отец рассказывал мне о своей семье. О прекрасном Вила Реале, в котором он жил с самого рождения.

Оказывается, мой дедушка был не злой и не вредный старик, как до этого говорил о нем отец. Дед много работал, но зато и все свое свободное время проводил с тремя сыновьями.

Мой папа был старшим, поэтому отец уделял ему больше сил и времени. Вместе они ездили на ярмарки в Брагансу и Гуарду. Отец обучал его верховой езде и владению оружием, так как купцы не должны полагаться только на свою охрану, а обязаны при случае постоять за свое добро и свою жизнь. Вместе со своим отцом мой папа часто ходил на ночную рыбалку, где они жгли костер и пекли рыбу прямо на углях. С самого раннего возраста дети в семье обучались премудростям торговли, а мой отец так и вовсе стоял за прилавком и общался с заказчиками, в то время как его младшие братья помогали доставлять товар и подавали прохладительные напитки гостям и клиентам.

Невольно я завидовала детству своего папы, представляя, как бы была счастлива, окажись я на его месте. На привале отец дал мне кинжал, и мы фехтовали. Было очень весело!

Подъезжая к Вила Реалу, отец велел мне надеть туфли, которые купил перед отъездом и на которые я смотрела как на какие-то диковины. В нашем доме обувь имелась только у родителей и четырех старших дочерей, что уже были на выданье.

Сам он облачился в черный строгий костюм с перламутровыми пуговицами и новую широкополую шляпу с серебряной пряжкой. Мне тоже досталась широкополая шляпа, которая была велика и то и дело сваливалась на глаза.

Оглядев меня с ног до головы и найдя, что я выгляжу достойно, отец еще раз допросил меня, как я должна отвечать, если меня будут спрашивать, и я выдержала экзамен.

Дом деда оказался каменным, широким в боках и каким-то невероятно добрым. Мне сразу же понравилось, что широкие ставни были расписаны красными конями, поднявшимися на дыбы. А у колодца стоял немыслимой красоты журавль, весь покрытый мелкой резьбой, точно дерево оплетали виноградные лозы.

Красота ожидала нас и в доме. Изящные коврики красной шерсти лежали буквально повсюду. Подушечки, игольницы, многочисленные вышитые салфетки, о назначении которых я понятия не имела. Кроме того, в гостиной дедушки и бабушки стоял дубовый буфет, полный разнообразной посуды. Их закрома ломились от обильной снеди, а на лавках громоздились здоровенные лари с выпечкой, которую можно было брать по желанию и даже не во время общей трапезы, а просто когда захочется чего-нибудь пожевать.

Во дворе нас встречала бабушка. Она обняла моего папу и долго причитала, прижимая меня к сердцу. Заплаканная, она утирала слезы кружевным платком, но они все равно текли и текли. Так что моя щека и волосы скоро сделались влажными. Отец волновался, я видела, каких усилий ему стоила встреча с матерью, которую он не видел двадцать лет.

Я думала, что и все остальные будут плакать. Признаться, сама я плакать не хотела. Напротив, мне понравился дом, и я мечтала вырваться из объятий моих вдруг обретенных родственников и побегать по нему. Кроме того, утром отец дал мне только кусок черного хлеба и рыбку, оставшуюся с ужина, так что я была голодна.

Дед ждал нас сидя в красном углу самой большой и светлой залы. Он встал, быстро обнял отца, а затем, повернувшись ко мне, улыбнулся и вдруг поднял меня на руки и закружил по комнате. От него приятно пахло свежей выпечкой. Борода была мягкой и не кололась.

Вскоре мы все, к моему удовольствию, сели за стол. Взрослые вели свои разговоры, в то время как я болтала с кузенами и кузинами. Мои дядья привезли с собой и мальчиков, и девочек, в то время как мой отец взял только меня. Взрослые не стеснялись показывать, как они любят своих детей, и дети, не смущаясь, обнимали своих родителей и ластились к дедушке и бабушке. Удивительно! Я-то все время думала, что у меня есть только сестры, и мы одни на целом свете. Теперь я ясно видела, что у меня огромная семья, и это было прекрасно.

Перед тем как мы добрались до дома дедушки, отец предупреждал меня о том, что я не должна болтать лишнего, так как любой из его братьев мечтает заполучить львиную долю отцовского дела. «Все они враги! – внушал он мне, брызжа слюной мне в ухо и больно дергая меня за волосы. – Запомни, Ферранте, если ты проговоришься и наш обман будет раскрыт, я придушу тебя на обратном пути, так что ты издохнешь без покаяния. А труп закопаю у дороги. Не будет тебе ни мессы, ни самой дешевой свечки. И ты никогда не достигнешь блаженства!» Я кивала, трясясь от страха. В том, что отец убьет меня, если это пообещал, я была более чем уверена.

Теперь же я болтала, сидела на коленях у младших братьев моего отца, думая только об одном, чтобы отец поскорее умер и кто-нибудь из этих добрых людей забрал меня вместе с сестрами к себе. Мечтая о лучшей жизни, я, однако, старалась не забываться, продолжая играть роль мальчика.

На следующий день дед взял меня за руку и повел в лавку, где, поочередно тыча палкой в расставленные там тюки и ящики, расспрашивал меня о товарах, где их производят и откуда привозят.

Тут я могла порассказать ему немало, так как постоянно с сестрами помогала отцу в лавке, прибираясь там и выполняя всякую черную работу. Правда, по младости лет я еще ни разу не стояла за прилавком, но зато отлично знала, какие ткани были привезены из какой страны или города. Где крутят лучшие в мире веревки, а где следует покупать черенки для лопат. Во время игры мы с сестрами экзаменовали друг друга и знали весь товар уж получше, чем сыновья купца Санчо Балахеса из Вила-Нова-ди-Гая, что недавно переехал в соседний с нами дом. Так что для меня все это не в новинку, дед был в восторге. Когда же я запнулась, увидев незнакомое мне торговое клеймо, он тут же начал поучать меня, рассказывая о товаре все, что знал сам.

Потом мы гуляли вдоль недавно прорытого канала, и дед купил мне запеченное в тесте яблоко. Было приятно впиваться зубами в еще теплое нутро кисло-сладкого счастья, во все глаза смотря на деда и моля Всевышнего, чтобы это никогда не кончалось: солнце, светящийся радостными зайчиками канал, лотки со сладостями, и дед, которого я сразу же полюбила всем сердцем…

Дедушка подробно расспрашивал меня о нашей жизни во Вьянна-ду-Каштелу, сетуя на то, что отец не привез с собой двенадцать старших дочерей, с которыми он мечтал познакомиться.

Я спросила, не хочет ли дедушка сказать, что женщины небесполезные существа и он смог бы полюбить меня, если бы я, скажем, оказалась девочкой? На что дедушка только рассмеялся в усы, сказав, что одинаково любит всех своих внуков, которыми одарил его Господь. После этих слов я чуть было не призналась в том, кто я есть на самом деле. Но страх перед отцом замкнул мне уста, и я промолчала.

Тогда дед начал расспрашивать меня о том, как мы проводим время. Ну что я могла сказать? Добрый дедушка не принял бы нашего образа жизни, поэтому я начала пересказывать ему все то, что услышала по дороге от моего отца, переиначивая истории под себя. Увлекшись, я сделала из своего отца почти что святого или, точнее, отца, о котором всегда мечтала. Дед кивал головой, время от времени перебивая мой рассказ вопросами.

В конце прогулки он подошел к моему отцу и с чувством сжал ему руку.

– Признаться, Эдмонд, я не ожидал того, что ты сумеешь когда-либо открыть свое сердце. Когда ты был мальчиком, я много раз задавался вопросом, откуда в тебе злость и жестокость? И как мне с тобой поступить, чтобы, держа ответ перед Создателем, не ударить в грязь лицом? Теперь я вижу, что ты стал великолепным человеком, благородным и любящим отцом и достойным мужем. Отныне большая доля моего наследства и семейное дело переходят в твои руки. Переезжай с семьей к нам или покупай дом в Коимбре, где у нас основная торговля. Отныне мой дом снова открыт для тебя и твоей семьи.

Вернувшись домой, я опять обратилась в девочку, но переодевалась в мужское всякий раз, когда нужно было встречаться с дедом или другими родственниками.

Вскоре отец действительно купил дом в Коимбре, куда и перевез нас.

Глава третья. О том, как Франка пыталась устроить свою судьбу

Мне исполнилось пятнадцать, когда мой отец выдал замуж пять моих сестер, так что семья чуть было не пошла по миру, рассчитываясь с приданым. Еще три мои сестры отправились в монастырь, так как плата там хоть и была достаточно приличной, но тем не менее не шла ни в какое сравнение с расходами на свадьбы.

К сестре Лютиции сватался было кузнец, но отец заупрямился: не такой судьбы хотел он для своей дочери. Лютиция захирела от любовной тоски, заболела и слегла. Кузнец приходил к отцу просить отдать за него Лютицию без приданого, понимая, что причина отказа не в его низком положении, а в невозможности дать за невестой сколько-нибудь денег. Жили мы по соседству, и он прекрасно знал, что мы испытываем нужду, но отец счел такое предложение оскорбительным и прогнал претендента.

С ужасом для себя я осознавала, что в списке счастливых невест или устроенных монахинь занимаю самое последнее место. А значит, следовало самой позаботиться о своей участи.

Кармелина, которая была старше меня на три года, сошлась с веселым трубачом из личного отряда герцога Мондего и сбежала с ним. Для вида отец собрал нашу церковную общину и потребовал, чтобы ему помогли в поисках блудной дочери, но дальше обыкновенных разговоров дело не пошло. Помню, отец тогда ругался, что, мол, святой отец отнесся к его просьбе без должного рвения. Собрав соседей, он просил пешком обойти округу, хотя понимал, что дочь уже далеко, а значит, догнать ее смогут только всадники. На самом деле всем было понятно, что он сам в первую очередь не желает возвращения беглянки, пристроить которую не в силах.

Я тоже начала подумывать о том, чтобы найти себе любовника и убежать с ним куда глаза глядят. Наконец, приняв решение, я отправилась на постоялый двор мамаши Софьи, где в ту пору квартировали воины барона Визеу, приехавшего на турнир в Коимбру.

Вымывшись в корыте и вплетя в волосы садовые цветы, я раздавила вишню и подкрасила ее соком губы. Потом, помолившись и в последний раз обойдя дом, я тихо проскользнула через калитку – и была такова.

До постоялого двора нужно было пройти через площадь, где у отца имелось много знакомых среди купцов, но никто не обратил на меня внимания, потому как я бывала здесь и прежде – и с сестрами, и одна. При этом я ужасно трусила. Шутка ли сказать: дочь купца Эдмонда Сорья вот-вот станет или женой, или шлюхой простого солдата?!

Казалось, что все вокруг знали о моем решении и осуждали меня. Уличные мальчишки исподтишка показывали на меня пальцами, хихикая и приплясывая на одной ножке. Старуха, торгующая рыбой, укоризненно качала головой, жид из лавки оружия плюнул на землю. Все это ранило меня, заставляя щеки пылать. Я даже хотела повернуть домой, но всякий раз одергивала себя: нужно сделать то, на что решилась! Я должна заставить свою судьбу проснуться и полететь во весь опор, как срывается с места мул, укушенный во сне оводом.

В ужасных видениях я уже представляла, как работаю шлюхой в каком-нибудь кабаке, где меня бросил любовник, или, проданная в веселый дом, горюю об утраченном. Стоп! О каком еще утраченном? Разве было в моей жизни что-нибудь такое, за что следовало бы теперь держаться?! А раз не было, то, даже если сейчас меня убьют в пьяной драке, – все это станет избавлением от ужасного сна – моей жизни.

Я добралась до постоялого двора, когда в кабаках и лавках начали зажигать огонь. Слышалась музыка. Веселые компании пили за большими столами, грязные девицы подавали им кружки с вином и губы для поцелуев. Я съежилась и хотела уже пройти мимо, как вдруг кто-то дотронулся до моей руки. Я вздрогнула.

Передо мной стоял красавчик-копейщик, я поняла это по нашивкам на одежде, точно таким же, какими любили себя метить стражники замка.

– Пойдем потанцуем? – предложил он, и я улыбнулась ему в ответ, позволив увлечь себя в огороженный дворик, где были подвешены фонари и кружило уже несколько пар.

Мы протанцевали три танца, после чего Джордж, так звали моего кавалера, предложил мне выпить с ним. Я согласилась, и мы отошли к столу, за которым спал один его приятель, а еще двое резались в карты.

Джордж налил мне полную кружку вина. Легкая музыка приятно веселила голову, вино оказалось кисловатым, но приятным на вкус. Я села, оглядывая беззаботное собрание. На самом деле прежде я ни разу не была в таком месте.

– Ты красивая девочка, – Джордж засмеялся, трогая мои косички, – молоденькая и шустрая. Сколько тебе?

– Семнадцать, – соврала я, стараясь меньше смотреть на копейщика и больше пить.

Вдруг музыка смолкла, и вышедшая на середину зала певица завела песню о любви простого солдата и дочери гранда. Все слушали вздыхая и то и дело поднимая молчаливые тосты во славу любви.

– Дочь гранда, стань моей любовью! – опустился передо мной на корточки копейщик. – Видишь, я простой солдат. Враги нашего графа могут убить меня в любой момент, и я умру, так и не изведав женских ласк. Дочь гранда, выходи за меня!

– Мой отец купец, а не гранд, – поправила я солдата, отстраняясь от него. Песня захватила меня целиком, так что я не могла воспринимать ничего вокруг, покуда лился чарующий низкий голос певицы и звенела испанская гитара.

– Вот именно, богатый купец не согласится отдать за меня такую красивую девушку. Вы, богачи, всегда гнушаетесь истинной любовью, ты тоже мечтаешь выскочить по расчету, а как же любовь? Как же песни? Неужели все это неправда?

– Нет у меня богатого жениха, а любовь – кто же ее не хочет?.. – попыталась я оправдаться перед копейщиком.

– Все вы так говорите, а как до дела… Пожалей меня, дочь купца-молодца. Стань моей на эту ночь, а то завтра, может, судьба мне в сырую землю лечь, а ты потом начнешь локти кусать, волосы на голове рвать, что не послушала верного сердца.

Неохотно я встала и пошла увлекаемая копейщиком.

Мы миновали кухню постоялого двора и оказались на заднем дворе, где Джордж тут же прижал свои губы к моим. Кружилась голова. Я попыталась было отбиться от него, но солдат поднял меня на руки и понес, целуя и прижимая к себе. «Ну вот и все. Добилась, чего хотела», – подумала я в сердцах, а солдат тут же уложил меня на солому, плюхнувшись рядом.

Какое-то время мы целовались. Помню запах соломы и теплый винный дух, исходивший от моего любовника. Потом он лег на меня, задирая мне юбку. В последний момент я опомнилась и сжала ноги.

– Не надо! Пусти меня! – зашипела я, уворачиваясь от поцелуев.

– Да что с тобой?! Ты же сама хотела! – копейщик сжал меня сильнее в объятиях.

Мы молча боролись. Я боялась позвать на помощь, так как о случившемся сразу же доложили бы моему отцу.

Потом солдат вдруг охнул и обмяк на мне. С трудом я выбралась из-под бесчувственного тела, и только тут увидела троих парней, которые пьяно глядели на меня. Один из них тут же схватил меня за руки, другой задрал юбку, третий развязал тесемку штанов и притиснулся к моим бедрам.

Я заорала. Стоявший передо мной парень вдруг взвизгнул и упал на землю пронзенный стрелой. Двое других бросили меня рядом с Джорджем и кинулись на возникшего неизвестно откуда лучника, но тот выпустил еще две стрелы, которые сразили насильников.

Медленно и вальяжно лучник подошел ко мне и подал руку, помогая подняться. Я заметила, что одет он в зеленый дорогой костюм и синий плащ из настоящего шелка, каким мой отец очень дорожил в своей лавке.

Незнакомец приложил палец к губам, и я кивнула в знак покорности. Тихо он вывел меня с заднего двора, обнимая за плечи. Бросив кошелек хозяйке и не слушая слов благодарности, он дождался, когда слуга привел ему коня, и, подсадив меня в седло, быстро дал ходу.

Слуга бежал рядом. Мы молчали, господин то и дело оборачивался, будто ожидал погони.

Когда мы оказались вблизи университета, мой спаситель приказал мне слезать с коня и, спешившись сам, велел идти с ним в поле. Слуга остался охранять коня.

Пройдя расстояние не больше полета одной стрелы и убедившись, что большое дерево скрывает нас от дороги, он расстелил на земле свой плащ и, велев мне лечь на спину, без церемоний овладел мной.

Потом он знаком приказал мне встать и, забрав изрядно помятый плащ, бросил мне в подол золотую монету. После чего ушел не оборачиваясь. Вскоре я услышала стук копыт и поняла, что мой кавалер уже далеко.

Глава четвертая. Тайные встречи и девичья честь

С того дня мы встречались несколько раз в неделю.

Как правило, я ждала у дороги, по которой он должен был возвращаться в гостиницу из университета. Иногда мой возлюбленный удирал с друзьями с уроков, и тогда я попусту простаивала на дороге, делая вид, будто бы торгую ромашками и луговой гвоздикой. Цветы я собирала в поле и приносила в небольшой корзинке, для того чтобы оправдаться, если вдруг меня заметят здесь строгие профессора или стража.

Несколько раз мне пришлось улепетывать от других студентов, домогавшихся моей любви. Всякий раз уворачиваясь и отталкивая чужие руки и губы, я жалела о том, что судьба подсунула мне столь ветреного кавалера, из-за невнимания которого я вынуждена была переживать все это.

Уже во вторую нашу встречу я узнала, что имя моего возлюбленного – граф Луиджи Альвару, он уроженец Ковильяна, что на реке Тахо, и единственный сын своего отца.

Иногда граф посылал за мной слугу, требуя, чтобы я приходила к нему в студенческую гостиницу или на постоялый двор, где он в этот день гулял с друзьями. Тогда я надевала глухую мантилью, чтобы никто не мог разглядеть моего лица и доложить отцу. Когда наступил сезон дождей и дорогу размыло, присланный за мной слуга был вынужден нести меня на своей спине, так как граф не желал, чтобы я осквернила постель своими грязными ногами.

Тем временем к одной из моих старших и еще незамужних сестер начал свататься купец из Лиссабона, он был должен отцу и согласился взять Исабель без приданого. Единственным условием была чистота невесты. Для этой цели мать пригласила старую повитуху, уговорив ее за деньги жениха плюс столько же от нашей семьи осмотреть не одну, а четверых дочерей.

Старуха торговалась со знанием дела, но матери тоже было не впервой стоять за прилавком. Повитуха жаловалась на скудность оплаты. Виданное ли дело, чтобы, заплатив за осмотр двоих, требовать проверки четверых? Мать возражала, что все девочки находятся в одном доме и для осмотра не нужно отправляться куда-нибудь на другой конец города, понапрасну стирая туфли. Желая быть убедительнее, она сказала, что даже настоятельница монастыря Святой Клары сделала скидку для семьи, когда вслед за первой дочерью в монахини были пострижены еще три.

Поскулив для приличия, старуха согласилась. Осмотр был назначен на воскресенье, сразу же после службы.

Услышав о решении родителей, я побледнела и чуть не лишилась сознания. В висках стучали ошалевшие барабанщики, перед глазами все плыло. Я прекрасно понимала, что воскресенье сделается последним днем моей жизни, так как отец прибьет меня и будет прав. В конце концов, он не мог сбагрить из дома послушных и чистых дочерей, что же говорить о потерявшей девичью честь?!

Я взяла мантилью и, как была, вышла из дома. Наверное, следовало рассказать обо всем матери, спросив ее совета и помощи. Можно было бы связать в узел свои нехитрые пожитки и, завернув на кухню, собрать себе еды на первое время. Но в тот момент я не могла думать ни о чем другом, кроме того, что обязана срочно найти своего любовника или броситься в реку.

Глава пятая. Новый паж графа Альвару

Когда я подошла к университету, открылись ворота и оттуда наперегонки вылетели студенты, каждый из которых пришпоривал коня. За ними бежали босые пажи и оруженосцы. Блистало оружие, развевались черные бархатные мантии учеников младших курсов и яркие плащи старшеклассников.

Проносясь мимо меня, они улюлюкали, кто-то нагнулся и задрал мне подол, чуть было не сбив с ног. Другой попытался приобнять меня, и при этом сам едва не вылетел из седла.

– Пойдем со мной, девчонка! У нас сегодня праздник, конец каторги, с сегодняшнего дня мы свободные люди! – они кричали мне в уши, пытаясь поцеловать или сорвать с головы мантилью.

Я ударила кулаком в первую попавшуюся рыжую морду и тут же увидела рядом друга моего графа – принца Педру, который властным движением хлыста отстранил других студентов и подал мне руку. Я не посмела отказать принцу, позволив ему поднять себя в седло.

– Если не ошибаюсь, донья моего старого друга Альвару? – он пригладил мою растрепанную прическу, послав конька рысью. – Ты пришла к нему?

– Да, ваше высочество, – я оробела, боясь пошевелиться в седле, задев инфанта.

– Я отвезу тебя прямо к нему. Сегодня Альвару устраивает ужин в мою честь, так что нам по дороге. Впрочем, даже если бы нужно было отвезти тебя на другой конец города, я с радостью сделал бы это. Ума не приложу, как Альвару может позволять тебе ходить по улицам без охраны?

Я оглянулась на принца и обомлела: никогда прежде не видела, чтобы у человека с черными волосами были такие яркие голубые глаза. Педру вообще казался мне писаным красавцем. Удивительно, как я не замечала этого раньше. Должно быть, глаз на него не смела поднять.

Проезжая по городу, я навесила на лицо мантилью и прижалась к его высочеству, одно присутствие которого защищало меня от любых неприятностей. Интересно, что бы сказал мой отец, застань он меня в объятиях принца?

Мы проехали через рыночную площадь и, свернув на маленькую улочку, оказались возле трактира «Славное брюхо», откуда лилась музыка и слышался гомон слуг, расставлявших на столах разнообразные блюда.

Навстречу принцу из трактира поспешил выскочить сам Альвару в обнимку сразу с двумя шлюхами. Рубашка графа была не заправлена в штаны, тесемки которых он пытался спешно завязать. Я замерла, в то время как инфант вытолкнул меня из седла, так что я оказалась у ног моего неверного любовника, точно привезенная ему в дар невольница.

Отпустив шлюх, Альвару приветствовал принца, приглашая его зайти в дом, и только после этого подошел ко мне. Велев мне ждать его возвращения, он отправился вслед за принцем, прислав мне для охраны своего слугу Жуана.

Шло время. К трактиру подъезжали все новые и новые гости. Раздавались веселые тосты и здравицы, слышался смех. Начало темнеть. Жуан несколько раз бегал в трактир, притащил оттуда немного еды, которую мы и съели в полном одиночестве, устроившись на корточках возле забора.

Я услышала веселую музыку и увидела, как к трактиру подъехала крытая телега, в ней сидела одетая в платье, разукрашенное дешевыми блесками, молодая цыганка. Ее сопровождали идущие рядом музыканты, играющие на гитарах и лютнях.

У самого трактира девушка ловко выпрыгнула из неказистой повозки, сверкнув своим необыкновенным нарядом. Музыканты заиграли громче, в трактире произошло оживление. Тут же распахнулась дверь, откуда вылетело сразу же несколько молодых людей, которые опрометью бросились навстречу цыганке. Пританцовывая, она прошла в трактир, и вскоре до нас с Жуаном донеслась песня:

В небе розовом чернеют

Ветки гибкие деревьев.

Точно кружево накидки

Той танцовщицы испанской,

Что плясала тарантеллу

С молодым красивым парнем.

Пара змей, сплетаясь в кольца,

Не бывала столь опасна,

Как те двое, что танцуя,

Сталь телами нагревали.

И смеясь, гадали, где им

Спать сегодня доведется.

То ли в жаркий омут ночи

Бросятся вдвоем до первых

Ласковых лучей рассвета.

То ли жало обнажая,

Смерть затеет с ними пляску,

Бубном – полною луною,

Вторя сердца тарантелле.

В небе розовом чернеют

Ветви голые деревьев.

Скоро ночь.

Ее предвидя,

Тени затевают шабаш.

После слова «шабаш» раздался восторженный гул и звон кубков, так что можно было подумать, что вся черная сила земли вдруг подскочила вверх, чтобы чокнуться за здравие прекрасной цыганки и бывших студентов, наконец-то закончивших протирать штаны в университете.

Слуги начали уже развешивать факелы, когда рядом со мной вновь возник граф Альвару. Подняв меня одним движением, он велел идти с ним на задний двор, где резко развернул к себе, спрашивая, какого черта я явилась к нему, да еще в компании с принцем.

Забыв всю придуманную перед этим речь, я залилась слезами, прижимаясь к груди своего возлюбленного.

– Ты, должно быть, узнала, что мы закончили учебу и теперь возвращаемся в Ковильян? – начал он за меня. – Ничего не поделаешь, милая Франка, мне придется вернуться, для того чтобы я мог занять предназначенное мне самой судьбой место. Место подле сиятельного принца Педру, в свите которого я состою с самого детства. И место подле моего отца. Так что будь счастлива и не поминай меня лихом!

После слов Альвару я завыла, точно по покойнику, так что ему пришлось встряхнуть меня за плечи.

– Возьми меня с собой. Ради всего святого, возьми меня с собой, милый! – ревела я, заливаясь слезами. – Я не могу явиться домой опозоренной! Отец убьет меня!

– Взять с собой? Но в качестве кого, Франка? Я не сказал, что обязан жениться на дочери барона Мадеку. Мы помолвлены с самого рождения. Что будет, ежели я привезу с собой такую красивую девушку? Сразу же поползут ненужные слухи и вообще…

– Но в вашем дворце множество слуг и служанок. Скажи, что нанял меня в Коимбре, а потом решил взять с собой в Ковильян.

– Не могу. Ты женщина, и сразу же начнутся кривотолки… – Он поковырял носком сапога песок. – Вот если бы ты была юношей. Сейчас я хочу нанять еще одного пажа. Признаться, мой отец весьма скуп. Он давал мне денег на двоих пажей и почти ничего на вино, поэтому я держал при себе одного Жуана, тратя жалованье второго пажа на личные нужды. Теперь же я должен явиться к отцу со свитой и…

– О, тогда возьми меня в качестве второго пажа! – слезы мгновенно высохли. Я отколола шпильки, сняла мантилью и распустила волосы. – Смотри, если я подстригу волосы повыше и надену мужское платье, я стану точно как парень! – Я отошла на пару шагов, чтобы граф мог разглядеть мое преображение. – Отец обучил меня ездить в седле и заниматься тяжелым трудом. Я могу почистить лошадь, знаю толк в оружии, умею считать и немного разбираю буквы. Посмотри на меня. У меня маленькая грудь, и я высока и стройна, как рыцарь. Если ты оденешь меня в мужской костюм, никто никогда не узнает во мне девушку, и я буду рядом с тобой.

– Может быть… может быть… – граф нерешительно оглядел меня, в то время как я одним прыжком оказалась рядом с ним и, выхватив у него из ножен кинжал, собрала волосы в пучок и начала обрезать их.

Когда все было закончено, я тряхнула головой, демонстрируя свою изуродованную шевелюру.

– Что ж. Будь по-твоему, Франка Сорья. С этого дня ты становишься моим пажом.

– Ферранте Сорья. Ваш послушный паж, – уточнила я.

Глава шестая. О том, как Франка была пажом

Это только в деревнях говорят, что, мол, работа в поле – сущий ад, а стать слугой благородного господина – значит вытянуть счастливую карту и весь век точно сыр в масле кататься.

Мой граф гарцевал на прекрасном арабском скакуне, а я и Жуан бежали за ним по дороге, проклиная на чем свет стоит и коня, и его самого. Не раз я задыхалась до такой степени, что у меня темнело в глазах.

Проезжая мимо старого кладбища, верный Жуан напоролся на лежавший на дороге гвоздь, и добрейший граф позволил ему остаться на денек-другой в ближайшей деревне, для того чтобы залечить свои раны. Жуан плакал и умолял графа не бросать его на произвол судьбы. Он чурался казавшихся ему опасными крестьян, понимая, что один он нипочем не доберется до Ковильяна.

Сочувствуя Жуану, я попросила его сиятельство оставить с пострадавшим кого-нибудь из сопровождавших кортеж воинов, но тот только пожал плечами. Дороги были по-настоящему опасны, и Альвару, потеряв Жуана, не мог жертвовать своей собственной охраной. Граф не принадлежал себе, а из-за непредвиденной остановки он и так порядком отстал от принца, которому верно служил и рядом с которым должен был въехать в Ковильян.

Мы распрощались с Жуаном. На расходы Альвару оставил ему кошелек с двадцатью реалами, так что если учесть, что один реал – это день еды, то Жуан мог даже пожировать немного.

С тех пор я больше не видела Жуана и ничего о нем не слышала. Одно можно сказать с определенностью: вряд ли он сбежал бы от графа с двадцатью реалами. А значит, немного залечив полученную рану, он зашил за подкладку оставшиеся деньги и похромал в сторону Коимбры, да, должно быть, по дороге напоролся на одну из местных шаек, где и был убит. Светлая ему память.

Перед отбытием из Коимбры граф одел меня в свой старый наряд, выдав сапоги, но я берегла их, не надевая во время всего пути, так как опасалась, что новые получу нескоро.

Во время остановок на постоялых дворах больше всего на свете я мечтала поскорее напиться колодезной воды и упасть на мягкую солому. Но я должна была чистить и поить коня, прислуживать Альвару за столом, стелить ему постель и драить оружие, если в том имелась надобность. Граф был строг с прислугой, а я теперь являлась его пажом.

Ночью, когда я желала только одного – забыться сном на постели возле дверей моего господина, Альвару приказывал мне ложиться рядом с ним и изводил меня до первых петухов своими ласками, радости от которых из-за усталости я почти не чувствовала. Едва только я забывалась тревожным сном, граф тут же пихал меня в бок, требуя немедленно бежать на конюшню или торопить трактирных слуг с завтраком.

Перед принцем я должна была всегда быть одетой как парень и говорить более низким голосом, чтобы он не заподозрил неладное. В общем, не сладко пришлось мне в эти три дня, и когда мы въехали наконец в Ковильян, я чувствовала себя исхудавшей и больной. Но это еще не все.

Луиджи Альвару. Мой любимый Луиджи! Я обожала это сладкое, перекатывающееся на языке, точно пропитанный медом персик, имя. С первых дней на пажеской службе Альвару строго-настрого запретил мне называть его по имени, даже когда мы оставались с ним наедине. Даже во время близости. Я должна была говорить «ваше сиятельство», «господин граф», «хозяин» или, по крайней мере, «дон Альвару». «Привыкнешь называть меня “Луиджи” пока мы наедине, потом брякнешь в присутствии моего отца или при дворе. И что тогда подумает обо мне сиятельный принц?» Повинуясь приказу, я выбросила из головы это дорогое моему сердцу имя. Хозяйская воля – закон.

Отец Альвару приветствовал сына на пороге прекрасного дворца, куда мы и прибыли. Старый дон Альвару оказался приятным невысоким толстяком с остренькой черной бородкой и широкими приподнятыми бровями. Рядом со статным красивым сыном он выглядел как булочник.

Первое, что я услышала от стареющего графа – это вести о том, что свадьба – вопрос решенный и уже очень скоро мой возлюбленный должен будет выехать на встречу с невестой в порт Авейру. Эта весть нисколько не огорчила и не расстроила меня. Я-то прекрасно понимала, что дон Альвару никогда в жизни не женится на дочери обыкновенного купца. Так что и печалиться особо было не о чем.

Неделю я прожила как в раю, отсыпаясь и отдыхая. Моя постель стояла рядом с постелью молодого господина. Днем в мои обязанности входила забота о коне и вооружении Альвару. Кроме того, мне приходилось следить за его одеждой, прислуживать за столом и бежать за его конем, в случае редких отъездов из дома. Тем не менее это не шло ни в какое сравнение с тем временем, когда я бежала за ним все дни напролет, сбивая ноги и задыхаясь.

Луиджи Альвару жил отдельно от отца, поэтому, отпраздновав как следует приезд и окончание учебы, Альвару перебрался к себе, велев мне готовить дом к приезду невесты.

Отдав все необходимые распоряжения, вечером я ждала своего возлюбленного в его покоях, помывшись и одевшись как девушка. Я услышала его шаги у двери и отодвинула засов. Это был наш с ним первый вечер в новом доме, так как во дворце его благородного родителя мы опасались заниматься любовью.

Оттолкнув меня от дверей и даже не обняв, впрочем, у него это было в обыкновении, Альвару прошел в комнату и, плюхнувшись на ложе, велел мне стянуть сапоги. Что я и сделала. От графа разило вином, одежду украшали пятна жира.

– Ферранте. Сейчас ты пойдешь в город и приведешь сюда женщину, чтобы я мог лечь с ней, – глядя сквозь меня, выдохнул граф.

– Зачем вам женщина, когда есть я? Взгляните, ваше сиятельство, – я одета в женское платье, пояс, мантилья… туфли… Все это куплено на выданное мне жалованье, – я старалась говорить как можно нежнее, в то время как внутри меня клокотало пламя.

– Иди в город. И приведи шлюху, – процедил сквозь зубы граф. – А проявишь непокорство, я живо научу тебя послушанию. Вот деньги, заплати вперед, – он бросил мне кошелек.

Я отошла и, утирая слезы, облачилась в мужское.

– На улице дождь, – остановил меня в дверях граф, отчего сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди. Вдруг подумалось, что он испытывал меня и теперь предложит остаться, разделив с ним ложе. – На улице дождь, – Альвару поднялся на нетвердых ногах, опираясь о стену. – Дорогу развезло. Тебе придется нести ее на руках. Так что пошевеливайся, милый паж.

Сказав это, он рухнул на ложе и захрапел. Я раздела его и, проклиная свою жестокую судьбу, отправилась искать для него шлюху.

Глава седьмая. О том, как Франка торговала шлюху

Несмотря на то что до этого мне ни разу не приходилось бывать в веселых домах, я быстро смекнула, что если поведу себя как господин, то и отношение ко мне будет как к господину. Я была прилично одета, кроме того, имела в кармане кошелек. А значит, в любой лавке, на любом постоялом дворе и, скорее всего, в любом доме мне окажут достойный прием.

По работе в лавке я знала, что ни в коем случае не следует выказывать себя новичком, так как цены тут же могут увеличиться, а вместо лучшего товара мне предложат плохо продаваемую дешевку. Но если я неплохо разбиралась в веревках и тканях, о шлюхах я не знала вообще ничего, а значит, могла промахнуться и потерять свое место при графе. А тогда куда мне – в воду или в тот же веселый дом?

Не зная как поступить и плохо ориентируясь в незнакомом городе, я шла на громкие голоса и музыку, решив, что возле кабаков всегда крутятся продажные девки. Жаль, что не выспросила у Альвару, какую именно ему бы хотелось на эту ночь! Но в то время, когда меня посетила сия умная мысль, я ушла уже достаточно далеко от замка и возвращаться не имело смысла.

Мне хотелось отыскать самую красивую девушку и привести ее молодому господину, чтобы тот мог оценить мою преданность. Теряясь в догадках, я размышляла, какой цвет волос должен быть у нее? Какого она будет роста? Веселая или печальная? Опытная или неумелая? Умеющая петь и танцевать или… В конце концов, я решила пойти от обратного и выбрать самую легкую шлюху из всех возможных: на улице не унимался дождь, а ведь его сиятельство приказал мне нести ее на руках.

На площади у кабака со звучным названием «Красный каплун» прямо у стены церковной школы стояло несколько девиц в ярких платьях. При виде проходивших мимо прохожих они отлипали от стен и пытались заговорить с ними, обнимая, смеясь и пытаясь увлечь в темную улочку. Мысленно я положила их всех по очереди на весы и поняла, что каждая весила в лучшем случае вровень со мной.

– Не меня ли ты ищешь, солдатик? – спросила самая жирная, качая бедрами и облизывая пухлые губы.

– Не тебя, милая, – на всякий случай я прикрыла плащом кошелек и хотела уже пройти мимо, как толстуха вдруг с неожиданным проворством схватила меня под локоток и развернула перед собой.

Она оказалась ниже меня на голову, но случись нам подраться, я вряд ли сумела бы взять верх.

– Быть может, господин желает девушку моложе меня? – толстуха подмигнула. – Я могу познакомить тебя со своими юными подружками. У нас есть итальянки и испанки. За сходную плату могу подобрать француженку или мавританку. Скажите, господин, какую девушку вы желаете?

– Мне хотелось бы… – я замялась, – если можно, я бы хотел самую легкую, – краска залила мое лицо.

– Господин боится, что корова вроде меня придавит вашу милость? – Шлюха рассмеялась.

– Мой господин послал меня с тем, чтобы я доставил ему девушку, и велел нести ее на руках… – последние слова я произнесла почти шепотом.

– А… понимаю. Легкую… Сколько же господин желает заплатить за легкую девушку?

Я снова покраснела, но взяла себя в руки.

– Во всяком случае, не больше, чем за самую обыкновенную.

– А ты парень не промах, – толстуха рассмеялась. – Пойдем со мной, я знаю, какая девушка подойдет твоему господину.

Теперь-то я знаю, что ни в коем случае не следует идти неизвестно куда с посторонней бабой. Жизнь научила. Но тогда я не увидела в этом ничего плохого. Впрочем, ничего и страшного не произошло. Мы свернули на грязную соседнюю улочку, и толстуха втолкнула меня в незаметную дверку, которая открылась передо мной точно по волшебству.

В доме оказалось темно, но, должно быть, моя провожатая прекрасно ориентировалась или умела видеть в темноте.

– Принеси огня, – приказала она невидимой прислуге и, сняв за моей спиной шаль, закрыла дверь.

На краткий миг мы погрузились в кромешный мрак, я занервничала, живо представляя, как мне в спину врезается холодное лезвие, когда вдруг боковой проход озарился светом и к нам вышла служанка с масляной лампой.

– Хорошо дома, – толстуха подтолкнула меня вперед. – Сейчас я кликну девушек, а вы, ваша милость, выберите любую из них.

Я кивнула, на всякий случай пробуя извлечь кинжал из ножен. Поклонившись, хозяйка скрылась в темноте одного из коридоров, оставив со мной служанку, должно быть, опасалась, как бы я чего не сперла.

Вскоре я услышала шаги. Заскрипели половицы, и передо мной вновь возникла толстуха, за которой семенили три девицы, две маленького росточка и одна даже повыше меня, но зато худая как жердь и с лошадиной мордой.

Я внимательно оглядела девиц и потом с разрешения хозяйки даже попыталась поднять их всех по очереди. Долговязую я сразу же отмела за ненадобностью. Делать что ли больше нечего, кроме как мешок костей на себе таскать? Да и вряд ли мой граф обрадуется такой неаппетитной.

Я решилась взять рыжеволосую и смешливую на вид девчонку, которая казалась полегче. Похлопав ее по щечке, как это иногда делают мужчины, я хотела уже достать кошелек, в то время как хозяйка предложила мне не спешить, а перво-наперво попробовать девиц на предмет, понравятся ли они моему господину.

Ситуация складывалась, мягко говоря, комичная. Ну как мне «проверить» этих шлюх, если я сама не являлась мужчиной?

Я отрицательно замотала головой, мол, какие еще проверки, но хозяйка истолковала это таким образом, что ни одна из девок не устроила меня и я хочу уйти. Она тут же усадила меня в большое изрядно подранное котами кресло, налила в рюмку ликера, после чего оставила меня с девицами, уверяя, что наедине мы быстрее поладим.

Я еле сдержалась, когда рыжеволосая вдруг плюхнулась мне на колени, бешено целуя меня и дыша в лицо перегаром. В это время другая начала шарить руками по моим штанам. При этом они обе гадко хихикали и повизгивали, изображая страсть.

С трудом я скинула с себя греховодниц и уже хотела бежать, как дорогу мне перекрыла жердина.

– Постойте, господин! Умоляю, возьмите меня, – зашептала она мне в ухо, чуть не оторвав его при этом. – Я уже месяц как живу у хозяйки и ни разу никто из гостей не захотел меня даже за треть обычной цены, даже как дополнительную услугу. Сегодня хозяйка дала мне последний шанс, и если вы откажетесь, она продаст меня в страшное рабство, откуда не возвращаются!

Все это тощая выпалила на одном дыхании, одновременно прикрывая меня от разъяренных товарок и поворачивая всякий раз, когда какая-нибудь из отвергнутых пыталась добраться до моей шевелюры. При этом девчонки осыпали ее душу проклятиями, а тощий зад и спину ударами.

– Помилуй боже! Как же я возьму тебя, когда господин велел мне нести к нему девушку на руках? У меня же кишки вылезут, если я попру тебя на себе.

– О, доброму господину не следует гневаться, я уже три дня ничегошеньки не ела и вешу не больше гусыни, – успокоила меня шлюха.

В этот момент на крики и шум возни вернулась хозяйка.

– Меня зовут Габриель! – долговязая стиснула мои пальцы. – Спасите меня, благородный господин.

– Какая тебе цена? – уже заранее сдавшись, пролепетала я.

Она назвала, после чего я сообщила, что желаю взять Габриель, и начала торговаться.

Толстуха стояла насмерть, но я-то уже знала, что она спит и видит, как к ней вернутся деньги за содержание Габриель. А значит, не упустит данного ей шанса. Назвав сумму меньшую той, что сообщила мне тощая Габриель, я торговалась до тех пор, пока не догнала до реальной цены, после чего мы ударили по рукам.

Глава восьмая. Габриель – неожиданная подруга

– Вы не беспокойтесь, господин, у меня все получится, – стучала зубами Габриель, кутаясь в старенькую шаль. – Я понравлюсь вашему господину, вот увидите, как он будет доволен. По гроб жизни будет доволен, вот я какая. Он еще меня захочет у себя оставить, может быть… – она запнулась. – Потому как не девственница же я, в самом деле. Совсем даже наоборот.

Внезапно меня осенило, я резко остановилась, развернув на себя девку.

– Давно ли ты работаешь шлюхой? – спросила я, до боли сжимая руку долговязой.

– Целый месяц, господин, – та застучала зубами еще быстрее, глаза наполнились слезами.

– Месяц, за который тебя никто не разу не брал?! – я всплеснула руками. Ну надо же так попасться! Взять страшную как смерть шлюху, которая к тому же еще и неопытна! – Говори, дылда, сколько у тебя было мужиков до того, как ты поступила к своей госпоже?

– Один, – пискнула шлюха. – Сын деревенского лекаря. Застал меня как-то на сеновале, когда я спала себе, ну и вдул мне без моего на то согласия. А мать меня из дома выгнала, когда дозналась обо всем.

Меня затрясло. Не обращая внимания на мелкий дождик, я села на дорожный камень, закрыв лицо руками. Шлюха стояла рядом, не смея слова сказать.

Я прекрасно понимала, что возвращаться и просить поменять Габриель на другую девку невозможно, так как толстуха захочет получить и за вторую, в то время как у меня почти не осталось денег. Бросить тощую здесь, и пусть возвращается к себе, стало бы ослушанием приказа, а значит, мой любовник сочтет меня недостойной звания пажа, и потом мне уже самой придется искать себе место под солнцем.

Наконец я решила подчиниться судьбе и, поднявшись, велела Габриель следовать за мной.

Забавно! Оказалось, что пока я сидела и думала о своем, долговязая держала над моей головой шаль. Поняв, что я не прогоняю ее, девушка открыла в улыбке лошадиные зубы, отчего я снова засомневалась, следует ли тащить ее к Альвару.

Добравшись до грязного места, я вознесла молитву Царице Небесной и велела Габриель забираться мне на закорки, что та с удовольствием и сделала. Ну и тяжела же оказалась эта дылда! Я с трудом потащила свою ношу скрипя зубами и проклиная на чем свет стоит собственную покладистость и наивность, в результате которых я могла надорвать себе спину.

Тем не менее я и подумать не могла свалить в грязь нерадивую девку. Это получилось как-то само собой. Пройдя почти треть пути, я вдруг поскользнулась на собачьем дерьме – и мы обе полетели в жидкую грязь. Шлюха ругалась как последний лучник, а я не смогла даже подняться из-за боли в колене.

Наконец, сообразив, что я сделала это ненарочно, Габриель присела передо мной на корточки, предварительно задрав и подоткнув изрядно мокрую и грязную юбку.

– Что с тобой, солдатик? – с опаской поинтересовалась она. Было видно, что девка готова метнуться в сторону при первом же моем порыве открутить ей голову.

Но я и не пыталась драться. Лил дождь, в этот момент из моросящего он сделался чуть ли не шквальным. Мне было неудобно перед Габриель, которую я вывалила в грязи. Поэтому я приказала ей убираться ко всем чертям, рассчитывая, что доползу до дворца и объясню как-нибудь все графу.

Я попыталась встать, но боль не дала мне этого сделать.

Габриель возвышалась надо мной дозорной башней.

– Уходи, – попросила я ее. – Возвращайся к хозяйке, я же ей уже все равно заплатил. Тебя не продадут и не поколотят.

По моим волосам лились потоки дождевой воды. Габриель тряслась от холода и была похожа на перевернутую швабру после генеральной уборки.

– Вот что, солдатик, – девка отерла лицо грязным кулаком, склоняясь передо мной. – Давай-ка обними меня как следует!

– Ты что, совсем сдурела?! – заорала я на шлюху, перекрикивая дождь. – Не видишь, что ли, мне не до того?!

– Ты нес меня, теперь я понесу тебя. Что за беда? – Габриель сама обняла меня за талию и, напрягшись, подняла так, что я смогла встать на здоровую ногу. После чего она заставила меня обнять ее за шею и подсадила меня к себе на закорки. – Я знаю, что делать, – как ни в чем не бывало, сообщила шлюха. – Господин – паж важного, благородного дона, человек служивый. А что для служивого человека самое главное?

Я молчала.

– Для служивого человека первое дело – выполнить приказ. Вы, ваша милость, обязаны доставить девушку. Что за беда, если девушка доставит вас? Что же касается того, что вы должны были нести меня на руках, чтобы я не замочила ног, как это любят благородные господа, так в такой дождь от воды все одно не уберечься. И потом, лучше уж немного нарушить приказ, чем не выполнить его совсем. Да и мне что за благо, если вашу милость завтра выгонят с хорошего места? Один добрый человек крыши над головой лишится, и все из-за того, что мне помочь захотел. Что же это получается, милостивый государь? В кой-то век мне кто-то добро сделал, а я его теперь в луже лежать оставлю, смерти искать? Да не бывать этому!

Быстро перебирая босыми ногами по лужам, шлюха двигалась ко дворцу, подобно непотопляемому кораблю, так что я и не заметила, как мы оказались на месте.

Дома помощник замкового лекаря тут же разложил меня на кухонном столе и дернул мою ногу. Раздался хруст, и боль постепенно ушла, а я снова смогла ходить.

Граф давным-давно видел десятый сон, и девица ему оказалась без надобности. Поэтому я приказала заспанным служанкам просушить ее одежду и покормить странную гостью, после чего отправилась спать.

Перед рассветом кто-то навалился на меня, и, открыв глаза, я увидела графа. Спрашивается, зачем было тратить деньги на девку, когда рядом верный паж? Быстро соединившись со мной, граф снова уснул, храпя на весь дом. Вероятно, от перенесенных за день переживаний я отключилась под молодецкий храп, чего не удавалось мне прежде.

Наутро первым делом граф спросил меня о девке. Я соврала, что его милость имел с ней любовное дело ночью, и та ему очень понравилась. Когда же Альвару поинтересовался, отчего же ее нет в его опочивальне, я рассказала, как он сам прогнал ее, когда пожелал возлечь со мной. Доказательством моих слов стало то, что граф проснулся уже на моей подстилке, а не в своей постели.

Я быстро умылась, оделась и спустилась в кухню поторопить прислугу с завтраком для его сиятельства, когда вдруг навстречу мне вышла одетая в чистое, но чужое платье Габриель. Я сразу узнала ее по росту. Улыбаясь своими лошадиными зубами, та сообщила мне, что кухарка взяла ее помощницей и даже от щедрот своих подарила платье, которое им, однако, пришлось удлинить.

Довольная сверх всякой меры, Габриель целыми днями потом сновала по дому в поисках самой грязной и нелюбимой остальными работы. Со всеми она была добра и предупредительна, так что вскоре ее все полюбили.

При этом, несмотря на то что фактически она спасла мне жизнь, не бросив с вывернутым коленом на улице, добрая Габриель считала себя целиком и полностью обязанной мне. Со дня, когда я впервые встретила ее на кухне в должности помощницы кухарки, она старалась подняться пораньше, для того чтобы вычистить мою обувь или позаботиться о наших с графом лошадях.

Словом, несмотря на мою скрытность, Габриель умудрилась в самый короткий срок сделаться мне единственной подругой, с которой я отдыхала душой.

Глава девятая. Дон Санчус – человек-загадка

Постепенно все входило в спокойную, размеренную колею. Я продолжала подготавливать дом к приезду невесты графа, время от времени сопровождая его ко двору принца и в различных увеселениях, приличествующих молодому гранду.

Когда пришло время отправляться за невестой, я была уверена, что граф возьмет меня с собой, чтобы я могла в последний раз побыть с ним как женщина. Но вдруг неожиданно он сообщил, что я должна отправиться к его дядюшке и служить там до тех пор, пока меня не отзовут.

Не могу сказать точно, какими соображениями было продиктовано это решение, – возможно, мой возлюбленный просто опасался, как бы я не приревновала его к законной жене и не наделала глупостей. Так или иначе, но в тот же день, когда мой граф со свитой отправился в портовый городок Авейру, я пошла пешком через весь город в дом бывшего придворного лекаря – старого дона Санчуса.

Этот сеньор жил почти что в полном одиночестве и запустении с того дня, как два года назад король Афонсу повелел ему временно оставить службу.

Никто не сказал мне, каковы причины того, что дон Санчус попал в немилость, но, видно, было за что. Слухов по этому поводу носилось невесть сколько. Поговаривали даже, что дон Санчус будто бы оскорбил служителя церкви. Но в тот момент, как ни пыталась, как ни расспрашивала других, я так и не сумела проникнуть в тайну опального дядюшки.

В первый раз, когда я увидела старого господина Санчуса, помню, он произвел на меня весьма странное впечатление. Было это так.

Я постучала дверным молоточком раз, другой. Мне никто не открыл. Тем не менее я чувствовала во дворе дома какую-то возню и, решив, что меня просто не слышат, удвоила свои усилия. Вспомнив, что одета как мужчина, а значит, и должна вести себя по-мужски, я покрепче ухватила молоток и начала колотить им в дубовую дверь. На третий или четвертый удар раздался зловещий скрип, и дверь рухнула передо мной, чуть не придавив стоявшего за ней бледного и взъерошенного человечка.

От неожиданности я слова не смогла вымолвить, в то время как странный человечек смотрел на меня не мигая своими острыми, почти черными глазками, пожевывая соломинку. Его волосы были иссиня-черными и спутанными, точно пук конского волоса, приготовленного для подушки. Росточком господин едва доходил мне до плеча. Кроме того, он отличался тонкими и весьма кривыми ножками, причем если правая загибалась коленом внутрь, то левая коленка торчала наружу, отчего человечек весь был словно перекошен.

– Вы, как я понимаю, Ферранте Сорья, паж, присланный мне моим драгоценным племянником? – прокаркал господин как ни в чем не бывало, ступая по поверженной двери и весело поправляя на мне заколку плаща. – Вы ходите в графских любимчиках, ведь так?

Я смутилась. Хозяин даже не подозревал, насколько он попал в точку.

– Я смею утверждать последнее, основываясь на том, что вы носите его одежду, – господин оглядел меня с ног до головы, улыбаясь своей догадливости. – Я всегда замечаю, кто в чем одет.

– Но слуги обычно донашивают одежду господ, – попыталась вывернуться я.

– Так, да не так, – рассмеялся сеньор Санчус. – Они донашивают одежду старую и вышедшую из моды. Альвару же обрядил вас в ту, которую подарила ему его тетушка всего год назад. Следовательно, он считает вас не столько слугой, сколько другом.

Он взял меня под руку и провел в глубь двора. Смущаясь, я прошла по поверженной мною двери, в то время как хозяин, скорее всего, даже не обратил внимания на произошедшее.

Во дворе дома меня подстерегали новые странности. Прямо около крыльца неподвижно, точно столбы, стояли семеро мужчин, одетых как крестьяне. В руках их были вилы, поднятые зубьями вверх.

– Боюсь, что нас прервали. Теперь придется запастись терпением и проделать все с самого начала, – похлопал он по плечу одного из них.

– Мы постоим, ваша милость, – ответил крестьянин, не поворачивая головы и почти не двигая губами. – Отчего ж не постоять, если это может помочь истине?

– Надеюсь, все получится, – улыбнулся дон Санчус и, повернувшись ко мне, пустился в объяснения.

Оказалось, что все эти люди – жители небольшого селения к востоку от города. Три дня назад у них в деревне произошло убийство. Хозяина кабака закололи вилами, но чьи это были вилы, никто не знал. Каждый поклялся под присягой в том, что его вилы находились в его хлеву или доме и посторонний не мог достать их оттуда. Поэтому граф Гонсало Альвару попросил своего деверя разобраться в этом деле, и сеньор Санчус велел всем главам семейств прийти к нему, имея при себе вилы.

Первым делом господин Санчус осмотрел вилы, но ни на одних не было заметно следов крови. Тогда он приказал пришедшим крестьянам встать в кружок, держа в руках вилы зубьями вверх.

Наблюдавшие за этим действом стражники и судебный пристав спокойно сидели в сторонке, болтая о своем и гоняя мух. По сигналу господина Санчуса мы все замолчали и стали ждать сами не зная чего.

Шли минуты. Не представляя, чем бы заняться, я оглядывала просторный двор и дом, куда меня пока еще не приглашали.

Наконец господин Санчус приподнялся с места и, подзывая к себе судейских, ткнул кривым пальцем в сторону вил, вокруг которых кружило сразу же несколько мух.

– Посмотрите, господа! – дон Санчус победно потер руки. – Эти вилы недавно испробовали вкус крови, а теперь мухи лакомятся тем, что осталось на них, после того как кто-то обтер их, чтобы запутать следствие.

Стражники тут же скрутили крестьянина, на которого указал дон Санчус.

– Но возможно ли, что негодные мухи, которые на поверку могут оказаться дьяволами, помогли вам, любезнейший дон Санчус, в столь богоугодном деле, как поиск преступника? – поднялся из-за поленницы незамеченный мной прежде священник.

– Если мухи – это дьяволы, ваша милость, – лицо дона Санчуса сделалось серьезным, – следовательно, дьявол сам себя и выдал. Потому как все знают, что дьяволы предпочитают пить человеческую кровь. Так в своем стремлении к пороку нечистый, соблазнивший на убийство этого крестьянина или кого-то из его домочадцев, был повержен своим же оружием.

Дождавшись слов благодарности и отпустив остальных людей, дон Санчус похлопал меня по плечу, приглашая в дом.

Глава десятая. Дом дона Санчуса

По сравнению со дворцом графа Гонсало Альвару и с домом его единственного сына Луиджи халупа дона Санчуса была почти крошечной.

Прямо от входа начиналась округлая зала с дубовым столом посередине и пыльными, проточенными молью головами животных по стенам. Черный прокопченный камин, наверное, никогда не чистился. Вдоль одной из стен стояла заставленная тазами грязная лавка, у другой стены возвышался здоровенный буфет. В углах была сложена ломаная мебель и бывшие в употреблении тряпки неизвестного назначения.

Решив, что дон Санчус очень беден, я сделала вид, что не вижу царившего вокруг запустения, отмечая про себя, что следует как можно скорее привести дом в божеский вид.

Кухня оказалась еще чернее и страшнее, нежели первая зала. Прямо с порога в нос ударял запах гнилых фруктов, и я не без омерзения обнаружила невынесенное ведро помоев, над которым кружили мухи. На стенах по обыкновению висели пучки трав и золотистые связки лука, но только грязные, прокопченные и покрытые слоем двухмесячной пыли. На полках стояла деревянная и глиняная посуда, из которой погнушались бы есть графские собаки. Окно было плотно закрыто ставнями и завешено тряпицей. Так что из-за создавшегося полумрака я не сразу разглядела мирно дрыхнущего на скамье у стены мальчишку.

Буркнув что-то нечленораздельное, хозяин поднялся к себе наверх. Я огляделась по сторонам, понимая, что никто в этом доме не накормит и не покажет мне, где я могу устроиться на ночь, если это не сделаю я сама.

Живя в Коимбре и затем служа у графа Альвару, я привыкла, что мужчины так или иначе заводили разговоры о кораблях.

Юноши мечтали наняться юнгами или простыми матросами на торговые, военные или рыболовецкие суда. В каждой семье был моряк, купец, отправляющий свои товары морем, или, по крайней мере, человек, работающий в порту. Поэтому, играя роль молодого человека, я заранее приготовилась к тому, что придется рассуждать о море.

Кроме того, я понаслышке знала об испанском бое быков. И могла, сравнив его с местным, не запутаться в деталях и даже высказать пару-тройку умных мыслей в поддержку гуманности здешнего зрелища. А также об особой подготовке безоружных участников, от которых требовалось быть не только смелыми, но и обольстительно грациозными, иначе за это представление публика не заплатила бы ни гроша.

У нас в Португалии тоже по большим праздникам организовывали корриды. Но убивать животных на них строго воспрещалось.

Перед тем как выпустить очередного смельчака на арену, его тщательно обыскивали. Так как некоторые трусливые матадоры, опасавшиеся за свою жизнь, могли, чего доброго, поранить быка, доведя его тем самым до бешенства. «Нет ничего героического в том, чтобы прикончить несчастное, загнанное силой на арену животное, – говорили бывалые. – Совсем другое дело выйти против него, как это и подобает настоящему мужчине. Показать свою силу и ловкость, не наложив при этом в штаны!»

Когда выходишь на арену и видишь летящего к тебе быка, кажется, что проходит масса времени, в то время как на самом деле пролетает всего несколько мгновений. Это происходит потому, что танцоры смерти обычно считают удары сердца, а когда человек взволнован, сердце начинает бешено колотиться, вводя в заблуждение новичков. Опытные матадоры не следят за временем. Они видят только быка и поглощены танцем. Требуется большая сила воли и смелость, чтобы танцевать перед быком, позволяя ему раз за разом проходить все ближе и ближе к тебе.

Да, я могла поддержать разговор о бое быков. Кроме того, могла, если понадобится, и немало порассказать о воинской службе при личном отряде какого-нибудь знатного господина или несколько смешных случаев, произошедших во время псовой охоты. Всему этому я набралась, слушая разговоры друзей моего графа и их слуг.

Но теперь я стояла посреди этой двухэтажной клоаки и понимала, что для того, чтобы произвести впечатление здесь, мне нужно вновь вспомнить то время, когда я была девушкой и жила в доме отца.

Надо сказать, несмотря на то, что моя семья почти всегда жила беднее некуда и мы могли неделю есть вареные бобы с черствыми лепешками и запивать все это чаем из трав, собранных за городом, дом наш сиял так, что любо-дорого. Каждая половица имела свой оттенок и была натерта до блеска, перила и ступени – все сверкало чистотой и ухоженностью. Да, у каждой из сестер имелось всего по два платья: одно для церкви или редких походов в гости и другое на каждый день. Но они содержались в идеальном состоянии. Так что младшие, получая вещи от старших, могли рассчитывать если не на идеально новую, то, во всяком случае, на чистую и заштопанную одежду.

Недолго думая я растолкала спавшего мальчишку. С его слов я поняла, что кроме него в доме живет еще старый глухонемой слуга, который сейчас ушел на базар за продуктами.

Велев мальчишке принести воды, я сорвала с окна давно прожженную солнцем и развалившуюся у меня в руках занавеску, распахнула ставни, впуская в дом свет и воздух. Потом я открыла входную дверь, приперев ее каким-то камнем, чтобы немного проветрить помещение. Занавеска пошла на половую тряпку. Те, что валялись возле помойного ведра, пришлось выбросить, так как они оказались вонючими и истлевшими.

Поставив воду греться, я приказала мальчишке вынести помои. Сама, перетащив бесполезные в гостиной тазы в кухню и вооружившись большим плоским ножом, принялась отскабливать стол. С первого же взгляда я поняла, что это – единственно стоящая вещь в комнате, кроме того, за ним должны были собираться гости хозяина и, наверное, мы сами. Я отскабливала затвердевший жир на нем, радуясь, что стол прямо на глазах становится все светлее и светлее, точно его душа просыпалась от сна.

Разобравшись со столом, я вычистила длинную лавку, велев мальчишке пока мыть пол. Увлекшись, мы оба не заметили, что за нами наблюдает длинноволосый старик в клетчатом, почти женском платке на плечах и с корзиной, из которой торчат пучки зеленого лука и моркови.

Оглядев наши старания, мрачный старик пробурчал что-то под нос и, устроившись в кресле у камина, молча уставился на огонь.

– Это Карнелиус – старый слуга нашего господина, – шепотом сообщил мне мальчик, парнишка шмыгнул носом. – Меня зовут Андрес, ваша милость. Простите, что дом в таком состоянии, но что я мог поделать?

– Меня зовут Ферранте Сорья и не какой я не «ваша милость», а служу так же, как и ты. – Я протерла тряпкой скамью, на которой для удобства сидела верхом, и посмотрела на парня. – Как давно ты служишь у дона Санчуса?

– Третий месяц, – проскулил Андрес, должно быть, понимая, что за столько времени мог бы и сам навести порядок в доме. – Вообще-то я временно здесь, мой старший брат служит помощником кока на «Санта-Лючии» и обещал на следующий год упросить капитана взять меня юнгой.

– Если бы ты одевался в такие же грязные тряпки на корабле, – я отерла пот со лба, – боцман незатейливо приказал бы привязать тебя к канату и тащить за судном несколько миль, чтобы ты простирнулся как следует. А если бы ты развел такой же бедлам на камбузе, тебя бы просто бросили в воду, оставив тонуть без причастия.

Андрес нахмурился. Какое-то время мы молча делали свое дело.

– Не просто выбросил бы за борт, а, пожалуй, еще и приказал бы своим людям обстрелять меня из арбалетов или луков, – наконец вынес более жестокий приговор своей лени Андрес.

– Стали бы они стрелы на тебя тратить, – я улыбнулась, слезая со скамьи и разглядывая дело своих рук.

– Но в армии точно расстреляли бы… – Андрес выжал в ведро тряпку, глядя на меня с непониманием.

– В армии стрелы расходовать можно, их потом легко собрать, чего не скажешь о море. К тому же чего ради стрелять, когда человек все едино не сможет вечно бороться со стихией и пойдет ко дну. Так что… – я махнула рукой в сторону корзины с овощами, сама же я, потирая натруженную спину, поплелась в сторону сваленной в углу рухляди и начала разбирать что куда.

Андрес нехотя отправился на кухню готовить. Глухонемой слуга делал вид, что не замечает наших стараний, и я была благодарна ему за то, что он не ворчит, как часто делают старики.

Когда по дому распространились ароматы гороховой похлебки с бараньей ножкой, я как раз закончила разбирать старье. Что-то пошло на дрова для камина, что-то, что еще можно было исправить, я отложила до лучших времен.

Глава одиннадцатая. Работа дона Санчуса, или О покойниках в нарезке

В тот день господин Санчус так и не спустился к нам, и Андресу пришлось отнести ему еду наверх.

Постепенно я начала знакомиться с нравами и порядком в этом доме. Собственно, порядка в нем давно уже не водилось. Что же касается нравов, то это – особенное дело.

От того же Андреса я узнала, что настоящее имя нашего хозяина – Альфредо Санчус барон Уэльва и он являлся известным ученым, который несколько лет преподавал в университете в Коимбре, откуда был выдворен после ссоры с начальством. Кроме того, длительное время барон служил придворным врачом самого короля и, по слухам, даже принимал роды у королевы, да так удачно, что родившийся наследник престола ни разу в жизни ничем не болел. Правда, сама королева вскоре после рождения Педру сошла в могилу, но в этом, по уверению дона Санчуса, не было вины медицины. А была только божья воля.

Теперь же господин Санчус жил в своем старом доме, занимаясь опытами в лаборатории и время от времени помогая местным властям в раскрытии всевозможных загадочных происшествий. Поговаривали, что дон Санчус колдун и давно уже находится под подозрением церковного суда, но арестовать его никто не решается, потому как, несмотря ни на что, барону покровительствует двор и лично король Афонсу.

О том, что происходит в лаборатории дона Санчуса, Андрес не знал и знать не хотел. Я заметила, что больше всего на свете мальчик боялся своего добрейшего хозяина и ждал только того часа, когда можно будет перебраться к брату в Авейру.

Мне же деятельность господина Санчуса внушала жгучий интерес уже потому, что при первом знакомстве дон Санчус не показался мне страшным и опасным колдуном. А его объяснения относительно мух и крови были так просты и естественны, что казалось удивительным, как до этого не додумались судейские, производившие дознание.

Правда, если бы господин Санчус спросил мое мнение относительно его эксперимента, я бы еще поспорила, что мухи летят не только на кровь, а, например, и на навоз. И если несчастный крестьянин сначала покопался своими вилами в куче коровьего или лошадиного дерьма, а затем отправился к месту проведения расследования, его теперь могли казнить незаслуженно.

Хотя, что я говорю, незаслуженно? Явиться в дом к благородному гранду с извоженными вилами – это же неуважение, а за неуважение его следовало бы четвертовать на площади, и то оказалось бы мало.

Дон Санчус был симпатичен мне еще и тем, что позволял жить в своем доме глухонемому и почти что ничего не делавшему старому слуге. Мой отец быстро бы нашел ему дело или прогнал со двора. Но дон Санчус, казалось, не замечал того, что его верный Карнелиус все время сидит в углу и смотрит на огонь в камине. Из чего я заключила, что дон Санчус необыкновенно добрый человек.

На следующее утро нас разбудил стук в дверь. Я замешкалась, и более прыткий Андрес понесся к дверям. Под черным, точно ночь, плащом посыльного и перевязью угадывалась кольчуга, на голове был начищенный до блеска шлем, а на боку висел короткий меч в темных ножнах. Я заметила, что он приехал один и привез с собой оседланную кобылку.

Вежливо осведомившись, дома ли дон Санчус, незнакомец дождался его внизу, сидя на отчищенной вчера скамье и оглядываясь по сторонам. Отчего я сделала вывод, что в этом доме он находится впервые и, скорее всего, недоумевает, за какие такие провинности его послали к господину, дом которого выглядит столь скверным образом.

Впрочем, посыльный ничем не выдал своих чувств, когда к нему спустился дон Санчус. При виде барона он тут же вскочил с места и, резко поклонившись, точно вколотив одним махом гвоздь в пол, подал письмо, оставаясь в согбенном положении все время, пока наш хозяин не прочитал его.

– Мой милый Ферранте, – позвал меня наконец дон Санчус, подслеповато озираясь по сторонам.

Я подошла, склонившись перед ним в поклоне придворного.

– Мой милый Ферранте. Право же, несправедливо с моей стороны сразу же загружать тебя работой, но, видно, таковы обстоятельства. Я срочно должен выехать в Касерес с этим господином, – они одновременно поклонились друг другу на придворный манер, при этом дон Санчус лишь склонил голову, как кланяется король своим подданным, посланец же отвесил глубокий поклон, точно слуга. – Тамошние власти хотят, чтобы я помог им в решении одного запутанного дельца. Тебя же, мальчик мой, я оставляю здесь за старшего. Не обижай моего верного Карнелиуса и, что бы ни случилось, не заходи в мою лабораторию. Все остальное в твоем распоряжении. Понятно? – он похлопал меня по щеке. – Надо же – ты еще не бреешься…

Я покраснела, хватаясь за подбородок.

– Никаких особых распоряжений не будет, ты уже имел возможность осмотреть дом и сам найдешь себе дело, – с этими словами дон Санчус поднялся к себе наверх и вскоре вышел, будучи одетым в дорожное платье.

На мою ладонь лег толстенький кошелек с монетами. Взвесив его на руке, я не без удивления поняла, что причиной нахождения дома в столь плачевном состоянии было отнюдь не безденежье добрейшего дона Санчуса, а единственно запредельное и необъяснимое нерадение его слуг.

Попрощавшись с хозяином, я велела Андресу заняться стиркой, а сама сходила на базар и отыскала там девушку для работы служанкой. Заплатив ее родителям, я проверила деньги и сразу же прошлась по рынку. Новоявленная помощница показала, насколько хорошо она умеет торговаться с местными продавцами, и где, по ее мнению, можно приобрести самые свежие и хорошие овощи.

Придя домой, я отправила уже ненавидящего меня Андреса отдраивать лестницу на второй этаж и одновременно пристроила Клариссию, новую служанку, к корыту – достирывать белье. Сама же я прошлась по двору и, заглянув в стойло, обомлела.

Единственная лошадка, стоявшая в нем, была грязна, больна и, по всей видимости, не каждый день ела. На мой вопрос, отчего бедное животное доведено до такого состояния, Андрес промямлил только то, что когда за господином присылают гонцов, то их сопровождает карета. Но меня такое объяснение не устроило, так что пришлось вновь идти в город и искать там разбиравшегося в лошадиных недугах конюха.

В общем, день выдался весьма хлопотным.

На приведение дома в божеское состояние ушла неделя и все деньги, оставленные доном Санчусом. Но зато к приезду хозяина все сверкало и блестело. В начищенных подсвечниках горели свечи, старая мебель была либо починена, либо пущена на дрова. Камин казался новым, так изумительно оттерла его Клариссия. Все вещи дона Санчуса мы с ней перестирали и аккуратно сложили в большой сундук в его комнате. Я выделила полку в комоде, на которую теперь ставилась посуда для хозяина и его гостей – серебро сверкало, тарелки высились ровной стопочкой. Я заранее узнала, какое вино и какие кушанья предпочитает дон Санчус, и припасла все необходимое для него. Так что в любой день и час хозяин мог лакомиться своими любимыми блюдами.

Я надеялась, что хозяин отметит мои старания, но тот был слишком занят своими мыслями. Молча, пройдя к себе, дон Санчус велел Андресу принести ему ужин прямо в лабораторию, что было тут же и исполнено.

Поняв, что о благодарности в этом доме, должно быть, и не слыхивали, я отправилась на кухню, где следовало проверить поставленную со вчерашнего вечера мышеловку, сделанную по новому и, как утверждал уличный торговец, улучшенному способу, позволяющему за один раз поймать до десяти мелких грызунов. Мышеловку установили в углу за комодом, и мне пришлось просунуть туда руку, вытаскивая проклятое устройство.

За этим-то занятием меня и застал дон Санчус. Заметив его, я тут же вскочила и, оправив одежду, торопливо поклонилась.

– Я не сильно побеспокоил вас, мой мальчик? – дон Санчус доброжелательно похлопал меня по плечу. – Вы не знаете, мой драгоценный племянник еще не вернулся из Авейру?

При одном упоминании об Альвару у меня комок подступил к горлу. Однако я быстро справилась с собой и ответила, что ничего не слышала о молодом господине с того дня, как он отправил меня в дом к дону Санчусу.

– Что ж, должно быть, корабль с невестой задержался. Жутко не хотелось бы пропустить свадьбу, нынче так мало праздников… – дон Санчус вздохнул, но тут же улыбнулся. – На следующей неделе мне нужно поехать в Порталегри. И я хотел бы, чтобы вы отправились со мной. Такой смышленый молодой человек может оказаться полезным в моем деле. Надеюсь, вы не боитесь мертвых?

Вопрос застал меня врасплох, так что я какое-то время молчала, глупо таращась на добрейшего дона Санчуса и не зная, что ответить.

Вообще-то мужчины всегда утверждают, будто бы не боятся и самого черта, не то что покойников. Но при этом я неоднократно видела, как эти самые мужчины сначала бахвалятся, а затем усердно крестятся, читают молитвы и охранные заклинания или хватаются за обереги и ладанки со святыми мощами, которые всегда носят с собой.

– Нисколько не боюсь! – приняв горделивую позу, сообщила я. – Чего их бояться-то? В мясной лавке небось каждый день видишь убоину, и ничего.

– Ваши родители держали мясную лавочку? – прищурил один глаз дон Санчус. – Я слышал, что вы из купеческого сословия.

– Не мясную… – я покраснела и отвернулась от хозяина. – Отец торговал тканями, веревками, мешками, да и вообще… А в мясную лавку я действительно ходил достаточно часто. Семья большая.

– Замечательно. Мне нравится, когда молодые люди столь храбры и рассудительны, – дон Санчус похлопал меня по плечу. – Самое верное относиться к мертвым телам, как к мясу в лавке у торговца, тогда и страх пропадает. Хорошо, что вы провели аналогию с мясной лавкой, потому как в моей практике не всегда удается найти целое тело. То есть, – он заметил, как я побледнела, и, замотав головой, исправился, – я имел в виду всю тушку. Иногда убийца пытается спрятать труп по частям, и нам приходится наблюдать его как бы… в нарезке.

– Думаю, что я как-нибудь выдержу и нарезку, – выдохнула я, чувствуя как пол уходит из-под ног и на всякий случай опираясь рукой о стол.

– Вот и славненько, потому как мне нужен помощник в моей ученой работе. Что же касается бездельника Андреса, то он способен только в обморок падать да слезы лить. Решено, в Порталегри со мной отправитесь вы, и точка.

Глава двенадцатая. О том, как можно по доброй воле оказаться в могиле

Меньше всего на свете я хотела бы иметь дело с трупом, тем более «в нарезке». Но господин Санчус успокоил меня, сообщив, что дело, по которому его вызывают в Порталегри, не содержит в себе никаких мертвых тел. То есть тело было, но давно уже превратилось в скелет. Отчего мне, честно говоря, не полегчало, и наша миссия не стала казаться менее ужасной.

Обвинялась молодая женщина, которая полгода назад потеряла трехлетнего ребенка или его у нее украли. И вот теперь на ее земле был обнаружен детский скелет.

Односельчане чуть было не побили несчастную мать камнями, решив, что та самолично умертвила родное дитя. Насилу слуги местного правителя сумели остановить смертоубийство. С тех пор женщина томилась в темнице в ожидании суда и казни.

Господин, в чьи владения входила деревенька, где произошла эта история, являлся личным другом дона Санчуса. Его владения были мизерными, точно собачий коврик, благодаря чему он прекрасно знал всех живущих в них крестьян, ремесленников и торговцев и уверял дона Санчуса в том, что подсудимая никак не могла совершить столь черное и богопротивное дело. Отчего он сразу же запретил применять к ней пытки и был вынужден выслушивать укоры проявлявших нетерпение односельчан, требующих самых суровых мер.

Дон Санчус обещал разобраться в этом деле. Потому, едва вернувшись из Касереса и побыв дома всего неделю, он вновь решил пуститься в путь.

Помогая моему господину собраться, я невольно благословляла Бога за то, что он надоумил меня подлечить серую кобылку дона Санчуса, не то пришлось бы нам полдороги идти пешком, как каким-нибудь простолюдинам, потому что эта кляча непременно околела бы в пути.

Господин велел мне повесить на пояс короткий меч, какой обычно носят слуги. Сам же он терпеть не мог оружия и меч таскал за собой, используя его только как своеобразный знак отличия во время разговоров с властями. Ведь всем известно, что меч – привилегия рыцаря.

Уложив меч, я поставила на запятки кареты походный сундучок дона Санчуса, прикрутив его веревкой и дополнительно привязав к специальным крюкам кожаным ремнем. За сундучком во время остановок мне требовалось теперь еще и следить, так как он стоил немалых денег. Погрузив еду и убедившись, что все готово и моему господину удобно в тесной карете, я устроилась на месте возницы.

Хорошо, что мы выехали ранним утром, потому как в полдень солнце палило нещадно. Пришлось сделать привал под старой смоковницей и, только когда солнце спало, продолжить путь.

Никогда прежде я не была в этих местах, но Андрес прекрасно объяснил мне, как добраться до места, да и идущих по дороге людей встречалось достаточно.

Кто-то искал себе работу, кто-то отправлялся в ближайшие деревеньки по торговым делам, кто-то ехал в гости – да мало ли куда. Скакали верхом рыцари с гербами, а рядом трусили на осликах или бежали взмокшие оруженосцы и пажи. Торговцы везли телеги, полные снеди, скобяного и пригодного для строительства товара. Тюки и сундуки с материей и готовым платьем тащили в крытых телегах, приставив к товару хорошо вооруженную охрану. Так же охраняли приготовленную для продажи броню и оружие.

Один раз мы поравнялись со стражниками, ведущими семь грязных оборванных женщин, коих следовало препроводить на каторжные работы. Каторжанки были не прочь подработать по дороге, прося за свои услуги пару лепешек или кусочек вяленого мяса.

Потом горячий ветер донес до нас запах коровьего дерьма, и мы прикрыли рты платками и крутили головами в поисках источника столь сильной вони. В конце концов измученный дон Санчус велел мне гнать что есть силы, надеясь поскорее выбраться из зловонного местечка. Но когда мы понеслись быстрее, запах сделался совсем невыносимым. Оказывается, мы ехали за телегой, везущей свежий навоз.

Когда мы догнали проклятую повозку, дон Санчус с невероятной для его увечных ног прытью выскочил из кареты. Схватив в руки трость, он бросился на ничего не подозревающего возницу, желая выколотить из того дурь, надоумившую тащить зловонную телегу в столь жаркий день. Но невыносимый запах заставил барона повернуть назад, и, затыкая рот и нос, он скомандовал мне обогнать вонючку. Оторвавшись от телеги на два или три полета стрелы, мы смогли наконец вздохнуть чистым воздухом.

Порталегри оказался тихим и спокойным городком с крошечными ухоженными белыми домиками и острой, точно морковка, церквушкой. Возле каждого домика был небольшой и компактный огородик, за чертой города тянулись прямоугольные поля. Друг от друга участки отделялись коричневыми тропинками, так что все поле напоминало лоскутное одеяло.

Я не сразу приметила сидевшего у дороги на камне человека в широкополой шляпе и старой серой накидке, благодаря которой тот и сам походил на камень.

Увидев нас, незнакомец встал и, сняв шляпу, осведомился, не дона ли Санчуса я везу. И когда я подтвердила его предположение, он подошел к окну кареты и вежливо приветствовал моего господина, представившись управляющим господина Гансалиса.

Вопреки моим надеждам помыться и поесть в доме хозяина Порталегри, дон Санчус первым делом решил осмотреть разрытую могилу. Для чего управляющий сел рядом со мной на козлы и, взяв в руки вожжи, повернул к небольшому пруду, из которого, по всей видимости, крестьяне черпали воду для своих огородиков и который я не приметила бы из-за густо разросшейся ракиты.

– «Вот под этой-то ракитой младенец найден был зарытый», – процедил сквозь зубы управляющий, спрыгивая на землю.

Я открыла дверцу кареты, подавая руку своему господину.

Дон Санчус протер платком вспотевший лоб, затем, смочив в пруду платок, положил его себе на голову, нахлобучив сверху шляпу. После этого он потребовал, чтобы я принесла ему сундучок, а сам поковылял за управляющим. С самым недобрым предчувствием я умылась и поспешила вслед своему хозяину.

Кости несчастного ребенка покоились в небольшом углублении в земле у ракиты. Глядя на них, я не испытала ни боли, ни отвращения. Несмотря на вечернее время, было невыносимо жарко, и я, не заставив себя упрашивать, подошла к могиле, надеясь хоть такой жертвой оказаться в тени дерева.

Прежде чем приступить к осмотру, дон Санчус постелил на взрытой земле тряпицу и, встав на колени, помолился Святой Деве. То же сделали я и управляющий. После чего мой господин спустился в могилу и, наклонившись почти к самым костям, принялся всматриваться в них.

Мы затаили дыхание. Жужжали мухи, где-то в деревне лаяла собака… Наконец, дон Санчус поднял из могилы одну из костей и, поднеся ее к моему лицу, велел понюхать.

Возможно, в другом случае я бы завизжала или начала отказываться, но последнее время я все чаще думала о моем неверном возлюбленном, который небось уже женился и вот-вот забудет обо мне. А значит, добрейший дон Санчус остается моей единственной надеждой как-то устроиться в этой жизни, иметь крышу над головой, лежак и свой кусок хлеба. И я должна любой ценой доказать ему, что я именно тот слуга, который ему и нужен.

– Ну же, нюхай! – дон Санчус ткнул костью мне в нос.

Я втянула носом воздух и, ничего не понимая, уставилась на него.

– Пахнет? – спросил он.

Мне показалось, что управляющий деликатно отвернулся к раките, но на самом деле его рвало.

– Пахнет? – я пожала плечами. – Чем-то пахнет… землей, может быть…

– В том-то и дело, что скелет плохо пахнет первые три года, а потом вполне терпимо. Стало быть, этот пролежал в земле больше трех лет. Следовательно, кости никак не могут принадлежать сыну арестованной по этому делу женщины, так как ее ребенок пропал всего лишь полгода назад.

Я подала ему руку, и дон Санчус вылез из могилы. Довольный, что ему удалось столь быстро распутать это дело, он болтал всю дорогу, рассказывая удивительнейшие случаи и похваляясь съесть все, что только пожелает поставить на стол экономка, служившая еще у благородного родителя старого дона Гансалиса.

Глава тринадцатая. О том, как славный дон Санчус доказал невиновность крестьянки

Дом дона Гансалиса был скромным, но ухоженным и по-своему красивым. Хотя, если бы мне не сказали, что именно здесь проживает хозяин здешних мест, пожалуй, я прошла бы мимо, решив, что это жилище местного торговца или священника.

Я принесла в дом вещи дона Санчуса и помогла слугам натаскать для него бочку воды для купания. Сама я не решилась хотя бы немного помыться, так как опасалась, что мой обман может быть раскрыт одним из слуг. Такая возможность представилась только глубокой ночью, и не в бочке, до краев наполненной горячей водой с травами и духами, а в пруду, недалеко от которого были найдены кости младенца.

За обедом я прислуживала дону Санчусу, стоя за его стулом и следя за тем, чтобы тарелка моего господина не пустовала, а кубок был полон доброго вина. За столом сидело четверо: наш хозяин дон Гансалис и его управляющий, с которым мы обследовали могилу, судья из Эвора господин Берналь и дон Санчус.

Управляющий взахлеб рассказывал о походе к ракитовому кусту, восхваляя до небес славные дела моего хозяина. А дон Санчус улыбался и кланялся, умоляя добрейшего дона Мигеля, как здесь все называли управляюшего, не перехваливать его столь бесстыдно, в то время как его роль в этом деле остается скромной и незаметной, а на все расследование ушло не более часа. После такой отповеди дон Мигель пустился еще пуще расхваливать ум дона Санчуса, так что тому вновь пришлось умолять о пощаде: мол, не ровен час, он, дон Санчус, может умереть ослепленный блеском собственной славы и красноречия дона Мигеля.

Польщенный комплиментом управляющий замолчал, но его место занял благородный хозяин, припомнивший другие победы дона Санчуса. Каждый новый рассказ заканчивался тостом.

Два пажа и местный слуга, прислуживавшие вместе со мной за столом, сновали между кухней и столовой, ублажая своих хозяев. На полу, утомленные зноем, лежали собаки дона Гансалиса, которым время от времени кто-нибудь из гостей кидал кости или промоченные в жире куски хлеба.

Все шло более или менее безмятежно, пока слово не взял молчавший до этого судья из Эвора дон Берналь.

– Господа, я прослушал речь господина управляющего и объяснения славного дона Санчуса, но ничего не понял, – с кислинкой в голосе сообщил он. – У крестьянки деревеньки Сито Марианны Монтебан полгода назад пропал ребенок. Теперь мы находим скелет младенца, закопанный в ее огороде, а вы говорите мне, что это не ее сын. Но тогда чей? Никто не заявлял властям о пропаже другого ребенка. Следовательно, найденные кости принадлежат именно маленькому Монтебану. Я лично глубоко убежден в том, что означенную крестьянку следует пытать, и под пытками она расскажет о том, как именно убила своего ребенка.

– Но это вовсе не ее ребенок, – перебил говорившего дон Санчус. – Я же объяснил, что скелет лишь первые три года издает запах разлагающейся плоти, в то время как этот ничем не пах, кроме как землей, в которой пролежал по меньшей мере лет пять. В своей жизни я повидал немало трупов и скелетов и знаю, сколько нужно времени, для того чтобы плоть покинула кости, а кости перестали вонять. Это наука, добрейший дон Берналь, и только.

– Я не могу отрицать ваш опыт, любезнейший дон Санчус, никто не посмел бы оспаривать глубину ваших познаний, но я все же не понимаю, – дон Берналь поправил золоченую перевязь на кругленьком животике. – Ни в Сито, ни в самом Порталегри нет своего палача, и я уже вызвал из Эвора одного чудного заплечных дел мастера. С его помощью мы вытянем у преступницы добровольное признание, так что не пройдет и трех дней как она покается во всем и будет казнена.

– В чем покается? – Лицо дона Санчуса из приятно розового, от выпитого вина, сделалось красным. – Я же сказал: то, что мы осматривали, не может быть останками ее ребенка. Найдите другой труп. Более свежий. И я помогу провести его опознание. Вот тогда… Но найденный скелет не может принадлежать убитому полгода назад ребенку, а значит, никто не может обвинять эту женщину в убийстве сына. Нету тела – нету дела.

– Почему собственно? Палач уже выехал, и мне все равно придется заплатить ему. Так что будет менее обидно, если он исполнит свой долг, нежели мы заплатим ему только за то, что он поднял свою задницу и добрался в удобной карете от Эвора до Порталегри. В конце концов, если Марианна Монтебан невиновна, пытки только подтвердят это.

Повисла напряженная тишина, так что было слышно, как на полу собака грызла кость и под потолком кружились мухи.

– Однажды, для того чтобы доказать свою правоту, я раскопал яму, где была захоронена собака, – медленно и словно взвешивая каждое слово, произнес дон Санчус. Лицо его при этом из красного сделалось багровым. – Трупы животных гниют с той же скоростью, что и трупы людей. Клянусь, что если бы наш любезный хозяин приказал своим людям расспросить местных крестьян, кто-нибудь из них, несомненно, указал бы нам место, где зарыл недавно умершую кошку, собаку или какую-нибудь домашнюю скотину, которая, сдохнув естественной смертью, не могла быть употреблена в пищу. Если бы я предъявил вам такое доказательство, потому как Святая церковь не одобряет разрывание могил людей, и вы лично увидели бы, что происходит с трупом через полгода, вы признали бы, что найденный под ракитой скелет не может быть…

– Если бы я увидел труп животного, пролежавший в земле полгода, я бы понял, что труп животного разлагается именно так. При чем здесь человеческое тело?

Мой хозяин замолчал, жуя пучок лука.

– Есть еще какие-нибудь доказательства вашей правоты, услышав которые я отослал бы палача и тотчас же выпустил на свободу эту крестьянку?

– Есть, – дон Санчус поднялся с места и, отерев губы ладонью, вперился безумными глазами в дона Берналя. – Мое имя Альфредо Санчус барон Уэльва. Я сын Фернана Санчуса, который был троюродным шурином покойного короля Фернанду и Исабель Санчус, являвшейся молочной сестрой брата также покойной ныне королевы Анжелики. Я имею более пяти поколений предков, являвшихся самыми благородными рыцарями, имена которых вошли в легенды. Мой брат граф Альвару – близкий друг короля Афонсу, а мой племянник служит его сыну и наследнику инфанту Педру…

По мере произнесения списка имен пораженный дон Берналь то и дело привставал или пытался поклониться, так, словно вместе с именем перед его глазами восставал зримый призрак давно умершего или здравствующего и от того еще более опасного, нежели мстительный покойник, вельможи.

– И вот я, Альфредо Санчус барон Уэльва, даю вам честное слово дворянина и рыцаря в том, что найденный в деревне Сито скелет младенца не может быть скелетом сына Марианны Монтебан. А стало быть, мы не можем обвинять ее в убийстве, не имея более веских доказательств, – выдохнув всю тираду, дон Санчус грузно осел в кресле. Он часто дышал и хватался за грудь.

– Так бы давно и сказали! – Судья вскочил и, подойдя к обессиленному дону Санчусу, пожал его руку. – Ваше слово – вот истинные доказательства, опровергнуть которые не сможет и не посмеет никто во всем королевстве! Ваше благородное слово – вот единственное, чему я могу поверить! И чему я безоговорочно подчиняюсь, так же как если бы оно исходило от самого короля или принца крови!

После этого он обратился к дону Гансалису с просьбой немедленно отпустить на свободу Марианну Монтебан и велеть стражникам ходить по деревне, крича во всеуслышание, что означенная крестьянка ни в чем не виновна.

Так дон Санчус спас от пыток и казни неизвестную ему крестьянку из деревеньки Сито.

Глава четырнадцатая. Греховный поцелуй

Пока мы гостили в Порталегри, граф Альвару привез невесту и обвенчался с ней, так что мы с доном Санчусом поспели только на третий день свадьбы.

Здесь я хотела бы рассказать о юной графине Альвару. Честно говоря, в мыслях я представляла себе будущую жену моего любовника рослой и крепкой в кости дамой, то есть такой, какой была я. Юная графиня оказалась шестнадцати годков от роду, хрупкой и маленькой, точно девочка. С тонкого белоснежного личика, схожего с сердечком, с остреньким подбородком и губками бантиком, смотрели с печалью и тоской огромные, но отчего-то словно погашенные серые глаза.

Собственно говоря, ничего в личике госпожи Литиции нельзя было назвать красивым или особо привлекательным, тем не менее она умела останавливать на себе взор самыми простыми вещами. Тем, как брала тремя пальчиками кусочек мяса с тарелки и затем, не обронив ни единой капли жира, отправляла его в свой миниатюрный ротик. Как говорила, тихо, спокойно и рассудительно, так что даже буйный или пьяный, слушая ее, был вынужден умолкать, вникая в смысл сказанного. Она не ходила, а плыла, грациозно ставя ножку перед ножкой, словно ее туфельки ступали по натянутому канату.

Одному Богу известно, где граф Альвару покупал колечко на руку своей невесте, разве что кто-нибудь из знакомых подсказал ему ювелира, делающего кольца на двенадцатилетних девочек. Ее кисти и стопы были маленькими и изящными, а запястья, лодыжки и талия такими тонкими, словно принадлежали не обыкновенной женщине, а ангелу небесному.

Графиня мало ела, а пила еще меньше. Глядя на ее хрупкую кукольную фигурку и особенно узкие мальчишеские бедра, мысль невольно наталкивалась на то, о чем думали родственники дона Альвару, так как графиня была явно не приспособлена для деторождения.

Завидев, как я привычно уже прислуживала за столом дону Санчусу, Альвару отозвал меня в сторонку и, зажав за портьерой, страстно поцеловал в губы.

– Постарайся не показываться на глаза моей жене, милая Франка, скоро я отзову тебя из дома добрейшего дяди, и ты поступишь на службу к Литиции в качестве ее придворной дамы, прибывшей из Испании.

Я бросилась на шею Альвару, целуя его и только что не вереща от восторга, когда штора, скрывающая нас от остальных гостей, дернулась, и я услышала кашлянье и быстрые шаги. Красные от возбуждения и стыда, мы выкатились из своего укромного места, пытаясь разглядеть обнаружившего нас, но увидали лишь спину удалявшегося.

– Черт возьми, из-за твоего маскарада меня сочтут любителем пажей! – в сердцах Альвару пихнул меня локтем в живот и поспешно вернулся к своей невесте.

Натянуто улыбаясь гостям и стараясь держаться прямо, я встретилась глазами с Литицией и была вынуждена сделать вид, будто не замечаю ее молчаливого вопроса. Вновь встав за спинкой стула дона Санчуса, я оценила, что со своего места графиня никак не могла видеть проклятую портьеру, но я была уверена в том, что она все поняла.

Глава пятнадцатая. Донья Констанция де Гадора

Ожидая вызова в дом графа Альвару, я делала все возможное, чтобы удержаться на своем месте. В конце концов, после того как кто-то застал нас целующимися за портьерой, я боялась, что мой любовник сочтет за благо вообще не встречаться со мной.

Дон Санчус же оказался образцом хорошего хозяина. Он не бил нас, прилично платил, одевал и кормил. Служа у него, мне не приходилось бегать за конем – дон Санчус предпочитал карету, и тогда я либо садилась на место возницы, либо вставала на запятки, а то и вовсе занимала место рядом с ним. Будучи не привередливым в еде, он не изводил нас приказами подавать ему особые блюда и изысканные вина. Удивлюсь, если он вообще придавал какое-то значение тому, что ел, и не принеси ему еды Андрес, мог бы остаться на целый день голодным, не заметив при этом никаких неудобств.

Целыми днями дон Санчус проводил в своем кабинете, где читал старинные рукописи или пожелтевшие от времени свитки, писал что-то или делал опыты в лаборатории, куда слугам было строго-настрого запрещено входить. При этом вел себя так тихо, что иной раз я задавалась вопросом, а дома ли он. Никогда дон Санчус не приводил в дом женщин, не знаю, был ли он когда-либо женат, имелись ли у него дети.

Желая прослыть лучшим слугой, я с ума сходила, как бы услужить добрейшему господину. Я заставляла Карнелиуса покупать на рынке все самое свеженькое и тут же готовила дону Санчусу сама, не доверяя столь важное дело другим. Но хозяин ел, не чувствуя вкуса, и пил дорогое вино так же спокойно, как пил бы воду. Я следила за тем, чтобы его вещи находились в идеальной чистоте, а он не замечал этого, принимая как должное. Не знаю, обнаружил ли он, что я выбросила половину его мебели и привела в божеский вид сам дом. Думаю, это мало его трогало.

Лишь однажды лицо моего господина осветила улыбка. Когда он достал из сундука чистый лист бумаги и, проведя по нему рукой, остался доволен гладкостью его поверхности. Улучив момент, когда дон Санчус уснул, я выкрала этот лист и обошла лавки в поисках похожей бумаги. Найдя ее, я купила всю, что была, и положила на стол, пока дон Санчус еще не проснулся. К сожалению, и этот мой поступок пропал всуе.

Оставалось последнее, то, что я специально отложила в самый долгий ящик, – стать для него идеальным слугой-попутчиком. Сопровождать его во всех выездах и осматривать вместе с ним тела убиенных и место преступления.

Такая возможность вскоре представилась. Живущая в нашем городе донья Констанция де Гадора обратилась к дону Санчусу с просьбой помочь ей в сложном деле с ее юным племянником, которого утром нашли в петле.

Решив, что молодой человек покончил жизнь самоубийством, местный священник отказался хоронить его на церковной земле. Донья де Гадора считала это несмываемым позором, из-за которого она не сможет выдать замуж трех своих дочерей, так как никто из порядочных семейств не захочет связываться с домом, чьи представители нашли себе приют за церковной оградой рядом с некрещеными, бродягами, оглашенными и самоубийцами.

– Это не могло быть самоубийство! – кричала на весь дом донья де Гадора, не сдерживая своих чувств и плача в голос. – Дон Санчус, вы знаете моего Родригу и, должно быть, помните, что это был веселый и беззаботный молодой человек. С какой стати ему лезть в петлю?

Я поставила на стол графин с лимонной водой, и дон Санчус, опережая меня, налил донье Констанции в ее бокал.

– Поводов для самоубийства можно найти сколько угодно, – дон Санчус старался говорить спокойнее и тише, но в этот момент дама вытащила из рукава второй платок и шумно высморкалась.

– Какие еще поводы? Ему было всего двадцать лет! Молодой, красивый, неженатый…

– Вот-вот, часто поводом для сведения счетов с жизнью является именно неудача в любви, – попытался вставить словечко дон Санчус.

– Ха-ха-ха! О каких неудачах вы говорите?! Свадьба была назначена на Святую неделю.

– Но, возможно, в деле замешена еще какая-нибудь женщина, о которой вы просто не знаете?

– Женщина… Он только что сдал экзамены. Все, кроме последнего. Мой мальчик был поглощен учебой. На столе осталась работа по философии. Он за неделю до этого ее завершил и ждал только дня, чтобы поехать в Коимбру на встречу со своим профессором!

– Проигрыш в карты?

– Был бы проигрыш, заложил бы имение, земли. Нет, дон Санчус, как хотите, но мой племянник был добропорядочным молодым человеком, он готовился к свадьбе и заканчивал учебу. У него имелись деньги, положение в обществе и связи при дворе. Если такие молодые люди будут кончать жизнь самоубийством, то что же останется менее богатым, даровитым и счастливым? Дон Санчус, во имя Девы Марии, умоляю, докажите, что Родригу был подло убит и затем повешен, а не вел себя как слабая, всего боящаяся женщина!

На последней фразе гостья встала, являя нам прямую, точно мачта, спину и гордый орлиный профиль, который я не разглядела, пока дама плакала и сморкалась. В секунду донья Констанция де Гадора превратилась из просительницы в черную королеву или ведьму – повелительницу ночи. На ее бледном восковом лице проступил румянец, глаза сверкали.

– Я сделаю все возможное, благородная донья, – дон Санчус низко поклонился даме.

Та, кивнув на прощание и сказав, что внизу нас ждет карета, пожелала уехать первой, чтобы приготовить все к проведению расследования.

– Только ради всего святого, распорядитесь, чтобы слуги ничего не трогали в комнате, где нашли дона Родригу, – забеспокоился дон Санчус.

– Что ж, им даже пыль нельзя вытереть? – остановилась в дверях дама, не поворачиваясь к говорившему.

– Ни в коем случае. Ничего! – дон Санчус вновь поклонился, теперь уже спине дамы. – Любая незначительная мелочь может оказать помощь в расследовании, в то время как слуги из самых искренних побуждений могут изменить картину преступления, всего лишь выбросив лишние, с их точки зрения, вещи или передвинув мебель.

– Я поняла вас, – опираясь на перила, донья Констанция спустилась на пару ступенек, так что в просвете дверей теперь была видна лишь ее кичка с черной траурной мантильей. – Я поспешу домой и прослежу, чтобы до вашего прихода ничего не трогали, но и вы не задерживайтесь. В моем доме труп племянника, а священник не сдастся, даже если я прикажу повесить его самого на том же крюке, на котором закончил жизнь мой бедный Родригу.

Глава шестнадцатая. История одного повешенного

Дом госпожи де Гадоры находился в паре кварталов от нас, за овощными рядами рынка, так что, не выходя с ее заднего двора, вполне можно было покупать всякую снедь.

Дон Санчус ехал в одноместной карете, на запятки которой я предусмотрительно прикрепила его сундучок, в то время как сама я неспеша шла за ним, на ходу здороваясь с соседями и торговцами, у которых обычно мы покупали продукты.

Насколько я поняла, дон Санчус знал дорогу и бывал в доме, потому что, перекинувшись парой слов с управляющим и выразив соболезнования дочерям доньи де Гадоры, он прямиком устремился в дом, так что я с сундучком едва поспевала за ним.

Мы поднялись на второй этаж и, пройдя по узкому, заставленному всяким хламом коридорчику, оказались возле дверцы на чердак. Там дон Санчус подобрал полы своего плаща и, кряхтя и жалуясь на возраст, полез наверх. Чердак, на который мы забрались, был местом, где несчастного Родригу нашли повешенным.

Понимая, что придется встретиться с повешенным, я готовила себя заранее не испугаться, но этого не случилось. Дон Санчус замер на пороге, мешая мне проникнуть внутрь. Какое-то время он молча изучал окружающую обстановку, потом сделал молниеносный наклон и поднял что-то с пола.

Обливаясь потом, я втащила на чердак сундучок и, оглядевшись, заметила, что дон Санчус держит в руке кусок пеньковой веревки за два двадцать, дорогой и весьма эластичной. Ее покупали в основном на корабли, для крепления всевозможного груза, так как она была устойчива к влаге и почти не гнила.

– Любопытно, очень любопытно… – дон Санчус поднес веревку к единственному крохотному окошечку, продолжая разглядывать ее. – Ферранте, твои глаза, мне думается, лучше моих. Не кажется ли тебе, что это кровь?

С содроганием я взяла веревку. Да, действительно, рыжеватые следы могли быть кровью или ржавчиной. Желая хоть в чем-то помочь своему господину, я пересказала все, что знала об этом сорте веревок. Дон Санчус выслушал мой отчет с величайшим вниманием и даже похвалил меня за помощь, что случилось с ним впервые.

– Вот на точно такой веревке и повесили молодого господина. – На чердак за нами поднялся толстяк управляющий, чье необъемное тело с трудом протиснулось в узкий дверной проем.

– А где же та самая веревка? – дон Санчус взял управляющего под локоток. – Я надеюсь, ее сохранили.

– Да кому она нужна-то, после удавленника? – вытаращился толстяк. – После удавленника на нее разве что ведьма какая или колдун польститься могут, а истинный христианин никогда.

– Так где же веревка? – переспросил уже терявший терпение дон Санчус, понимая, что на найденном им крохотном кусочке можно было повесить разве что крысу.

– Я хотел выбросить ее, чтобы отвести порчу от дома, но госпожа строго-настрого приказала ничего не трогать до вашего приезда, так что она внизу, там же, где и тело молодого хозяина, – управляющий отер пот со лба.

– Потом о порче. Скажи сперва, где именно повесился дон Родригу и кто его нашел.

– Господин висел вот на этом крюке, на котором мы обычно вешаем копченый окорок, – при воспоминании об окороке управляющий блаженно улыбнулся. – Утром служанка и ее парень полезли на чердак по срамному делу и наткнулись на несчастного дона Родригу. Девка в слезах с самого утра, не вылезает из кухни, боится. А ее полюбовник – наш кучер возил к вам донью Констанцию.

– Не обратил внимания, – дон Санчус задумался. – Ладно. Я хотел бы осмотреть тело, а потом пришлешь мне этих полюбовников, да смотри, не спугни их. Чтобы не сбежали. Что-то не нравится мне все это.

– Да куда уж хуже? Хоронить молодого хозяина как порядочного человека не будут. Куда уж хуже, – поддакнул управляющий, пропуская дона Санчуса перед собой на лестницу.

– А почему это вы вешаете окорок столь далеко от кухни? – сощурился дон Санчус.

– На кухне ему жарко, – развел ручищами управляющий. – Кроме того, есть опасность, что ночью кто-нибудь из слуг доберется. А тут… Посудите сами, на чердак можно пройти двумя путями. Через конюшню и наверх, сразу же за сушилкой для сена, но там лошадки могут занервничать. Или через весь дом, но тогда – мимо комнат госпожи, ее трех дочерей и ихних служанок. Пока доберешься – тебя несколько раз спросят, куда и зачем. Так что место вполне надежное. Только сейчас окорока и не должно было там быть. Потому как не сезон. К зиме будет. А сейчас плохое время для забоя скотины – лето…

Мы спустились в коридорчик и неспеша проследовали за управляющим на первый этаж, где в самой холодной комнате лежал накрытый белой простой материей труп.

– Госпожа разрешила нам осмотреть тело, – произнося это, дон Санчус избегал взгляда управляющего. Его внимание было поглощено вытянувшимся на столе молодым человеком.

Я вздохнула и подошла ближе к телу. Все равно рано или поздно хозяин потребовал бы этого, и я поторопилась исполнить его желание.

– Что ж, – дон Санчус перекрестился и тоже приблизился к покойнику, снимая с него простыню. – Лицо почернело, как при удушении, – констатировал он. После чего приподнял веко трупа. – Сосуды… М-да. Два признака удушения. Бедная донья Констанция! – Он оглядел облаченное в дорогое сюрко и узкие штаны тело и поднял бледную руку трупа, рассматривая что-то.

Мы затаили дыхание.

– Ферранте, мальчик мой, – поглядите, пожалуйста. Не кажется ли вам, что дона Родригу связывали?

Я посмотрела на запястья, на которых остался четкий красноватый след.

– Что ж, может быть, может быть… Хотя судья явно не примет в расчет ссадины на запястьях, если только мы не отыщем что-нибудь более существенное, – не дожидаясь моего ответа, мурлыкал себе под нос дон Санчус. – Дон Родригу был в этой одежде?

– Нет… он был в ночной рубашке, но… дело в том… – управляющий затрясся. – Дело в том, что мы ее выбросили…

– Как это выбросили? Я же приказал ничего не выбрасывать! Ничего не трогать! – Дон Санчус перешел на крик.

– Но тогда мы еще не знали, что священник откажется хоронить. Мы обмыли тело бедного дона Родригу, обрядили в лучшие одежды, пригласили святого отца… а он…

– А рубашку, почему вы выбросили рубашку? – Дон Санчус сорвал с головы шляпу и, бросив на пол, в сердцах начал топтать ее ногами.

– Потому что она была слишком грязная… ну, вы понимаете, вся в пыли, точно ее валяли по полу, потом, должно быть, в петле господин того, малость расслабился… Нельзя же было показывать столь нечистую вещь добрым людям! – управляющий привычно защитил лицо, когда дон Санчус попытался отвесить ему оплеуху. – Если бы я предъявил вам такую гадость, донья Констанция от стыда сама бы опосля сиганула в петлю, да и я… Пусть лучше меня подвесят за большие пальцы рук, а на ноги прикрепят по мешку с песком, но я не стану выискивать по выгребным ямам эту грязную тряпку! – произнося свою тираду, управляющий снова раскраснелся и вспотел. Лицо его теперь горело возмущением, перемешенным с радостью оттого, что он сумел выйти с честью из столь опасного положения, дав достойный отпор и показав себя настоящим героем.

Правда, мой господин так не считал. Я хотела все же вытребовать у упрямца чертову рубашку, но дон Санчус велел мне оставить управляющего в покое. Он осмотрел концы веревки, на которой был удавлен дон Родригу, и все они оказались отрезанными острым ножом, причем недавно, потому что кончики не были еще разлохмачены, как это случается с веревками, сплетенными из множества волокон.

Дон Санчус подозвал меня к себе, распорядившись держать голову покойника. Вздохнув, я выполнила то, что от меня требовалось. Дон Санчус нажал на нижнюю челюсть трупа и открыл ему рот.

– Мой верный паж, погляди-ка сюда.

С плохо скрываемым страхом и отвращением я посмотрела в рот трупа, но не увидела там ничего особенного или сколько-нибудь примечательного. Зубы, язык, – все на месте. С недоумением я посмотрела на дона Санчуса.

– Ну что, заметил ли ты что-нибудь необычное? – весело спросил он.

Я пожала плечами.

– В том-то и дело, что я провел десятки опытов и могу утверждать с уверенностью, что повешенные, удавили ли они себя сами или им в этом помогли, всегда непроизвольно кусают свой язык, отчего на нем остаются следы!

Я еще раз посмотрела в рот трупу.

– Ну, никаких следов нет, – брезгливость и страх куда-то исчезли, вместо этого я вдруг ощутила прилив сил и вдохновения, исходящего от моего господина. – Никаких следов нет, значит, значит…

– Значит, дон Родригу был повешен уже после смерти! – закончил за меня фразу дон Санчус.

С минуту мы смотрели друг на друга, понимая, что нашли то, что было нужно для того, чтобы святой отец согласился похоронить дона Родригу на церковной земле.

– Но как же тогда умер дон Родригу? – спросила я. – И кто его убил?

– Вопросы, конечно, хорошие, но в нашем деле совершенно лишние. Мы пришли сюда единственно с целью спасти честное имя этого семейства, а не для того, чтобы расследовать убийство.

– Но донья Констанция, без сомнения, станет спрашивать вас о том, что произошло, или вы снова поклянетесь своей честью? – не выдержала я.

– Хорошо, – дон Санчус выглядел раздосадованным. – Можно попробовать воссоздать ход событий, хотя не вижу, к чему это может привести. Дело следует передать в руки светского судьи, который должен приказать допросить служанку и конюха. А уж они и расскажут, как именно умер дон Родригу.

– Но почему они? – не поняла я.

– Да потому, что именно конюх и совершил это ужасное дело, – дон Санчус еще раз оглядел покойного и закрыл его простыней. – Управляющий сказал, что на чердак ведут только два пути. Один через весь дом, сразу же отпадает, уж слишком долго нужно идти. Тем более с трупом на руках. Не ровен час кто-нибудь выглянет из своей комнаты, и что тогда? Остается путь через конюшню. Правда, им также мог воспользоваться любой из живущих в доме, только вот одно не сходится. Лошади заржали бы, приблизься к ним посторонний. Почему они не заржали?

– Потому что это был конюх, к которому они привыкли, – начала догадываться я. – Но зачем в таком случае ему самому же наутро обнаруживать труп?

– А хотя бы затем, чтобы отвлечь от себя подозрения. Мол, я же сам первый нашел тело, сам и оповестил весь дом. Обманный ход.

– Но донья Констанция, без сомнения, спросит, почему конюх совершил это ужасное убийство? – вновь пошла в атаку я.

– Тогда я бы стал размышлять на тему, кому была выгодна смерть богатого, умного и очень везучего молодого человека. Насколько я знаю, в университете он не блистал, хотя и отличался старанием, а следовательно, это не борьба за допуск в шестерку лучших учеников года. Невеста помолвлена с ним с детства, и здесь тоже не чувствуется напряжения. Остается двор. Как ты помнишь, донна Констанция сказала, что дона Родригу ждали при дворе. Следует узнать, кому это поспешное назначение переезжало дорожку, и заказчик у нас в кармане. Впрочем, на допросе с пристрастием конюх и его подружка выложат все, что знают, так что дальше будет уже проще.

– Но вы думаете, что служанка также виновна? Может, вся вина ее заключалась в том, что она согласилась побыть часок со своим любовником? Вы же не пошлете на пытки невинную девушку? – Я вспомнила, как совсем недавно дон Санчус защищал неизвестную ему крестьянку, и во мне родилась надежда помочь и этой заблудшей душе.

– Боюсь, что эта особа не столь невинна, как та, что мы выручали в прошлый раз, – слабо улыбнулся дон Санчус, отпирая сундучок и вынимая оттуда прозрачный флакон с каким-то снадобьем. Им он тут же окропил свои и мои руки, велев обтереть их о штаны. – Ты видел, какая крутая лесенка на чердак? Не думаю, что кучер доставил бы туда тело господина без дополнительной помощи. К тому же управляющий сказал, что дон Родригу был одет в ночную рубашку, не исключено, что его забрали буквально из спальни. Девушка могла выманить дона Родригу, а ее приятель связать его и доставить на чердак, где и произошло само убийство. Так что она, скорее всего, не пострадает безвинно.

– Но как именно погиб дон Родригу? – не унималась я.

– А кто его знает, – дон Санчус запер сундук, показывая знаком, чтобы я несла его за ним. – Его могли ударить головой о стену или пол, могли усыпить, в надежде, что он не очнется во время повешения. Но, а это часто бывает, преступники не рассчитали, сколько следует дать лекарства, и дон Родригу умер у них на руках еще до того, как на его шею была надета петля. Я понял только то, что когда ему связали руки, он еще пытался освободиться, об этом говорят кровавые полосы на запястьях и кровь на веревке. А вот когда вешали, он уже был мертв. Впрочем, не наше это дело.

Мы направились в глубь дома и вышли в гостиную, где уже ждали нас донья Констанция, ее дочери, управляющий и еще несколько богато одетых господ, двое из которых оказались в церковном облачении.

Обращаясь ко всем сразу, и особенно к священникам, дон Санчус рассказал свою версию произошедшего, особенно налегая на тот факт, что несчастный дон Родригу был убит, а не удавился сам. После этого конюха и служанку, схваченных и связанных по приказу управляющего, отправили под стражей в тюрьму.

Дон Санчус велел мне отнести сундук в карету и ждать его. Распрощавшись с благородной донной и ее дочерьми, которые теперь могли уже не беспокоиться более о своей судьбе, дон Санчус вышел из дома и, подойдя ко мне, велел запереть в сундук солидный кошелек, как я поняла, полученный от донны Констанции в благодарность за помощь. Должно быть, таким образом мой хозяин и зарабатывал себе на кусок хлеба.

Глава семнадцатая. Новая встреча со старым хозяином

Дни тянулись за днями, я совсем уже свыклась с ролью мажордома и помощника дона Санчуса, не помышляя о возвращении к графу Альвару. Да и зачем я была ему нужна?

Домик, в котором мы жили, сделался для меня родным. Я полюбила и веселого Андреса, и работящую, добрую Клариссию, и даже старого Карнелиуса, вечно молча сидевшего у камина. Но больше всех мне нравился добрейший дон Санчус. Иногда я даже подумывала, как было бы славно однажды выйти за него замуж, с тем чтобы жить законной супругой и хозяйкой дома, родить ему детей и всегда быть рядом.

Иногда мне казалось, что и дон Санчус неравнодушен ко мне, но это были добрые чувства, какие пожилой сеньор может испытывать к своему слуге, которого он обучает и наставляет как родного сына. К своему несчастью, для дона Санчуса я была и оставалась молодым человеком. Возможно, решись я открыться ему, полагаясь на его милость, старый дон Санчус и не выдал бы меня властям. Как не выдавал попавших в беду крестьян, как защищал интересы доньи Констанции и ее незамужних дочерей, как заступался за честь ее погибшего племянника, пусть земля ему будет пухом.

Однажды на рынке я встретилась нос к носу со своей старшей сестрой Амалией. С огромным животом и не менее большой корзиной, откуда торчала зелень, она шла между лотков и прилавков, как груженая ладья плывет себе, не замечая ничего вокруг. За Амалией бежали двое мальчишек, один держал маму за руку, другой мусолил ее подол. Сестра не признала меня, хотя в доме отца я частенько переодевалась в мальчишеский костюмчик. Должно быть, я тоже изменилась.

Со дня, как я поступила на службу к дону Санчусу, прошло ровно три месяца, как в гости к нам заявился Альвару.

Я чистила на кухне лук, помогая Клариссии стряпать, когда Андрес, кланяясь, провел в кухню моего любовника. Пол ушел у меня из-под ног. Я вскочила, отирая руки о замшевую безрукавку, надетую на мне поверх грубой рубашки.

– Привет, Ферранте! – Дон Альвару огляделся по сторонам, осматривая нашу чистенькую кухоньку с симпатичными окороками, подвешенными к потолку, луком и сухими травами по стенам.

– Здравствуйте, господин! – я кашлянула, и Клариссия с Андресом поспешно выбежали из кухни, хлопнув входной дверью.

Повисла неловкая пауза. Я вымыла руки и, отерев тряпкой безукоризненно чистый стул, предложила его гостю.

– Значит, вот как ты тут живешь, – не спросил, а скорее утвердил его сиятельство. – Неплохо. А я по тебе, признаться, соскучился. Вот, пока моя благоверная отправилась на моления в монастырь Святой Клары, думал взять тебя в дом. Что скажешь? Приедет Литиция, а мы тебя как раз переоденем в женское, волосы прилепим. И будем жить-поживать. Ты – в свите моей жены, я… Собирайся.

Он поднялся и направился к выходу, когда я бросилась на колени, целуя его сапоги.

– Ради всего святого, господин! Позвольте мне остаться у вашего дяди! Не забирайте меня. Умоляю! – чуть ли не в голос завыла я. – Если вы хотите меня, я буду приходить к вам раз или два в неделю. Но только оставьте меня здесь! Добрейший дон Санчус нуждается в верном и преданном человеке. За эти три месяца я научилась служить ему, и будет несправедливым…

Пощечина ожгла мою щеку, но я ждала чего-нибудь подобного, продолжая обнимать его колени и целовать руки, ноги, черную кожу сапог. Я плакала, продолжая упрашивать его поступить по-моему.

Новая пощечина оказалась сильнее предыдущей, я повалилась на лавку, сбивая с нее только что намытую и еще влажную посуду. Послышался звон. Я снова хотела обнять ноги господина, но вместо этого получила носком сапога по подбородку. Потом удар в бок словно прожег мои внутренности. Я каталась по полу, не смея кричать и прикрывая лицо, живот и грудь, в то время как изувер бил меня и топтал ногами.

Наконец он выдохся, и я услышала, как его каблуки простучали мимо меня. Медленно я приходила в себя, губы оказались разбиты, из носа текла кровь, но все остальное, похоже, осталось при мне.

Я огляделась, Андреса и Клариссии не было рядом. По всей видимости, они провожали дона Альвару. Зато в шаге от меня стоял старый Карнелиус. Я отвернулась, отирая рукавом кровь, но он уже заметил мои затруднения и, обмокнув полотенце в кадке с водой, протянул его мне. Потом с величайшими предосторожностями старик поднял меня и усадил на лавку.

В голове звенело, все кружилось. Карнелиус налил мне кружку воды, и я молча выпила. Оглядевшись по сторонам, я заметила перебитую посуду и хотела уже прибрать осколки, но Карнелиус опередил меня. Опираясь на костыль, он встал на одно колено и начал собирать и сгружать в ведро разбитую посуду.

Вернулись Андрес и Клариссия. Увидев мою побитую физиономию, девушка было запричитала, принявшись ухаживать за мной и понося моего врага, но я не стала выслушивать ее. До появления дона Санчуса следовало привести себя в порядок и купить новые тарелки взамен разбитых. Кроме того, следовало отстирать кровь, а любая женщина знает, если сразу же не замочить окровавленную вещь в холодной воде, может остаться пятно. А кому нужно пятно на одежде, в которой потом и в мир, и в пир, и в добрые люди?!

Поднявшись к себе, а теперь я как доверенный слуга хозяина занимала крошечную комнатушку рядом с его кабинетом, я сняла безрукавку и рубашку, переодевшись в исподнее. Белье было выдано мне Альвару в расчете на холодное время и не надевалось мною под одежду летом.

Я не собиралась ничего и никому объяснять, за что избил меня бывший хозяин. Да и кого это касалось? Избил, значит, было за что. Или не было, но все равно, не вашего это ума дело. Он хозяин – он прав.

В дверь постучали. На пороге стояла Клариссия. Не поднимая глаз и ничего не говоря, девица взяла окровавленную рубашку и безрукавку и, зарыдав, прижала их к груди.

– Я постираю, ладно, господин Ферранте? Миленький, я все для вас сделаю. Служанкой вашей буду, если хотите. Этого подлого дона Альвару ядом изведу или колдовством. Моя бабка была ведьмой.

Я сказала, что она дура и перепачкает свое платье, после чего Клариссия убежала с моими вещами точно с вожделенными трофеями.

Взяв немного денег из тех, что господин Санчус оставлял на дом, я спустилась к Андресу, велев ему купить до вечера новые тарелки, после чего снова поднялась наверх. Уходя, я видела, как старый Карнелиус провожал меня внимательным взглядом, и поклонилась ему, выказывая благодарность. В конце концов, он первый пришел ко мне на помощь.

Постепенно в голове начало проясняться, и я с удивлением для себя обнаружила, что по всему складывалось так, что я победила дона Альвару. Так как, придя за мной, он вернулся к себе ни с чем. При этом я отделалась действительно малой кровью.

Вечером дон Санчус не заметил того, что у меня заплыл глаз и слегла припухла скула, хоть я и держала на ней мокрую тряпку. Никто не передал ему и о визите племянника. Поди серьезное дело: явился для того, чтобы поколотить своего бывшего слугу. До этого ли господину?

Но ночью меня поджидал новый сюрприз. Перед сном я, как обычно, обошла весь дом, проверяя, ладно ли закрыты ставни и на все ли засовы заперта входная дверь, после чего отправилась в свою комнатушку. Каково же было мое удивление, когда на сундуке, где я обычно складывала вечером одежду, я обнаружила платье нашей Клариссии. Сама она в одной рубахе с оборочками возлежала на моем узком ложе, улыбаясь при свете свечи.

– Любимый, – простонала служанка, бесстыже потягиваясь на моем покрывале.

Пришлось выставить ее вон, пригрозив, что в следующий раз ее уволят. Разобиженная Клариссия ушла вся в слезах.

Представляю, каково ей было! Совестно, конечно, мне, девице, обижать другую девицу, но что я должна была делать? Расскажи я Клариссии, до какой степени она ошибалась насчет меня, – назавтра об этом будет знать весь дом.

Глава восемнадцатая. Женские тайны в мужском обличье

На следующий день Клариссия не разговаривала со мной, зато Андрес ходил веселый и довольный. Оказывается, через месяц на праздник Святого Антонио наш всемилостивейший король повелел устраивать во всех крупных городах турниры, на которых после знатных рыцарей свое искусство владения оружием смогут показать простолюдины.

Андрес упросил дона Санчуса разрешить ему участвовать в этой забаве. Полдня мы болтали о минимальном облачении, которое мальчик должен будет для себя приобрести, дабы не повредить себе во время боя. Чувствуя себя героем, Андрес показывал нам приемы владения коротким мечом, вооружившись кухонным ножом и прикрывая грудь тазиком для белья.

Не желая разбить новую посуду, мы были вынуждены выйти во двор. Не удержавшись, я взяла второй нож, и мы схватились, подстрекаемые с одной стороны Клариссией, с другой – стариком Карнелиусом. Мы так расшумелись, что вскоре в окно выглянул дон Санчус, смеясь и требуя, чтобы я нашпиговала непутевого Андреса своим ножом. Я делала вид, что пытаюсь исполнить это приказание.

В конце концов, навеселившись вволю, дон Санчус предложил и мне выступить на турнире, о чем я обещала подумать. Наш шуточный бой с Андресом навел меня на неожиданную мысль, что уроки владения мечом, которые в детстве давал мне отец, не прошли даром. И если и другие претенденты на награду воюют так же, как Андрес, я вполне могу заполучить приз и даже, может быть, войти в число победителей, которые затем отправятся в Лиссабон для того, чтобы показать свое искусство при дворе. Не то чтобы я серьезно подумывала покинуть любезнейшего дона Санчуса и искать себе воинской службы – этого еще недоставало, просто может же человек иногда помечтать…

Желая проверить мою готовность, дон Санчус попросил находящегося в это время у него в гостях молодого испанского дворянина поучить меня работать с мечом, что тот с радостью и выполнил. Юноша был настоящим рыцарем, он прекрасно владел оружием, и пару раз я оказывалась на волосок от ранения.

Мы веселились так еще какое-то время, пока вдруг небо над моей головой не исчезло, а земля не закружилась и затем метнулась мне навстречу. Последнее, что я слышала, был крик Клариссии. В следующее мгновение все погрузилось во тьму.

Я очнулась от того, что мне поливали лицо холодной водой. Сначала я решила, что испанец сумел-таки меня ранить, но дон Санчус тут же уверил меня, что, несмотря на старания моего противника, я цела и невредима. Что было само по себе странно: до этого я ни разу не падала в обморок. Борясь со слабостью и тошнотой, я извинилась перед доном Санчусом и его благородным гостем и отпросилась подняться к себе в комнатку.

В тот момент я решила, что причина обморока кроется в недавнем избиении, и не придала тому должного значения. Но все оказалось куда как хуже.

Готовясь к турниру, я с удивлением для себя вдруг начала обнаруживать, что мне вдруг стало трудно затягивать широкий кожаный пояс, который мы с Андресом купили на двоих с тем, чтобы надевать по очереди на время боя. Шнуровку на безрукавке пришлось чуть распустить. А груди, которые обычно я легко стягивала кожаной одеждой, теперь начали мне мстить, ноя и просясь на свет божий. Я обнаружила, что беременна, и уже почти четыре месяца, а значит, через короткое время уже не смогу скрывать от людей свой растущий животик.

Наверное, может показаться странным, что я понятия не имела о своем состоянии, но откуда мне было знать? В семье я росла самой младшей, и при мне мать больше не беременела, а вышедшие замуж сестры жили в других городах. Попав же в дом к дону Санчусу, я тратила все время и силы на то, чтобы вникнуть в его дела, забывая о своих собственных.

С ужасом для себя я пыталась найти выход из щекотливого положения, но ничего не получалось. Правильнее всего было бы немедленно оставить службу и бежать куда глаза глядят, пока мое состояние не выдало природное естество и меня не потащили в тюрьму за ношение мужского платья и подлог.

Поразмыслив над своим состоянием пару ночей, я пришла к выводу, что единственным для меня спасением было бы броситься в ноги к своему любовнику, умоляя его вновь взять меня в свой дом, как он и хотел, под видом новой фрейлины или служанки для его жены. В конце концов, служанка вполне может оказаться брюхатой, чего не скажешь о паже!

Сейчас, по прошествии стольких лет, я могу сказать, что следовало бы не возвращаться к дону Альвару, а признаться во всем его дяде, попросив помощи и совета. Но тогда я боялась даже подумать о том, чтобы открыться, что все время водила его за нос. Ведь как ни крути, дон Санчус – дворянин, особа, приближенная к королю и, что самое главное, ученый, к знаниям и проницательности которого обращались в самых сложных и запутанных делах. Каково же ему было бы узнать, что целых четыре месяца бок о бок рядом с ним жила женщина, да еще и брюхатая, которая выдавала себя за молодого человека, а он, такой умный, не заметил этого!

Приняв решение, я отправилась через весь город к своему любовнику и, попросив доложить о себе, стояла какое-то время во дворе, дожидаясь, примут ли меня. Вообще-то я была готова приходить хоть несколько раз, понимая, что дон Альвару, скорее всего, обиделся на меня за проявленную мной непокорность. Однако меня сразу же пригласили подняться в кабинет графа.

Альвару полулежал на деревянном настиле, застланном расшитым марокканским покрывалом, бросая ножи в уже изрядно потрепанную мишень на стене.

– А, явилась-таки? – граф смерил меня взглядом, который мог означать все что угодно, и метнул очередной нож.

Оценив его меткость, я не выказала восторга или удивления. В конце концов, в своей жизни он по большей части всегда тренировался во владении мечом, стрелял или скакал на коне. Что же удивительного, что он поднаторел и в этом деле?

– Раздевайся и ложись рядом, если уж приперлась, – он усмехнулся. – Сама же знаешь, что больше ты мне ни для чего не нужна. Так что быстро скидывай с себя мужскую одежонку и прыгай в мои объятия, – он снова усмехнулся. – Ты ведь шлюха, и не можешь долго прожить без мужского внимания. Так уж и быть, отделаю тебя по старой памяти.

Все это он произнес со слащавой улыбкой под тонкими усами, по которой так хотелось садануть чем-нибудь тяжелым вроде сковороды, но в этот момент я поняла другое. Вдруг неожиданно и неведомо откуда пришло откровение, что на самом деле я нужна ему совсем не как любовница. Нужна до зарезу, до такой степени, что он, не задумываясь о последствиях, лично отважился явиться за мной в дом своего дяди и не постеснялся устроить мне трепку чуть ли не прилюдно.

Да, я была нужна ему! И не просто как женщина. Да возжелай он утех со мной – сто раз мог бы послать слугу, как в старые добрые времена в Коимбре. Нет, здесь было что-то другое. И это «другое» давало мне силы и власть над своим высокородным любовником.

Я медленно подошла и встала напротив дона Альвару, по-крестьянски скрестив на груди руки, отчего мой живот выпятился вперед.

– Я беременна, – спокойно глядя в глаза его сиятельству, сообщила я. – И хочу, чтобы вы позаботились о своем ребенке.

Какое-то время мы смотрели друг на друга.

– Беременна от меня? – уточнил граф. В этот момент он был беспомощнее младенца.

– Вашим первенцем. Хоть мой ребенок и будет незаконнорожденным, – уточнила я. – Я готова вернуться в ваш дом в качестве фрейлины или служанки вашей жены и, если вы этого пожелаете, любовницы лично для вас. С тем чтобы вы позаботились о нашем ребенке и подыскали мне место, где я смогу спокойно родить.

– Что ж, я сделаю все, что в моих силах, – граф Альвару постепенно собирался с мыслями, было похоже, что мои слова сшибли его с лошади и теперь он ползал в песке, пытаясь собрать свое оружие. – Но ты снова будешь служить мне верой и правдой! – наконец нашелся он.

– Аллилуйя, – закончила я.

Глава девятнадцатая. О том, как паж родил сына и стал матерью

Мы договорились, что дон Альвару займется поисками подходящего монастыря для меня, а пока я поживу еще некоторое время у дона Санчуса.

Вернувшись домой, я поднялась к себе и плакала, уткнувши лицо в подушку. Было тяжело думать, что больше никогда не увидеть мне бездельника Андреса и влюбленную в меня дуреху Клариссию, дона Санчуса и даже старого Карнелиуса, к которым я успела привязаться.

Я наплела хозяину, будто бы мне необходимо уехать в Коимбру, по делам моего отца, от которого я ждала вестей со дня на день, а через неделю за мной был прислан слуга графа. Так что все прошло без сучка и задоринки.

На прощание Клариссия подарила мне вышитый платок, а Андрес пояс, который мы купили на общие деньги.

Попросив разрешения пройтись последний раз по дому, я обошла все комнатки и уголки, потрогала новые тарелки и кастрюли и хотела уже уходить, когда кто-то положил мне руку на плечо. Я повернула голову, передо мной стоял Карнелиус. Повинуясь порыву, я обняла его. Было слышно, как где-то в доме пел сверчок, а на улице шумно пили воду кони.

– Прощай, дочка, храни тебя и твоего ребеночка Господь! – прошептал мне на ухо старый хитрюга, утирая слезы и прижимая палец к губам, как бы прося не разглашать его тайну.

Никогда больше я не видела этого непостижимого человека, разгадавшего мои тайны, в то время как сам великий дон Санчус не смог даже приблизиться к ним.

Я рожала в монастыре Святой Марии Магдалины, что в дне пути от Ковильяна.

По словам святых сестер, все прошло на редкость удачно и быстро. Я так не считала, потому что не была подготовлена к подобным испытаниям и не представляла, чего ждать и как к этому событию готовиться.

Ребенка мне не дали, сказав, что я, мол, уже сделала свое дело и теперь о нем позаботятся другие. Мою грудь туго перевязали шалью, после чего дозволили отдыхать и бездельничать сколько душе заблагорассудится.

Впрочем, через неделю явился присланный за мной слуга графа. Облачившись в мужскую одежду, – слуга не получил распоряжения относительно того, что мне понадобится платье, – я тронулась в путь.

Мне снова пришлось сделаться молодым человеком, сыном купца из Коимбры, который после ранения был вынужден отлеживаться в монастыре под присмотром милосердных монахинь. Эта история сложилась в голове сама собой, едва только я поняла, что судьба снова втиснула мне шпоры в бока, приказывая пошевеливаться.

Глава двадцатая. О том, как дочь купца стала виконтессой

Еще одна неприятность – мой сладчайший любовник, по всей видимости, забыл, по поводу чего я прохлаждалась в любезном моему сердцу монастыре, и прислал мне оседланную на мужской манер лошадь, а не карету. Ссылаясь на ту же мнимую рану, я была вынуждена ехать боком или идти пешком.

Проехав с полпути, мой провожатый вдруг свернул с дороги, так что я было заподозрила измену, вытащив из ножен короткий меч, который привыкла носить с собой еще в бытность путешествий вместе с доном Санчусом, но тут мы подъехали к небольшой церквушке. У дверей нас ждал сам граф.

Сняв с седла и поцеловав в губы, он отвел меня в просторный белый шатер, расположенный за церковью, так что я сразу и не приметила его. Там на подушках лежали женские вещи.

Повинуясь приказу, я умылась и переоделась, закрыв лицо мантильей, после чего граф отвел меня в церквушку, где у алтаря нас уже ждал священник, рядом с которым суетился тощий маленький человечек с лицом мелкого жулика и проныры.

– Для того чтобы попасть в свиту к моей жене, дорогая Франка, тебе необходимо прямо сейчас выйти замуж и стать дворянкой, – пояснил происходящее Альвару. – Еще несколько мгновений, и ты сделаешься всеми уважаемой женой господина Алвиту. – Он подтолкнул меня к моему будущему мужу, делая знаки, чтобы я не спорила и приняла происходящее как должное.

Но тут не выдержал уже жених.

– Позвольте, дон Альвару, так же дела не делаются! – заверещал он, дергаясь и приплясывая вокруг нас в попытке разглядеть мое лицо под плотной вуалью. – Когда мы договаривались, вы не говорили, что невеста так хороша. Если она красавица, я хочу вдвое, нет, вчетверо против того, что вы мне обещали! Или право переспать с ней в вашем шатре прямо после венчания! Я дворянин, черт возьми, и право первой ночи – вопрос принципа.

– Да уймитесь вы, дон Алвиту. Уговор есть уговор. И решись я сейчас сесть на коня, доскакать до Ковиньяна и бросить клич, сразу же соберутся кортесы бесштанных и благороднейших донов, каких только когда-нибудь видел свет божий! Соглашайтесь на свои сто реалов или убирайтесь куда подальше.

– За сто реалов женитесь сами! – дон Алвиту в сердцах бросил на пол шляпу, скрестив худосочные ручки на груди. – А я, как благородный человек, как дворянин Алвиту виконт Фару, не женюсь менее чем за триста.

– Возьмите свои триста, – с нескрываемой злобой Альвару сунул Алвиту кошелек.

Тот принял его воистину королевским жестом, взвесив на руке и определив таким образом, что его не обманывают, после чего подал мне руку.

– А ваша дама часом не является парнем, уж больно она высока да широка в плечах? – как бы между прочим осведомился он, поворачиваясь к Альвару и продолжая вести меня к алтарю. – За парня я, пожалуй, продешевил. Учтите, дон Альвару, если вы принуждаете меня против ясной воли моего Господа жениться на юноше, то я хотел бы получить за это как минимум пятьсот.

– Даю вам слово, что она женщина, – Альвару с трудом скрывал отвращение, которое вызывал в нем мой жених.

В самых недобрых предчувствиях я подошла к святому отцу, опустившись вместе с доном Алвиту на колени. Священник торопился, путая слова и портя торжественность обряда. За моей спиной Альвару требовал, чтобы венчание проходило еще быстрее. Наконец мы произнесли традиционные «да», и нас отпустили. Мой жених раскраснелся, его лоб покрылся испариной, и редкие светлые волосики прилипли к лицу.

После венчания граф, даже не поклонившись Алвиту, грубо взял меня под локоть и на глазах у новоявленного мужа увел в свой шатер. Там, все еще ругаясь из-за непомерных расходов и проклиная дона Алвиту, он овладел мной, смеясь и радуясь как ребенок, что отныне будет спать с виконтессой Фару, доньей Алвиту. Мне было не до смеху, так как любое движение Альвару отзывалось во мне острой болью, но слава богу он скоро натешился.

– Алвиту когда-то были одним из славнейших родов королевства, но его слава и капитал утонули в дешевом вине, – пояснил он, завязывая штаны. – Теперь последний представитель некогда благороднейшего рода не более чем ярмарочный шут.

Он повернулся взять кувшин с вином, в то время как у входа в шатер раздался слабый стон. Я вскрикнула, инстинктивно пытаясь найти меч, который обычно носила с собой, будучи в мужском костюме.

Не закончив с гардеробом, Альвару схватил свой меч и бросился туда, где только что кричали. Я услышала проклятия и лязг стали, наткнувшейся на сталь.

Несколько секунд шел бой, после чего одна из стен шатра вдруг окрасилась красным, словно какая-то хозяйка плеснула на нее ягодным соком. С окровавленным мечом Альвару вошел в шатер, его качало. Я вскочила и подлетела к нему, думая, что он ранен и нуждается в помощи.

– Благородный род! Да, действительно, благородный. Последний в роду Алвиту не сумел выдержать моих оскорблений.

– Он напал на вас? – я прикрыла рот ладонью. – Мой муж, дон Алвиту, которому вы только что заплатили за то, чтобы он сделал меня своей женой и порядочной женщиной, напал на вас?

– И сделал вдовой, – граф стоял, уставившись на свой меч. – Он решил за благо оставить вас вдовой. Я хотел, чтобы вы всего лишь носили его имя, в то время как он пьянствует в кабаках с местными забулдыгами и бездельниками. Его же смерти, видит Бог, я не желал. Но теперь он убил моего оруженосца и…

– И мне снова следует переодеться Ферранте Сорья? – я нервно рассмеялась.

– На этот раз нет, милая Франка, донья Алвиту. Теперь вы отправитесь со мной в Ковильян, где будете представлены моей жене. Правда, она еще не знает о вашем вдовстве, но да, возможно, это и к лучшему. Я обидел дона Алвиту, и он мог заявить протест королю, что я увез его красавицу жену. А так, нет мужа – нет проблемы.

Добравшись до Ковильяна, мы зашли в первую попавшуюся лавочку ростовщика и купили мне несколько платьев и сундучок, в который тут же сложили покупки.

Я удивилась тому, что все это делалось столь открыто, буквально под боком графини. Ведь той могли доложить о странных покупках мужа. Но, как выяснилось позже, молодая семья Альвару была отозвана ко двору принца Педру в Лиссабон, и едва меня представили Литиции Альвару, как пришлось спешно собираться в дорогу.

Глава двадцать первая. Лиссабон

Лиссабон сразу же поразил меня своей роскошью и одновременно с тем нищетой.

Почти все дворцы были выполнены в восточном стиле и говорили о своих нынешних владельцах только разномастными гербами, те красовались на воротах и знаменах, свисающих наподобие драконьих хвостов. Бывшие чайные, где мусульмане привыкли пить прохладительные напитки, валяясь на удобных диванах, лакомясь сушеными фруктами и лепешками с медом, теперь торговали вином. Прежде изящные диванчики оказались продавлены и местами подраны во время драк, их покрывали пятна крови и рвоты.

Несмотря на то что весь двор одевался на французский и итальянский манер, простой люд ходил в широких портах, с широкими же поясами и в просторных рубахах. Многие носили халаты и короткие штаны. На головах почти у всех мужчин под широкополыми шляпами виднелись разноцветные вылинявшие и пропахшие потом платки. Некоторые повязывали платки не только на головы, но и на шеи.

Несмотря на то что семейству Альвару и его слугам были выделены несколько комнат во флигеле, принадлежавшем принцу и принцессе, граф тут же купил себе небольшой дом, намереваясь в дальнейшем достроить его, прибрав к рукам недавно выставленный на продажу соседский участок с садиком, искусственным ручьем и небольшим, но уютным домиком, который Альвару собирался либо снести, либо отдать слугам. На домик зарилась я.

Недалеко от нового жилища графа Альвару располагались знаменитые бани, где лет пятьдесят назад один местный волокита, сойдя с ума, умертвил за ночь сразу сорок своих наложниц, с каждой из которых перед этим он имел любовное дело. Так что оставалось догадываться, то ли означенный сеньор это самое любовное дело знал в самых общих чертах, не доставляя радости своим женщинам, а только соревнуясь неизвестно с кем на скорость, либо речь шла о каком-то необыкновенном чуде, и безымянного волокиту следовало причислить к рангу божьих избранников. Так или иначе, но народ валом валил полюбоваться на знаменитые ванны, некогда полные крови прелестных женщин.

Сразу за банями открывался вид на великолепные ворота Святого Якова, поставленые славной дочерью Афонсу Храброго королевой Урраке, державшей в повиновении Леон и Кастилью. Королеву в Лиссабоне любили и почитали, тем не менее, как я ни пыталась вызнать, никто не мог с уверенностью сказать, в честь чего поставлены эти самые врата.

Сохранилось поверье, что для того, чтобы день прошел удачно, необходимо, помолившись святому, дотронуться рукой до изображения птицы на вратах. Много раз я видела, как кареты и носилки специально останавливались в этом месте, после чего отдергивалась занавеска и оттуда выпархивала лилейная ручка в изящной перчатке. Она быстро касалась крыльев или шеи птицы и тут же ныряла в сумрак кареты.

За вратами Святого Якова начиналась дорога к замку, по которой я обычно ездила вместе со своей госпожой Литицией Альвару. Проезжая мимо божьего храма, что в прежние времена был мечетью, мы останавливались и минуту молились, после чего ехали дальше.

Нескладная то была церковь, одно слово – переделка. Конечно, святые отцы освятили бывшую мечеть, и на ее крыше теперь сиял огромный, точно сброшенный с грозного неба и с размаха пронзивший купол здания крест. Тяжелый, он впился в изящный голубовато-золотой купол, норовя расколоть его на две части. Возможно, королю следовало позаботиться о том, чтобы крест был выкован по размеру, но несоответствие бросалось в глаза только приезжим, в то время как сами лиссабонцы считали тяжелый крест на крошечной церквушке вполне нормальным и привычным для глаз явлением.

Сквозь новую побелку причудливым узором выступала арабская вязь. Как мне сказали, тут была некогда написана первая сура Корана «Нет бога, кроме Аллаха», которую надлежало читать каждому проезжающему или проходящему мимо. С каждым днем странные буквы становились все отчетливее и отчетливее, проступая из-под побелки, точно само солнце выжигало их, пока в один прекрасный день не засияли на католическом храме как только что написанные.

Во всем остальном Лиссабон мало чем отличался от, скажем, Коимбры, где почти все мусульманские храмы были попросту заколочены или превращены в склады, а христианские отстроены заново.

Поскольку Лиссабон являлся официальной резиденцией короля и его двора, сюда не переставало стекаться множество людей, считавших, что именно здесь их ждет слава и успех. Для таких искателей счастья и удачи строились огромные и нелепые на вид дома, комнаты в которых сдавались в наем.

Обычно несколько богатых и предприимчивых людей скупали целый квартал бедняцких трущоб, где-нибудь недалеко от центра города за сущие гроши. Кроме того, желающим расстаться со своим имуществом добровольно помогали переселиться в такие же лачуги, но только на окраине. Нежелающих продать свое жилье незамысловато жгли, после чего все оставшиеся на участке постройки безжалостно сносили, садики выкорчевывали, а на их месте возводили полуказармы-полугостиницы.

Причем занятие это в конечном итоге давало такие барыши, что на какое-то время домовладельцы попали под наблюдение купеческой общины и воровской гильдии, имевших реальную власть в столице. С владельцев этих доходных домов ежемесячно срывали здоровенные куши – не только члены правительства, но и контролирующие порядок в районе воры и убийцы. Время от времени кого-то из непрерывно богатеющих домовладельцев находили с перерезанным горлом, однако это ни в коей мере не останавливало жажды строительства и наживы.

Для защиты своих интересов домовладельцы обратились было за помощью к королю, но тот запросил чуть ли не по пятьдесят реалов за круглогодичную охрану каждого дома. Тогда, впервые собравшись все вместе, домовладельцы создали собственную гильдию с черной кассой и отрядами стражи. С их помощью они теперь не только защищались от вымогателей, но и с удвоенной силой распространяли свое влияние на беднейшие кварталы Лиссабона, отбирая, выжигая, сметая все на своем пути, для того чтобы создать новое.

Глава двадцать вторая. Донья Инес де Кастро

Я не буду здесь подробно описывать, как выглядел королевский замок и какие в нем царили нравы. Замок как замок. Отличная крепость на случай войны. Что же до нравов… Видели ли вы когда-нибудь клубок змей? Если да, то эти животные ничто по сравнению с придворными, собравшимися вокруг короля Афонсу Четвертого и его единственного сына Педру, наследника престола.

Это было то славное время, когда дворянство, ругая последними словами процветающих в результате торговли купцов, уже не гнушалось, как в былые времена, выдать за богатенького простолюдина дочь или подыскать невесту с приданым для сына. Сильная купеческая кровь вовсю смешивалась с дворянской, рождая новое, не похожее на предыдущее поколение.

Настала весьма странная пора, когда если бы кто-то и выдал мое истинное происхождение, это не послужило бы поводом для судебного разбирательства. Или суд закончился бы так же быстро, как и начался. Так как купцы требовались всем. Дворяне и даже сам король нуждались в их деньгах, кораблях и связях. Купцы помогали переправлять почту и доставляли на своих кораблях королевских гонцов. Купечество считалось своеобразной знатью, чуть выше простого народа, но ниже дворянства.

Должно быть, при дворе еще не до конца была выработана политика отношений с купеческой знатью. Все сводилось к тому, что торговцев ругали, называя наглыми дорвавшимися до власти и королевских милостей собаками, но в то же время их опасались трогать: себе дороже.

Купеческие дочери, вышедшие недавно за дворян, проникли даже в королевский замок.

Я была знакома с тремя новоявленными грандессами и понимала, что на их неотесанном фоне я выглядела почти как природная дворянка. Хотя по сравнению с дочерьми и женами рыцарей мои манеры оставались грубы, а речь излишне проста и незатейлива. Поэтому я предпочитала молчать и слушать. Говорят, именно таким образом можно сойти за умного, не являясь таковым.

Шел 1342 год.

При дворе короля Афонсу Четвертого самой красивой женщиной считалась фрейлина принцессы Констансы[3], несравненная Инес де Кастро. Воистину ее красота поражала и ошеломляла, заставляя как мужчин, так и женщин невольно оборачиваться на нее, не смея оторвать взгляда. При этом сама донья Инес вела себя столь целомудренно и кротко, была настолько добра, мила и обходительна, что временами казалось, что она сама страшится и смущается исходящей от нее колдовской силы.

Надо сказать, все дамы при дворе точно на подбор имели темные волосы. В то время как прекрасную Инес, которой только что исполнилось двадцать два года, сама природа одарила белыми густыми локонами, доходившими до поясницы. Обычно служанки вплетали в ее прическу жемчужины, и те блистали на ее волосах, точно лучики солнца в морской пене. Глаза у доньи Инес имели оттенок серого осеннего неба. Кожа, точно наитончайший шелк или нежнейший атлас, походила на лепесток розы.

Донья Инес, статная и красивая женщина среднего роста, могла похвастаться большой грудью и тонкой талией. Нежнейшие руки ее, казалось, ни разу не держали уздечки и не делали никакой другой, даже самой легкой, работы, а походка больше подошла бы заправской танцовщице, нежели придворной даме. Свое томное и мягкое тело донья Инес носила так, словно оно не весило ни унции. Легкая, как цветочная фея, она летала по замку, смеясь и беседуя с придворными.

Красавица испанка всего два года как находилась при португальском дворе, но уже снискала себе почет и уважение среди придворных, несмотря на то, что была незаконнорожденной. А всем известно, насколько кичливы гранды Португалии, как они любят поговорить о своих предках, нередко тратя собственные жизни на запоминание и сохранение благодарной памяти о чужих заслугах.

С доньей же Инес все было достаточно парадоксально. Как дочь кастильского вельможи Педро Фернандеса де Кастро, она могла претендовать на королевские почести, так как де Кастро находились в родстве с несколькими королевскими домами. Но то, что ее мать, Альдонса де Вальядарес, являлась всего лишь любовницей ее отца, напрочь перечеркивало возможность счастливой судьбы девушки. Тем не менее в Португалию она приехала в свите принцессы Констансы, где находилась на правах ее кузины и ближайшей родственницы.

На самом деле здесь донью Инес де Кастро стали звать на португальский манер – Инеш или Иниж ди Каштру. Но я буду называть ее так, как она сама произносила свое имя, как называли ее все те, кто ее любил и был предан ей до гробовой доски, – Инес де Кастро.

Ни разу я не видела донью Инес сердитой или ругающей за какую-нибудь провинность прислугу. Ее настроение всегда оставалось ровным и весьма приятным для окружающих. Кроме того, донья Инес была прекрасно образованна и для женщины весьма начитанна.

Словом, я влюбилась в нее сразу же и бесповоротно, признав ее самой красивой, приятной и обворожительной женщиной на земле.

Глава двадцать третья. О том, как тупое копье, ржавый шлем и грязный плащ спасли королевскую особу

Однажды, проходя по крытой галерее, где обычно в ночное время прогуливается охрана, я заметила донью Инес сидящей в маленькой нише и тихо о чем-то вздыхающей. Решив, что она что-то потеряла и нужно ей помочь, я подошла и спросила ее об этом.

– Ах, милая Франка, ничего не нужно. Я сама и есть виновница всех моих невзгод. И очень скоро потеряю самое дорогое, что дал мне Господь. Никто уже не сможет спасти меня от злой судьбы.

Удивленная таким ответом, я села рядом и начала допытываться у благородной донны, что же произошло, пока та не сдалась и не поведала причину своих горьких вздохов.

Оказывается, госпожа де Кастро назначила свидание одному из наших рыцарей, имени она мне не назвала. Но, должно быть, о свидании каким-то образом стало известно сенешалю замка, после чего тот велел всем женщинам перебраться из левого флигеля, где находились комнаты фрейлин, и выставил там тайную охрану. Несчастная Инес не могла не только добраться до своей комнаты, чтобы оставить там условный знак отмены свидания, но и выйти из замка, с тем чтобы, встретив рыцаря, предупредить его.

Я задумалась. Судя по тому, что сообщила мне донья Инес, проклятый сенешаль решил устроить засаду прямо в ее комнате либо где-нибудь поблизости, чтобы прошедший на женскую половину рыцарь уже не смог отвертеться. Какую цель преследовал сенешаль? Либо убийство рыцаря, либо скандал.

Не стоило большого труда понять, что донья Инес встречалась с женатым рыцарем, иначе их беду мог бы решить любой священник, соединив любовников узами тайного брака. А если так, стало быть, надоумить сенешаля устроить охоту могла жена рыцаря или ее родственники. Кто же она – женщина, способная науськать на след самого сенешаля королевского замка? Принцесса, герцогиня или особа по меньшей мере королевской крови. А значит, готовятся переворот или, во всяком случае, грандиознейшие неприятности. Все знают, что от крохотной искорки может вспыхнуть целый стог соломы, а из случайно выплывшей интрижки при королевском дворе…

Я посмотрела на молча наблюдавшую за мной донью Инес и предложила помощь. Сначала та отказывалась, говоря, что у меня все равно ничего не получится, так как коварный сенешаль не пускает во флигель ни одну женщину. На что я возразила, что намерена переодеться мужчиной: уж кому-кому, а мне такая метаморфоза не в новинку, и я надеялась, что и на этот раз не дам маху. Наконец она сдалась и доверила мне алую накидку, которую следовало повесить на решетку окна в ее комнате или рядом в комнате ее служанки.

Пообещав сделать все, что будет от меня зависеть, я побежала к себе и быстро переоделась в мужское платье. Но это ещё не все. Притаившиеся возле комнаты госпожи де Кастро воины ждали появления рыцаря. Но вот знали ли они конкретно, кого ждут, или должны были схватить первого попавшегося, я понятия не имела. Поэтому следовало действовать особенно аккуратно.

Вернувшись к донье Инес, я попросила немедленно отправить в ее комнату какого-нибудь слугу. Сидя в галерее, мы проследили за тем, как тот вошел во флигель и откуда его вскоре вытолкали взашей. Теперь я знала наверняка, что люди сенешаля ждут конкретного человека.

Прямо под нами находилась оружейная. Спустившись туда, мы подобрали мне доспехи вроде тех, что носили копейщики замка. При помощи доньи Инес я застегнула непроницаемый шлем и закрепила броню, которую обычно надевали на посту. Взяв в руки турнирное копье и нацепив на себя длинный безобразный, точно шкура ящура, тяжелый плащ, я попросила донью Инес обмотать тряпицей мое колено.

После того как она завернула болты и застегнула ремни на моих доспехах, я почти не могла согнуться.

– Для чего нужна повязка и зачем вам этот грязный, страшный плащ, который точно вырыт из могилы? – поинтересовалась госпожа де Кастро, стоя передо мной на коленях и пытаясь нести непосильное бремя оруженосца. – И зачем вам тупое турнирное копье? Какой дурак поверит, что вы копейщик, если вместо обычного копья у вас будет эта дубина?

– В том-то все дело! – Я подняла было забрало, но оно тут же вернулось на свое место, больно щелкнув меня по нижней челюсти. – Я одета так же, как и все остальные, но при этом такого воина тут никто не видел, а значит, я должна чем-то отвлечь внимание. Пусть это будет грязный плащ и турнирное копье вместо обычного. Потом все скажут, что видели дурака в старом плаще, который спьяну взял не то копье. Что же касается повязки, то никто не обратит внимания на то, что она надета поверх доспехов, зато все станут утверждать, что воин был ранен в ногу. Кроме того, перевязанная нога позволит мне изменить походку, так что… – я не успела закончить свою мысль.

В это время кто-то проходил по коридору мимо оружейной, звеня доспехами и стуча по полу копьем. Вместе с доньей Инес мы притаились ни живы ни мертвы. Когда шаги затихли, она сама подтолкнула меня к двери, перекрестив на удачу.

Опираясь на тяжеленное копье и похрамывая, я кое-как спустилась вниз по лестнице. Алая шаль свисала у меня с плеча, на манер шарфа, – еще один отвлекающий момент. Каждый, кто видит воина с женским шарфом или перчаткой на шлеме, понимает, что тот, скорее всего, только что виделся со своей дамой и получил подарок из ее нежных ручек. А когда люди начинают домысливать то, чего и в помине не было, они перестают видеть реальные вещи.

Всем этим премудростям я научилась у дона Санчуса, когда служила у него. Он не переставал настаивать, чтобы я больше наблюдала и примечала за другими, стараясь не спешить с выводами.

Спокойно я пересекла двор, продолжая опираться на неудобное копье и выставляя на всеобщее обозрение алую тряпку. Несмотря на то что сквозь щель забрала нереально было рассмотреть мое лицо, я все же не стремилась стать разоблаченной.

Проходя мимо крыльца, на котором за колоннами в тенечке мирно играли в кости два стражника, я вытащила несколько монет и, неловко поскользнувшись на ступеньках, рассыпала их по полу. Эффект последовал такой, какого я и ожидала. Стражники принялись собирать деньги, оттесняя меня и чуть ли не заталкивая в охраняемую ими же дверь флигеля.

Оказавшись в коридоре, я ускорила шаг и добралась до лестницы, где пришлось немного притормозить. Чертовы наколенники, по всей видимости, давно уже не смазывались, так что каждое движение в буквальном смысле слова давалось мне со скрипом. Тем не менее я поднялась на второй этаж, обливаясь потом и продолжая упрямо волочить за собой копье.

Возле комнаты доньи Инес я остановилась и прислушалась. Все было спокойно. Прочитав краткую молитву, я открыла дверь и, войдя в крошечную комнату, быстро повязала шаль на решетку, только после этого позволив себе вздохнуть с облегчением. Теперь мне следовало вернуться в галерею.

Стараясь меньше скрипеть при ходьбе и обещая себе при возможности нажаловаться на коменданта, отвечающего за сохранность доспехов, я вышла в коридор, как вдруг расслышала торопливые шаги на лестнице. Одним прыжком я отскочила от комнаты доньи Инес и успела сделать несколько шагов, когда меня окружила стража. Проснулись все-таки, лентяи!

– Кто ты, черт возьми, такой и что делаешь на охраняемой территории? – спросил один из стражников. Из-под раскрытого забрала торчали здоровенные усищи, которые он непременно прищемил бы, окажись на нем мой ржавый шлем.

– А чего ради ее охраняют? – вопросом на вопрос ответила я. Под шлемом мой голос сделался гулким, точно звучал из гробницы.

– Ваша милость, я собственными глазами видел, как этот деревенщина прошел сюда с красной тряпкой, а теперь ее нет! – вмешался в разговор толстяк, который собирал монеты на крыльце.

– Где чертова тряпка? – офицер впился взглядом в прорезь забрала.

– Ваша милость, благородный сеньор, – я развела руками, оттесняя стражников своим неуместным копьем, – вот если бы я что-нибудь взял, тогда другое дело… – я рассмеялась под шлемом.

– Сними с головы кастрюлю, хочу поглядеть в твои бесстыжие глазки, – приказал офицер.

Тут же я почувствовала, как чьи-то руки попытались поднять забрало, но ничего не получилось.

– Заело, – виновато пояснила я. – Проржавело, проклятое. Думал, у знакомой девки, что служит здесь поломойкой, разжиться каким ни на есть маслом да смазать шлем, а то, чувствую, ваша милость, помру я в нем. Как есть помру. Но может, вы расщедритесь и дадите мне малость маслица? А?

– Еще и маслица ему! Будешь знать, дубина, как не чистить доспехи! – судя по взмаху руки офицера, я поняла, что тот был не прочь отвесить мне оплеуху, но в последний момент передумал руки о мой шлем ломать.

– Вы посмотрите, ваша милость, какой на нем грязнущий плащ. Такое чувство, что в него не единожды блевали! А копье? Умора, а не копье! Ты что ж, браток, на рыцарский турнир с такой штуковиной собрался?!

– А если бы и на рыцарский?! – начала огрызаться я. – А куда мое копье делось, откуда мне знать? Проснулся, а копья нет. Где копье? Не иначе как какой-нибудь шутник навроде тебя его и умыкнул! Что я теперь своему начальству доложу?! Копья нет, шлем зажало. Плащ… – я махнула рукой. – Может, хоть шлем поможете отпереть. А?.. А то совсем позорно в таком виде на выволочку являться. Поможете, служивые, а?..

– Может, и правда, помочь парню? Ему еще плащ в порядок приводить. За копье когда еще рассчитается? – Какой-то сердобольный лучник протянул было ко мне руку, пытаясь поднять забрало, но офицер тут же пихнул его в поддых, мол, не лезь вперед командира без приказа.

– Обыщите его, – услышала я, холодея под доспехами.

– Ага, обыщите меня, господа хорошие. Может, заодно и шлем проклятущий стащите. Только вот одна мелочь – как честный человек обязан предупредить…

Потянувшиеся ко мне солдаты торопливо отдернули руки.

– Не посчитайте за оскорбление, благородный сеньор, – обратилась я к приказавшему обыскать меня офицеру. – Только вынужден наперво сообщить, что я в трауре. Глубоком трауре.

– Какое мне дело до твоего траура, собака?! – заорал офицер, сжимая рукоятку меча так, как обычно сжимают хлыст.

Готова была отдать руку на отсечение, что он лучше знал, как обращаться с бичом, нежели с мечом. Однако я оставила свои наблюдения при себе, не пытаясь увернуться от удара. В моих доспехах это казалось глупым. Да и не стал бы меня рубить офицер в присутствии подчиненных, наподдать – другое дело, но только не убивать.

– Так в краях, откуда я родом, во время траура нельзя мыться и задницу подтирать, – глубокомысленно изрекла я, сама чуть не падая со смеху.

– И давно ты, засранец, в таком трауре? – осведомился офицер, в то время как солдаты начали затыкать носы и махать перед собой в воздухе, словно вдруг учуяли что-то зловонно-омерзительное.

– Второй месяц, потому, как по отцу полагается глубокий траур аж в полгода, – я покачала головой. – Вот если бы по тетке или…

– Месяц не срок, – один из воинов схватил меня за ремень.

– Но три дня у меня был злющий понос, – не сдавалась я. – Свидетелем тому стал мой несчастный плащ, который вы можете рассмотреть и даже обнюхать.

– Гоните этого дристуна прочь! Пусть объясняется со своим офицером, а меня вывернет, если я проговорю с ним еще хоть одну минуту, – наконец сдался офицер.

После этого меня огрели по спине моим же копьем и, придав скорости, здоровенным пинком выбросили во двор. Скрипя ржавыми наколенниками и ругаясь как лодочник, я поковыляла туда, где меня ждала донья Инес.

Глава двадцать четвертая. Тайная семья принца Педру

Обожаю наших господ за их предсказуемость. Чем меньше звание офицера, тем больше гонор. Тем больше он тявкает, пытаясь выказать свою значимость и силу.

Вращаясь среди высшей знати, я ни разу не видела таких амбиций, такого болезненного тщеславия и одновременно с тем такой верности долгу, какие выказывают люди бедные. Нищие рыцари хорохорятся точно надутые индюки, полагая, что ведут себя подобно отпрыскам благородных семейств, в то время как до королей и их приближенных им как до звезд. Наслышанная о былом богатстве своей семьи дама мнит себя знатной, требуя, чтобы муж, дети и единственная черная девка приносили ей почести, равные королеве.

Видела я и королеву. Королеву Испании, когда уже многим позже в Мадриде мы с Альвару были представлены ко двору. Это была достаточно простая и доброжелательная женщина с широким лицом и большими руками, больше подходящими для молочницы. На моей памяти она не прочла ни одной книги и интересовалась только тем, что кушал и куда ездил за день ее любимый сынок. Она могла часами обсуждать подстреленных на охоте уток, взвешивая их на руках и рассказывая о славных охотах времен ее батюшки.

Графиня, в свите которой я состояла, хоть с виду и напоминала нежного и кроткого ангела, которому нет никакого дела до земной суеты, больше всего заботилась о своем супруге, собирая для него сплетни и пытаясь хоть как-то помочь ему в деле продвижения по службе. Она могла часами просиживать с женой генерала Кастелу, рассказывая о своем ненаглядном Луиджи и ожидая того, что та в свою очередь передаст о подвигах графа мужу. В общем графиня Альвару, при всей своей хрупкости, оказалась обыкновенной интриганкой и сплетницей, чьи амбиции однажды стоили королевству гражданской войны, но об этом позже.

Что же касается несравненной доньи Инес, с которой я подружилась после услуги с шалью, то та была действительно ангелом.

Внебрачная дочь гранда, она не могла рассчитывать на хороший брак, однако и не собиралась выходить замуж, так как ее любовь, ее рыцарь, которого я спасла в тот день, повесив условный знак на решетку окна, оказался не кем иным, как принцем Педру.

Их связь продолжалась уже несколько лет. Проводя все свободные часы с божественной подругой, Педру прижил с ней двоих детей. Правда, Афонсу, названный так в честь короля, умер сразу после рождения, а дочке тогда было около восьми месяцев. Третьего ребенка донья Инес носила под сердцем.

Госпожа де Кастро и принц были воистину прекраснейшей парой! Педру действительно любил Инес, они встречались тайно, и за время их связи принц умудрился не попасть в сети ни одной придворной прелестницы и не воспользоваться услугами ни одной блудницы. Что было воистину чудом, учитывая царившие повсеместно свободные нравы.

Обычно Педру селил Инес в одном из своих замков, по соседству от основной резиденции, местоположение которой менялось в зависимости от монаршей прихоти. Там они жили своей семьей, никого не трогая и стараясь не вызвать подозрений. Тем не менее об Инес так или иначе знали все. Моя же неосведомленность в связи с этим объясняется тем, что вместе с графиней Альвару я совсем недавно оказалась в Лиссабоне и не могла сразу же войти во все обстоятельства придворной жизни.

Постоянная связь, казалось, давала некоторую надежность положению этой молодой пары, но в последнее время терпению короля пришел конец. Все чаще он сравнивал чахоточную, стоящую одной ногой в могиле невестку и цветущую счастливую любовницу сына, которая своей красотой, здоровьем и жизнелюбием словно отнимала жизнь у принцессы, подобно тому, как сорняк забивает благородную культуру, лишая ее воды и солнечного света.

Кроме того, Педру и его жена Констанса не имели детей. Ее высочество родила двоих мальчиков, которые умерли еще в раннем младенчестве, и теперь героически старалась подарить принцу и всей стране третьего, хоть на этот раз здорового и крепкого наследника.

Из-за всего этого король и искал случая разобраться как-нибудь с тайной семьей своего сына. Такая возможность ему представилась через одиннадцать лет.

Часть II. Неожиданные повороты судьбы, или Новые расследования дона Санчуса

За то и кляну судьбину,

Что словно свирепый кат,

Казнила меня, безвинну,

Сперва вознеся на вершину,

Чтоб после низвергнуть в ад.

Ведь если б не погубил

Меня мой любовный пыл,

Я б ныне в огне не сгорала,

О чадах своих не страдала,

И слез бы никто не лил.

Гарсия де Резенде[4]

Стежок за стежком я вышчиваю подушку для графа Альвару. Подушку с марокканским узором, смысл которого не в силах постичь. Тонкая иголка тянет за собой золотую змейку-нитку. Когда нитка вслед за иголкой пронзает натянутую на круглых пяльцах материю, раздается тихий стон.

Я вышиваю, вспоминая. Стежок за стежком. Не могу припомнить свою жизнь день за днем. Как много важного стерлось из памяти, как много задержалось в ней пустого и малозначительного!

Например, как ни стараюсь, я не могу припомнить лица своего второго сына Горацио, когда Альвару разрешил ему жить с нами. Зато прекрасно помню малейшие подробности расследования дона Санчуса, с которым судьба снова и снова сводила меня, точно пытаясь мне что-то объяснить.

Стежок за стежком я вышиваю подушку по приказу графа Альвару. Пусть же все идет своим чередом. Не стану перескакивать через года и события.

Я вспоминаю…

Глава первая. Донья Перналь

При дворе принца Педру служил некто маркиз Мигель Перналь. С ним я была в некотором роде знакома еще во время его ученичества в университете Коимбры. Когда я приходила к своему возлюбленному, дон Перналь пару раз щипал меня за щечку или шлепал по заднице. Вот и все знакомство.

Тем не менее я крайне удивилась тому, что при первой встрече в замке он сделал вид, будто бы видит меня впервые. Такое чванство было странно еще и потому, что сам инфант Педру вежливо поклонился мне при встрече, осведомившись о моем здоровье после утомительного путешествия к королевскому двору.

При всех придворных Педру завел со мной пространный разговор, в котором дал понять, что прекрасно запомнил меня еще по Коимбре, но не намерен выдавать ни моего происхождения, ни обстоятельств, при каких мы познакомились. Он первым делом запомнил мое новое имя, не пытаясь при этом как-то задеть или высмеять меня.

Совсем другое дело дон Перналь. Несмотря на то что род моего покойного мужа был не в пример древнее и славнее его, он старался не замечать меня, не вступать в какие-либо разговоры и, упаси боже, кланяться мне. Меня это обижало, потому что я занимала должность придворной дамы при графине Альвару и вместе с ней была вхожа к принцессе Констансе, а значит, со мной просто обязаны были считаться остальные придворные.

Впрочем, от того, что я вышла замуж за благородного сеньора, в жилах моих не начала течь голубая кровь, я оставалась дочерью купца. А значит, все колкости, ухмылки и недомолвки на мой счет выносила спокойно, принимая их как должное, а попросту говоря, плюя на них с высокой башни. И там, где на моем месте благородная донна должна была упасть в обморок, я улыбалась. А где любая уважающая себя грандесса делала все, чтобы покончить с собой, я просто выходила из зала, делая вид, что меня зовут собственные неотложные дела.

Правда, мне скорее следовало пожалеть дона Перналя. Дело в том, что дон Мигель Перналь стал невероятно беден. Как рассказали камеристки принцессы, он уже три года не мог участвовать в турнире, у него не было ни в чем выйти, ни чем биться. Его конь представлял собой обтянутый кожей скелет, о котором за давностью лет просто позабыла смерть. Одежда имелась лишь та, что на нем: затертая до дыр узкая курточка коричневого цвета и красноватые штаны, которыми погнушался бы самый последний лакей дона Альвару. Дон Перналь носил вылинявшую шляпу, поля ее висели, вместо того чтобы торчать, как у благородного сеньора, а перо больше походило на хвост облезлого кота. Кроме того, дон Мигель был невероятно тощ и низок ростом, так что складывалось впечатление, что он голодал с самого детства. Меч дона Перналя оставался старым и славным, но драгоценные ножны давно пошли на уплату кредиторам, а некогда украшенная кровавым карбункулом рукоятка нынче поблескивала тусклым стеклом. Вместо кинжалов из-за пояса дона Перналя торчали лишенные лезвий рукояти. Словом, он являл собой достаточно жалкое зрелище. Так что придворные дамы за глаза придумали ему прозвище Заплатанный Рыцарь.

Казалось, ничто не способно было каким-либо образом изменить жизнь этого несчастного человека. Но однажды произошло чудо, и наш Заплатанный Рыцарь вдруг преобразился почти до неузнаваемости. Появился отороченный беличьим мехом плащ, новая дорогая шляпа, сапоги с золотистыми раструбами и широкий пояс. Грудь дона Перналя теперь украшала золотая трехрядная цепь, кроме того, несмотря на светский раут, при нем было столько оружия, будто он собирался на войну, а не на танцы.

Загадка разрешилась довольно-таки быстро. Оказалось, что он женился на дочери одного незнатного, но невероятно богатого дворянина, как говорили, нажившего себе состояние разбоем или пиратством. Одно плохо. Супруга нашего Заплатанного Рыцаря оказалась урод уродом.

Маленькая карлица с невероятным скособоченным горбом и сметливыми черными глазками в один прекрасный день предстала пред светлые очи короля. Несмотря на огромное богатство, которое взял в приданое дон Перналь, все были поражены безобразием его жены и жалели несчастного супруга, чей постельный долг многим казался совершенно невыполнимым.

Придворные кавалеры клялись и божились, что лучше бы позволили четвертовать себя, быть сожженными или закопанными заживо в землю, но только бы не лежать на одной простыне с такой уродкой. Мужчины отворачивались от безобразной грандессы, плюя на нее как на черта и перекрещивая пальцы. Дамы не могли найти в себе силы, для того чтобы просто перемолвиться с ней двумя-тремя фразами. Придворный лекарь господин Флафиус запретил всем беременным или имеющим оные предположения смотреть в сторону ужасной доньи Перналь и даже дышать с ней одним воздухом. После чего «тяжелыми» сочла себя половина наших дам, вкупе с теми, кто не замужем.

Меж тем такое отношение к молодой супруге могло серьезно обидеть дона Перналя, поэтому его сиятельство граф Альвару отвел как-то меня в сторонку и потребовал, чтобы я свела дружбу с уродкой. По его словам, я не являла и седьмой части изнеженности придворных дам, а следовательно, могла подружиться даже с чертом. Подвиг сей следовало свершать не более двух недель – срок, в который король был вынужден терпеть жену своего приближенного, после чего муж увез бы ее в одно из имений, чтобы она больше не показывалась при дворе.

Умывшись святой водой, надев под платье охранный пояс из церкви Святой Ангелики и залив в себя изрядную кружку крепкого вина, я явилась в гостиную, где уже ждала меня донья Перналь.

Подали печенье, но у меня комок встал в горле в присутствии этого исчадия ада. Разговор начался с традиционных приветствий и вопросов о здоровье.

Потом как-то неожиданно уродка начала рассказывать мне об имении своего отца, где она жила, и о женском монастыре, где училась плести кружева и вышивать золотом. Увлекшись, она показала мне свои великолепные манжеты, сделанные точно руками фей. С ходу я определила, какую цену можно было бы запросить за них в Коимбре и Визеу и созналась, что уже видела подобный узор в лавке моего отца. Я даже помнила фамилию поставщика.

Госпожа Катарина Перналь подтвердила, что среди монастырских мастериц она была первой. Что же до имени купца, выкупающего у матери-настоятельницы золотое кружево, то оно было ей прекрасно известно. Между делом она призналась, что дворянские грамоты ее отец купил ценой двух усадеб, но она не радовалась такому приобретению, так как поставщик кружева, скупавший в монастыре ее работы, мечтал жениться на ней, с тем чтобы вместе открыть собственную школу золотошвеек. Но их счастью не суждено было исполниться: ставший дворянином отец не захотел выдавать дочь замуж за простого купца.

Дона Мигеля она не любила, хотя и жалела, так как уже в первую неделю пребывания в Лиссабоне, заглянув в его счета, поняла, что разорение благородного семейства было подстроено. В несколько дней жена разобрала все бумаги и сумела доказать мужу, что все это время его безбожно грабили. Так что теперь получивший прекрасное приданое дон Перналь занимался тем, что возвращал свои собственные деньги, в чем была заслуга его безобразной и нелюбимой супруги.

Время прошло незаметно, и мы обе остались довольны общением.

На следующий день я уже не могла дождаться, когда можно будет вновь увидеться с Катариной. Мы встретились и отправились гулять по саду. Я была поражена тем, как много знала эта обиженная Богом женщина, какой она оказалась умной и сообразительной.

Постепенно я привыкла к ее маленькому росту и скособоченной спине. Что же до лица, так я считала его даже привлекательным. Особенно мне нравились ее огромные карие глаза в опушках густых ресниц, какие иногда встречаются у иудеек.

Через неделю я доверилась ей и призналась в рождении ребенка и получении дворянства. Донья Перналь выслушала меня со вниманием и затем предположила, что, насколько ей известно, род графов Альвару никогда не отличался глупыми делами и поступками, а значит, он будет заботиться о бастарде не менее, чем заботился бы о своем законном наследнике.

– В конце концов, вы же служете у его супруги и, должно быть, понимаете, что она может и не подарить графу долгожданного наследника, а значит, есть шанс, что незаконный сын в дальнейшем сумеет прибрать к своим рукам все имущество графов Альвару. Если же графиня все-таки родит здорового младенца, граф, скорее всего, все равно представит своего старшего сына двору, дав ему имя вашего покойного мужа. А значит, вернет его вам.

Я была в восторге!

Меж тем две недели, щедро отпущенные молодой семье Перналь, подошли к концу, и Катарина поселилась в недавно купленном в Корушах доме.

Глава вторая. Как уродка стала красоткой

Прошел месяц.

По случаю приближающегося дня ангела короля Афонсу был объявлен праздник с турниром, танцами и пиром. Дамы шили себе новые платья, мужчины говорили лишь о вооружении и хороших конях. Турнир 1344 года должен был проходить особенно торжественно, так как на него съезжались готовые показать свое воинское умение рыцари и трубадуры не только со всей страны, но и из соседних держав. Все ждали праздника любви и красоты, со всей Португалии и Испании ко двору короля стекались гости.

И вот настал долгожданный час, когда вся знать, выстроившись у дверей в парадный зал, шла поздравлять своего короля. Слышался шепот придворных, все обсуждали друг друга. Новые прически, драгоценные мантильи, разукрашенные перьями и золотом веера, туфельки всех цветов радуги – любая вещь достойна была стать воспетой придворными трубадурами.

Молодой граф Альвару с супругой прошел в зал, высоко вскинув голову и гордясь грациозностью и миниатюрностью донны Литиции. Пропустив несколько грандов и грандесс, я направилась к трону, чтобы не задерживаться у него. Слишком много было гостей, слишком длинная вереница поздравлявших.

Низко присев в знаке глубочайшего уважения, я двинулась следом за своей госпожой, когда вдруг в воздухе прозвучали имена четы Перналь и в зал вошел дон Мигель, ведущий под руку статную красавицу, которая грациозно присела, поравнявшись с троном.

В этот момент по залу прокатился шепот, который стал усиливаться и наконец перерос в гул. Каждый говорил или возмущенно выкрикивал что-то свое. Кто-то переспрашивал – как была названа шедшая с доном Мигелем Перналь дама? Хотя все явственно слышали, что речь шла о безобразной Катарине. Кто-то полагал, что, должно быть, дон Мигель похоронил за месяц свою уродливую жену и женился во второй раз. Кто-то считал, что произошла ошибка и дон Перналь явился со своей сестрой, в то время как распорядитель торжеств назвал ту именем жены. Хотя все знали, что никакой сестры у дона отродясь не было.

Пораженный не менее прочих король был вынужден остановить церемонию и спросил у дона Мигеля, что за прелестная фея сопровождает его на праздник. Тогда без ложного смущения и суеты дон Перналь, подбоченившись, сообщил, что это не кто иная, как его жена. Та самая, кого прежде он представил двору как уродку. Его любовь, и только она, сумела разрушить колдовские чары, опутавшие Катарину еще в детстве. Теперь же колдовство разрушено, а он богат и весьма счастлив в браке.

– Этот прохвост, должно быть, закопал где-нибудь свою настоящую жену и теперь смеется над нами! – процедил сквозь зубы Альвару.

Несколько его друзей, стоявших поблизости от графа, признали это мнение единственным разумным объяснением происходящего. Тем не менее никто не собирался оспаривать услышанное и увиденное до того, как будут получены какие бы то ни было доказательства, что Заплатанный Рыцарь лжет. Так как нет на земле человека, который мог бы открыто признать, что не верит в колдовство и сомневается в силе дьявола, способного вырастить на ровной спине горб.

Наклонившись ко мне, Альвару попросил, чтобы я произвела проверку и поговорила с новоявленной грандессой. Что я и поспешила исполнить.

О, это оказалась хитрая штучка! Она встретила меня с распростертыми объятиями и даже припомнила малозначительные детали наших разговоров, снова пересказав историю жизни в монастыре. Но, несмотря на осведомленность, она была плохой актрисой. Я сразу же поняла, что самозванка знала обо мне со слов самой донны Катарины, место которой теперь заняла.

Заранее оплакивая госпожу Перналь, я вернулась к его сиятельству и пересказала ему наш разговор, сообщив, что эта дама может быть кем угодно, но только не донной Катариной Перналь.

– Если каждый человек в моей стране сперва сочетается браком с богатой женщиной, а затем убивает ее и женится вновь, то чем же Португалия станет отличаться от Содома и Гоморры? – высказал свое мнение король.

– А если это все-таки правда? Неужели мало на свете ворожей, способных сделать красивое личико безобразным, а родящее поле бесплодным? – высказал свое мнение Альвару. – Что, если мы пошлем на эшафот невинных?

Тем не менее оставаться в стороне никто не захотел, и было решено вновь прибегнуть к услугам наиумнейшего дона Санчуса. Поэтому граф Альвару приказал мне опять облачиться в мужское и явиться в дом к дядюшке, для того чтобы изложить тому суть дела и в меру способностей и скромного дарования помогать в расследовании.

Глава третья. Дон Санчус вступает в сражение

Принц Педру был безмерно рассержен и даже оскорблен поведением дона Перналя, посмевшего не только избавиться от безобразной супруги, но и ввести полюбовницу пред светлые очи своего короля, нагло утверждая, что черное – это белое. Инфант выпросил у отца грамоту для дона Санчуса, согласно которой на время проведения расследования тому давались неограниченные полномочия казнить, миловать, заключать под стражу и подвергать пыткам. Кроме того, на издержки дон мог взять сумму, превышающую годовой доход самого старого и уважаемого торгового дома в Лиссабоне.

Такая щедрость не была случайной. Дело в том, что женщина, арестованная по навету жуткой парочки, якобы виновная в злонамеренном колдовстве против жены дона Перналя, не выдержала пыток и уже на следующий день сдала своих соседок, обвиняя их в ведовстве и приверженности церкви еретического толка. А те в свою очередь пытались переложить ответственность со своих голов, сваливая вину на других. Так что за одну неделю в застенках оказалось более пятидесяти женщин, три из которых были заточены вместе с семьями.

Опасаясь, что аресты вот-вот примут стихийный характер, король торопил с началом следствия. Он был бы рад отпустить всех арестованных по домам, но некоторые из них дали показания против себя, а значит, отпустив их, король мог ожидать, что дело кончится самосудами.

Ситуацию обострило невиданное до этого землетрясение, вдруг разрушившее в одночасье половину Лиссабона, так что под обломками оказались сотни людей, тысячи же лишились крыши над головой и в ближайшее время должны были пополнить армию нищих. Конечно, разрушению подверглись в основном бедняцкие кварталы и доходные дома, которые строились «тяп-ляп» и где, ввиду дешевизны, проживала уйма народа. Королевский замок, равно как дворцы и дома знати, пострадали в меньшей степени. Тем не менее урон понесли все, а когда люди терпят убытки, они желают, чтобы им либо возместили их, либо наказали виновных. Поскольку же как раз перед землетрясением сделалось известно, что женщины, проходящие по делу колдовства над доньей Катариной Перналь, признали себя ведьмами и казнить следовало их.

Несмотря на то что моего сына держали где-то в провинции, я потребовала, чтобы Альвару немедленно послал туда гонца, дабы убедиться, что наш малыш жив. Однако мой господин, оказывается, уже сделал это за несколько часов до того, как спохватилась я.

Облачившись в мужской костюм, я вновь постригла уже начавшие отрастать волосы и принялась за дело, сначала отправившись в дом к главному палачу Лиссабона. Там, сославшись на близкое знакомство с семьей палача из Ковильяна, я выяснила, что все обвиненные в наведении порчи на девицу Тарсо, в замужестве Перналь, поначалу отрицали свою вину и сознались в содеянном лишь под нажимом. В том, что палач умеет вытягивать показания, я нисколько не сомневалась. Поэтому я показала грамоту, подписанную Афонсо Четвертым, и, представившись помощником дона Санчуса, приказала временно приостановить все допросы.

После этого я отправилась в Ковильян, прямехонько в дом к дону Санчусу. Надеясь поскорее добраться до места, я не жалела ни коня, ни приставленных ко мне по такому случаю телохранителей.

Землетрясение оставляло после себя не только руины и горы трупов, оно породило грабителей и душегубов, бродивших по дорогам в поисках наживы. Тем не менее до Ковильяна мы добрались с минимальными приключениями, и ровно через два дня ранним утром я стояла уже перед домом своего благодетеля.

Слава богу! Землетрясение почти не коснулось этого городка. Ничто не изменилось и в жилище дона Санчуса с того дня, как я была вынуждена покинуть его гостеприимные стены. На мое счастье, хозяин оказался дома и встретил меня с распростертыми объятиями.

Улыбаясь и стараясь подложить мне лучший кусок, Кларисса накрывала на стол. Андрес накануне уехал в соседний город за новыми седлами и еще не вернулся.

Я передала королевскую грамоту и рассказала все, что знала об этом деле. Слушая меня, дон Санчус то загорался как пук соломы, к которой поднесли огниво, то мрачнел, уткнувшись взглядом в какую-нибудь точку и не слушая меня.

Описывая свои разговоры с Катариной, я сказала, что мне сообщила об этом одна знатная дама, умоляя разобраться в происходящем. По ее мнению, красавица, которую представил двору дон Мигель, никак не могла быть его настоящей женой, с которой та дама свела дружбу.

Выслушав меня, дон Санчус начал задавать вопрос за вопросом. Я старалась ответить как можно точнее и правдивее.

– Ужасная, воистину ужасная история! – дон Санчус огладил бородку, по новой моде он стриг ее клинышком. – Для того чтобы доказать, что дон Перналь убил свою безобразную жену, следует предъявить суду труп. А его нет, и, скорее всего, проклятая парочка сделала все, чтобы мы его никогда не нашли. Каково?! – он встал и прошелся по комнате. – Какая наглость, черт возьми! Ну ладно бы женился на богатой уродине, завел красивую возлюбленную. С кем не бывает? Хорошо, я согласен даже – убил бы надоевшую жену… Но с невообразимой наглостью предъявлять любовницу в качестве жены?! Да еще и собственному королю?! Непостижимо!..

– Принц Педру тоже возмущен, – я ударила по столу кулаком, как это обычно делают мужчины. – Скажите, а вы уверены, что дон Перналь убил свою жену? Может, все же есть надежда?..

– Надежда? – дон Санчус посмотрел в мою сторону отсутствующим взглядом. – Судя по наглости, они уверены, что мы никогда не отыщем истинную донью Катарину Перналь. А стало быть, десять против одного – она мертва. С другой стороны – знатная дама, о которой вы мне рассказали, утверждает, что в девичестве донья Перналь жила в монастыре, где преуспела в изготовлении золотых кружев. Скажите, мой друг, в лавке вашего отца золотое кружево стоит больше, нежели обыкновенное?

Я развела руками: мол, какое же может быть сравнение.

– Я это к тому, что если дон Перналь хороший хозяин, стал бы он избавляться от такой мастерицы? К тому же, он не может не понимать, что, в случае разоблачения, уж лучше иметь в наличии живую донью Катарину Перналь, нежели ее труп. В конце концов, наказание за подмену и самозванство ничто в сравнении с наказанием за убийство!

Когда я рассказала о посещении дома палача и о задержанных женщинах, дон Санчус снова помрачнел и сказал, что дело разоблачения дона Перналя и его лжежены – для него лично на сегодняшний день есть единственное во всей Португалии дело. Дело его личной чести и достоинства!

Всю ночь он сидел в своем кабинете за составлением бумаг. Я же беседовала с вернувшимся из Касареса Андресом и Клариссой. К сожалению, за время моего отсутствия умер старый Карнелиус, с которым я мечтала наконец-то поговорить, выяснив, каким образом он раскрыл меня, в то время как другие и в ус не дули.

Наверное, мне следовало хорошенько отоспаться перед дальней дорогой, так как требовалось выехать на рассвете, но сон не шел. Кроме того, я хотела пообщаться со своими старыми друзьями и по возможности разъяснить один по-настоящему волнующий меня вопрос.

Глава четвертая. Тайна дона Санчуса, или отчего онемел Карнелиус

Конечно, я не могла не верить дону Санчусу, считавшему, что дон Перналь убил или заточил в какой-нибудь надежной крепости свою жену Катарину. Другое дело, не следовало полностью отвергать и версию колдовства. Ведь все знают, что колдовство – великое зло и против него можно спасаться единственно молитвами. И не получится ли так, что когда дон Санчус разгадает хитроумные планы злоумышленников и предъявит на опознание останки моей замученной подруги, люди перестанут верить в колдовство и не сдерживаемый никем сатана возьмет верх?!

Поэтому я все же оторвала дона Санчуса от его серьезных дел и уже перед рассветом, так как он тоже не собирался ложиться, попросила его дать мне необходимые разъяснения.

– Конечно же, я не могу не верить в колдовство и магию, – дон Санчус развел руками, непроизвольно бросив взгляд на дверь, точно опасался, что за ней кто-то прячется. – Но колдовство колдовству рознь. И не следует сбрасывать все прегрешения людей единственно на направляющую их волю дьявола, – он перекрестился. – Иначе все преступники говорили бы, что не виновны, так как их руками действовал величайший в мире кукловод.

– Но вы же не станете утверждать, что зло и грех не от сатаны?! – дрожащим голосом переспросила я.

На самом деле я и сама была не рада, что начала столь опасную тему. Любой, кто услышал бы нас, мог затем передать разговор церковным властям, которые, как известно, не любят, когда кто-то начинает разглагольствовать на оккультные темы. И тем более, если эти «кто-то» – опальный лекарь, и женщина, переодетая мужчиной. Уже за одно это могли бросить в камеру, а то и казнить.

– Зло, без сомнения, от сатаны. А вот грехи совершают простые смертные. Пусть по наущению, но ведь и свою голову иметь нужно! К примеру, если какой-то человек подойдет к тебе и попросит кинуть камень в собаку. Ты кинешь, а это окажется любимый пес важного господина. Оправдает ли тебя суд, учитывая, что ты, любезный Ферранте, действовал по наущению другого человека?

– Нипочем не оправдает, – кивнула я, радуясь, что дон Санчус выбрал такой простой пример.

– Отчего же следует миловать преступника, которого наущал дьявол? И в том, и в другом случае человек был волен сам выбирать, совершать или не совершать то, что от него просят, – дон Санчус ласково потрепал меня по волосам. – Ты славный юноша, мой Ферранте. Я рад, что мы снова вместе.

Я заметила, что его рука при этом дрогнула, но не предала этому значения.

– В детстве я слышал историю о том, как настоятель одного монастыря при помощи поста и молитвы помогал молодым монахам бороться с плотским грехом и искушением. Мой отец говорил, что настоятель святой человек. Правда, я не помню ни названия монастыря, где все это происходило, ни имени святого отца, – я поднялась, чтобы налить дону Санчусу вина.

– Что это за история, Ферранте? – дон Санчус потянулся, отгоняя сонливость. – Времени на сон все равно не осталось, так что рассказывай да буди Клариссу – пусть готовит завтрак. – Он взял кружку, но только пригубил вино, поставив ее перед собой на стол.

– В одном монастыре сколько-то лет назад случилась вот такая история, – начала я. – Один молодой монах ушел из обители и вернулся к мирской жизни. Родители сразу же подыскали ему красавицу невесту и назначили день свадьбы.

Когда же об этом рассказали настоятелю монастыря, он явился в дом к бывшему монаху и слезно умолял его вернуться в монастырь. А когда тот не согласился, страшно огорчился и, запершись в своей келье, дни и ночи напролет молил Бога о том, чтобы тот не допустил, чтобы юный монах осквернил себя грязью этого мира.

И случилось великое чудо! В день свадьбы молодой человек умер на своем брачном ложе, не успев даже коснуться своей невесты.

Отец считал, что если бы этот святой человек молился с тем же усердием о чем-нибудь еще, Господь непременно внял бы его молитвам. А я тогда подумал, что, наверное, он мог бы сделать так, что какой-нибудь бедняк вдруг стал бароном или чтобы люди перестали воровать или грешить вообще. Возможно, если бы этот настоятель был жив и теперь, он мог бы молиться о душе дона Перналя, с тем чтобы тот явился к королю с повинной.

– Может, да, а может, и нет, – дон Санчус улыбнулся в усы. – Как знать? Одно могу сказать со всей определенностью. Бывают случаи, когда бедные люди вдруг приобретают богатства, а богачи становятся нищими. Но чтобы вдруг все перестали грешить? Боюсь, эта задача не по силам даже Господу Богу, не то что твоему настоятелю. Кстати, мне кажется, я знаю, о ком ты говорил. Не хочется тебя расстраивать, но он на самом деле был не из образцовых христиан и кончил, надо сказать, не лучшим образом. Ну да бог с ним.

Дон Санчус дал мне понять, что я могу отправляться на кухню, но я попросила его продолжить рассказ и поведать о том, что же на самом деле произошло со святым настоятелем и отчего дон считает его плохим христианином.

– Что ж, Ферранте, не хотелось мне разбивать твои юношеские иллюзии, да, видно, придется. Дело это происходило не где-то там, в заморских странах, а именно в Португалии. Скажу больше: недалеко от Лиссабона. И не в неведомые времена, а двадцать пять лет назад.

Настоятель монастыря, по понятным причинам я не стану раскрывать его имени, да и название самого монастыря, с твоего великодушного позволения, сохраню в тайне. Так вот, настоятель монастыря мечтал прослыть святым. Но снискать славу не своей святой жизнью, а единственно тем, что его монастырь должен считаться раем земным. Куда всякий захочет попасть. Делалось это для того, чтобы знатные люди посылали туда своих отпрысков, отдавая монастырю деньги и земли.

Поначалу настоятель действительно создал более чем мягкий устав, позволяя монахам вести чуть ли не светскую жизнь, за что они его не уставали прославлять. Поговаривали, что иноки, которых он величал «возлюбленные чада», пили вино и ели скоромную пищу даже во время поста. Им не возбранялось встречаться с женщинами, лишь бы только они не покидали «святой обители».

И что же? Подобный образ жизни внес в жизни монахов соблазны, и вот один из них.

Самый замечательный и знаменитый гравер, принесший монастырю немалые доходы и прочную славу, познакомился с прекрасной девушкой и решил жениться на ней, уйдя из монастыря. Подобный поступок бросал тень на сам монастырь. Ведь отец-настоятель раструбил всем вокруг, что из его обители никто не пожелает уйти, иначе как блаженно почив. И вдруг такое!

Настоятель тотчас устремился за беглецом и нашел его в доме родителей. Напрасно он умолял юношу одуматься, напрасно пытался подкупить или запугать его. Молодой человек оставался непреклонен в своем решении, и тогда святой отец пошел на страшный шаг. Он послал юноше свадебный подарок – шейный платок, пропитанный ядом. Жених надел платок на свадьбу, ядовитые пары проникли через ноздри и кожу, отравив его.

Тогда эта история действительно принесла монастырю великую славу. Но прошло немного времени, и оттуда ушел другой юноша. История повторилась. Потом то же сделал третий, четвертый… И всякий раз святой отец уединялся в своей келье и молился. После чего незадачливые беглецы умирали.

Сам король просил меня расследовать то дело, так как поползли дурные слухи.

Все свидетели в монастыре говорили одно и то же, что святой отец уходил в свою келью, после чего беглецы умирали один за другим. Я подумал, что же скрывается за этими одинокими молениями, чего не видят или не могут поведать мне монахи? Для этой цели я стал допрашивать родственников убиенных, их друзей и прислугу и узнал, что во всех случаях настоятель либо наведывался к отступникам сам, либо посылал им подарки.

В этих расследованиях мне помогал мой воспитатель и друг, верный Карнелиус, на глазах дочери которого в первую брачную ночь умер ее жених. Бедняжка помутилась рассудком и вскоре покончила жизнь самоубийством. После этого случая Карнелиус онемел, а я дал ему слово во что бы то ни стало распутать это дело.

– И что же? Вы вывели настоятеля на чистую воду? – я чуть не задохнулась, услышав скорбную историю Карнелиуса.

Теперь-то стало ясно, отчего вечно сидевший у огня слуга вдруг сумел разгадать мою тайну, в то время как его мудрейший господин продолжал верить в мой маскарад!

– И да, и нет, – поморщился дон Санчус. – Я провел расследование, добившись от отравителя чистосердечного признания, и доказал, что настоятель попросту травил своих монахов.

Тогда Карнелиус уговорил меня сообщить настоятелю, что, мол, его будут судить за колдовство и, без сомнения, сожгут. Ведь монахи видели, как он уединялся в своей келье, но кому он там молился, оставалось загадкой, хотя Богу не угодно убивать своих возлюбленных чад одного за другим.

Рассудив, что смерть через отсечение головы менее болезненна, нежели смерть на костре, настоятель начал давать показания о том, каким образом и у кого он добывал яд, как пропитывал им вещи и подсовывал их беглым монахам. Все его объяснения были правдивы, а эксперименты, проводимые мною над отравленными вещами, показали, что количество яда в каждой могло бы свалить и быка, не то что человека.

Я составил подробнейший отчет королю, готовясь выступить в суде. Но дальше слов дело не пошло. Оказалось, мой отравитель отказался от своих показаний, едва только ему намекнули, что никакой опасности нет и он может быть свободным яко ветер. Дело в том, что святой отец имел море самых горячих приверженцев, которые могли бы возроптать на Афонсу Четвертого, повели он казнить их кумира.

Меня поблагодарили за хорошую работу и предложили не распространяться об этом деле. Но я был молод и горяч, я обещал Карнелиусу наказать убийцу его зятя и решил во что бы то ни стало добиться справедливости…

– И что же? – не отрываясь, я глядела на дона Санчуса, уже понимая, к чему он клонит.

– Я перестал быть придворным лекарем и был отстранен от двора, – он встал и проковылял до окна, открыв ставни. – Пятнадцать лет опалы и кропотливого труда!..

В пятнадцать лет умер один мой друг детства. Для него пятнадцать лет – целая жизнь. А я просидел в этом забытом богом доме пятнадцать лет! Пятнадцать лет, за которые мой друг Карнелиус не сказал и пары слов. Впрочем, он продолжал молчать и дальше… Вот чего мне стоила правда! Вот какую награду получил я за блистательно проведенное расследование. Не знаю, зачем я все это вам рассказываю, – он зябко поежился, следя за тем, как из-за крыш соседних домов встает солнце. – Карнелиус заговорил со мной только недавно – на смертном одре. Когда-нибудь я расскажу тебе о последних словах моего бедного друга. Не сейчас.

Я хотела было упросить добрейшего дона Санчуса продолжить разговор за завтраком или во время пути в Лиссабон, но господин отказался поднимать эту тему впредь до окончания расследования дела дона Перналя.

Позавтракав, мы отправились в Лиссабон и гнали коней целый день, не останавливаясь даже для того, чтобы перекусить или отдохнуть на постоялых дворах.

Через два дня такого бешеного темпа мы три раза были вынуждены менять коней, пока несчастный, но уже начавший справляться со своими ранами Лиссабон не встретил нас лучами новорожденного солнца.

Глава пятая. О том, как дон Санчус получал чистосердечные признания

Не отдохнув и не дав мне перевести дух, дон Санчус отправился к капитану замковой стражи, с которым был знаком лично. После чего, взяв с собой хорошо вооруженный и прекрасно подготовленный отряд, мы отправились в дом дона Перналя.

– Постарайтесь не удивляться, милый Ферранте, – шепнул мне дон Санчус, нервно поглаживая притороченные к поясу ножны. – Я много думал и пришел к выводу, что в этом деле не подойдут наши обычные методы. Наш враг действует нагло и открыто, он убежден в своей вседозволенности, а значит, нет никакого смысла проводить какое бы то ни было следствие. Нужно работать быстро, нахраписто и свирепо! Это единственный язык, на котором мы будем поняты и добьемся наивернейшего результата.

Я ничего не поняла, но решила, что стану смотреть в оба и по возможности помогать.

Поравнявшись с домом дона Перналя, начальник стражи спешился и постучал дверным молотком. Его люди расположились по обеим сторонам двери, так что, как только дверь начала открываться, они ворвались внутрь дома, вооруженные до зубов. Старик привратник был сбит с ног и брошен лицом на землю.

Во дворе стражники быстро похватали занятых своими привычными делами слуг. Их тут же повалили на землю, не стесняясь рукоприкладствовать и поднимать неимоверный шум.

Выскочивший на крики и возню с мечом в руках и в розовом исподнем дон Перналь застыл на месте, не веря своим глазам. Начальник стражи и дон Санчус медленно подошли к нему, при этом офицер держал руку на рукоятке меча, а шедший чуть сзади дон Санчус развернул перед доном Перналем полученную от короля грамоту. После чего дон Мигель Перналь был вынужден отдать свой меч.

Переполненными отчаяния глазами он следил за тем, как в доме хозяйничали королевские лучники и копейщики, видел, как из внутренних покоев прямо на двор вывели растрепанную любовницу в незашнурованном до конца платье, которую он выдавал за жену. Ведущий ее за волосы стражник без зазрения совести пялился в ложбинку между грудей. При этом ни начальник стражи, ни сами военные не стеснялись кричать во весь голос, что подмена и убийство – доказанное дело. И палачи уже ждут обвиняемых для допроса с пристрастием.

Желая открыть парочке весь ужас их положения, дон Санчус приказал раздеть обоих догола прямо посреди двора, на глазах у любопытной черни. Не снимая перчаток для верховой езды, копейщики начали срывать одежду с дона Перналя и его фальшивой жены. Несколько раз при этом несчастный любовник порывался остановить жестоких военных, но этого ему не позволили.

Раздетых и униженных, господина Перналя и его любовницу наконец разлучили. Не дав любовникам перекинуться и парой слов, дон Санчус приказал отвести даму в комнату привратников, где ее должен был допросить специальный следователь. Дона Перналя – в одну из комнат в доме. Было больно наблюдать за тем, как несчастная женщина тянулась к своему покровителю, какое отчаяние охватило ее, когда она вдруг поняла, что на допрос их поведут по отдельности, где они не смогут даже держать друг друга за руки.

Пораженная до глубины души всеми этими событиями, я тем не менее нашла в себе силы, для того чтобы проследовать за доном Санчусом в глубь дома.

– На каком основании, милостивый государь, вы ворвались в мой дом и позволяете себе здесь бесчинствовать! – орал на дона Санчуса голый и раздавленный дон Мигель Перналь, которому так и не было предложено прикрыть срам.

– На том простом основании, что вы обвиняетесь в подлом убийстве своей жены доньи Катарины Перналь и подлоге, – со спокойной уверенностью отвечал ему дон Санчус. – На основе грамоты, подписанной королем.

– Но моя жена здесь. О господи, что вы сделали с моей несчастной женой?! Подумать только – сколько она уже претерпела, бедняжка, будучи околдованной, и сколько ей еще предстоит! – дон Перналь заломил было руки, но тут же опомнился и опустил их вниз, прикрывая свое достоинство.

– Ваша жена убита. И вы это прекрасно знаете, – дон Санчус выдержал взгляд дона Мигеля, спокойно усаживаясь за стол, с которого один из стражников услужливо сорвал скатерть со всей имевшейся на ней посудой.

Та грохнулась об пол, оглашая дом прощальным звоном дорогой керамики.

– Повторяю – моя жена здесь. Вы сами отправили ее в привратницкую, – дон Перналь сверкал глазами, наблюдая за тем, как стражники и следователи роются в его сундуках.

– Труп вашей жены найден и опознан, – сделав этот словесный выпад, дон Санчус проследил реакцию дона Перналя, лицо которого покраснело и почернело, так что мне показалось, что его хватит удар.

Я поднялась, чтобы принести воды, но дон Санчус остановил меня.

– Скажите, ваша супруга была горбатой? – голосом, полным отеческого тепла и заботы, спросил он у дона Перналя.

– Да, до того, как силой моей любви проклятие было снято, Катарина носила уродливый горб… – дон Мигель побледнел, глаза его метались в поисках спасительной соломинки. Заученная фраза о неземной любви, которая могла понравиться при дворе, казалась вымученной в обстановке жестокого допроса.

– Труп опознан. И нет смысла скрываться, – дон Санчус приказал одному из стражников сбегать за водой, со спокойной веселостью наблюдая конвульсии поверженного противника.

– Но это не ее труп. Где вы могли его найти?

– А где вы его закопали? – вопросом на вопрос ответил дон Санчус.

– Я не закапывал. Что вы вообще себе позволяете? Моя жена жива и здорова, она…

В этот момент в дверь постучали и на пороге показался мой знакомый палач, с которым я перед поездкой к дону Санчусу успела поговорить об оболганных женщинах.

– Дама во всем созналась, – сказал он, поигрывая окровавленным бичом. – Что прикажете с ней делать теперь?

– Моя любимая? – лицо дона Перналя побелело точно полотно. – Вы посмели истязать мою любимую! Да люди вы или нет?! – Он вскочил, пытаясь задушить палача, но был сбит с ног, связан и водворен на прежнее место. – Неужели вам не ведомо, что женщина – высшее существо, причинить боль которой является наиглавнейшим из грехов! – вопил он, плюясь и скрежеща зубами. – Как вы могли пытать благородную донну, не будучи уверенными в ее вине?! Что теперь вы намерены сделать с ней?

– Ваша сообщница будет отправлена в тюрьму, где и дождется решения суда. Что же касается вас… – дон Санчус сделал выразительную паузу.

– Она ничего не знала. Я заставил ее! Она никогда бы не причинила никому зла! Это все я! Я чудовище! Запишите, я женился на дочери Самуила Тарсо по расчету и, присвоив ее приданое, запер ее саму в башне замка Розеу близ города Бежа. Но верьте мне, благородные сеньоры, ни я, ни моя дорогая Луиза не убивали ее и не причиняли никакого вреда, кроме лишения свободы и капиталов. Так что если мою законную жену после и убили, то сделал это не я, и уж никак не Луиза.

– Отправьте человека за доньей в замок Розеу, – не отворачиваясь от дона Перналя, приказал дон Санчус. – Молите Бога, сударь, чтобы ваша жена оказалась жива и вас судили только за подлог. Пока же мы не получили свидетельств вашей невиновности по этому делу, скажите, откуда взялась эта Луиза и как вы замыслили столь ужасное дело?

– Луиза была служанкой моей жены, прибывшей в Лиссабон. Мы сразу же полюбили друг друга, – лицо дона Перналя на мгновение расплылось в счастливой улыбке, и тут же он снова напрягся. – То есть она не любила меня, она вообще не хотела ложиться со мной! Все я, так и запишите, господа! Я принудил ее стать моей любовницей, и затем, когда решил, что хочу видеть ее рядом с собой и днем и ночью, решил запереть где-нибудь в отдаленном замке свою жену и придумал эту историю с колдовством. Запишите, господа, что Луиза все время отговаривала меня, говоря, что из-за нас пострадают невинные. Но я не внял ее справедливым речам! – он сделал паузу, удостоверяясь, что его показания записываются. – Я погряз в грехе и пороке. Я чудовище, а она невинный ангел. Вы не представляете, господа, как она плакала и молилась о душе несчастной, которую мы решили обвинить в колдовстве! Как рыдала, узнав, что та оказалась настолько бесчестной, что, признавшись в колдовстве, начала очернять своих подружек. Однако что мы могли сделать?! Запишите, господа, что Луиза пыталась броситься в ноги к королю или принцу и признаться в содеянном. Но я запер ее в доме…

Записав показания дона Перналя, ему и Луизе разрешили одеться. После чего стражники препроводили обоих преступников в тюрьму.

Я была поражена. Впервые я видела Заплатанного Рыцаря не злым насмешником и сквернословом, который преследовал меня своими колкостями и непристойностями, а честным и любящим. Было невыносимо думать, что теперь, после того как он вдруг открылся со столь привлекательной стороны, его ждет смерть.

Кстати, покидая дом дона Перналя, я узнала, что приглашенный палач и не думал допрашивать лжежену рыцаря. В крошечной привратницкой это было бы весьма затруднительно. Оказывается, дон Санчус велел ему явиться с тем, чтобы окончательно сломить волю подозреваемых, а не для того, чтобы истязать кого-либо. За столь эффектное появление дон Санчус велел выдать из королевской казны палачу столько же, сколько тот имел обычно за четвертование с последующим сжиганием останков. Палач остался доволен представлением, пообещав и впредь оказывать добрейшему дону Санчусу любые услуги.

Через пару дней из Розеу привезли настоящую донью Катарину, которая оказалась жива и невредима. Так что ее мужа не казнили, а лишили дворянского звания, всех титулов, привилегий и полученного обманом состояния, после чего король велел прогнать его вместе с любовницей из страны, куда они не смели вернуться под угрозой смерти.

Говорили, что, узнав о столь позорном наказании, дон Перналь просил у короля, чтобы его казнили как дворянина, но мысли о незавидной участи любовницы, выброшенной на улицу, без покровительства и помощи, сделали свое дело, и бывший рыцарь принял свою судьбу с героической покорностью.

Стараниями дона Санчуса большую часть схваченных женщин удалось оправдать и отпустить на свободу. Десятерых же из них, успевших оклеветать себя, ждала неминуемая смерть.

Переодевшись в женское платье, я навещала вновь свободную и вернувшую все свои деньги и земли донью Катарину Перналь. Знакомство с ней свел и дон Санчус, который, подобно мне, был поражен глубиной познаний и мягким характером этой дамы.

При доне Санчусе я все еще играла роль молодого человека, состоявшего на службе у его племянника, в то время как с доньей Катариной была вдовой господина Алвиту. Запутанная, в общем, получилась история.

Глава шестая. Сердечные тайны и греховные наклонности

Много времени спустя я узнала, что донна Катарина Перналь, великодушная в своем милосердии, простила своего бывшего мужа. Узнав от дона Санчуса подробности допроса и о том, с каким достоинством держался обманувший ее рыцарь, как он защищал свою любимую, она сжалилась и дала им денег на переезд в Испанию и покупку приличного дома.

Тем не менее следствие шло к концу, и я понимала, что еще немного и мне вновь придется прощаться с доном Санчусом, которого я любила всем сердцем, несмотря на то, что он некрасив и годится мне в отцы. Предстоял серьезный разговор, в результате чего я должна была либо снова занять место придворной дамы в свите графини Литиции Альвару, либо, взбунтовавшись против ненавистного любовника, уйти от него, чтобы уже не расставаться с Санчусом.

Я пришла в гостиницу, где поселился дядюшка, не желая докучать племяннику. О моем визите дон Санчус был предупрежден накануне запиской, но, случись у него свои дела, он не стал бы дожидаться, приказав слуге впустить меня и задержать до его возвращения.

Дон Санчус ждал меня, сидя в старом кожаном кресле. При виде меня он вежливо приподнялся, подавая мне руку для поцелуя. Мы обменялись вежливыми приветствиями, после чего поговорили о произведенном следствии и о восстановительных работах в городе после землетрясения, невольными свидетелями которого мы оказались. Через три дня он намеревался закончить дела при дворе и отправиться домой.

Разговор не клеился. Я чувствовала, как в воздухе невидимой пеленой нависает напряжение. Так бывает перед грозой, когда небо уже заволокло тучами и гром бродит где-то совсем рядом. То и дело сверкает молния, а дождя все нет да нет. Не без удивления для себя я понимала, что дон Санчус и сам ждал этого разговора, а теперь не может подобрать нужных слов.

Наконец он нашелся и, попросив слугу принести напитки и не беспокоить нас, подошел к дверям и задвинул засов. Я удивилась. Никогда еще дон Санчус не проявлял такой секретности по отношению ко мне.

– Я многим старше вас, милый Ферранте, и хотел бы поговорить с вами, как говорил бы с родным сыном.

Я напряглась.

– Скажите, многие считают меня умным и проницательным человеком. Многие и даже сам король жалуют меня своим вниманием, доверяя самые сокровенные тайны, – он посмотрел на меня, отмечая, как я среагирую.

Я прижала руку к груди и почтительно склонила голову.

– Милый Ферранте. Мне приходилось распутывать сложнейшие дела, многие из них были посильнее соломоновых задач. Да, – он мечтательно поднял глаза, словно призывая в свидетели своих побед молчаливое небо. – Поэтому мне особенно неприятно, если в моем доме что-то скрывают от меня. Какую-то важную тайну. Представьте себе, Ферранте, что в моем собственном доме, под моим носом творятся дела, о которых я ничего не знаю. А потом кто-нибудь из моих знакомых вдруг открывает мне глаза. А я – известный человек, в прошлом профессор Коимбрского университета, стою как дурак, не зная, что сказать?

Я побелела, перед глазами поплыло, лоб покрылся холодным потом.

– Представьте себе хозяина, давшего своему работнику деньги на покупку двух белых овец, вдруг узнает, что тот обманул его и купил белую и черную. Что бы вы сказали об этом деле, милый мой?

– А что, хозяин сам не видел, каких овец купил его слуга? – не поняла я.

– Может, и не видел. Может, был где-нибудь далеко и не имел возможности проследить, – нетерпеливо поморщился дон Санчус.

– Черные овцы сейчас ценятся вдвое дороже, – подумав, разрешила загадку я. – Работник просто молодец, если сумел купить черную овцу по цене белой. Теперь, если господину не угодно держать черную овцу, он может сменять ее на две белые или одну белую и вернуть деньги, продав вторую.

– Вы не о том, – дон Санчус замахал на меня рукой, чтобы я замолчала. – Пример явно неудачный. Я толкую о том, что для такого человека, как я, привыкшего распутывать чужие тайны, невыносимо узнать, что под его носом его же слуга держит свои секреты, которые могут быть узнаны посторонними. И тогда чего же будет стоить моя репутация? Моя честь, наконец?

Я молчала, не зная, что и сказать. Обычно дон Санчус имел обыкновение выражаться яснее.

– Ну, хорошо, – он избегал смотреть мне в глаза. – Отчего вы отказали нашей милой Клариссе? Вы что же, не любите женщин?

– Я?! – комок застрял у меня в горле.

– Признаюсь, мне давно уже следовало сделать вам внушение. На свадьбе моего ненаглядного племянничка я видел, как вы с ним целовались за шторой. Признайтесь, у вас с ним что-нибудь было?

Я затравленно качнула головой, на глазах выступили слезы.

– Не думайте, что я собираюсь вас учить жизни, но поймите, все это излишки молодости, они скоро пройдут. В то время как брак – это на века. И вы могли бы жениться на любящей вас Клариссе и стать счастливым до конца своих дней.

Я помотала головой, не смея возражать.

– Скажите, Ферранте, есть ли что-то еще, чего я не знаю? То, что вы скрыли от меня? Какая-то тайна? Признаться, я спрашиваю это не из праздного любопытства. Умирая, мой верный Карнелиус, старый воспитатель и лучший друг, если, конечно, так можно назвать простолюдина… так вот, в бреду он даже назвал вас девушкой!

Услышав ужасное признание, я чуть было не кинулась на колени перед добрейшим доном Санчусом, желая одного, признаться в своем грехе, и пусть бы тогда он бил меня, пока не убил. Лучше уж он, чем дон Альвару! Лучше умереть от руки человека любимого, чем стать жертвой того, кого ненавидишь и презираешь!

– Представляете, каково было мое возмущение, когда я услышал это и подумал, что если сказанное правда, как будут смеяться мои друзья и соседи. Какой стыд – я держал у себя в доме юношу, который оказался девицей! Я, о ком говорят как о человеке, могущем найти песчинку на дне морском! Стыд! Потеря чести! Конец репутации!

Я закрыла глаза, слушая удары сердца. Признания, уже готовые сорваться с моих губ, застряли в горле жестяным комом, раздирая на части гортань и проникая в сердце.

– Дайте мне честное благородное слово, милый Ферранте, что вы не девушка.

– Какое благородное? Я сын купца, а не благородного сеньора, – выдавила из себя я, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание. Я должна была лгать своему любимому – но лгала во спасение, как до этого лгал о непричастности к преступлениям своей любимой несчастный дон Перналь.

– Ну полно уж вам! Купцы ценят честное слово не менее чем дворяне, – смутился от моего ответа дон Санчус. – Поклянитесь чем хотите, только не оставляйте меня в неведении.

Я набрала в грудь побольше воздуха и выдохнула:

– Клянусь Девой Марией, что я не девушка, – эта клятва далась мне необыкновенно легко. После рождения ребенка какая же я девушка? …

Дон Санчус с облегчением вздохнул и, пожелав мне поскорее справиться со своими «дурными наклонностями», встав на путь истинный, отпустил меня восвояси.

Точно пьяная, я шла, качаясь, до дома дона Альвару, чтобы, проникнув через вход для прислуги, упасть там на соломенный матрас, который я занимала, пока была молодым человеком.

Наверное, было бы многим проще, если бы дон Санчус не церемонился со мной, а велел бы раздеться, как раздел до этого Перналя и его любовницу. Вместо этого он позволил мне самой сделать выбор, и я сделала – такой, какого и ждал от меня дон Санчус. Выбор, который опять отдалял меня от него, оставлял его репутацию и честь незапятнанными. Достоинство дочери купца не позволило мне принести ни малейшего разочарования любимому.

Глава седьмая. Женитьба дона Санчуса

Через пару дней дон Санчус вызвал меня к себе. Я явилась к назначенному времени, склонившись перед ним в поклоне придворного.

– Я был рад повидать тебя, милый Ферранте, но теперь мне пора возвращаться домой, – он подмигнул мне, предлагая сесть на стоявший у стены стул. – Я не мог уехать, не объяснив тебе причину моей вспышки в нашу прошлую встречу, иначе ты, мой друг, мог бы вообразить себе, что я сошел с ума на старости лет. Но дело тут вот в чем.

После того как старый Карнелиус сказал мне, будто ты девушка, я сначала пришел в ярость от такого обмана, а потом начал вспоминать, как славно ты привел в порядок мой дом и мои дела. Как старался услужить мне, как помогал в наших поездках, как не замечал отвратительных вещей и давал мне верные советы. Потом я попробовал представить тебя девушкой и нашел, что, несмотря на высокий рост, ты можешь быть довольно-таки привлекательной особой… Только не подумайте обо мне чего-нибудь плохого, милый Ферранте, я не питаю склонности к нежным юношам, – неожиданно он перешел на «вы», словно отстраняясь от меня и от самой мысли увидеть во мне предмет воздыхания. – Другое дело, если бы вы оказались настоящей девушкой…

Потом я вспомнил, что вы из купеческого сословия, и вновь опечалился, ведь моя родня никогда бы не приняла такой моей невесты. Но условности – ничто, там, где есть любовь и уважение. Промучившись с неделю, я с удивлением обнаружил, что уже давно мечтаю иметь близкого человека, жену и, может быть, даже детей.

Тогда я понял, что мог бы принять опалу, принять, что все, кого я знал и любил, отвернулись бы от меня. Я потерял бы расположение двора – пустое, должен был бы уехать в другую страну – не страшно. Люди – везде люди. И преступления – везде преступления. В общем, без средств я бы не остался. А что до тоски по утраченному… Ничего не имеет значения, если ты не один, если с тобой любимая… – Он встал и прошелся по комнате.

Потом вы приехали в Ковильян, началось следствие, я следил за вами, допрашивал свидетелей, спас из заточения донну Катарину Перналь, которую вечно буду чтить за ее ум и добрый характер.

В нашу прошлую встречу я испытывал вас. Я потребовал откровения, и вы признались в том, что вы не девушка, дав святую клятву. Этого оказалось достаточно для того, чтобы я мог сделать выбор. Да, мой дорогой, туман рассеялся. Пелена упала с глаз, я стал ясно видеть. И теперь могу с уверенностью сказать вам, что старый дурак Санчус… наконец-то решил жениться.

Моя дама сердца некрасива, но зато она понимает меня и, надеюсь, любит. В общем, чего уж тут ходить вокруг да около. Следствие давно закончилось. И здесь меня держало исключительно желание жениться.

Вчера я был у нее, у милейшей донны Катарины, и коленопреклоненно просил ее руки. Поздравьте меня, мы помолвлены, и в самое ближайшее время уезжаем в Ковильян, а затем, возможно, в одно из ее имений!..

Растоптанная, униженная и отверженная собственной глупостью и недальновидностью, я пожелала добрейшему дону Санчусу счастья и ушла прочь.

Ужасно, но для всех вокруг я уже являлась не дочерью безродного купца, а вдовой дона Алвиту, гранда и родственника короля. А значит, решись дон Санчус жениться на мне – ему бы не грозила никакая эмиграция и никто не посмел бы даже косо смотреть в его сторону.

Мне было девятнадцать, я была красива и достигла того, о чем не смел даже мечтать мой отец. И при этом не было на свете человека еще более несчастного, нежели я.

Глава восьмая. Перед разлукой

После неудачи с доном Санчусом мне не оставалось ничего иного, как покорно вернуться в свиту графини, смиренно ожидая того дня, когда мой первенец появится на горизонте придворной жизни и я смогу наблюдать его триумф и вознесение. Кстати, до сих пор я еще не знала даже того, как нарек его Альвару.

Сама для себя я ничего не хотела, понимая, что его сиятельство вправе сообщить окружающим о моем происхождении, подложной свадьбе и смерти дона Алвиту, к которой меня, без сомнения, посчитают причастной. Все-таки мало кому удается умереть в день своего фиктивного венчания, не успев даже промочить горло на полученные за подлог деньги.

Несколько раз ко мне сватались благородные доны, но я не смела принять их предложений. Альвару же то забывал меня на несколько месяцев, то вдруг ни с того ни с сего требовал меня к себе, днем и ночью изводя своими ласками. Правда, к последним я давно уже привыкла. Человек вообще ко всему привыкает.

Меж тем наша дружба с доньей Инес крепла, принося мне душевную радость и счастье от общения с милой и приятной женщиной. Время от времени я помогала им с доном Педру устраивать небольшие свидания. Часто дожидаясь появления возлюбленного, взволнованная донья Инес рассказывала мне тысячи историй, которые помогали нам скоротать время.

Пропуская в комнату Инес принца, я выходила и, сев на пол возле двери, припирала ее спиной. В коридоре возле комнаты госпожи де Кастро был каменный пол, и я мерзла. Узнав об этом, добродушная Инес велела служанке постелить теплый коврик, чем немного уменьшила мои страдания. Впрочем, как многие простолюдинки, я была здорова и почти никогда не болела.

Однажды, поджидая любовников возле двери, я услышала подозрительные голоса на лестнице и предупредила дона Педру условным стуком. Он выскочил из комнаты, прижимая к груди свою одежду, в то время как я тут же прыгнула в постель к донье Инес, занимая его место. Так что ворвавшимся придворным предстала милейшая картина двух отдыхающих после прогулки дам.

В тот же день король потребовал к себе дона Педру и, отчитав его в очередной раз за донью Инес, сообщил о том, что намерен выслать проклятую испанку на родину. Как выяснилось позже, просьба о высылке любовницы мужа исходила от доньи Констансы, которая, будучи беременной третьим ребенком, опасалась, что либо младенец погибнет, как два предыдущих, либо она сама умрет родами, если проклятая разлучница не покинет пределов Португалии.

Расставание выдалось тяжелым и мучительным. Плакали все. Донья Инес, прикрывавшая мантильей распухшее от беспрестанных рыданий лицо, оба ее сына, остававшиеся в Португалии, дон Педру, служанки, уезжавшие с прекрасной госпожой… Но еще больше плакали те, кто вынужден был остаться – эти ощущали себя заложницами в неприятельском лагере.

Я стояла рядом с доном Альвару, утирая слезы и думая о том, что вот ведь как бывает, послал Бог мне добрую подругу и теперь отбирает. Бог дал, Он и взял.

Зная о моей преданности донье Инес, принц просил Альвару отослать меня вместе с ней в Испанию, чтобы передать ее отцу письмо с заверениями в искреннем почтении и любви к его дочери, высылка которой из страны ни в коем случае не является следствием ее неблаговидного поведения. Это всего лишь временный отпуск, данный дочери дона де Кастро в награду за верную службу.

Отпуская любимую в дальнюю дорогу, принц не без основания опасался, что потомок королевского рода де Кастро пожелает выдать дочь замуж в Испании или упрячет ее в монастырь. Поэтому на словах я должна была передать, что благородный принц клянется испанскому гранду в том, что женится на его дочери донье Инес, как только его не слишком здоровая супруга оставит этот мир.

Я уже была почти что готова к поездке, когда в дело вмешался дон Альвару. Ему эта затея показалась опасной. Рискуя навлечь на себя немилость принца, дон Альвару заявил, что не отпустит меня в Испанию, так как дон Педро Фернандес де Кастро прекрасно понимает, что король никогда не согласится на брак сына с незаконнорожденной. А значит, своей неуместной клятвой принц рискует вызвать гнев отца Инес и погубить посланницу.

Весь разговор произошел в моих покоях, где до этого мы с инфантом спокойно беседовали о деталях предстоящей миссии. Мы услышали, как в коридоре вскрикнула одна из служанок, потом раздался звон и короткий удар, так, словно кто-то швырнул фрейлину об стенку. Дон Педру вскочил с места, намереваясь защитить меня от нападения, когда дверь распахнулась и на пороге возник граф.

Не знаю, кого в этот момент мне следовало бояться в большей степени, его – моего любовника и хозяина или разбойников и мятежников. Окинув взглядом комнату и удостоверившись, что наша одежда и прически находятся в идеальном порядке, дон Альвару уже спокойно прикрыл за собой дверь и, пройдя на середину комнаты, встал перед принцем. Никогда не думала, что он способен глядеть с такой враждой и гневом в лицо своего друга и повелителя. Но в этом был весь граф Альвару.

Разговор состоялся при мне, так как у меня не было возможности выйти вон, предоставив мужчинам решать эту тонкую дилемму самим. При этом ни принц, ни дон Альвару практически не сходили со своих мест и почти не шевелились, будто оба они превратились в соляных истуканов.

Некоторое время они говорили ни о чем. Их лица освещали придворные улыбки, но глаза метали молнии. Не глядя в мою сторону, дон Альвару спросил о моем здоровье, и я пискнула что-то в ответ, заранее хороня и себя, и сиятельного принца. Затем его высочество поинтересовался, где граф раздобыл для своей жены очаровательную собачонку, так понравившуюся принцессе. Желая доставить удовольствие вновь заболевшей жене и не сводя злобного взгляда с дона Альвару, принц выказал желание выкупить левретку у графини.

Слыша каждое слово и видя, что оба спорщика, улыбаясь друг другу, держат руки на оружии, я чуть было не упала на колени, трясясь всем телом и понимая, что еще немного, и я либо стану свидетелем смерти своего будущего сюзерена, либо лишусь доброго хозяина. Правда, во втором случае моим новым хозяином мог бы стать сам принц, так что, взяв себя в руки и рассудив здраво, я решила в случае поединка помочь дону Педру.

Незаметно я нащупала кинжал, который всегда носила в складках юбки, и приготовилась нанести предательский удар своему любовнику. Но ничего не произошло.

Принц официально попросил разрешения графа отправить меня в качестве посланницы в Испанию, и граф со свойственным ему великодушием разрешил, предупредив при этом его высочество, что поеду я в гробу. После чего дон Педру был вынужден снять свое предложение, укорив своего придворного в том, что тот вынуждает его отправить донью Инес в окружении одних только придворных дам, от которых она не получит ни поддержки, ни искреннего сочувствия.

Не снимая руки с меча, дон Альвару поклонился принцу, умоляя простить его и делать со мной все, что угодно.

– Конечно же, ваше высочество, вы можете забрать Франку, но только знайте, что, сделав так, вы разбиваете мое сердце! – произнеся это, дон Альвару вдруг выхватил меч и, одним движением опустившись на колени перед принцем, протянул его на вытянутой руке. – Прошу вас, сеньор, убить меня, прежде чем прекрасная Франка Алвиту покинет пределы Португалии, так как я все равно не проживу ни дня без моей дамы, которой я поклялся в рыцарской верности и преданности. Отсеките мне голову, вырежьте сердце, а потом натрите их солью и отправьте в Испанию вместе с моей дамой, чтобы она похоронила их там, рядом с домом, где будет жить. Или зарыла в цветочном горшке и поставила в своей спальне. Это будет высшей наградой для меня за рыцарскую службу!

Настала тишина.

Никогда в жизни дон Альвару не клялся мне ни в чем, кроме того, что убьет меня в случае, если я заведу себе полюбовника или решусь выскочить замуж. Никогда мы не говорили с ним о любви, так как никакой любви между нами никогда и не было. На самом деле в тот момент я еще не знала настоящей любви и считала, что само слово «любовь» – для дворян, и не мне – дочери купца говорить на столь высокие темы. Поэтому я хоть и была поражена, но сразу же поняла, что мой любовник блефует.

Совсем другое впечатление произвели слова Альвару на принца. Его высочество выхватил свой меч, но вместо того, чтобы срубить голову моего мучителя и сделать таким образом меня свободной, он отбросил его в сторону и, заливаясь слезами, упал на колени рядом с доном Альвару.

– О мой друг, мой бедный друг! Если бы я только мог предположить, какое пламя сжигает ваше несчастное сердце! – воскликнул он, обнимая дона Альвару. – Я никогда бы даже не посмотрел в сторону доньи Франки, не то чтобы отправлять ее в дальние страны, разлучая любящие сердца. Но я был слишком ослеплен собственной любовью и страданием, для того чтобы разглядеть ваши. Теперь же я явственно вижу, что не вправе просить донью Алвиту сопровождать мою возлюбленную Инес, так как это убьет вас.

Обнимая его высочество, дон Альвару показывал мне кулак. Так что я, уже решившись обличить его во лжи перед принцем, сникла, понимая, что от графа смогу избавиться только через труп, причем не важно – его или мой.

Глава девятая. Новая встреча с доном Санчусом

Донью Инес все-таки отправят в Испанию, но это не поможет принцессе. Та будет чахнуть на глазах. Напрасно графиня Альвару, просиживая у ее постели дни и ночи, станет давать лекарства, развлекая ее высочество приятной беседой. В марте принцесса Констанса умрет в родах, подарив Португалии долгожданного наследника престола.

Принцессу похоронят в королевской усыпальнице, а на следующий день состоятся торжественные крестины. Младенца нарекут Фернанду[5]. Лекари и кормилица в один голос заявят, что это здоровенький и вполне сильный жизнеспособный ребенок.

Сразу же после похорон жены дон Педру отпишет в Испанию, прося Инес незамедлительно сесть на приготовленный корабль и возвратиться в Португалию. Так что донья де Кастро и двух лет не промучится вдали от своего возлюбленного.

А пока я думала о себе, о своем ребенке, к которому меня не допускали, о возможностях выйти замуж и зажить своим домом, как можно дальше от Альвару.

Тот в отместку за то, что из-за меня ему пришлось врать принцу и, в особенности, назвать меня дамой сердца, так избил меня на следующий день, что у меня случился выкидыш. Из-за этого я не смогла пойти попрощаться с Инес, задыхаясь в мокрых от крови и пота простынях и проклиная подлого Альвару. Разумеется, принцу было доложено, что я захворала от одной только мысли о неизбежной разлуке с госпожой де Кастро.

Сколько же тревожных дней и ночей за эти два года разлуки с подругой и госпожой я молила Бога о том, чтобы он забрал меня к себе! Но Господь не внял моим мольбам. Вместо этого я снова должна была служить ненавистному Альвару, принимая его ласки и слушая попреки.

За неделю до возвращения в Португалию корабля с доньей Инес, Альвару вновь избил меня, да так, что даже под самой непрозрачной мантильей я не смогла бы предстать перед обществом.

Поэтому, проснувшись на следующее утро и поглядев на мое распухшее, посиневшее от побоев лицо, граф велел мне спешно облачаться в мужское. Мужчине не столь зазорно ходить с разбитой губой или синяками под глазами, тем более такому простолюдину, как я. Всегда есть надежда, что прохожие посчитают это боевыми отметинами, а не следами хозяйской выволочки.

После этого граф отослал меня в дом своего дяди, не удосужившись снабдить даже охраной, несмотря на то, что я готова была упасть в обморок, и не говоря о том, что на меня могли напасть дорожные грабители, которых день ото дня становилось все больше и больше. Правда, должно быть, ощущая вину за мой побитый облик, зная к тому же о моей новой беременности, граф предоставил мне своего личного коня и широкую теплую накидку, завернувшись в которую можно было спать.

После свадьбы дон Санчус переехал в новый роскошный дом с огромной конюшней, большими светлыми залами и балконом на втором этаже. Поравнявшись с воротами его дома, я медленно сползла с коня или, точнее, позволила вышедшим мне навстречу слугам помочь мне спешиться.

Никто ни о чем не спрашивал, и, завернувшись в плащ, я прошла в дом, где мне уже приготовили комнату. О моем приезде здесь были оповещены прибывшим ещё накануне гонцом. Должно быть, парень летел во весь опор, нигде не останавливаясь в пути. Лучше бы он не лошадей гнал, а охранял меня дорогой. Вдвоем не так страшно, да я бы не поскупилась и угостить его в дорожной таверне.

Узнав, что дон Санчус на данный момент отсутствует, я велела принести мне воды и прилегла на приготовленное ложе. Было немного странно находиться здесь в качестве гостя, а не слуги и помощника, но в моем состоянии я уже могла ничему не удивляться.

Через некоторое время меня разбудили шаги, и я вовремя успела прикрыть лицо. На пороге с кувшином вина стояла моя давнишняя приятельница, Катарина. В отсутствие мужа она занималась домом, а значит, и гостями. С трудом ворочая языком, я что-то говорила ей, стараясь сделать все возможное, чтобы донья Санчус не смогла разглядеть меня. Краем глаза я увидела, что карлице повезло скоро стать матерью, и порадовалась за нее.

На самом деле я не испытывала обиды за то, что умная золотошвейка увела у меня дона Санчуса. В конце концов, он был уверен в том, что я мужчина. А на мужчинах, как известно, не женятся. Хотелось, как в старые добрые времена, расспросить обо всем милую Катарину, но я не имела права разглашать тайны.

Дон Санчус появился только к вечеру. Ссылаясь на усталость и недомогание после «полученных в бою ран», я целый день провалялась в своей комнате, избегая с кем-либо общаться. Тем не менее я не могла отказать себе в радости увидеть своего бывшего сеньора.

Прихрамывая, он вошел ко мне, тихо прикрывая за собой дверь.

– Не думал я, что наша новая встреча будет при столь печальных обстоятельствах, – с порога завел он.

К приезду хозяина я была полностью одета, лежала закрытая одеялом, и теперь, облокотившись на стену, посмотрела одним глазом на вошедшего. Другой глаз безнадежно заплыл. Все тело болело.

– Рад видеть вас, благородный сеньор, – я сделала попытку подняться, но добрейший Санчус опередил меня, жестом приказывая оставаться на месте.

– Мой племянник сообщил письмом, что на вас напали разбойники, когда вы возвращались домой, – сказал он, дотошно вглядываясь в мое лицо.

– Ага. Злющие, – я вспомнила лицо Альвару, и, как обычно во время беременности, в голове помутилось, к горлу подступил рвотный ком.

– Я бы хотел осмотреть вас, – дон Санчус подвинулся ко мне, но я натянула одеяло до самого горла. – Хотя бы покажите мне руки, – очевидно, мое поведение смутило, если не обидело дона Санчуса.

Я протянула обе руки, зажимая теперь край одеяла подбородком.

– Так, так… – дон Санчус с удивлением поднял на меня глаза. – Ваш господин сообщил мне, что вы дрались, но ваши руки говорят об обратном. Поглядите сами. Если бы вы били кого-то, у вас оказались бы разбиты костяшки пальцев, в то время как они целы и невредимы. Зато повреждены тыльные стороны обеих ладоней. Значит, без сомнения, вы пытались защитить себя.

– Так и было. Они свалили меня с ног и били куда попадет. Я ничего не успел сделать.

– Не успел или не посмел? – глаза дона Санчуса смотрели, казалось, мне в самую душу. – Вас ведь избил мой племянник? Я это сразу же понял. Он всегда избивал своих слуг и особенно пажей. Не понимаю, зачем вообще кого-то лупить? Не нравится – мог, в конце концов, отдать мне. Хорошие слуги на дороге не валяются.

Дон Санчус велел мне наклонить голову, после чего внимательно осмотрел макушку и шею, раздвигая волосы и прощупывая кожу прохладными пальцами.

– Вы пользуетесь яичными белками для укладки волос? – спросил он.

Я замерла, решив поначалу, что он догадался о моей тайне, но после сообразила, что многие господа действительно завивают волосы, пользуясь этим средством, и кивнула в знак согласия.

Потом дон Санчус осведомился о том, не отбиты ли у меня внутренности, так как служанка сказала ему, что у приехавшего большой живот, скрываемый плащом. Но я атегорически отказалась показаться дону Санчусу, сообщив о данном после нашего разговора обете, в котором я обещала себе, что до меня никогда не дотронется больше ни один мужчина.

На этом осмотр закончился, и дон Санчус разрешил мне несколько дней поваляться в постели, питаясь бульонами, приготовленными по его рецепту, и постепенно приходя в себя.

Глава десятая. Клятва Альвару

Когда лицо мое вошло в норму, сошли припухлости, и осталась обычная после синяков желтизна, Альвару велел мне возвращаться в королевский замок в Лиссабоне. Как оказалось, ждали только меня. Это было как-то связано с доньей Инес и доном Педру. Поэтому я тут же приоделась, изведя на себя коробку пудры и румян и прихватила с собой верную мне девушку-служанку Маргариту.

Для нас приготовили карету. Сев на устланное мягким покрывалом сиденье, я подумывала о том, что ждет мое очередное дитя, если, конечно, тому суждено родиться не загубленным до времени собственным родителем. Я не спрашивала Альвару, куда мы едем, – он все равно не сказал бы правду.

Мы выезжали поздно ночью, и для нас специально пришлось открывать ворота. Если бы я не знала о том, что мы торопимся на встречу с принцем и Инес, то, ей-богу, подумала бы, что Альвару наконец решил от меня избавиться. Так страшно, странно и тихо все проходило. Тем не менее тут чувствовалась рука дона Педру, иначе, кто бы еще мог распорядиться о внеурочном открытии ворот? Поэтому я немного успокоилась, решив, что принц порядочный человек и не стал бы желать гибели беременной женщине и ее еще не рожденному чаду. Впрочем, он мог и не знать о моем положении, занятый мыслями об Инес.

Мы ехали всю ночь и к утру оказались в местечке, которое Альвару назвал Браганса. Карета остановилась у небольшой церквушки, как в тот день, когда мне суждено было сделаться доньей Алвиту, виконтессой Фару. Навстречу нам вышел еще молодой и энергичный священник, в ком я узнала дона Хиля, епископа Гуарды. Тот бывал в доме графа и был представлен ко двору.

Мужчины обменялись парой фраз, после чего мне было разрешено выйти из кареты. Видя, что никто не собирается подать мне руку, Маргарита выбралась первой и помогла мне.

Я не понимала, отчего Альвару вдруг сделался таким невежливым. Дома или в замке, на половине принца, он мог избивать меня сколько душе угодно, но в присутствии посторонних обычно являл собой саму изысканность. А уж после того, как в присутствии дона Педру граф назвал меня своей дамой, мне вообще было некуда деваться от его лести на публике и зуботычин дома.

Я огляделась и увидела то, что заставило епископа и Альвару забыть об элементарной учтивости. К нам подъезжала еще одна карета, рядом с которой скакал закутанный в черный плащ всадник. Спешившись, тот поклонился всем сразу и, открыв дверцу, подал руку донье Инес, чьи светлые волосы невозможно было спутать ни с какими иными.

Подойдя к священнику, дон Педру – теперь я точно видела, что это был именно он – поцеловал его руку и тут же с чувством пожал руку дона Альвару. Донья Инес обняла меня, после чего я сразу склонилась в придворном реверансе перед принцем. Несмотря на то что всю дорогу венценосный друг скакал рядом с ее каретой на коне, этикет оставался превыше всего. Как же Педру был хорош в этот момент!

– Любезная Франка, Альвару! Я пригласил вас как людей, которым безгранично доверяю и которых искренне люблю, с тем чтобы именно вы стали свидетелями нашего венчания, – он с любовью посмотрел на Инес и вдруг обнял ее за плечи. – Мой отец все равно не разрешит этот брак, но это и не важно. Когда я взойду на престол, мы подтвердим с Инес свои клятвы, после чего я возложу на ее голову корону Португалии. И видит Бог, никогда еще эта корона не венчала столь прекрасную донну! Я хотел бы, чтобы именно вы – дама и ее рыцарь – помогли нам сделаться законными мужем и женой, потому что я верю в приметы и знаю, что если во время венчания молодым держат венцы люди, нежно любящие друг друга, сами небеса опускаются ниже, чтобы покровительствовать новобрачным.

Я посмотрела на Альвару. Было невозможно не заметить того, как он побледнел после этих слов принца. С минуту я ждала, что он откажется, дабы не навлечь проклятие на голову своего друга и покровителя, но Альвару промолчал. А Педру и Инес были заняты только собой.

– Когда будешь держать венец, представляй меня таким, каким бы хотела, чтобы я был, – шепнул мне Альвару, когда я заняла свое место за доньей Инес. – Попробуй представить, что любишь меня хотя бы ради нашего ребенка, – он кивнул на мой живот.

– Если ты не признаешь наших детей своими законными наследниками, я прямо сейчас сорву всю свадьбу, – прошипела я сквозь зубы. – Вот такая у нас любовь и другой не будет!

– Ты с ума сошла! – дон Альвару из белого сделался зеленым.

Я нежно улыбнулась ему и помахала рукой заметившему нашу размолвку дону Педру.

– Поклянись, не то расскажу сиятельному принцу, какая из нас идеальная пара! Какой ты рыцарь! И какие знаки внимания оказываешь своей даме! Расскажу о нашем первенце, которого я никогда не видела и, неизвестно, увижу ли вообще. О нашем втором ребенке, который вышел из моей утробы кусками! Что ты сделаешь? Убьешь меня? Так ты в любом случае не сегодня завтра забьешь меня до смерти. И после всего этого ты хочешь, чтобы мы венчали благороднейшего принца и его даму, кого соединяет действительно любовь?

– Но я же на самом деле люблю тебя, дура! – Альвару остановился, схватив меня за локоть. Его глаза горели. – Я люблю тебя с того самого дня, как отбил у пьяных копейщиков на постоялом дворе мамаши Софьи. Люблю с того момента, как ты стала моей на шелковом плаще. Любил, посылая к тебе слугу, любил всегда! Любил, как еще до меня ни один мужчина не любил женщины!

– Любил, приказывая босой бежать за твоим конем? Любил, заставляя днем делать черную работу, а ночью до изнеможения услаждать тебя? Любил, принуждая приводить для тебя шлюх и таскать их на собственной спине? Нет, если это любовь – то я отрекаюсь от любви! Я не люблю! Я ненавижу тебя, граф Альвару, и буду ненавидеть всегда!

Рука графа легла на рукоятку меча, я услышала звук вынимаемой из ножен стали, и в тот же момент между нами возник Педру.

– Что с вами, друзья? Святой отец не станет ждать нас вечно, – он казался растерянным.

Я чуть было не поддалась охватившему меня чувству.

– Да вот, донья Алвиту беспокоится за свою беременность, – Альвару отер пот со лба. Его меч вновь вернулся в ножны, так и не покинув их, а то он, наверное, мило зарубил бы свою даму сердца, да еще и пред алтарем.

– Дон Альвару хочет сообщить вам и мне нечто относительно нашего ребенка, – я погладила свой уже достаточно большой живот. – И того, что у нас уже родился не так давно.

– Но не прямо же сейчас… – Альвару выглядел волком, загнанным крестьянами в угол овчарни. – Я скажу все, что хотел, сразу же после венчания.

– Нет, от чего же? Его высочество только что оказал нам честь, назвав нас любящей парой, и я хочу, чтобы ты подтвердил это своей клятвой, или какая нам вера? Какое счастье и благословение небес сможет принести наш союз новому союзу любви?

– Действительно, Альвару! Ты обязан доказать свою любовь к прекрасной донне Алвиту. Инес, послушай, сейчас прозвучит клятва, которая станет залогом нашего будущего счастья.

Альвару заскрежетал зубами, но вовремя взял себя в руки.

– Перед Богом и вами, ваша милость, я клянусь в вечной любви и преданности присутствующей здесь донье Алвиту, виконтессе Фару. И я обязуюсь, – язык Альвару онемел, слова давались с зубовным скрежетом. – Я обязуюсь признать законные права на мое имущество своего старшего ребенка Хулио Алвиту, рожденного от меня доньей Алвиту 6 августа 1341 года и воспитывающегося в доме его приемных родителей в Каштелу-Бранку. А также признать права моего второго ребенка, которого она сейчас носит в чреве.

Весьма довольная собой, я подала руку Альвару и, торжествуя, последовала за доном Педру и доньей Инес к алтарю, где Господь или сам дьявол обвенчали их во славу клятвы моего любовника, вырванной мною из него за минуту до этого.

Глава одиннадцатая. Монастырь Святой Девы Заступницы

Вопреки ожиданию, вернувшись в замок, Альвару не прибил и даже не отругал меня, что было на него совсем не похоже. Вместо этого он велел мне собираться в монастырь Святой Девы Заступницы, где в тиши и покое, на руках у добродетельных сестер-монахинь, мне предстояло родить.

Это было кстати, потому как в последнее время я всерьез опасалась за свою жизнь. Графиня Альвару прекрасно знала, что я состою официальной любовницей ее мужа и могла легко догадаться, чьего ребенка я ношу. Если же граф хотя бы намекнул ей о клятве, которую я выудила у него в присутствии принца, то за мою жизнь невозможно было бы дать и пригоршни рыбьих потрохов.

Кроме того, графиня была подругой покойной принцессы, в то время как я вылезала из кожи вон, чтобы наставить Констансе рога и помочь свиданию Инес с ее ненаглядным Педру. Литиция скорбела по поводу кончины принцессы, беспрестанно молясь за ее душу. Она бы посвятила свою жизнь воспитанию маленького Фернанду, но двор принца, к которому мы относились, должен был сопутствовать своему сеньору. А сразу же после тайного венчания дон Педру переселился в замок «Гарцующий единорог», что в местечке Эвора, откуда ему было проще наведываться в дом, где ждала его любимая женщина и воспитывались их совместные дети.

О том, что Инес – возлюбленная Педру, в стране не знали разве что маленькие дети или сумасшедшие. А значит, надо понимать, как страдала графиня Альвару.

Теперь-то мне понятно, какой мукой для нее стали каждодневные встречи с человеком, доставившим столько страданий ее августейшей подруге, как она вынашивала свою месть, чтобы в один из дней низвергнуть ее на головы счастливых любовников! Но я не видела или не хотела видеть этого. Единственное, что меня по-настоящему волновало тогда, было, доживу ли я сама до рассвета следующего дня. Не подошлет ли ко мне убийц обманутая мною супруга Альвару? Не отравят ли мою еду или питье?

Третьего сентября в сопровождении всего лишь верной мне Маргариты я отправилась в монастырь Святой Девы Заступницы, где в положенный срок родила сына, которого, как и первенца, тут же отобрали.

Впрочем, на этом все сходство ситуации и закончилось. Граф не стремился вызвать меня в Эвору, тем не менее он исправно платил за мое содержание. Так что я не бедствовала.

Выполняя обычную и достаточно легкую работу в обители, я умудрялась два раза в неделю выбираться со служанкой и другими гостями монастыря в город, где мы пользовались данной нам свободой. В стенах монастыря я тоже не была стеснена ничем. От меня не требовали пострижения в монахини, я ходила в своей одежде и могла в дозволенные часы принимать посетителей в собственной келье или в монастырской столовой. За мной не шпионили или делали это так, что я не замечала слежки.

Через месяц после родов я приметила юношу, вместе со своим дядей привозившего в монастырь всякую снедь. Он мне очень понравился. Крепкий и красивый, Антонио был курчав как бес, весьма прямодушен и честен. Мы сразу же полюбили друг друга, и вскоре он начал наведываться в мою келью.

Одновременно с этим я свела знакомство с дворянином, находившимся в монастыре в гостях у своей тетки. Дон Себастьян де Палаци оказался вдвое старше графа Альвару, зато с ним было приятно перекинуться парой фраз. Поначалу он приходил в монастырь на службу, после которой мы встречались и раскланивались. Потом наши встречи сделались более продолжительными. Вместе мы прогуливались по крытой галерее или сидели в саду. Постепенно эти встречи переросли в нежную дружбу, а через полгода я сделалась его любовницей. При этом дон Себастьян умолял меня стать его супругой.

Шло время. От дона Альвару не было даже коротенькой записки. Я начала подумывать о том, чтобы выйти замуж. На самом деле ничто не мешало мне это сделать. Мне шел двадцать второй год, муж мой уже давно лежал в могиле, а сама я считалась честной вдовой.

Даже мой юный возлюбленный Антонио не смог бы навредить моей репутации, так как по природе своей был человеком рассудительным, осторожным и не стал бы перегораживать дорогу несущейся на полном скаку карете. В общем все складывалось как нельзя лучше.

Не желая обманывать влюбленного в меня дона Себастьяна, я призналась ему, что хоть и являюсь виконтессой Фару, этот титул существует только на бумаге, в то время как реальная власть давно утрачена, вместе с имением и всеми капиталами. Так что если дон Себастьян де Палаци решит связать со мной свою жизнь, ему придется взять меня как есть – то есть бесприданницей. На что добрейший дон Себастьян ответил, что и не рассчитывал на мое золото, мечтая обладать мною самой, а не сундуками с бриллиантами, дорогими тканями и специями.

Решив оставить монастырь по возможности незаметнее, все еще опасаясь мести дона Альвару, я дала согласие своему поклоннику, попросив его только, чтобы венчание было тайным. Я не могла не согласиться с разумностью доводов совершить обряд в церкви при самом монастыре.

Дон Себастьян как человек умный не стал мучить меня ненужными расспросами, должно быть, понимая, что в монастырь я попала не от хорошей жизни. Поэтому он согласился быть мне во всем послушным.

Глава двенадцатая. Как умирают истинные герои

В назначенный день я ждала своего жениха в келье, облачившись в новое платье красного шелка, расшитое серебряными лилиями. Служанка заколола мне волосы дорогим гребнем, на расстоянии походившим на корону. Я была очень довольна.

Тут же стояли тюки с нашим добром, которые Маргарита готовилась отнести в карету.

До прихода дона Себастьяна оставалось время, и я решилась на безумный шаг – попрощаться с милым Антонио, который скрашивал мои одинокие ночи заточения в монастыре. Поэтому, покончив с прической и драгоценностями, я отпустила Маргариту и села к окошку поджидать юношу.

Вскоре я услышала его шаги, и сердце мое зашлось в сладостном предчувствии. К слову, бездельничая в своей келье, я научилась различать шаги и не могла спутать поступь даже самой толстой монахини с походкой мужчины. Кроме того, дворяне, как правило, бряцали шпорами и нередко броней, в то время как женщины ходили тише, постукивая разве что каблучками. В тот же момент я явственно слышала торопливые шаги и знакомое клацанье.

Я вскочила, намереваясь открыть объятия красавчику Антонио, как вдруг вспомнила, что Антонио никогда не носил никаких шпор. Его сапоги хоть и были подбиты гвоздями, но не могли так звенеть. Испуганная, я хотела кликнуть Маргариту, как вдруг дверь в мою келью со стуком распахнулась.

На пороге стоял Альвару! Увидев его, я покачнулась, хватаясь за столик и перевертывая на пол шкатулку с бусами. В тот же момент граф подхватил меня на руки, обнимая и целуя в шею.

– Вы сегодня сказочно прекрасны, моя милая! – весело сообщил мне он, все еще держа меня на весу. – Откуда вы узнали, что я приеду за вами именно сейчас?

Я ничего не могла сказать, притворившись, что мне еще нехорошо.

– Отдых пошел вам на пользу. Вы стали еще более красивой и соблазнительной, так что, если бы не строгие устои монастыря, мы бы могли неплохо устроиться прямо на этом ложе. Что скажете?

Я отрицательно помотала головой, пытаясь освободиться от сжимавшего меня в объятиях Альвару.

– Какого черта? – наконец выдавила из себя я. – Я не ждала вас, граф! За восемь месяцев вы могли бы хотя бы дать о себе знать!

– Хотите сказать, что скучали без меня? Не так ли? Дон Педру измучил меня разговорами о моей даме и рыцарских клятвах, которые я, как благородный человек, обязан исполнить. Часами, нет, днями напролет я рассказывал ему о своей любви, после чего мы оба проливали благодарные слезы, воссылая Творцу молитвы за наших дам и наших детей. Признаться, эта история очень сплотила меня и принца. Так что он даже обещал, что пожалует нашим сыновьям земли, после того как взойдет на престол.

Тем не менее нельзя же кормить его высочество одними только сказками о любви, пора явить его взору картину нежной страсти, над которой не властно время. Пора вам, моя дорогая Франка, ступить под своды нового дворца принца и войти в свиту его нынешней тайной жены – прекрасной дамы Инес, давно уже спрашивающей о вас.

В этот момент в коридоре послышалась какая-то возня, и, решив, что это Антонио, я попыталась избавиться от объятий графа.

– Что? Вы не рады моему появлению? – Альвару сделал удивленное лицо, от одного взгляда на которое у меня похолодело внутри.

О, я знала этот взгляд!

– Меня вдруг осенило, неужели моя дама ждала не меня? Возможно ли, что вы, моя дорогая, подло изменили своему рыцарю? – Он крутанул меня по комнате и потом вдруг разжал объятия, так что я полетела на пол, больно ударив спину. Альвару перешагнул через меня и, скинув со стула тюк с бельем, сел. – Вы ждали курчавого юношу? – мягко осведомился он, наблюдая за тем, как я пытаюсь подняться с пола, и не делая попытки оказать мне помощь. – Так его больше нет. Раз! – граф только вытащил из ножен меч и с лязгом загнал его обратно.

– Вы бились с Антонио? – от удивления я забыла о собственных затруднениях.

– Биться с простолюдином? Этого еще не доставало! Я просто сбросил его с лестницы, и, кажется, тот сломал шею, – Альвару пожал плечами. – Он ведь все равно был уже не нужен вам, моя прелесть. Вы же, кажется, у нас невеста и намереваетесь в самое ближайшее время сделаться доньей де Палаци. Так что можно сказать, я помог вам выйти с честью из маленького затруднения, в котором вы оказались. Так как ваш благородный жених, без сомнения, не одобрил бы вашей связи с конюхом.

– С торговцем, – я встала, вытаскивая из волос заколки и пытаясь привести прическу в порядок.

В этот момент в коридоре вновь забрякали шпоры, и я едва успела зажать волосы на затылке, как в дверях появился дон Себастьян.

Какое-то время мужчины молча смотрели друг на друга. Потом я увидела, как по лицу дона Альвару покатилась крупная слеза, и поняла, что сейчас произойдет нечто плохое.

– Я знал это, сударыня! Вы предпочли мне другого! – он поднялся и с чувством протянул ничего не понимавшему дону Себастьяну руку. – Скажите только одно, вы любите эту женщину?

Дон Себастьян де Палаци кивнул, переводя взгляд с плачущего Альвару на меня.

– Тогда мне не остается ничего иного как… – Граф вынул из-за пояса кинжал и приставил его к своему горлу. – Что же делать, если любовь всей моей жизни предает меня? Если честь втоптана в прах и никто уже не верит в благородство?! Я не стану мешать вам, и ухожу, как ушел бы на моем месте любой честный человек! Я…

Не помня себя от ужаса и сострадания, дон Себастьян сделал шаг к дону Альвару, умоляя того не совершать опрометчивых поступков. Захваченная происходящим, я не успела предупредить жениха, чтобы тот был готов к обороне.

– Глядите, так умирают истинные герои! – воскликнул Альвару.

В этот момент кинжал в его руках совершил сальто в воздухе и вонзился в грудь дона Себастьяна. Тот охнул, хватаясь руками за торчавшую из груди рукоятку, но граф властным движением разжал его пальцы и, вытащив кинжал из груди противника, вонзил его еще пару раз ему в живот. После чего дон Себастьян почти беззвучно сполз на пол и застыл.

Взяв со стула висевшую там мою свадебную накидку, Альвару отер ею свой забрызганный кровью наряд, после чего протянул мне руку, помогая перешагнуть через труп. Край моего платья оказался замаран кровью.

Молча мы вышли из кельи и рука об руку спустились вниз по лестнице и, пройдя через монастырский двор, оказались в карете, приготовленной моим женихом. Там уже была сложена часть вещей, однако Маргариты рядом не оказалось, и я догадалась почему. Должно быть, во всей этой истории она умерла первая, выдав меня Альвару и получив вместо награды за шпионаж лезвие под ребро. Граф не любил предателей, хотя частенько пользовался их услугами.

Скинув с козел слугу дона Себастьяна, Альвару велел оруженосцу гнать карету, в то время как сам преспокойно уселся на коня.

Улепетывая из монастыря вместе со своим мучителем, я вспоминала только о том, как мечтала где-нибудь под лестницей увидеть труп Антонио, совершенно позабыв, что тот ходил по другим, черным лестницам, предназначенным для слуг, а значит, я просто не могла попрощаться напоследок с моим красавцем.

Глава тринадцатая. Семейные узы

Шло время.

После того как граф забрал меня из монастыря Святой Девы Заступницы, прошло девять лет. Девять спокойных и достаточно безмятежных лет, за которые я успела родить Альвару еще двух девочек – Анжелику и Хулию, которых оставили со мной.

Я растолстела, сильно раздавшись в бедрах, но все еще была достаточно привлекательной для того, чтобы почти каждую ночь граф забирался в мою постель, манкируя супружеским долгом. Больше он не бил меня и не только на людях, но и в своем доме старался вести себя со мной по-дружески.

После возвращения из монастыря я сразу же явилась пред светлые очи госпожи де Кастро, сделавшей меня своей придворной дамой. Так что я по долгу службы не должна была уже встречаться с женой Альвару. Тем не менее, боясь все же мести графини, в один прекрасный день я упросила Альвару купить мне дом, куда и перебралась со своими девочками. В общем, все складывалось более или менее удачно.

Инес и Педру воспитывали троих детей. Правда, первенец Афонсу, названный в честь деда, умер, когда донья де Кастро томилась в Испании. Жуан был красивым мальчиком шести лет от роду, очень похожим на принца Педру – те же черные волосы и голубые глаза. Его брат малыш Диниш ни в чем не уступал старшему – был боек и чрезвычайно смел. Старшей дочке Беатриш исполнилось уже восемь лет, она отличалась необыкновенной грациозностью, подобно матери, любила красивые вещи, ароматные цветы, горячих коней вороной масти и обещала стать со временем такой же прекрасной.

Донья Инес, несмотря на роды, все еще оставалась самой красивой и обходительной дамой во всей Португалии. С годами чувства Инес и Педру не остыли, а казалось, сделались еще прочнее.

Зато у моего графа, точно заговоренного, до сих пор не появилось законных наследников. Это радовало меня, так как я сама исправно рожала ему и надеялась, что в один из дней он признает моих детей не только перед принцем, но и перед всем миром. Без сомнения, детей у законных супругов не было по вине его жены. Но это не избавляло от страха и опасений, как бы обманутая графиня не наговорила на меня, будто бы я околдовала ее или ее мужа, и тогда…

Правда, до сих пор я находилась под защитой принца и его любимой, но у них еще не было настоящей власти, а король Афонсу, по всей видимости, не собирался умирать, оставляя страну Педру.

Король мечтал женить своего единственного наследника снова, но принц неизменно отказывал ему. При этом Афонсу очень хорошо понимал причину отказа – прекрасная Инес застряла костью в его горле. А я, между прочим, была первой дамой при этой самой Инес. Именно я устраивала свидания влюбленных и присутствовала во время их венчания. Если бы эти сведения дошли до короля – меня бы, равно как и остальных участников священнодейства, ждал эшафот.

Инес и Педру прекрасно понимали все это и старались держать факт венчания в строжайшей тайне. Тем не менее все знали, что они открыто сожительствуют, имеют детей и именно по этой причине принц не желает жениться, осчастливив свою страну.

Время от времени, желая уменьшить гнев отца и ослабить его бдительность, дон Педру притворялся, будто бы рассматривает кандидатуру какой-нибудь заморской принцессы. Тогда они с Инес делали вид, будто бы поругались. Та с детьми уезжала в отдаленный замок, а Педру тянул время.

Он выдвигал претензии и требовал, чтобы отец снаряжал послов для уточнения деталей приданого, внешности или образованности невесты. Потом принц под каким-либо предлогом отказывался. Отец сыпал на его голову цветастые проклятия, а счастливый и весьма довольный собой дон Педру уезжал к любимой жене и детям.

Однако к 1355 году все пошло по-другому. Старый Афонсу вопреки сложившейся между ним и принцем традиции не стал предлагать сыну новую невесту, а потребовал незамедлительно порвать с любовницей. При этом король подтвердил свое желание конным отрядом вооруженных до зубов кабальеро немедленно заключить принца под стражу и заставить донью Инес постричься в монахини или вместе со своим выводком сесть на корабль, идущий в Испанию.

Немало удивленный и расстроенный таким положением дел, дон Педру спешно отправил возлюбленную в монастырь Святой Клары, пытаясь примириться с разбушевавшимся отцом.

Вместе с госпожой выехала и я. Несмотря на вооруженных воинов, сопровождавших Афонсу, и мрачное расположение духа короля, мы не придали событию особого значения, решив, что с годами ничей характер не становится мягче, и наивно полагая, что принц в очередной раз выкрутится из тяжелой ситуации. Ведь с годами он в его распре с отцом приобрел некоторый опыт, сделавшись политически грамотнее и пластичнее. Ему и Инес исполнилось по тридцать пять лет, а в этом возрасте люди уже не совершают опрометчивых поступков.

Глава четырнадцатая. Суд любви королевы Инес

Монастырь Святой Клары считался наиболее надежным из всех, в которых нам с Инес пришлось побывать за время ее связи с принцем.

В отличие от прочих здесь придерживались особенно строгих правил, так как настоятельница боялась, что гости могут принести с собой скверну оставленного за стенами обители мира. Будучи сварливой, весьма упрямой и не любившей идти на какие бы то ни было компромиссы, госпожа-настоятельница требовала от монахинь абсолютного подчинения, чем нередко доводила их до слез. Гости монастыря хоть и могли одеваться в светские наряды, но не должны были принимать посетителей в часы, не отведенные для этого.

В монастыре жили по своим собственным часам, не совпадающим с общепринятым временем. Так что даже принц Педру, направляя в монастырь свою возлюбленную с детьми, должен был учитывать, что если настоятельница позволила ему посещать монастырь в шесть часов по монастырскому времени, когда настает время трапезы, то приезжать туда следует в полдень. Так как шести часам по монастырскому времени соответствовало двенадцать часов, когда солнце стоит в зените.

Новые сутки в монастыре Святой Клары открывали бдения, которые начинались в два тридцать и длились до трех часов ночи. За бдениями следовали хвалитны, или утреня, как называли службу миряне, – от пяти до шести утра; впрочем, время окончания утрени определял рассвет. Также следовало учитывать и время года. После утрени шел час первый – приблизительно полвосьмого. Час второй – около пятнадцати минут девятого. Час третий – приблизительно девять утра. И так далее. Вечерня проходила приблизительно полпятого. Ужинать следовало после вечерни и обязательно перед закатом, как предписывал строгий монастырский устав. Монастырь запирали в половине седьмого вечера, и в семь все монахини ложились спать.

Подобные правила особенно расстраивали гостей монастыря, привыкших по утрам подолгу нежиться в постели и ложиться, когда пожелается. Что касается придворной жизни, то ведь все знали, как перенимают распорядок дня монарха все его приближенные и их слуги.

Король Афонсу имел непостоянный и взрывной темперамент, он то жил, по нескольку месяцев просиживая ночи за карточными столами, то вдруг ни с того ни с сего начинал вставать с первыми лучами солнца для того, чтобы отправиться на охоту или конную прогулку.

Принц Педру предпочитал поздно вставать, не спеша расставаться с Инес, поэтому и весь его двор привык к ночному образу жизни. Поэтому нам особенно тягостно приходилось оставаться без еды после семи вечера, когда монастырская кухня запиралась, чтобы проголодавшиеся монахини не поддались соблазну.

Проблема с ночными угощениями в несколько дней была решена нашими служанками Марией и Эльвирой, которые выпросили у матери-настоятельницы ключи от кухни и кладовки, поклявшись ей страшной клятвой, что не станут делиться едой с монашками. Поэтому мы в любое время суток могли наслаждаться едой и напитками.

Как это бывало и прежде во время наших с Инес скитаний в поисках защиты по монастырям и укрепленным крепостям, мы все располагались в трех комнатах, находящихся рядом. Сыновья Инес занимали первую из келий, дочь Инес и моя Анжелика в качестве компаньонки – третью, а посередине мы с Инес.

За время, проведенное вместе, мы все очень сдружились и частенько засиживались до глубокой ночи, играя в карты или сплетничая о придворных. Надеясь в один из благословенных дней стать нашей возлюбленной королевой, донья Инес заранее представляла, какой у нее будет «двор любви». Чтобы скрасить вынужденную разлуку с принцем, мы придумали такую игру. Инес вершила суд, а я представлялась ей то в образе сгорающего от любви рыцаря, то обманутым мужем, то дамой, не дождавшейся из похода в святые земли рыцаря. Дети тоже судились друг с другом или со своими слугами… Все это было очень весело!

Ночь на 7 января 1355 года я помню, точно все произошло только сегодня.

Мы сидели на постели Инес и играли в «суд любви». Причем как раз в тот день я предложила ее вниманию весьма необычную историю о рыцаре, который женился у себя на родине и затем, попрощавшись с любимой, отправился в крестовый поход. Там он был взят в плен и, наверное, умер бы в неволе, если бы не молодая сарацинка, воспылавшая к нему неземной любовью. То есть «неземной любовью» дело называли бы светские дамы. Что же до меня, то я видела в поведении иноверки не столько божественные чувства, сколько неприкрытую корысть.

Короче, юная сарацинка предложила рыцарю побег в обмен на брак с ним. Тот был вынужден согласиться, и смуглая дева тотчас перерезала ремни, стягивающие его запястья и лодыжки. После она провела рыцаря через лагерь неприятеля, надев на него сарацинскую одежду, и помогла увести коня. Верный своей клятве рыцарь был вынужден забрать девушку с собой. С ней он и явился в замок, где его терпеливо дожидалась верная супруга.

Я изложила суть дела, представляясь женой рыцаря, которая первой поведала историю их любви. Рассказала о том, как муж, прощаясь, обещал вернуться домой, прославив ее имя или пасть смертью, покрыв себя славой. При этом прекрасная дама умоляла милостивую королеву указать ей единственно верное решение в столь странной ситуации, когда муж явился из похода без пряностей и драгоценностей, без великолепных арабских коней или невольников, а единственно с… новой женой. Обиженная таким поворотом событий дама даже была готова по приказу королевы Инес немедленно постричься в монахини, дабы ее муж, если на то будет воля государыни, мог жениться вторично.

Затем я играла роль ее мужа, который рассказал свою версию происходящего. Да, он не имел права обещать заключить брак с сарацинкой, но, с другой стороны, если бы он не сделал этого, то неминуемо погиб.

Потом Инес пожелала выслушать саму сарацинку. Та в свою очередь без утайки поведала о том, что, спасая жизнь рыцарю, прежде всего рисковала сама, освобождая его от пут и, тем более, ведя через лагерь. Когда же они миновали выставленную сарацинами стражу и оказались в чистом поле, ее отступление назад уже не представлялось возможным, поскольку пароль она знала только на выход. При этом девушка клялась и божилась, что понятия не имела, что пленник женат. Она хотела только спасти невинную душу и получить свою награду – любовь и брак за спасенную жизнь.

Мы разыгрались. Инес морщила красивый лоб, то и дело накручивая на палец золотистый локон. Ее тень покачивалась на стене, точно следящий за нами темный ангел. Несмотря на возраст – в тридцать пять многие сами становятся бабушками, тихо отцветая, – госпожа де Кастро оставалась свежа точно роза и так же прекрасна, как в тот день, когда я увидела ее в первый раз.

Я радовалась тому, что история по-настоящему взволновала мою подругу и повелительницу. По поведению Инес угадывалось, что она не знает, как поступить с этой троицей, но не желает отступать.

Сначала Инес хотела запретить брак с сарацинкой по причинам другой веры. Но я парировала, заявив, что та мечтает поменять веру и стать правоверной христианкой. Инес вывернулась, предположив, что рыцарь мог бы жить со своей женой и одновременно содержать привезенную им из Святой земли даму. Но тогда я вышла как представитель Святой церкви и назвала адюльтер незаконным и богопротивным. С другой стороны, Инес не желала как-то ущемлять в правах жену рыцаря, так как та была вообще ни в чем не виновата. Как-то само складывалось, что наказать следует самого рыцаря, но таким образом, чтобы при этом не пострадала ни его жена, ни спасшая его сарацинка.

Поняв, что именно с этой стороны следует вести наступление, Инес начала свою речь, по ходу дела измышляя возможное наказание. Рыцарь должен был остаться со своей законной женой, при этом выдав сарацинку замуж с выделением ей богатого приданого, в несколько раз превышающего выкуп, положенный в случае вызволения из плена дворянина и рыцаря.

Выслушав справедливые доводы госпожи, я хотела уже выбросить свой последний козырь – беременность сарацинки, когда до нас донеслись глухие удары и звуки охотничьего рога.

Глава пятнадцатая. Внезапный ночной визит

Мы затаились, переглядываясь и не понимая, что происходит. Вход гостям в монастырь Святой Клары полагался в строго дневное время и исключительно с согласия матери-настоятельницы. Мы же со своими играми засиделись за полночь.

Улыбнувшись Инес, я сползла с кровати и, не обуваясь, подошла к окну, выходившему на двор.

Какое-то время не было ничего слышно, кроме ржания коней приезжих и громких голосов за воротами. Наконец, внизу заскрипела входная дверь, и я увидела затылки трех монахинь, освещенные светом факелов. Одна из сестер, толстая и переваливающаяся словно утка, оставалась босой. Вторая спешно подвязывалась веревкой, кое-как зажав факел в подмышке. Третья зевала и потягивалась, в руках ее ясно виднелся белый лук, потому что в обязанности входила охрана монастыря.

Подойдя к воротам, охранница, ловко прикрепив факел в специальном приспособлении на стене, натянула тетиву лука.

– Кто вы такие и отчего шляетесь по ночам? – грозно поинтересовалась монахиня.

– Его величество король Афонсу Четвертый! Если хочешь жить – открывай ворота, старая стерва! – гаркнули на монахиню.

Я отскочила от окна, одним прыжком достигнув постели Инес. Та все слышала не хуже меня, но страх парализовал ее.

Поняв, что моя подруга не может прийти в себя, я бросила ее и как была в ночной рубашке добежала до двери мальчиков, забарабанив в нее. Как только в комнате послышалось шевеление, я влетела в комнату девочек и, схватив за руки Беатриш, ринулась опять к Инес. Анжелика бежала за мной, держась за мою рубашку. Вскоре появились Диниш и Жуан, оба в исподнем и с игрушечными шпагами. Ну какой прок от отроков, которым еще самим няньки нужны?!

Велев одеваться, я стала помогать им всем. Инес старалась справиться со своими волосами. Те предательски рассыпались, вместо того чтобы собраться в приличествующую случаю прическу.

Заскрипели ворота, послышался цокот копыт, громкая ругань приехавшей с королем свиты. Я быстро натянула платье и, подлетев к окну, увидела, что монахиням не соврали, среди приехавших в монастырь воинов оказался король.

Рядом, едва сдерживая горячих коней, скакали его друзья – дон Авару Гонсалвиш, дон Диогу Лопиш Пашеку и дон Перу Куэлью, которых за то, что они постоянно сопровождали короля в деловых поездках и увеселениях, называли «тройкой незаменимых». Факелы освещали двор, блестели кирасы и кольчуги. На взгляд, приехавших с королем было человек сто, почти каждый имел меч, многие луками и арбалетами целили в окна, выстроившись по линии здания.

– Донья Инеш ди Каштру сейчас в монастыре? – услышала я резкий голос короля и вновь подбежала к Инес.

Мальчики уже почти оделись, Анжелика помогала Беатриш, в то время как сама Инес не пыталась не то что одеться, а даже встать с кровати. Кое-как я напялила на нее платье, после чего снова выскочила в коридор и разбудила служанок. Как же я вначале не подумала о них?!

– Госпожа, мы немедленно должны бежать отсюда! – стуча от страха зубами, сообщила я Инес.

– Я не могу, Франка, – та вздохнула, показывая мне свои белые, мелко трясущиеся руки. – Мария и Эльвира оденут и приберут меня. Думаю, у меня хватит сил встретиться с королем и дать ему объяснения. Что же касается тебя, то я приказываю немедленно уходить и уводить с собой детей наследника престола, – голос Инес оставался спокоен, но я видела, что ее почти парализовал страх.

– Я никуда не пойду, мама! Отец бы не одобрил этого! – замотал головой Жуан.

– Отец бы велел вам оберегать брата, сестру, Анжелику Алвиту и слушаться своей матери, – голос Инес оставался спокойным, но спорить с ней в этот момент мог только безумный. – Король прибыл сюда для того, чтобы говорить со мной. Он и будет говорить со мной. Что же касается вас, то вам придется временно отступить, для того чтобы доложить о случившемся вашему отцу. Франка!

Я бросилась на колени перед Инес, и та благословила меня.

– Франка, ты отвечаешь за то, чтобы мои дети остались целы и невредимы.

– Я сделаю все, что будет от меня зависеть, – я резко поднялась и, взяв на руки Диниша, велела старшим следовать за мной. Приказ подействовал на них отрезвляюще, все тут же вытерли слезы и встали за моей спиной. Жуан взял за руку мою дочь, успокаивая ее и обещая прикончить любого, кто подступится к ней. Я попрощалась в последний раз с Инес и вылетела с детьми в коридор.

Я хотела увести их сначала по черной лестнице, но там уже слышались голоса. Потом по парадной – но на ней гремели шпорами военные. Не помня себя от страха, я побежала по коридору в сторону внутренней церкви. Там, поднявшись по узкой винтовой лестнице наверх, мы оказались на хорах, в относительной безопасности.

Я поставила на ноги маленького Диниша и, пропустив вперед остальных детей, закрыла дверь на засов. Выйти из монастыря незамеченной, да еще и протащить с собой четверых детей казалось мне из области сказок. Поэтому я решила отсидеться здесь, пока проход не будет расчищен или пока Господь не сжалится и не заберет нас к себе прямо с крыши, куда, случись в церкви пожар, мы должны были бы подняться.

Пока я не давала команды взобраться на скользкую от ночной прохлады крышу, опасаясь, что оттуда нас будет легче легкого снять стрелами. В конце концов, король мог явиться ради того, чтобы заставить строптивую любовницу сына написать официальный отказ от прав на дона Педру. Или попытаться склонить ее к какой-нибудь обоюдовыгодной сделке. Все могло кончиться мирно и спокойно.

Я успокаивала себя, слыша бряцанье брони, ржание коней, чувствуя кожей нависшее в воздухе напряжение. Прижавшись друг к дружке, точно птенцы вокруг большой птицы, дети молча ждали разрешения конфликта. Я была благодарна им за то, что они вели себя как взрослые, и у меня появилось время обдумать сложившуюся ситуацию.

Глава шестнадцатая. Красное на красном

Понятия не имею, сколько часов провели мы, запершись на хорах. Начало светать. На какое-то время стихли голоса и топот ног.

Должно быть, я задремала и проснулась, когда распахнулась церковная дверь. Я вскочила, чтобы разглядеть вошедших. Это был сам король, который тащил за руку упиравшуюся Инес. Волосы моей госпожи растрепались, лицо казалось бледным, что делало ее еще более красивой, нежели обычно.

Вслед за этой странной парой в церковь вошли сопровождавшие короля придворные с горящими факелами. Невольно я отметила, что светлые волосы Инес прекрасно сочетаются с ее красным платьем.

– Я требую, сударыня, чтобы вы дали мне клятву в этом священном месте, клятву на Библии, в том, что покинете пределы Португалии и никогда более не осмелитесь вернуться сюда! – прогремел король. Его голос подсел, как это бывает после длительного крика. Обычно за этим признаком следовала апатия.

– Я не могу покинуть дона Педру, государь. Потому как мой долг велит мне быть с ним, – спокойно ответила Инес, вздернув подбородок и сложив на груди руки.

– Я сейчас сам заставлю тебя коснуться Библии, проклятая шлюха! – завопил король, хватая донью де Кастро за руку и подтаскивая ее к алтарю.

– Я не могу! Не могу! – Инес вырывалась, но король свалил ее с ног и поволок по полу. – Я не могу, ваше величество, оставить вашего сына, поскольку поклялась быть с ним вечно! – закричала Инес. – Я жена дона Педру! Законная супруга! Мы венчались в Брагансе. Неужели ваши шпионы до сих пор не доложили вам об этом? Неужели вы сами не додумались до столь очевидной вещи? Признаю, сначала мы были только любовниками, но венчание, венчание вернуло мне честь, сделав супругой вашего сына!

– Вы говорите правду? – Афонсу выпустил руку доньи Инес, хватаясь за сердце.

– Она врет, чтобы спасти себе жизнь, – вмешался придворный, в котором я не без омерзения узнала дона Лопеса.

– Вы лжете?! Сознайтесь, лжете? – король подскочил к Инес и залепил ей оплеуху.

Инес даже не охнула, глаза ее не увлажнились слезами. Кое-как поднявшись с пола, она проследовала до алтаря и, положив руку на Священное Писание, поклялась.

– Скажите, что вы лжете, и спасете себе жизнь! – выдохнул дон Куэлью.

– Я не лгу. Я жена дона Педру и останусь ею до самой смерти.

– Все погибло, – король покачнулся, и дон Гонсалвиш подхватил его, чтобы тот не упал. – Он посмел жениться без моего на то благословения. Жениться на незаконнорожденной, на… – он замолчал.

– Ваше величество. Я прошу пожалеть и простить нас хотя бы ради ваших внуков! – донья Инес сделала шаг в сторону короля, но придворные и стража преградили ей дорогу. – Клянусь, что дон Педру и я давно уже любим друг друга, и эта любовь от Господа. Мы поклялись быть вместе, пока смерть не разлучит нас и…

– В таком случае смерть придет к вам уже сегодня! – бессильно произнес король.

После чего я увидела, как к донье Инес устремилось сразу же несколько придворных, среди которых ближе всех были любимчики короля…

Я не поняла, кто именно нанес смертельный удар. Блеснула секира. Кто-то достал кинжал или короткий облегченный меч. Донья Инес вскрикнула и упала на пол. На ее алом платье не была видна кровь, но я поняла, что она мертва.

Глава семнадцатая. Когда убивают любовь

Мы прятались на хорах до глубокой ночи. Дети плакали, но молча, сдерживая рыдания, чтобы не быть услышанными. Есть не хотелось. Казалось, время летит мимо нас. Мы почти не двигались, сидя или лежа в своем укрытии.

Не знаю точно, искали ли нас. Со своего места мы слышали шаги и голоса, но, должно быть, монахини убедили королевских гончих, что птички давным-давно уже упорхнули из клетки. После того как гомон и шаги стихли, мы видели, как убирали тело несчастной Инес, однако продолжали все чего-то ждать.

Когда начало темнеть, мы наконец тихо выбрались из своего убежища и, добравшись до комнат, нашли одну из наших служанок.

Оказалось, король со своей свитой душегубов еще днем покинул монастырь, но в монастыре могли оказаться шпионы. Поэтому, покормив детей и перекусив сами, мы добрались до монастырской конюшни и, забрав свою карету и коней, выехали в сторону Бежа, где в это время располагался двор принца и где мы рассчитывали найти покровительство Педру. Привычный мир рушился, и никто не мог ничего с этим поделать.

Продумывая ходы к отступлению, на случай если его высочества не окажется в своей резиденции, я решала, к кому из преданных людей можно обратиться, и не могла назвать ни одного имени, которому безоговорочно могла бы доверять. Единственным человеком оставался Альвару. Поэтому я решила, что привезу детей к себе домой и затем обращусь за помощью к графу. Я не успела попрощаться с Инес, но должна была выполнить ее приказ и помолиться за упокой ее души.

На протяжении всего пути нас ни разу не остановили. Должно быть, король действительно был уверен в том, что мы выбрались из монастыря задолго до него, и не счел нужным вылавливать нас на дорогах. Это было очень кстати.

Я увиделась с графом, и Альвару доложил о случившемся несчастии Педру. Дети Инес и принца были срочно отправлены сначала к дяде Альвару – дону Санчусу, а затем в Испанию, где их ждало отменное содержание и прекрасные наставники.

В день смерти своей возлюбленной принц Педру оказался на охоте. Вернувшись в Бежа, Педру потребовал меня для дачи объяснений, и я рассказала все, чему была свидетелем, выдав все имена придворных, которых успела заметить в свите короля. Педру особенно настаивал на том, чтобы я припомнила, кто именно нанес удар, но тут я ничем не могла помочь, так как в этот момент старалась заткнуть рот его дочери. В противном случае мы все сейчас были бы мертвы.

Рассказывая о недавних событиях, я вдруг не выдержала и разревелась, как обыкновенная крестьянка, рухнув на софу и закрывая лицо руками. Принц нежно поднял меня и, обняв, тоже заплакал. Его слезы были горячи, так что вскоре мое плечо сделалось мокрым. Больше всего в этот момент я желала одного – умереть и быть похороненной где-нибудь недалеко от доньи Инес.

Но принцу нельзя было расслабляться. Усадив меня в изящное кресло, он отер слезы и первым делом приказал оседлать коней, для того чтобы скакать в монастырь Святой Клары за телом любимой. Одновременно с этим он повелел Альвару готовить войско к началу военных действий против короля.

До этого я ни разу не слышала о том, что, оказывается, вокруг принца существовала целая оппозиция, направленная против существующего режима ненавистного всеми Афонсу Четвертого. Партия принца обладала капиталами в нескольких странах, вооружением и лошадьми. Теперь в считаные дни сторонники Педру должны были тайно собрать воинские отряды и взять в кольцо осады официальный Лиссабон.

Привезя тело жены в Коимбру по ее завещанию и проведя там торжественное погребение, Педру собрал штаб, на котором провозгласил имена командующих и разработал план действий. Вопреки ожиданию на этот раз меня не отправили в Испанию вместе с детьми, так как принц рассчитывал, что я буду свидетельствовать против убийц Инес, а значит, должна находиться у него под рукой.

Не объявляя о начале гражданской войны, отряды принца врывались в крепости, требуя от комендантов немедленной сдачи, после чего гарнизоны либо присягали его высочеству и над крепостями менялся флаг, либо принимали бой. В первые же часы войны были пленены двое министров Афонсу, находившихся в своих дворцах в Коимбре и Бежа.

Одновременно с началом военных действий началось и дознание по факту убийства Инес де Кастро. Расследование проводил дон Санчус, который первым делом допросил монахинь монастыря и перетаскал на допросы всех замковых слуг, а потом, когда в наших руках оказались министры, со всем рвением взялся за них.

Первый же допрос министра тайной канцелярии дал потрясающие результаты. Оказалось, что о монастыре Святой Клары король узнал от доносчицы, прибывшей к нему с визитом и пожелавшей остаться неизвестной. Второй допрос, устроенный по приказу принца с пристрастием, дал имя предательницы. Ею оказалась подруга покойной принцессы Констансы и жена лучшего друга принца Луиджи Альвару – донья Литиция Альвару!

Вопреки милостивому решению Педру не допрашивать графиню, поскольку и так все казалось яснее ясного, Альвару притащил жену на допрос. Она в присутствии принца созналась, что совершила эту подлость исключительно из желания защитить мужа, который помогал Педру и Инес встречаться, несмотря на то, что это противоречило интересам короля и страны. Не без основания графиня опасалась, что гнев Афонсу в один из дней обрушится не только на инфанта и его любовницу, но и на всех, кто им помогал.

Выслушав графиню, дон Педру признал ее невиновной в смерти Инес и милостиво простил, позволив вернуться домой. Это была неслыханная щедрость, так как все знали, что принц по-настоящему любил донью Инес и скорбел по ней. Но, вероятно, он рассудил, что, приказ арестовать предательницу, станет ударом для его лучшего друга. Кроме того, действия графини нельзя было напрямую расценивать как предательство, так как она искренне служила интересам своего короля.

Глава восемнадцатая. Война

Во время ареста и допроса жены сам Альвару находился под стенами Лиссабона, ставя бастиды и используя стенобитные орудия. Понимая, что в случае поражения его ждет эшафот, я делала все возможное для того, чтобы спрятать наших детей, так как в случае поражения сторонники принца потеряли бы все.

Через полгода после начала войны Альвару вызвал меня к себе, с тем чтобы я служила ему в его походном шатре. За время постоянных осад с переменным успехом граф был трижды ранен, но все еще оставался крепок телом и верен своей присяге принцу.

Заняв место полковой жены Альвару, я заботилась об одежде и еде, приглашала ему юных девушек или согревала его постель сама. Отчего-то он не переставал желать меня, несмотря на то, что с годами я раздалась, а находясь в лагере, быстро загорела, отчего, одетую попроще, меня, наверное, можно было бы спутать с маркитанткой или кухаркой.

Однажды, когда на помощь к осажденным пришло серьезное подкрепление из Коимбры и Бежа, мне пришлось отправляться к месту сражения, вместе со всеми вытаскивать раненых и снимать дорогую броню, оружие и украшения с трупов. Это зрелище надолго врезалось в мою память.

Кругом валялись изуродованные, рассеченные и окровавленные люди. Кто-то еле шевелился, кто-то орал, требуя помощи или извергая богохульства. Я переступала через отрубленные руки и ноги, марая в крови подол платья…

Вдруг один из солдат попытался зарезать меня, заметив, как я подобрала кинжал, украшенный орлами и драгоценными каменьями, но я вывернула ему руку и ударила рукояткой кинжала по темечку. Мародер обмяк и свалился к моим ногам.

Не знаю, что стало с ним дальше. Возможно, при следующей атаке его растоптали копытами кони или достала стрела. В тот момент меня это интересовало меньше всего на свете. Зато получив драгоценный кинжал, я поняла, что война довольно-таки прибыльное дело, если подойти к нему разумно и не лезть на рожон.

При этом я сразу же зареклась брать громоздкие или тяжелые вещи, шаря по карманам убитых только в поисках монет или снимая перстни. Правда, для этого частенько приходилось сперва отрубать пальцы, для чего я таскала с собой небольшой кухонный топорик. С его помощью я смогла собрать небольшое приданое одной из дочерей.

Однажды, приметив богатого раненого рыцаря, ноги которого придавила лошадь, я побежала к нему, опережая двоих наших лучников. Одного пришлось тут же прирезать. С другим я договорилась разделить добычу поровну, но когда тот помог мне освободить ноги рыцаря, я перерезала ему глотку.

Тут вдруг раненый обратился ко мне и предложил взять его в плен. Возможно, в этот момент он плохо соображал, ибо я была всего лишь женщиной в забрызганном кровью платье, или он просто хотел выжить любым возможным способом. Выяснив, что раненый достаточно состоятелен и жена заплатит за него достойный выкуп, я взвалила его себе на плечи и вынесла с поля боя.

Тем же вечером стало известно, что Альвару попал в плен к противнику, так что пленника пришлось обменять. Но я не горевала. Теперь я нашла источник доходов и, точно дюжий рыцарь, исправно вытаскивала с поля боя пленных, отбивая их у своих и чужих и неизменно получая свой куш.

Один раз, правда, меня обманул-таки юный сквайр, от страха перед смертью назвавшийся именем своего командира. Каково же было мое разочарование, когда я поняла, что спасла нищего юнца, не имеющего возможности заплатить мне даже самой мелкой мзды!

Озлившись, я собралась отдать его в качестве мишени для новобранцев, но тот упал на колени, умоляя взять его самым ничтожным слугой. Пораскинув мозгами, я пришла к выводу, что и такой недотепа при правильном подходе может сгодиться в хозяйстве.

Глава девятнадцатая. История с яйцами

Со времени нашей последней встречи с доном Санчусом прошло больше полутора лет. После каждого боя натыкаясь на убитых и раненых, я вспоминала его, думая, что теперь уже не способна чему-нибудь по-настоящему испугаться и могла бы сделаться для него действительно незаменимым помощником.

На войне никто не расследовал убийства, а если кого-то из солдат подозревали в трусости и предательстве, его тут же расстреливали или в виде особой милости посылали на передовую, где он все равно умирал, только как настоящий герой. Тем не менее однажды мне все же потребовалось вновь заняться небольшим расследованием. И попросил меня об этом, разумеется, Альвару, знающий от дона Санчуса о том, что я помогала ему и даже время от времени давала дельные советы.

В один прекрасный день, когда я безмятежно спала в нашем шатре, Альвару разбудил меня, потребовав немедленно идти с ним. Спали мы одетыми, так что собиралась я недолго. Стараясь успеть за графом и надевая на ходу разношенные мужские сапоги, я, прыгая на одной ножке, выскочила из шатра и почти сразу же наткнулась на толпу офицеров, окруживших бедную крестьянскую телегу, груженную всякой всячиной.

– Там сидит старый торговец, уверяющий, будто бы живет в деревеньке недалеко отсюда и сейчас направляется в Сантарен на ярмарку, куда везет продукты. Но мой помощник и я сам считаем, что это шпион короля. А что думаешь ты?

Я поглядела на стоявшего возле своей телеги и мявшего шапку в руках тощего крестьянина.

– Альфреду говорит, его волосы подстрижены как у рыцаря и в глазах вроде бы есть какая-то сила и гордость, не присущая простолюдинам. Я полностью на его стороне, а вот дон Манюэль, командир отряда разведчиков, – против: мол, это обыкновенный крестьянин и нужно отобрать у него товар, а самого его либо выгнать взашей, либо прирезать на месте, чтобы не шлялся где ни попадя. Хочется все же знать правду. Мы поспорили на венецианский дукат, но нужны доказательства, иначе спор не выиграть.

Я еще раз бросила взор в сторону человека, стоявшего у телеги и, по всей видимости, ожидавшего самого плохого.

– Ну же, скажи, на кого он больше похож, и в случае победы я заплачу тебе пять реалов.

– Десять, – мрачно зевнула я. – С дуката глупо брать меньше.

– Десять так десять, – по тому, как быстро сдался Альвару, я догадалась, что он меня надул, и на самом деле спор был не на один дукат, а явно на большее.

Я посмотрела на аккуратно постриженные волосы старика. Волосы как волосы. Воины говорят, что стригут их «под шлем», а крестьяне «под горшок». Разница только в словах.

Подойдя ближе, я попросила торговца показать мне руки. Никаких результатов – руки оказались натружены, как у воина, привыкшего держать меч, или как у крестьянина, орудующего лопатой. Заглянула в глаза – сплошное лизоблюдство и страх за свою шкуру. Где это командир разведчиков углядел гордость и силу?.. Тем не менее в старике было что-то не так. Или мне так хотелось заработать десять реалов?

Я обошла повозку и, приметив стоявшие на ней корзины с яйцами, поинтересовалась, почем торговец будет их продавать в Сантарене.

– Две монеты – пяток, а если с десяток – то и того меньше, – замельтешил он, кланяясь и улыбаясь, демонстрируя при этом кривые редкие зубы.

– Ты уверен? – переспросила я, сдвинув брови.

– Чтоб мне лопнуть, – затрясся крестьянин. – Куда же меньше? Впрочем, если прекрасная госпожа прикажет, продам все в полцены, не торгуясь.

– Если я захочу, заберу все бесплатно. А ты, мерзавец, у меня будешь на первом же суку болтаться, – я развернулась к Альвару и сердечно поздравила его с победой в споре.

– А доказательства?! – замахал на меня руками командир разведчиков, стоявший тут же и следивший, чтобы все было честно. – Я не дурак расставаться с двумя дукатами только потому, что госпожа Алвиту посчитала меня проигравшим!

– Все-таки два дуката! – я укоризненно покачала головой, обиженно прищелкивая языком и давая понять Альвару, насколько он не прав. – Будут и доказательства, дон Манюэль. Я только что при вас спросила этого крестьянина, почем он собирается продавать свои яйца.

В толпе офицеров послышались смешки, но я не придала этому значения: «яйца» не бранное слово, да и не при дворе же мы в самом деле!

– В общем, так, – я оглядела офицеров и, убедившись, что все они внимательно слушают меня, продолжила. – Я спросила этого безродного, почем он будет продавать яйца, и все вы слышали, как он два раза ответил.

Лицо Альвару говорило о его титанических усилиях что-либо понять.

– А сколько сейчас в Сантарене на самом деле стоят яйца? – почесал в затылке командир разведчиков. – Есть тут кто-нибудь из Сантарена?

– Даже если вы, господин, найдете сейчас парня из Сантарена, он не сумеет ответить с точностью, почем там сегодня торгуют яйцами, а почем хлебом, – примиряюще улыбнулась я. – Война, цены скачут каждый день. И крестьянин, живущий в какой-то деревеньке чуть ли не в дне пути от Сантарена, не может о ценах знать тем более.

– Но тогда для чего же вы спрашивали его о цене? – спросил удивленный дон Манюэль. – И что он должен был бы ответить, если твердых цен нет?

– Если бы я оказалась на месте этого крестьянина, я бы сказала, что буду торговать по той же цене, как и весь рынок, – я выдержала паузу, дав возможность грандам и дворянам осмыслить эту простую премудрость.

– Но почему крестьянин не может продавать свои яйца по своей цене? – не унимался командир разведчиков. Было заметно, как ему не хочется расставаться с деньгами.

– Да, почему? Кто его за это накажет? – спросил в свою очередь Альвару.

– Потому что если он станет продавать ниже, чем у остальных, у него быстро все раскупят, а другие останутся на бобах и побьют его. А если у него будет дороже, в проигрыше останется он сам. Не заработает денег и не отобьет платы за место.

Выслушав такое мое пояснение, офицеры признали крестьянина шпионом, отобрали его добро, а самого вздернули на дереве у дороги. Довольный выигрышем Альвару протянул мне десять реалов – мелочь, если разобраться, но приятно.

Нежно припекало солнышко, я затолкала деньги за пояс, размышляя над тем, что в скором времени придется искать замену сапогам. Мои-то совсем разносились и прохудились, а от Альвару помощи не дождешься. А значит, придется посылать кого-нибудь из слуг в ближайший город. Стоит ли покупать себе новую обувку или заплатить, чтобы наши ребята стянули сапоги с какого-нибудь мертвеца? Последнее выходило дешевле, хотя можно и не отдавать денег совсем, а поискать сапоги на поле брани самой, но я опасалась, что, занятая таким делом, смогу сделаться жертвой охочих до чужого добра солдат.

Проще было раскошелиться, поэтому я подозвала сидевшего на своей куртке и привычно бездельничавшего Доминика, дав ему денег и повелев раздобыть на них сапоги. Откуда парень должен притащить обувку, я не уточняла. Мол, если не дурак, сам сообразит как и приказание выполнить, и самому в накладе не остаться.

Доминик с охотой взял реал, после чего я протянула ему свою ногу, и он, стянув с нее старый сапог, принялся запоминать размер. От нечего делать я глядела в небо, рассматривая облака и думая бог знает о чем.

– Простите, госпожа Франка, я хотел спросить, – прервал мои размышления Доминик.

– Ты о цвете? – я надела сапог. – Не в цвете дело. Что мне, на прием к нашему принцу наряжаться, что ли? Главное, чтобы не жали.

– Размер я запомнил. Ваша ножка аккурат как пирожок с рыбой в лавке старика Маркелло на соборной площади в Лиссабоне. Я это точно запомнил. Самый большой пирожок. Две монеты. Но я не об этом. Не понимаю, почему мы повесили этого старика? Что за беда, что он собирался продать яйца по своей цене? Может, он в своей деревне продавал так? Может, и вам хотел предложить по этой же?

– Все, конечно, могло быть, – мне неприятно стало продолжать разговор. – Но только десять реалов, мой милый, на дороге не валяются. Что же касается того, что безродный мог предложить мне купить его товар, то к гадалке не нужно ходить, чтобы догадаться, что солдаты никогда и ни за что не платят.

– Но отобрать товар – это одно, а убивать совсем другое! – не отставал Доминик.

– Когда у крестьянина отбирают товар, он обижается, – я старалась избегать взгляда слуги, мне отчего-то сделалось стыдно. – А обиженный человек может побежать к нашим врагам и рассказать, где расположен наш лагерь, сколько в нем конных, а сколько пеших. Сколько шатров командиров. В общем, предосторожности ради старика все равно следовало повесить. Другое дело, если бы его остановили на дороге, где он не мог бы разглядеть наших позиций, а тут, в самом лагере… А раз он все одно должен был помереть, отчего бы мне и не назвать его шпионом да и не заработать на нем свои гроши? – я пожала плечами и, придерживая подол, забралась обратно в шатер спать.

Странное дело – эта молодежь совершенно не знает жизни и, главное дело, не хочет учиться, когда им все разжевываешь, словно хлебный мякиш младенцу. Уверена, что даже после того, как я растолковала Доминику, что к чему, он продолжал считать, что я послала крестьянина на смерть безвинно.

Вот кто на самом деле мог на меня обижаться, так это дон Манюэль, но до того моя игра все равно бы не дошла: с разведкой у нас было не очень.

Глава двадцатая. Король Педру Первый

Война длилась около двух лет и закончилась после того, как король Афонсу был вынужден явиться со своими командующими и министрами для переговоров в наш лагерь. После чего вплоть до кончины Афонсу Четвертого у нас в стране водворилось двоевластие.

Счастливый и гордый Альвару перечислял наизусть названия захваченных нами городов, права на которые теперь подтвердил сам король. Вместе с Педру он сидел за столом переговоров, в походном шатре, грезя наяву и видя себя уже в чине министра или главнокомандующего всех войск Португалии. Туда же вызвали и меня.

Мне пришлось бы покончить жизнь самоубийством, так как все мои платья были либо подраны, либо украдены мародерами, обобравшими как-то наш лагерь. Я не могла явиться пред столь изысканным собранием с красной рожей и с обрубленными черными ногтями.

Положение спас Альвару, который, узнав от перебежчиков о предстоящих переговорах, совершил героическую вылазку за стены Лиссабона и притащил для меня оттуда отрез багряницы на покрывало и синее платье, снятое с какой-то сеньоры. Кое-как вымыв в корыте волосы, я оделась и даже нацепила на себя некоторые краденые украшения, которые до того тщательно скрывала ото всех в широком поясе под юбкой.

Взглянув в металлический панцирь Альвару и узрев свое отражение, я пришла к выводу, что война, конечно, не красит женщину. За два года походной жизни, и главное – жизни с вечно охочим до драк Альвару, я лишилась трех зубов. Кожа моя обветрилась и покраснела, волосы спутались, точно черная пакля. Мои руки из красивых и нежных сделались большими и темными, как у работающей в поле крестьянки. Кроме того, сама я стала больше и мощнее. Альвару иногда шутил, что со мной теперь хорошо гулять по ночам, потому что при одном взгляде на меня любой головорез сначала несколько раз подумает, мысленно взвесив себя и меня, и затем, сообразив, что перевес явно не в его сторону, передумает и грабить. При этом мне исполнилось всего тридцать два года, я была грандессой и любовницей главнокомандующего. А, как известно, на войне любая уродина кажется красоткой и старуха молодкой.

Дожидаясь вызова в шатер, где проводились переговоры, я сидела на полковом барабане, лузгая семечки и потирая ноги, давно забывшие, что такое дамские туфли. Рядом со мной примостился мой теперь уже верный и постоянный слуга Доминик, которому я по ошибке спасла жизнь.

Долго скучать мне не дали. Едва только я нащупала между пальцами здоровенную мозоль, попытавшись расцарапать ее ногтями, как за мной явился юный паж. Злясь на него, а еще больше на себя, я надела трофейные туфли и вошла в шатер.

При виде меня мужчины вежливо встали, приветствуя и справляясь о моем здоровье. Мне пришлось пройти за пажом и встать посреди шатра на приготовленное для дачи показаний место.

Принц Педру попросил меня подтвердить данные ему в Бежа показания относительно гибели доньи Инес де Кастро. Я подтвердила каждое свое слово, назвав имена и титулы. При этом я была уверена, что прибывшие с королем гранды, среди которых присутствовали и те, кто ворвался с ним тогда в монастырь Святой Клары, зарежут меня. Тем не менее я взяла себя в руки и бесстрастно изложила все, чему стала свидетельницей. Оказывается, вторым условием, после разделения власти в стране и прекращения войны, Педру выставил выдачу и казнь преступников. Покончить с ними он считал целью своей жизни.

Война выбелила голову короля, та казалась почти серебряной, точно Афонсу не расставался со шлемом. По его лицу я поняла, что он давно уже смирился с мыслью о расплате и, утратив единовластие, готовился хоронить своих ближайших друзей.

Король вяло торговался по поводу каждого. По условиям договора он хоть формально и оставался королем, но постепенно в течение нескольких месяцев от него требовалась добровольная передача всей власти сыну. После чего опальный властитель должен был затвориться в одном из своих отдаленных замков. Понятно, что там он желал бы видеть вокруг себя своих старых друзей, которых теперь от него безжалостно отбирали.

Кривя рот и не моргая левым застывшим глазом, король пытался выставить убийцами доньи Инес простых солдат, сопровождавших его в ту роковую ночь, в то время как Педру хотел выцарапать тех, с кем король вместе вырос. Дон Диогу Лопиш Пашеку, Перу Куэлью, Авару Гонсалвиш – за любого из этих верных и преданных друзей Афонсу был готов передать в алчные когти жаждущих крови врагов свое королевство и корону, а если этого покажется мало, то и собственную жизнь.

Дон Афонсу пришел на переговоры, готовый к смертельной битве, но уже сами переговоры окончательно сломили волю больного старика. Вдруг с пугающей откровенностью его величество понял, что уже не владеет ни своими землями, ни своей казной, ни даже своей собственной жизнью, висевшей на волоске. С той и другой стороны один за другим поднимались придворные и полководцы, вносившие бесконечные предложения, требующие, умоляющие, призывающие… А в лицо короля уже дышала ледяным дыханием смерть.

Наконец терпение дона Афонсу иссякло, и он был вынужден признать, что люди, смерти которых искал его сын, давно уже нашли себе приют в Кадисе. После чего короли подписали необходимые бумаги, и переговоры закончились.

Как я узнала позже, в тот же день, когда дон Педру со своими войсками победно вошел в Лиссабон, король отбыл в одну из своих провинций, но, не добравшись до места, умер в пути. Так закончилась война, и Педру Первый стал королем Португалии.

Глава двадцать первая. Лодка-призрак

Мы возвращались домой в Бежа по разоренной войной земле.

Потерявшие свои дома крестьяне были вынуждены грабить и убивать за кусок хлеба, а вчерашние разжалованные солдаты подавались в разбойники, надеясь награбить побольше по пути домой, дабы явиться к матерям и женам не с пустыми руками. Дороги сделались опаснее некуда, поэтому каждому, кто желал вернуться домой в целости и сохранности, приходилось не скупиться на жалованье и вооружение для стражи.

Постоялые дворы кишели бывшими военными так, что плюнуть некуда. Некоторые города были разграблены и покинуты людьми, но мы не искали приюта за их черными от копоти стенами, так как считалось, что там обитают не отмоленные души погубленных жителей. Вместо собак по улицам городов-призраков бродили косматые волки. Поэтому мы разбивали лагерь недалеко от дороги, стараясь без особой надобности даже не жечь костры, потому что их пламя и дым могли издалека привлечь внимание лихого люда.

Послав вперед своего маленького отряда разведку, Альвару узнал, что на пути нас подстерегает засада, и повернул берегом моря, не желая ввязываться в драку. Здесь, в небольшой рыбацкой деревеньке, принадлежавшей студенческому другу Альвару, мы позволили себе короткий отдых. В это время рыбаки как раз возвращались с богатым уловом и пригласили нас отобедать свежей рыбой.

Помывшись прямо в море и приведя себя в божеский вид, так как до Бежа оставалось рукой подать, мы сели за стол, весьма довольные таким поворотом событий.

Угощавший нас староста деревни без умолку верещал о том, какой в этом году невероятно хороший улов. Война – прибыльное дело для рыбаков, так как после боев еды в море много и рыба ест вдоволь, нагуливая себе бока.

Довольный тем, что хоть кто-то славит войну, Альвару признался, что служил главнокомандующим на стороне принца и сделался главнокомандующим всех португальских войск, после того как на голову Педру возложили корону. Услышав это признание и сообразив, каких гостей послал ему дьявол, староста рухнул на колени перед Альвару, славя его боевые заслуги и называя Педру спасением и благословением Португалии.

Сильно подозреваю, что на самом деле старосте было без разницы, на чьей голове ныне корона. Что же до рыбы, то ей и вовсе все равно, чьи трупы жрать. Тем не менее Альвару остался доволен таким явным знаком патриотизма. Расчувствовавшись, он позволил старосте сесть рядом с собой, пожелав выпить с ним за победу.

Мы ели, слушая и вспоминая недавние сражения и поднимая тосты за короля Педру Первого, когда до нашего слуха донеслись крики и плач. Решив, что на деревню напали, мы вскочили как по команде, хватаясь за оружие. Оказалось, неделю назад в деревне пропала самая большая лодка со всем экипажем, а только что в бухте, расположенной возле города Синиш, нашли трупы рыбаков.

Тут же староста деревни подошел к Альвару и, упав перед ним на колени, стал просить его разобраться в этом деле. Выяснилось, что это его лодка пропала, а команда из четырех человек была найдена мертвой, со связанными руками и привязанными к ногам камнями.

Наверное, следовало оставить все как есть и предоставить рыбакам искать защиты у их законного сеньора, но Альвару был пьян, а пьяного его неизменно тянуло на подвиги. Обняв меня за плечи, он велел старосте вести нас на берег. Остальные послушно последовали за своим командиром.

Вдоль кромки воды под намокшими простынями, принесенными из деревни, лежали четыре трупа. Альвару толкнул меня к покойникам, проворчав что-то о доне Санчусе, у которого я работала и которого теперь почему-то должна была заменить.

Не зная, с чего начать, я помолилась, как это обычно делал дон Санчус, и, подойдя к покойникам, велела Доминику снять с них простыни. После чего решила все как следует рассмотреть.

Что ж, покойники были как покойники. Раздувшиеся от воды мертвецы, и ничего больше. У одного изо рта торчал хвост какого-то моллюска, другой весь покрылся водорослями. В общем, гнусное зрелище. Но дон Санчус, без сомнения, сумел бы разобраться и с этим.

– Лодка-то пропала! Самая большая в деревне лодка, совершенно новая! – причитал староста. – Людей, конечно, тоже жалко, но кто вернет лодку?

– Не вопи. Может, твою лодку уже давно в море унесло. Как мы тебе ее поймаем? – оттолкнул старосту Альвару, по всей видимости, уже начинавший трезветь и понимать, в какую глупость ввязался.

– Ну да! Стали бы пираты, поубивав людей, терять лодку! – Староста отошел от Альвару, продолжая причитать и молиться.

– Он прав, – наконец-то решилась сказать я. – Рыбаки были убиты, а кому нужно просто так убивать? Ясно, что у них забрали улов, сети и саму лодку.

– Но кто забрал? И как вернуть? – выл староста.

– Скажи, какова была твоя посудина? – я подошла к нему, для верности тряхнув его за плечо, чтобы малость пришел в себя.

– Широкая в боках, синего цвета с белой полосой и гербом нашего сеньора в виде двух перекрещенных мечей, – затараторил староста, его лицо при этом порозовело, седая борода развевалась на ветру.

– Синий цвет… – я задумалась.

Синий цвет можно забить только черным. Мне было известно это со времен своего детства. Синюю одежду нельзя перекрасить ни в красный – выйдет фиолетовый, ни в желтый – получишь зеленый. Что же касается лодки, то вряд ли кто-нибудь из тех, кто грабит рыбаков и ворует лодки, таскает при себе желтую краску. В то время как черная может изменить любой цвет.

Придя к такому выводу, я предположила, что захватившие лодку пираты пожелают первым делом перекрасить краденую посудину и что следует искать широкую в боках лодку черного цвета. Я добавила, как еще дон Санчус рассказывал мне, что, забрав в бою корабль, пираты первым делом делают его кораблем-призраком, нарекая другим именем, перекрашивая, ставя новые паруса. Они меняют внешний вид корабля, потому что не в состоянии изменить саму его форму, добавить мачты или сделать другую плотницкую работу, на которую нужно больше времени.

Выслушав мои объяснения, Альвару сообщил, что мы сейчас же собираем пожитки и идем до Синиша, куда, скорее всего, и увели лодку, чтобы продать. Синиш был ближайшим портовым городом, кроме того, это было нам по пути, так что, даже не отыскав лодки, мы ничего не теряли. Вместе с нами до Синиша решили пойти и местные рыбаки во главе со старостой. Там, кроме всего прочего, находился дом местного сеньора и личного друга Альвару.

Все отправились вдоль берега. Миновав бухту, в которой перед этим были выловлены погибшие, мы прошли еще совсем немного, когда обнаружили на берегу и на воде следы черной краски. Конечно, пираты красили лодку здесь, сразу же после того, как угробили команду, а значит, дня три назад. Мы рассчитывали, что они теперь пожелают продать лодку в Синише, ведь зачем пиратам рыбацкая лодка? Не занятие же свое им менять, в самом деле?

Едва мы вошли в Синиш и добрались до пристани, как староста начал показывать нам на черную широкую в боках лодку, подпрыгивая и вопя, что это его собственность. Альвару вынул меч и велел своим людям окружить мирно стоявшую у пристани посудину, после чего староста спустился в лодку и, обследовав ее, сообщил, что не ошибся. Оказалось, лодку привели только вчера и здесь оставили на хранение вплоть до завтрашних торгов.

Выставив возле лодки пост, весьма довольный таким поворотом событий, Альвару отправился в дом к своему другу и рассказал о произошедшем. Он предъявил в качестве потерпевшего старосту рыбацкой деревни, а в качестве свидетелей – прибывших с ним рыбаков. Результат моего расследования любовник присвоил себе, греясь в лучах собственной славы и радуясь сверх всякой меры.

На следующий день был схвачен человек, доставивший в Синиш краденую лодку. Его отправили в тюрьму, и я не знаю, чем кончилось дело, за исключением того, что староста получил назад свою лодку, а с нас не взяли ни гроша за съеденную и взятую с собой рыбу. Кроме того, теперь мы были местными героями и целую неделю ели и пили у сеньора Синиша, почивая на лаврах.

Через неделю, с раннего утра, нагруженные подарками и провиантом, в сопровождении двух музыкантов и одного веселого жонглера ножами, умевшего делать сальто в воздухе, мы выехали в Бежа, куда добрались до захода солнца.

Глава двадцать вторая. О том, как можно получить графский титул

Я была уверена, что за два года войны графиня Альвару либо догадается бежать из дома своего мужа, либо найдет способ свести счеты с жизнью. Так как только сумасшедший мог вообразить, что граф откажется от мести за предательство и смерть Инес.

Я слышала, будто бы Альвару нашептывал принцу о необходимости казнить и меня – за то, что оставила госпожу в опасной для нее ситуации, а не прикрыла своим жирным телом. На что добрейший дон Педру возразил ему, сказав, что я выполняла приказ доньи Инес и спасла его детей от неминуемой смерти, а следовательно, заслуживаю по меньшей мере награды, но уж никак не пыток и казни.

Альвару был вынужден признать доводы его величества единственно правильными, добавив, впрочем, что казнить можно и ради успокоения нервов, а не обязательно ради достижения призрачной справедливости. Он действительно смирился с неизбежным и не предал меня смерти, хотя и награды я не дождалась.

Вернувшись в Бежа, Альвару не отвез меня в мой дом, о чем я в тайне мечтала, а, как ни в чем не бывало, повернул прямо к себе, принуждая меня следовать за ним со всем моим добытым на войне скарбом.

Веля мне не отставать, граф влетел на высокое крыльцо и в несколько прыжков одолел мраморную лестницу, оказавшись наверху рядом с вышедшей приветствовать его супругой. Смерив ее веселым взглядом и дождавшись, когда я догоню его, Альвару взял нас обеих под руки и потащил в спальню. Поняв, куда мы идем, я заупрямилась, смущаясь пикантностью ситуации. Но Альвару ущипнул меня за руку, увлекая за собой. Полагаю, с миниатюрной графиней ему было намного проще, нежели со мной.

Открыв дверь в спальню и втолкнув нас туда, он выхватил из-за пояса кинжал и, угрожая им, велел нам раздеться. Мы не двигались с места, в недоумении глядя то на взбесившегося Альвару, то друг на друга.

В конце концов граф подлетел к своей жене и начал срывать с нее платье. Бедняжка плакала, умоляя мужа не унижать ее при мне, но тот оставался неумолим. Раздев жену, он подскочил ко мне и без церемоний вытряхнул меня из одежды. Потом, оглядев нас, граф велел снять украшения и гребенки и сложить их на разные стулья.

Когда с кольцами и браслетами оказалось покончено, он приказал снять туфли, после чего сгреб мой скарб в один узел и, бросив его донье Литиции, велел той одеваться. Одежду жены, ее обувь и украшения он вежливо разложил передо мной, а когда я возразила, что платье госпожи будет мне мало, позвал служанку, велев ей помочь мне. При этом он был подчеркнуто вежлив, называя меня то своей дорогой женушкой, то драгоценной супругой, а то и попросту графиней Альвару.

Когда маскарад завершился, Альвару выгнал из спальни ничего не соображавшую служанку, приказав запереть дом, не впуская и не выпуская никого.

– С этого момента, Франка, ты будешь моей супругой графиней Литицией Альвару, – ласково произнес он, а когда я замотала головой, ударил по щеке. – Ты моя жена, хочешь ты того или нет. Но запомни, жирная корова, отныне ты донья Литиция Альвару!

Я снова отказалась. После чего он свалил меня на пол и начал избивать ногами, подходя то сзади, то спереди, и требуя, чтобы я призналась в том, что я графиня Альвару.

Жена графа, одетая в мое платье, пыталась утихомирить его, бросаясь перед ним на колени и умоляя помиловать меня. Прикрывая лицо и живот, я боялась, что если Альвару отшвырнет графиню в сторону, та сломает себе шею или останется на всю жизнь калекой. В то же время я рассчитывала, что, как это частенько бывало, граф вскоре устанет и отпустит меня.

Но в тот день усталость все не приходила к моему любовнику. Казалось, сам черт добавлял ему силы. Поглумившись надо мной и не сломив меня при этом, Альвару отошел к столу, где стоял кувшин с водой, и, вылив ее на себя, шумно дыша, сел на кровать.

Кряхтя и проклиная графа про себя, я поднялась и, вытирая кровь рукавом (мерзавец опять выбил мне зуб), поискала глазами вино. Обнаружив стоявший на столике у постели графин, я налила в серебряный кубок и, привычно пригубив, подала Альвару. Держась за сердце, он выпил содержимое в три глотка и молча протянул кубок мне.

Я налила еще, пытаясь угадать, успокоился мой мучитель или нет. Вылакав вторую порцию и, по всей видимости, достаточно подкрепив силы, Альвару шумно икнул и, поставив кубок на пол, привычно заехал мне кулаком в живот.

Когда я упала, он опять начал охаживать меня ногами так, что я только и успевала прикрывать живот и грудь…

Натешившись со мной, Альвару приступил к графине. Схватив ее за волосы и поставив на колени, он потребовал, чтобы та признала себя Франкой Сорья, дочерью купца из Коимбры. По всей видимости, графиня отказалась, потому как я услышала звук пощечины и поняла, что у меня появилась небольшая передышка. Платье графини треснуло на мне в нескольких местах, но меня это не смущало. Точно в полусне я слышала стоны избиваемой графини, пытаясь доползти до дверей и сбежать.

Но не тут-то было. Одним прыжком граф догнал меня, со всего размаха ударив сапогом в живот. Боль скрутила тело, перед глазами потемнело, во рту появился вкус рвоты. Я попыталась укрыться от него и пропустила удар по пояснице. Потом чувство боли сделалось повсеместным, я перестала воспринимать отдельные удары, ощущая только, как все мое тело дергается и сотрясается.

В бреду я увидела перед собой лицо принца Педру, который говорил, что я достойна награды, и поздравила себя с получением оной. Потом появилась донья Инес, и я решила, теряя сознание, что она забирает меня на небо.

Очнувшись, я снова поняла, что меня бьют, причем на этот раз несколько человек. По всей видимости, Альвару все-таки выдохся, потому что сам он сидел в высоком кресле, наблюдая за экзекуцией.

Заметив мой взгляд, граф поднялся и, прижав к моим окровавленным губам изукрашенный каменьями кубок, который когда-то давно подарил ему принц Педру, спросил, признаю ли я себя графиней Альвару. Я выпила вина, после чего еще раз отказалась от предложенной мне чести. Избиение продолжилось.

К вечеру истерзанная почти до смерти, я уже молила о кончине и была готова признать все, что угодно… В общем, душегубы били меня до тех пор, пока я не согласилась стать графиней.

Размышляя об этом на досуге, я прикинула, что самозванцы бывают разными, но если когда-нибудь меня повесят за то, что я называю себя графиней Альвару, я буду настаивать, что принять титул и имя меня заставили силой.

С настоящей графиней все оказалось сложнее. Отхаживая ее три дня кряду, душегубы так и не добились того, чтобы она признала себя простолюдинкой. Литиция Альвару умирала долго в холодном подвале, истязаемая мужем и его оруженосцами. Но, к чести этой дамы, должна сказать, что она не отреклась от своего имени и от освященного Святой церковью союза, который не принес ей ничего хорошего.

Глава двадцать третья. Семейная жизнь графа и графини Альвару

На следующий день я очнулась в постели графини, рядом со мной сидел незнакомый лекарь и граф Альвару.

– Моя супруга упала с коня, – объяснял Альвару, сильно жестикулируя и выражая скорбь. – О, моя прекрасная Литиция! Неужели ты оставишь меня, после того как я вернулся к тебе с полей войны!

– Сколько же раз ваша дражайшая супруга упала с лошади? – попытался уточнить лекарь, но граф оставил вопрос без ответа.

– Никакая я не графиня. Я Франка Алвиту, виконтесса Фару, в девичестве Сорья, – пролепетала я запекшимися, горячими губами. Язык почти не слушался, но лекарь уловил каждое слово.

– О, горе мне, горе! – Альвару начал заламывать руки, демонстрируя крайнее отчаяние. – Она себя не помнит! Вы слышали, господин доктор? Она назвала себя другим именем! Она… – он разрыдался.

– Умоляю вас, успокойтесь, ваше сиятельство. При падении с лошади и не такое бывает, – примирительно улыбнулся лекарь. – Вашей супруге сейчас нужен полный покой. Я вижу, она сильная женщина и, без сомнения, ее организм справится с последствиями падения.

– Я Франка. Франка Сорья, тринадцатая дочь купца из Коимбры, – я пошла в бессмысленную атаку.

– Боже! За что ты караешь меня?! – стенал граф, плача настоящими слезами. – Сначала виконтесса, теперь купчиха. Пройдет когда-нибудь этот бред?

– Молитесь, ваше сиятельство, – шептал ему на ухо лекарь, стуча от страха зубами. – Господь смилуется над вашей супругой и вернет ей разум.

– Неужели никто не узнает меня? – кричала я в безразличные лица окружающих. – Граф, ради всего святого, сохраните жизнь своей несчастной заблудшей жене. Быть может, она и виновата перед принцем, но чиста перед вами! – умоляла я Альвару, дежурившего у моей постели дни и ночи.

– Успокойся, дорогая, доктор прописал тебе покой. Ты не должна нервничать и скоро поправишься, – он клал руку мне на лоб, ласково целуя перед сном. – Вот увидишь, жар скоро пройдет и ты станешь прежней.

Я хватала руку, целуя ее и умоляя графа пощадить его настоящую жену, из-за которой и его и меня могли отправить на плаху.

– Послушайте, граф, во имя нашей любви, во имя наших детей, сжальтесь надо мной и над ними тоже. Возможно, именно сейчас настоящая Литиция Альвару умирает где-нибудь без помощи и сострадания. Вы же знаете, что будет, если обман раскроется. Если только до властей дойдет, что вы называете меня именем жены…

Но он и слушать не хотел, уверяя меня, что я брежу. Но очень скоро пойду на поправку.

В конце концов я уставала и забывалась беспокойным сном.

Прошло три недели. Припухлости давно исчезли, а синяки уже пожелтели и начали пропадать. Немного болело в боку, но я решила, что это скоро пройдет.

– Доброе утро, ваше сиятельство! – приветствовала меня молоденькая горничная, впуская в комнату солнечный свет. – Господин лекарь разрешил вам сегодня выйти на балкон или спуститься в сад. Только сперва нужно немножко поесть. После чего я позову слуг, чтобы они помогли вам одолеть лестницу.

Я молчала, прислушиваясь к себе, не заболит ли еще что-нибудь.

Тем временем в комнату вошла другая служанка, принесшая платье. Убейте меня на месте – это платье было точь-в-точь такое же, как на графине в день приезда Альвару. Только на этот раз моего размера. Рядом с кроватью возле ночного горшка стояла пара изящных туфелек, по цвету подходящих к платью.

Я позволила девушкам поднять меня и стянуть рубашку. После чего голая дожидалась, пока меня оденут. Я чувствовала слабость и вялость во всем теле, так что помощь была более чем кстати.

Одетая, я подошла к изящному столику, на котором стояли шкатулки, и служанки, усадив меня в креслице, начали расчесывать мои волосы. К своему удивлению, я обнаружила, что, оказывается, спала в чепце. Причесывая меня, девушки беспрестанно щебетали, стараясь развеселить. На всякий случай я решила не противиться, а позволить сперва выходить меня, и уж потом принимать какие-либо меры.

От девушек я узнала, что граф выгнал из дома всю прежнюю прислугу, обвиняя людей в том, что они не уследили за его женой, то есть за мной, отчего он чуть было не овдовел, а его дети не стали сиротами. Альвару нанял полный штат новой прислуги, так что меня никто бы не опознал и до поры до времени я могла отлеживаться, набираясь сил.

Только вот что потом? Я была придворной дамой, сначала в свите его жены, затем при донне Инес де Кастро, так что меня знали многие. Правда, я отсутствовала два года, находясь под стенами Лиссабона, но зато большинство грандов из окружения принца видели меня на поле сражения. Для них я оставалась доньей Алвиту, виконтессой Фару, полковой женой Альвару, но ни в коем случае не его законной половиной доньей Литицией. А значит, стоит мне только оказаться в поле зрения любого из придворных, меня тотчас опознают, а далее незамедлительно последует арест и дознание.

Добавьте к этому, что я, штатная любовница неблагородного происхождения, имела от графа Альвару четверых детей, которых мне требовалось как-то пристроить. Кто из судейских в такой ситуации не сочтет меня виновной во всех смертных грехах? И потом, еще не известно, как обошелся со своей настоящей женой Альвару? И что он сделал с трупом?

Так что меня могли обвинить еще и в убийстве из ревности, надругательстве над телом, а то и в отказе в христианском погребении – если Альвару закопал Литицию как собаку. То есть мои шансы остаться в живых были близки к нулю, так что я пожалела, что Альвару с оруженосцами не забил меня до смерти.

Из разговоров со служанками я узнала, что граф велел им приготовить комнаты для двоих его старших сыновей, которые, по его словам, должны были вернуться в отчий дом. Сердце мое забилось от радостного предчувствия. Быть может, Господь все же сжалится надо мной напоследок и позволит увидеть моих мальчиков?

Девочки уже были привезены и теперь находились в доме. В общем, с точки зрения прислуги, мы были чуть ли не идеальной семьей.

Я быстро шла на поправку. Теперь каждый день я общалась со своими дочерьми, поджидая сыновей и не выходя из дома. В конце концов, ради счастья быть с детьми я могла пожертвовать такой малостью, как свобода, добровольно заточив себя в доме Альвару.

Счастливые тем, что у них теперь есть не только мать, но и отец, Анжелика и Хулия поклялись, что будут называть меня Литицией Альвару и навсегда забудут про Франку. Сыновья же вообще должны были увидеть меня впервые, так что их никто не стал посвящать в семейные тайны.

Глава двадцать четвертая. Невеста короля

Так прошло три года. Из Бежа по приказу короля Педру Первого мы теперь уже полной семьей переселились в Лиссабон, где его величество подарил Альвару роскошнейший дворец.

Всякий раз, когда Педру спрашивал графа о его супруге, тот вежливо отвечал, что та не может иметь счастья лицезреть своего короля по причине нездоровья. Эту дежурную фразу дон Педру понимал таким образом, что Альвару специально скрывает донью Литицию, предавшую в свое время госпожу де Кастро, с тем чтобы не портить настроение самому дону Педру. В душе он был благодарен другу за такую заботу и не настаивал.

Что же касается несчастной Франки Алвиту в девичестве Сорья, то Альвару был вынужден сообщить, что его дама умерла вскоре после приезда в Бежа, скончавшись от полученных в последний день войны ран. Говорят, король пролил слезу над судьбой женщины, которую знал столько лет и которая всегда была ему полезна и верна.

Еще больше он переживал за Альвару, чьей дамой сердца считалась покойная Франка. При этом граф подтвердил свою клятву сделать законными наследниками совместных с Франкой детей, выписанных в Лиссабон и живших теперь с ним и его законной женой Литицией.

Только согласившись носить имя Литиции и приняв добровольное затворничество до конца своих дней, я имела счастье узнать имя своего второго сына. Оказывается, его нарекли Горацио в честь кого-то из итальянской родни Альвару.

Позже в благодарность за верность графа и во имя безвременно почившей Франки дон Педру взял на королевскую службу обоих моих мальчиков, дав им воинский чин и место при его высочайшей особе. Анжелика также нашла себе место при принцессе Беатриш. Младшая, Хулия, должна была еще немного подрасти дома, так как король опасался брать к себе на службу столь юную особу.

Я теперь не решалась выйти даже в сад возле дома. Альвару приказал мастерам переделать балкон в спальне, увеличив его и сделав там специальные углубления для горшков с цветами. Я посадила там розы, магнолии и дикий виноград, который оплетал балкон, делая его похожим на крохотную беседку. Я могла весь день напролет просиживать в этом райском местечке сокрытая от посторонних глаз.

Правда, из-за такого малоподвижного образа жизни я еще больше растолстела, но чувствовала себя при этом отменно. Альвару бывало смеялся надо мной, спрашивая, насколько я еще смогу увеличиться в объеме, чтобы не лопнуть? Знал бы он для чего…

В общем, мои дети оказались пристроены и я сама жила в роскоши и достатке. Из любовника граф сделался моим супругом. Так что можно было даже сказать, что жизнь наконец-то вошла в более или менее приемлемую колею, если бы не одно «но».

Я поняла, что жизнь снова дала трещину, когда в 1360 году король Педру добился от кастильского короля выдачи убийц Инес, бежавших в Кадис перед перемирием между ним и Афонсу Четвертым. Бывшие придворные были возвращены в Португалию и вскоре четвертованы на главной площади Лиссабона.

Несмотря на то что официально я считалась давно почившей и меня не могли вызвать на суд, я чувствовала, что не далек тот день, когда мое самозванство раскроется, и сообщила о предчувствии Альвару. Тот нежно меня утешил, сказав, что убьет, если я вдруг выйду из дома или попытаюсь каким-нибудь другим способом открыть глаза королю. Тем не менее я оказалась права. И произошло это ровно через год, в 1361 году.

Однажды за завтраком, на котором присутствовали только мы с дочерью и Альвару, граф вдруг сообщил, что король для чего-то потребовал, чтобы немедленно были подняты протоколы моего допроса, равно как и всех остальных допросов по делу убийства Инес де Кастро. Кроме того, ко двору был вызван дон Хиль, епископ Гуарды, венчавший в Брагансе дона Педру и донью Инес. От Альвару же требовалось поклясться в том, что он лично присутствовал на тайном венчании и все происходило по правилам. Это вызывало недоумение, потому что преступники, названные мной по делу, были год как казнены, и я, честно говоря, думала, что мы уже не вернемся к этой теме.

Разумеется, Альвару дал показания под присягой, то же сделал и дон Хиль. После чего их отпустили по домам, не удостоив каких-нибудь объяснений. На следующий день король Педру Первый в сопровождении небольшой свиты выехал в Коимбр.

Педру и раньше не любил засиживаться на одном месте. И несмотря на то что уже шестой год носил траур по Инес, он не отказывал себе в удовольствии вдруг перебраться в другой город, отправиться послушать какого-нибудь известного проповедника или открыть бал и выступить на турнире в гостях у одного из своих подданных. Так что мы не особенно удивились отъезду его величества.

Прошло еще немного времени, и в Лиссабон пришел приказ готовиться к приезду новой королевы. Эта радостная новость повергла нас всех в состояние восторга и одновременно с тем глубочайшего удивления.

Еще бы! Говорят, что в замке есть уши. Но я абсолютно уверена, что в замке есть и глаза, видящие вас в самых неподходящих для этого местах, и нос, чуящий за версту запах интриг. У замка есть длинные руки, которые могут достать человека где угодно, с неизменным проворством вернуть и беглецов, и любовников, желающих уединиться в заштатных гостиницах. Утроба замка всегда бурлит и словно разговаривает сама с собой, без устали перемалывая косточки замковым пленникам. И, наконец, самое главное – это мозг замка. Его память сродни памяти древних великанов. Замок помнит все: мельчайшие подробности разговоров служанок, оттенок в одежде фрейлины, породу не прожившей и дня собачонки…

Тем удивительнее было вдруг узнать, что король желает жениться. Король – самая заметная фигура в шахматной партии замка, а о том, кто его избранница и наша будущая королева, почему-то никто ничего не знает!

Наверное, больше других сокрушался по поводу своего неведения Альвару, который уже привык считать себя правой рукой короля и думал, что тот доверяет ему как самому себе. Граф и правда был безоговорочно предан Педру и теперь не знал, следует ли показать, что он обижен невниманием и недоверием своего сеньора, или откровенно восхититься его способности не выставлять на всеобщее обозрение свою личную жизнь.

В ожидании приезда невесты короля придворные делали ставки на то, кого же избрал его величество. Не было никакого сомнения, что речь идет не об иностранной принцессе. Потому что переговорами с иноземными дворами занималось министерство иностранных дел, а от него секреты уже кругами распространялись по всему городу, по всей стране.

Всем была известна знаменитая фраза над входом в это министерство в Лиссабоне: «Не рассказывай другу того, чего не сказал бы врагу. Никто не знает, как долго он будет в числе твоих друзей». Говорили, это изречение появилось после замечательного случая, когда один султан издал весьма странный приказ, запрещавший своим подданным есть то же, что и он.

Как-то раз его министр решил порадовать своего близкого друга и, раздобыв рецепт любимого кушанья султана, велел приготовить лакомство. Поев и попив вволю, гость прямиком отправился к султану. Он сообщил, что приказ нарушен, и подробно описал весь пир и обстоятельства, при которых ему довелось испробовать запретного кушанья. Султан поблагодарил доносчика за верноподданичество, а провинившемуся министру велел передать свое неудовольствие от того, что тот плохо разбирается в людях, если доверяет предателю.

Несмотря на то что этот миф растолковывался будущим чиновникам при поступлении на службу в министерство, все знали, что министерство иностранных дел – самая ненадежная контора во всей Португалии. Так что, если бы имя будущей королевы знали в министерстве иностранных дел – его бы знали в стране все, вплоть до последнего носильщика или собирателя ракушек.

Мнения резко разделились. Кто-то выдвинул предположение, что избранницей короля суждено стать дочери министра финансов. Кто-то считал, что это дочь гранда из Фару, у которого король останавливался во время сезона охоты и открывал устроенный там в честь первого фазана бал. Были мнения, что Педру позарился на жену одного из своих офицеров, – та, по слухам, несколько раз оставалась с королем наедине. Громче и чаще всех звучала версия, что король выбрал себе жену в Коимбре, иначе зачем же он туда отправился?

Были заключены пари, но, вопреки всему, никто так и не догадался, кем же была таинственная невеста Педру, а значит, никто и не выиграл заклада.

Глава двадцать пятая. В ожидании королевы

Меж тем минуло веселое Рождество, и от короля пришло письмо, сообщавшее о том, что он вернется в Лиссабон вместе с будущей королевой и венчание ее на царство состоится седьмого января.

Услышав эту роковую дату, я похолодела, а Альвару поперхнулся жареным мясом, которое с аппетитом ел во время чтения письма.

– Почему Педру желает венчаться именно в этот день? – спросил он, выгнав из столовой посыльного и прислуживавших нам слуг. – Почему в день смерти Инес? – взгляд его при этом сделался как у затравленного зверя.

Я молчала, не зная, что и сказать. Нельзя было упрекнуть Педру в бесчувственности или потери любви к незабвенной возлюбленной. Но даже если это было бы и так, какой же человек назначает венчание на день траура?! А все знали, как Педру верил в приметы.

Меж тем город готовился к радостному событию, в то время как мы сидели в нашем доме, не зная, чего ожидать.

Предчувствуя недоброе, Альвару сказался больным и беспомощно сочинял речь, которой должен был поздравить своего сюзерена. Однако все его радостные фразы казались тусклыми и казенными на фоне страшной даты, а все пожелания в честь невесты короля, так или иначе кружились вокруг мертвой Инес. Та вдруг словно восстала из гроба и, явившись в нашу гостиную, спальню, оружейную, конюшню и даже комнаты слуг, назло смерти жила вместе с нами.

Мы думали об Инес, когда за какой-нибудь надобностью отправлялись на черную лестницу – вместе с детьми Инес и Педру я спасалась темными коридорами. Вспоминали об Инес в церкви – именно в церкви она была зарублена. Видели Инес в конюшне рядом с нашими лучшими скакунами – она любила ездить верхом. В купальне она возлежала в облаках горячего пара, а на кухне – умело и вкусно готовила, в отличие от многих дам. И в карете тоже рядом была Инес. Инес сидела на моем любимом балконе, поднималась по парадной лестнице…

Вдруг с удивлением и ужасом я обнаружила, что все наши гобелены, которыми я так гордилась прежде, были посвящены ей. В одной из богинь на них явственно угадывались ее светлые волосы, на другом гобелене был выписан ее профиль с совершенно прямым точеным носом. Там, где изображались только мужчины, Инес все равно подразумевалась – то как причина военного конфликта, то как дама, дожидающаяся своего возлюбленного из крестового похода.

В общем, и я, и Альвару тайно и явно бредили Инес, звали Инес, ждали.

И она пришла!

Известие это принес сам Альвару после встречи с королем, для которого он готовил свою торжественную речь.

– Я видел Инес! – сказал граф, ворвавшись в гостиную, где мы с дочерью Хулией в тот момент играли в карты, после чего рухнул в обморок прямо на пороге.

Оказывается, произошло следующее. Спокойно поджидая возвращения короля, Альвару, как и другие гранды, был облачен в свою лучшую одежду. Не особенно тепло ему было томиться в ней в ожидании на леденящем ветру. Он не смел без особого разрешения выйти из толпы придворных, чтобы погреться у камина в замке. Тонюсенький шелковый плащ, холодные доспехи…

Бедный Альвару! Конечно, как рыцарь он не смел пожаловаться на судьбу, но я-то знала, что ему уже сорок один год, что во время непогоды или северного ветра у него болит спина и почти не гнется раненая на войне нога. А после такой прогулки, пожалуй, мне придется отпаивать его целебными отварами, а ему браниться на меня, завернувшись в старое одеяло и поставив ноги в таз с горячей водой. И хорошо, если этого окажется достаточно и не потребуется, как два года назад, после проклятущей охоты в Бежа, делать компрессы из горячей глины и месяц ходить, обвернув грудь моей шалью…

Так вот, вместе с другими грандами и придворными Альвару ждал прибытия короля, и вскоре на дороге появилось праздничное шествие. Впереди всех ехал черный, точно призрак, король, а за ним…

Отчего-то придворные сразу же забеспокоились, не увидев прямо за королем кареты его невесты. На самом деле за королем тащилось сразу несколько карет, но наметанный глаз царедворцев сразу же отметил, что ни одна из них не была украшена как свадебная. Вероятно, в них ехали жены и престарелые родители скачущих на конях придворных. В то время как за королем торжественно шествовал… разукрашенный свадебными лентами и укрытый знаменами катафалк.

Все притихли, ожидая теперь уже всего, чего угодно. Вскоре стало заметно, что не только король, но и почти все сопровождавшие его придворные одеты в черное. Зловеще закаркала ворона, где-то в замке заорал младенец.

Король подъехал первым и, отсалютовав встречающим, махнул Альвару, чтоб тот следовал за ним.

Ничего не объясняя и ни с кем не разговаривая, Педру устремился на второй этаж в тронный зал, а специальные слуги понесли гроб вслед за своим сюзереном. Должно быть, они знали, что делать, молчаливые, как и их венценосный хозяин. Все было спланировано, а возможно, и отрепетировано заранее, так что каждый из черных слуг знал до тонкостей волю своего черного повелителя и не смел противиться оной.

Не зная, что делать, и не имея возможности с кем-либо посоветоваться, Альвару пытался осознать реальность, скорее походящую на сон. Подумалось, что, должно быть, дон Педру влюбился в девушку, умершую перед самой свадьбой. Альвару украдкой смотрел на профиль своего друга, на тронутые сединой виски, но не заметил на сем царственном челе следов новой утраты. Педру выглядел взбудораженным, возбужденным и мрачно-счастливым, как человек, задумавший невероятную месть или не менее грандиозную дерзость.

От этих мыслей Альвару передернуло, но он заставил себя думать о чем-нибудь другом. Тогда мысли его как-то сами собой вернулись к Инес. Инес, о которой мы только и говорили все последние дни. Инес, которую любил Педру и обещал сделать своей королевой, подарив ей всю Португалию.

В этот момент в зал внесли стол и слуги поставили на него гроб. Педру взмахнул рукой, и шелковые знамена, прикрывавшие гроб, были сорваны, обнажая старое дерево. Король подошел к гробу и, погладив его рукой, смотрел какое-то время в пол.

Альвару молчал, не осмеливаясь заговорить первым. Больше всего в этот момент он хотел бы быть где-нибудь далеко. В Испании, Франции или хотя бы подальше от этого гроба, от безумного Педру, от того, что должно было произойти.

Наконец король вздохнул, словно очнувшись ото сна, утомленно оглядел безмолвно стоявших слуг, тихо приказав им открыть крышку. Сам он при этом встал возле Альвару, взяв его руку в свои.

Все так же молча друзья проследили за тем, как слуги отогнули проржавевшие скобы и сняли тяжелую крышку гроба. Подняв скрывавшую тело вуаль, дон Педру с нескрываемой жалостью и любовью поглядел в лицо своей давно почившей возлюбленной. Оно было зеленовато-серым, кожа сморщилась и обтянула кости, волосы поблекли. Тем не менее это все еще была она – Инес де Кастро.

Альвару перекрестился. То же сделали и слуги, воспринявшие жест главнокомандующего как безмолвное разрешение расслабиться, скинув с себя хоть на время мертвенное оцепенение, в которое вогнал их король…

На следующий день по приезде Альвару был снова вызван ко двору. На этот раз Педру повел его прямо в тронный зал, где бледные от ужаса служанки облачали мертвую Инес в сшитое по случаю коронации платье. В воздухе явственно чувствовался устойчивый запах тлена, уксуса и еще какой-то дряни.

Бесстрашно Альвару посмотрел в мертвое лицо своей будущей королевы, поклонившись ей. Удар секирой прорезал некогда красивейший лоб доньи Инес. На горле виднелась глубокая рана от еще какого-то режущего предмета, но Альвару, как ни старался, не мог понять, кинжал это или нож. Прихрамывая и стараясь не выдать, что его мучают предательские боли, он слушал короля, который вдруг сделался словоохотливым и опасно-милым.

Дон Педру рассказывал о том, как давно он мечтал короновать свою возлюбленную, как не переставал любить и мечтать о ней по прошествии многих лет. Тут же в присутствии Альвару король издал указ относительно обязательного присутствия на коронации своих приближенных с женами и достигшими положенного возраста детьми, отсутствие которых будет считаться оскорблением их королевских величеств и караться через отсечение головы.

Услышав это, Альвару побелел, а одна из служанок, обряжавших Инес, упала в обморок. Впрочем, если Альвару был в ужасе от перспективы показать при дворе меня, то девка явно рухнула сраженная трупной вонью.

Немного придя в себя, граф попытался поговорить с королем, объясняя ему, что донья Альвару тяжело больна и не может присутствовать на коронации. На что такой любезный вначале Педру вдруг насупил брови, сообщив своему ближайшему другу о том, что приказ один для всех, и если его супруги не будет в день коронации, их обоих ожидает смерть.

Глава двадцать шестая. Венчание на царство мертвой королевы

Произошло самое страшное, что только могло произойти, и я упала на колени перед Альвару, умоляя его бежать из страны. Тот возразил, что бежать не удастся, так как его лицо известно всем и в самом лучшем случае добежим мы разве что до городской заставы, где будем позорно схвачены и заточены в тюрьму.

Понимая, что все кончено и обман вот-вот раскроется, мы с Альвару обнялись в последний раз, плача и прощая прегрешения друг друга. Делать было нечего. Трое из наших четверых детей служили при королевском дворе, а значит, даже если бы нам и удалось сбежать, это могло рикошетом ударить по ним.

Конечно, Педру знал о клятве Альвару сделать своими наследниками детей, прижитых с любовницей. Но он бы не простил мне самозванства, как не простил бы Альвару преждевременной смерти графини, которая, насколько я могу судить из переданного мне графом, по плану короля должна была умереть от мук совести, увидев плод своего предательства.

Иными словами, мы попались в наши же собственные силки. И теперь нам оставалось только сдаться на милость торжествующим победителям.

Ночь перед коронацией я хотела провести в церкви, молясь о том, чтобы король сохранил нам с Альвару жизнь или, по крайней мере, предал быстрой и не очень болезненной смерти. В конце концов, долгие годы мы служили ему верой и правдой, мне он был обязан тем, что я спасла его собственную жизнь и жизни его детей, а Альвару выиграл для него войну и завоевал престол.

Я хотела молиться об этом всю ночь, но вместо этого Альвару затащил меня в постель, где мы жались друг к дружке не в силах разорвать объятия, не имея возможности удовлетворить свой вдруг вспыхнувший голод.

Наутро Альвару велел мне одеться в мое лучшее платье, которое я хотела оставить в подарок старшей дочери. Дорогая мавританская материя и золотое шитье больше подошли бы придворной даме, нежели осужденной на казнь преступнице, но граф запретил мне одеваться по своему вкусу. Он сам подобрал мне к платью туфли и мантилью, сам выбрал заколки и красивейший гребень, чтобы украсить меня в этот последний день.

– Пусть все видят: мы не боимся смерти, – сказал он, наблюдая за тем, как ничего не понимавшие, но чувствовавшие наше настроение служанки закалывают мне волосы.

Мы оба были бледны, но, как выяснилось, мутило в этот день не только нас.

Перед тронным залом в ожидании своей очереди собралось множество важных господ, рядом теснились их жены и дети. Я заметила, как многие то и дело прижимали к носу флакончики с солью. Одна дородная грандесса попробовала было упасть в обморок, завалившись на своего худосочного муженька, но тот быстро поставил ее на ноги, шипя, что та ведет себя как обыкновенная крестьянка, распуская нюни и поддаваясь воле чувств. Пристыженная дама немедленно взяла себя в руки, более не показывая страха и омерзения перед тем, что ей предстояло в самое ближайшее время пережить.

Я надеялась затеряться в толпе придворных, встав подальше от Альвару, чтобы никто не заподозрил, что мы вместе. В конце концов, при всем своем желании я никак не могла сойти за его законную жену, а значит, сразу же начались бы расспросы. Закрывая лицо мантильей от любопытных взглядов, я пыталась спрятаться за спинами придворных, но Альвару бесстрашно взял меня за руку и, холодно глядя перед собой, повел в сторону тронного зала.

Идя через живой коридор, состоящий из придворных и их семей, я слышала удивленные возгласы. Кто-то назвал мое имя, кто-то присвистнул. Один господин попытался было загородить нам дорогу, но Альвару властно отстранил его, продвигаясь вперед. На ходу граф отодвинул край моей мантильи, так что я чуть не лишилась сознания от ужаса, что теперь-то уж точно буду узнана.

Наконец громко раздались имена графа и графини Альвару, я закрыла глаза и, читая про себя молитву Святой Деве, вошла в зал.

На какое-то время все голоса стихли, так, что мне показалось вдруг будто мир умер. Я открыла глаза и увидела, как король, поднявшись было навстречу нам, бессильно рухнул обратно на трон.

– Мертвая служанка мертвой королевы! – пролепетали его уста, но этот полушепот оказался подобен грому среди ясного неба.

Вдруг заговорили все. Да что там – заговорили, забегали, загалдели, заорали! На какой-то момент за нашей спиной исчезла очередь придворных. Гранды, ожидавшие чести поцеловать руку и край платья королевы, разорвали торжественную процессию и обступили нас.

Альвару прикрыл меня своей грудью, одновременно отталкивая наиболее наглых крикунов и продираясь к трону. Точно большая, неуклюжая кукла, я тащилась за ним, испуганно таращась по сторонам и больше всего на свете боясь, что каким-нибудь образом вдруг потеряю руку моего возлюбленного и меня растерзает эта стая голодных собак.

Разорвав круг придворных, мы пробились наконец к трону, где я, зацепившись за чью-то трость, рухнула в ноги мертвой королеве, инстинктивно хватаясь за подол ее платья, а Альвару галантно склонился в поклоне, целуя руку трупа. Когда граф помог мне подняться на ноги, я поклонилась королю, и тут же за нашими спинами возникла безмолвная стража…

Точно сама собой восстановилась очередь, придворные с каменными лицами подходили один за другим выразить уважение и поклясться в верности обоим величествам. Ноги Инес были вытянуты вперед, голова клонилась к полу. Во время возложения короны кому-то из слуг пришлось держать ее за плечи, так как корона могла упасть, а это считалось дурным знаком.

По окончании торжественной церемонии тело Инес уложили во вновь возникший посреди зала чистый гроб и отнесли в замковую церковь. На следующий день после службы Инес вторично захоронили в королевской усыпальнице. Позже над гробницей установили статуи юных Педру и прекрасной Инес.

Глава двадцать седьмая. Тюрьма

Сразу же после коронации мы с Альвару были заключены в тюрьму. Нас разделили и посадили в разные камеры.

Правда, никто не посягал на наши одежды. Тюремщики покусились только на оружие, пояс Альвару и мою мантилью, так как, по их собственным объяснениям, бывали случаи, когда узники пытались покончить с жизнью с помощью подобных вещей. Кроме этого, до поры до времени у нас отобрали все украшения и деньги, потому как боялись, что мы попытаемся подкупить стражу.

По словам директора тюрьмы, одних только рубинов на моем платье хватило бы на три побега. Добавьте к этому блещущее драгоценными камнями оружие Альвару, его перстни, рыцарский пояс, драгоценную броню и тяжелые золотые цепи. А мои кольца, браслеты, ожерелья и гребенки? Да на эти деньги можно было не только выкупить каждого из заключенных, но и саму тюрьму со стражей, и еще бы осталось! Забавно я, должно быть, смотрелась в дорогущем платье на тюке соломы, рядом с деревянной миской дешевой похлебки.

Через неделю меня вызвали на первый допрос. Следователем, ведущим наше с Альвару дело, оказался сам дон Санчус. Это вселило в мое сердце надежду. Так как дон Санчус являлся близким родственником Альвару, его не имели права приглашать для разбора этого дела. А если пригласили, то здесь чувствовалась рука самого короля, и короля не разгневанного, а милостивого.

Надо ли говорить, что с первого взгляда на меня дон Санчус все понял, признав во мне своего слугу Ферранте, так что не было никакого смысла продолжать игру. Зная о любви дона Санчуса докапываться до мельчайших деталей дела, я честно пересказала ему всю свою жизнь, покаявшись в невольном обмане. И заявив между прочим, что уверена: такой умный человек, как он, давно уже догадался о моей истинной природе, но не подавал виду, так как это была не только моя тайна, но и тайна графа Альвару.

Довольный таким раскладом, и особенно моим лестным мнением, дон Санчус смекнул, что его честь спасена, и с радостью приступил к дальнейшим допросам.

– Была ли убита донья Альвару?

Странно, если бы, пережив подобные побои, она не отдала бы богу душу. Оруженосцы Альвару и сам граф могли замучить до смерти и более сильного человека, нежели тщедушную графинюшку.

– Где ее тело?

Хороший вопрос. Из соображения, чтобы не видеть страшных снов, я не задавала его графу.

Тут же кто-то вспомнил, что после моей мнимой кончины, оказывается, состоялись мои вполне реальные похороны, причем в закрытом гробу. Это дало дону Санчусу возможность предположить, что вместо меня похоронили Литицию Альвару. Он написал письма королю и кардиналу с просьбой разрешить ему вскрыть могилу. И очень скоро получил решительный отказ.

Поняв, что без трупа дядя не в силах доказать факт самого убийства, Альвару наплел ему о том, что жена на самом деле сбежала с одним из рыцарей, пропавших приблизительно в это же время, после чего он воспользовался случаем и забрал меня к себе. Всем было известно, что я и Альвару состояли в любовной связи много лет. Сам король дал показания о том, что Альвару поклялся на их с Инес венчании сделать своими наследниками прижитых со мной детей.

Я не знала о показаниях моего любовника, но догадалась, что ветер заметно изменился и теперь наше судно неслось уже не прямиком на скалы, как вначале, а в обход оных. Нас сразу же начали лучше кормить, хотя и не разрешали еще видеться.

Когда в тюрьму, где мы томились уже месяц, явился сам король, Альвару бросился ему в ноги, слезно умоляя пощадить хотя бы меня. Зная слабость дона Педру к кодексу рыцарской любви и памятуя его неугасаемую страсть к Инес, Альвару заливался соловьем, расписывая свои злодеяния и мою невиновность. Подобный прием должен был растрогать чувствительную душу короля.

В конце визита они обнялись, как в старые добрые времена. Тут же был внесен небольшой столик, на который слуги поставили лучшие яства, что только сумел раздобыть для нас начальник тюрьмы. Мне дали горячей воды и гребень, вернули украшения, после чего, кое-как приведя себя в порядок, я смогла присутствовать на торжественном обеде, устроенном доном Педру в нашу с Альвару честь.

Тем не менее о полной победе говорить пока не приходилось. Король не без основания опасался, что церковный суд может возроптать против решения своего монарха отпустить нас. Слишком тяжело было обвинение в самозванстве. Кроме того, до сих пор еще не нашли всех слуг графа Альвару, уволенных после того, как тот забил насмерть свою супругу. А значит, в любой момент нас могли призвать к ответу снова.

Обливаясь слезами, король сообщил, что сможет сделать для нас только одно: вывести из темницы и посадить на ближайший корабль. Тот, который унесет нас куда-нибудь, где мы будем вне досягаемости суровых законов нашей страны.

– Клянусь вам, благородный друг, – уверял Альвару король, – что мне придется искать вас со всей страстью и тщательностью везде, кроме того места, которое вы изберете своей новой родиной.

Мы просили, чтобы король позаботился о наших детях, и тот пообещал, что состояние графа будет отдано его отпрыскам в тех пропорциях, какие он сам изберет для каждого из своих чад. После чего Альвару написал подробный список, оставив себе добрую треть имевшихся в наличии денег и драгоценностей, необходимых для переезда и устройства на новом месте.

Начались тяжелые времена.

Часть III. Тяжелые времена

И долго слезы горькие роняли

Мондегу нимфы над ее могилой

И в честь ее печальный гимн слагали,

Стеная, лик оплакивали милый.

И боги из прозрачных слез создали

Источник, и с таинственною силой

Он бег свой и поныне продолжает

И о любви Инес напоминает.

Луис де Камоэнс[6]

Тихо горит в ночи лампа. Стежок за стежком я вышиваю подушку по приказу графа Альвару. Стежок за стежком. Нитку кладу близко-близко, как тела любовников. Тогда вместе стежки будут смотреться как единое целое. Даже когда на полотне встречаются разные цвета – рука вышивальщицы может положить их так, что они будут смотреться как нечто единое.

Можно ли назвать единым целым союз таких разных, по сути, существ, как мы с Альвару? Что будет, если положить вместе нежнейший шелк и суровые нитки? На полотне невозможно. А в жизни? В жизни, наверное, и не такое бывает. Жизнь сама по себе странная штука…

Глава первая. В изгнании

Воспользовавшись милостивым разрешением короля убраться подобру-поздорову, мы добрались до порта города Баррейру, где, договорившись с капитаном небольшого судна, отплыли в Испанию. Началось долгое, изматывающее силы и средства странствие.

Сначала мы устроились в богатом и красивом Мадриде, известив о себе Педру. Альвару отчего-то верил, что не пройдет и полугода, максимум год, как все само собой уладится и мы сумеем вернуться. Поэтому он сразу же снял довольно-таки богатый дом, где начал жить на широкую ногу.

Он быстро завел полезные знакомства и даже был представлен ко двору, но не сумел добиться того, чтобы получить приличествующее его титулу и былым заслугам место. Да оно ему все равно и не было нужно. Кто принимает на себя должность на несколько месяцев? Ведь именно на такой срок рассчитывал задержаться в Испании Альвару.

Некоторое время Педру слал нам полные теплых слов письма, где сетовал на своих упрямых подданных, мешающих планам возвращения Альвару в Португалию. Ко всему прочему, вдруг вскрылись подробности гибели сеньора Алвиту, вдовой которого я являлась. Нашелся даже свидетель убийства. Им оказался кто-то из тогдашней свиты Альвару. В общем, руки короля оказались связанными, так что он не сумел протянуть их навстречу страдающему другу.

Понимая, что никто уже в целом мире не окажет ему помощи, Альвару ходил взад-вперед по нашей спальне или вдруг требовал коня и гнал его что есть силы. Возвращался граф, только устав и измучив себя. Тогда он садился за стол и принимался писать своему венценосному другу, превознося красоты Испании, куртуазность местных рыцарей и красоту дам. Возможно, он надеялся, что Педру, знающий его как облупленного, поймет, что все это – не что иное, как блеф и желание хоть немного скрасить свою вынужденную ссылку.

Переписка продолжалась пять лет, и король всегда находил возможность посылать значительные суммы своему несчастному другу. На них мы безбедно жили, имея великолепный выезд и множество слуг. Но в 1366-м письма и деньги неожиданно прекратились. Вместо них из Португалии пришло письмо от дона Санчуса, в котором он сообщал о тяжелой болезни короля, и тонко намекал, что тот вряд ли выживет.

Весть о недуге друга и покровителя выбила Альвару из седла. Дни напролет он ходил убитый и потерянный, то и дело посылая людей в порт узнать, не пришли ли корабли из Португалии и нет ли каких-нибудь сведений о здоровье короля. По приказу Альвару и по своему собственному желанию я простаивала на коленях перед изображением Девы Марии, слезно умоляя ее смилостивиться над нашим королем и послать ему выздоровление.

Через год Педру не стало. Он умер в возрасте сорока семи лет.

Столько же было в это время и Альвару. Еще физически сильный, достаточно быстрый и резкий, он чувствовал, как жизнь его пропадает впустую, как подкрадывается холодная и неизбежная кончина.

Как и следовало ожидать, новым королем Португалии стал Фернанду Первый – двадцатидвухлетний законный наследник нашего друга Педру Первого.

В преддверии перемен все живущие в Испании португальцы пытались вызнать друг у друга любую информацию относительно молодого короля.

Альвару то плакал, обнимая кувшин с вином, хороня свое будущее, то вдруг словно обретал крылья, рассказывая о том, каким Фернанду был ребенком, что он любил и что ненавидел. Тогда ему вдруг начинало казаться, что новый король вскоре разберется с его делом и, без сомнения, возвратит верного слугу короны обратно в Португалию.

– Юному королю нужны свои люди! – говорил он, обнимая меня за плечи и целуя в щеку. – Вот увидишь, сегодня я написал дяде и попросил его подать просьбу о повторном рассмотрении нашего дела. Короля окружают предатели, трусы и мастера лизания задниц. Я – старый вояка, добывший в свое время корону Португалии у старого лиса Афонсу и возложивший ее на голову Педру, должен служить молодому королю. Фернанду просто обязан вспомнить меня и, вспомнив, приблизить к себе.

– Но Фернанду, без сомнения, знает, что мы служили не только интересам его отца, но и интересам покойной Инес, которая чуть было не отняла Педру у его матери, – возражала я.

– Если бы бабам было дано разбираться в политике, мир бы рухнул! – кричал Альвару, хлопая меня по спине и требуя, чтобы я убиралась и сидела где-нибудь на кухне.

Вернувшиеся недавно из Португалии купцы доставили вести, что юный король высокого роста, сильный и красивый. Он любит турниры, веселье, охоту и женщин. Говорили, что Фернанду весьма любвеобилен и расточителен до такой степени, что содержит целый гарем любовниц.

Расспрашивая о похождениях Фернанду, Альвару день ото дня убеждался, что это именно тот король, который сумеет понять его и замять давнее дело. Если король считал адюльтер чуть ли не нормой жизни, будет ли он преследовать человека, расправившегося со своей давно надоевшей бесплодной женой ради любовницы, подарившей ему четверых здоровых детей?

Граф еще долго мечтал бы так, но король Фернанду вдруг ни с того ни с сего затеял войну с Кастилией. Пытаясь разобраться во внешней политике отчизны, Альвару ломал голову, но так и не сумел понять, с какого перепугу началась эта самая война. Тем не менее он написал королю, предлагая свои услуги в качестве командующего войсками.

Ответом ему стало письмо от дона Санчуса, умолявшего немедленно покинуть Мадрид, так как король, узнав наш адрес, написал королю Испании, прося о немедленной выдаче преступников.

Глубоко оскорбленный молодым монархом в своих лучших чувствах и считая себя чуть ли не преданным, Альвару все же не стал дожидаться неизбежного ареста, велев собираться в дорогу. Так, побросав добрую часть имущества, мы выехали в Альмерию – небольшой портовый городишко, не идущий ни в какое сравнение с прекрасным Мадридом, но ставший идеальным местом для того, чтобы спрятаться от преследования.

Дурацкая война закончилась в 1371 году миром, сохранившим статус-кво. Поговаривали о том, что казна Португалии опустела, и король вдруг приказал портить монету, что вызвало паралич торговли в стране.

Несмотря на все наши злоключения, мы продолжали собирать новости о молодом короле, ища хоть малейшую возможность вернуться домой. Несмотря ни на что, Альвару считал, что это ближайшее окружение мешает Фернанду разобраться, какого человека он теряет.

Желая укрепить мир между Кастилией и Португалией, король Кастилии Энрике Второй предложил Фернанду жениться на своей дочери, что, безусловно, спасло бы Португалию и упрочило авторитет молодого короля в народе. Вдохновленный этой идеей, Альвару принялся снова писать королю, восхищаясь дальновидностью обоих правителей и сравнивая брак с кастильской принцессой с победой в очень серьезном сражении.

Но едва мы отправили это полное неприкрытой лести и наших надежд на возвращение послание, до Испании докатился невероятный слух о том, что сын Педру уже женился. Причем не на милостиво предложенной ему принцессе, а на красотке Элеоноре де Менезеш, которую перед этим отобрал у законного супруга.

Потом он зачем-то заключил союз с Хуаном де Ганте, герцогом Ланкастером, претендентом на кастильский трон. Чем вторично оскорбил добрейшего кастильского короля, сделавшись его злейшим врагом.

Понимая, что с таким монархом далеко дело не продвинется, Альвару перестал писать ему. Тогда же он вдруг сошелся с португальскими изгнанниками, сформировавшими в Испании свою партию, ратующую за свержение дурака Фернанду, стараниями которого страна оказалась на краю гибели, ведь король Кастилии снова вторгся в Португалию, решив на этот раз смыть оскорбление кровью обидчика.

Партия желала посадить на престол инфанта Диниша, сына Педру и Инес де Кастро. Среди этих отчаянных людей Альвару сразу же нашел своих почитателей, так как стало известно, что это именно он, граф Альвару, способствовал в свое время развитию отношений между прекрасной испанкой и тогда еще принцем Педру.

Поддерживаемый деньгами сторонников, Диниш возглавил оппозицию против своего короля, принудив силой интриг и оружия недалекого сводного братца заключить невыгодный мир с Кастилией через год после начала новой войны. Стараниями того же инфанта Диниша, чей ум отличался ясностью и чистотой алмаза, подписание мирного договора состоялось на корабле, на реке Тахо, в торжественной обстановке.

Желая поддержать Диниша, в ком Альвару благоговейно видел своего нового короля, граф пожертвовал на вооружение его личного отряда почти половину собственного имущества. На самом деле он отдал бы и более, но удержался, так как я убедила его, что, заняв престол, Диниш вызовет его в Португалию, где Альвару должен будет показаться во всем блеске славы, а не в отрепьях. А такой въезд стоил немалых средств.

Вскоре герцог Ланкастер действительно покинул Португалию, что уже можно было считать победой, после чего король Фернанду немного присмирел.

Все бы было замечательно, но только инфант, на которого поставил Альвару, так и не стал королем.

Глава вторая. Призрак графини Литиции

Живя чуть ли не впроголодь, Альвару продолжал ходить на собрания своей партии и ждать вызова в Португалию.

Самое печальное, что именно в это время Альвару начал чудить, мучая меня пуще прежнего. Так, он снова вдруг начал называть меня графиней, целуя мои огрубевшие от работы руки и жалуясь на то, что я перестала следить за собой.

Постепенно купленный двухэтажный домик, точно такой же, в каком в свое время жил дон Санчус, когда я с ним познакомилась, ветшал без ремонта и человеческого участия. Мы утратили всех своих слуг, кроме старика садовника, которому все равно некуда было податься.

Понимая, что ничего уже не устроится и не сделается лучше, как не становится и человек с приближением старости лучше, смелее или честнее того, каким был всю жизнь, я надела простое платье, в каких ходят местные женщины, подвязала живот фартуком и начала сама хозяйничать по дому. Хорошо, что навыки, полученные мною еще в доме родителей, перенятые от матери и старших сестер, не пропали даром и не подвели на старости лет, когда мои дети и прежние друзья забыли про меня.

Я кухарничала, убирала по дому, обстирывала себя и окончательно выжившего из ума Альвару. Он же потягивал дешевое винцо и делал вид, что занят составлением бог знает какого важного письма или манифеста по реорганизации административного аппарата в Португалии, куда рассчитывал вернуться, после того как король одобрит его творение и поймет, какой нужный человек автор.

Однажды я подала на стол завтрак. В тот день лавочник из дома напротив подарил мне здоровенную рыбу, и я приготовила ее в овощах. Альвару обожал это блюдо. Гордая своими кулинарными успехами, я села напротив графа, как делала это много раз, и, подперев щеку рукой, принялась разглядывать его седые, длинные волосы, которые рассыпались у него по плечам. Так что если не заходить к Альвару со спины и не видеть огромной лысины, мой любовник был еще хоть куда: красавец и благородный гранд, такой, как в старые времена. Не чета нынешним, возомнившим о себе невесть что молокососам.

Я хотела уже приступить к своей трапезе, как вдруг Альвару резко поднялся и, схватив меня за шиворот, вытащил из-за стола и толкнул, да так сильно, что, падая, я зацепила табурет, и он полетел вместе со мной на пол.

Ничего не понимая, я уставилась на Альвару, в то время как лицо его налилось кровью, а кулаки сжались – недобрый знак. Сообразив, что еще немного и он начнет меня бить, я встала на колени и, пятясь, стала продвигаться в сторону двери, готовая в любой момент выскользнуть на лестницу.

– Франка! Дрянь! Как смеешь ты садиться на место графини! Негодная баба!

От неожиданности я не знала, что сказать, и, пропустив пощечину, вылетела из комнаты. Обиженная и голодная, я добралась до нашей с графом спальни, где сидела, какое-то время дуясь на него как мышь на отравленную крупу. Наконец, решив, что Альвару таким изощренным манером захотел отобрать у меня рыбу, я успокоилась и, примостившись на потертой софе, начала восстанавливать развалившуюся прическу.

В это время в комнату вошел граф. Я отвернулась от него, делая вид, что не замечаю.

– Литиция! – Альвару стоял в дверях, облокотившись о дверной косяк и скрестив на груди руки. – Твоя красота не меркнет, моя дорогая. Твои волосы все еще густы и нежны, а шея бела. Отчего же тебе не пройти в столовую, где Франка приготовила для нас чудесную рыбу?

В полном недоумении я уставилась на него, но, похоже, Альвару не шутил. Взяв из шкатулки, что стояла передо мной, приглянувшийся ему гребень, он заколол последний локон в моей прическе и подал мне руку.

– Милая Литиция, я понимаю, что воспитание не позволяет тебе спуститься к обеду, не наведя лоск, но я ведь тоже не могу ждать тебя вечно? – он ласково потрепал меня за щеку. – Одно только, я прощу тебе все твои дурачества, любимая, все маленькие прихоти и прелестные штучки, но только не нужно больше играть роль нашей служанки Франки, – он беззаботно рассмеялся. – Признаться, меня всегда смешило, когда ты повторяла ее тяжелую походку и ее смех, дотрагиваясь при этом до своего живота и запрокинув голову, так что становилось видно, что у нее недостает зубов.

Я даже согласен, чтобы ты время от времени надевала рубашку Франки и ложилась со мной, точно простая, послушная воле своего господина служанка. Но сейчас, когда к нам на обед могут пожаловать мои друзья по партии или… Словом, я не желаю, чтобы кто-нибудь из них вообразил, будто я женат на простолюдинке вроде нашей Франки…

Не зная, следует ли мне обидеться или сделать вид, словно ничего не произошло, я молча следила за действиями графа, в то время как он достал из сундука одно из моих лучших платьев и положил передо мной.

– Жду тебя, милая Литиция, в столовой. Но, умоляю, не задерживайся, – он послал мне воздушный поцелуй.

На следующий день все повторилось. Граф упорно желал видеть во мне свою покойную жену Литицию, заставляя наряжаться перед ним и развлекать его пением или танцами.

– Отчего ты забросила вышивание? – спросил он как-то. – Помнится, в первые годы после нашей свадьбы дня не проходило, чтобы ты не села за свои любимые пяльцы.

– Помилуй, Альвару, я всю жизнь терпеть не могла вышивания, – пыталась отделаться от него я.

– Не шути так, Литиция, душа моя. Говоря подобные нелепицы, ты становишься похожей на неотесанную мужичку, которая не понимает красоты вышивок, не знает, как трудно подбирать по цветам шелка и какими божественными именами они называются. Цвет крови святого Георгия отличается от цвета крови Христа. На теле святого Себастьяна цвет молодого мака сочетается с цветом запекшейся крови и обязательно цветом крови быка… Ты всегда была лучшей мастерицей, самой прекрасной и непревзойденной. А узелки? – он рассмеялся, легко толкая меня, как будто и я должна радоваться вместе с ним.

– Что – узелки? – не поняла я.

– На обратной стороне твоих вышивок никогда нельзя было найти ни единого узелка. Хоть спорь на любые деньги! Помнится, однажды принц Педру увидел твою только что снятую с пяльцев вышивку и не смог разобрать, где лицевая, а где изнаночная сторона. «Вот искусство, превзойти которое не суждено ни одной мастерице на этой земле!» – сказал тогда он.

Ради всего святого, милая Литиция, отправь завтра Франку на рынок, или куда там, где можно купить все необходимое для вышивки, и начинай вышивать для меня портрет незабвенной королевы Инес. Сегодня я буду вспоминать в своем кабинете название шелков, цвет которых соответствует ее светлым, чуть золотистым волосам, голубым глазам, атласной коже. Этот портрет мы отошлем моему другу королю Педру, и он проникнется нашей любовью и поймет нашу преданность.

С того дня я играла сразу две роли. На кухне, подвязав себя фартуком и с чепцом на голове, я была Франкой, и граф относился ко мне как к прислуге. Когда же я снимала фартук и чепец, он считал меня графиней.

– Почему у тебя, возлюбленная моя Литиция, такие грубые руки? – спрашивал он меня, валяясь рядом со мной в постели.

– Я мыла пол, – отвечала я, пожимая плечами.

– Зачем ты берешься за такую тяжелую и грязную работу? – недоумевал граф. – На что нам Франка, если ты будешь работать за нее?

– Я не могу сидеть за вышиванием целый день, – ныла я, маясь с проклятыми, вечно путавшимися в моих неумелых руках и норовившими завязаться в узел нитками. – Мне еще лошади нужно воды дать, двор неметен, в лавку за зеленью кто сбегает…

– Ерунда, Франка справится, – махал рукой Альвару.

– Почему ты не почистила мои сапоги еще с вечера, когда грязь была свежей?! – вопил он.

– Потому что я должна была перечитывать тебе письма твоих партийных друзей.

– Не ври. Письма читала мне графиня!

– Отчего тебе, любезная Литиция, не померить новые туфельки, которые я специально купил для тебя? – спрашивал он, улыбаясь и заранее радуясь в предвкушении моей благодарности.

– С радостью надену. Тем более что мои туфли давно уже просят каши, – я выхватывала узел из рук Альвару и, чмокнув его в щеку, разворачивала подарок.

Боже мой! Лежавшие там туфли были крошечными, точно сделанными на куклу.

– Что же ты? Надевай, – Альвару стоял надо мной, не понимая моего замешательства.

– Извини, кажется, они будут мне жать, – я опускала голову, но Альвару тут же силой сажал меня на кровать, пытаясь надеть на меня проклятые туфли.

– Этого не может быть, – шипел он сквозь зубы. – При дворе Афонсу Четвертого твоя ножка всегда была самой маленькой. Что случилось с моей ненаглядной Литицией? Что случилось с нами? – не справившись с туфлей, он плакал, облокотившись о кровать.

Мне вдруг делалось до боли жалко его, такого красивого, дорогого мне человека, рыцаря с серебряными волосами и золотым сердцем. Я была готова покончить с собой, только бы он не плакал и не звал свою покойную супругу.

Я до боли кусала губу и натягивала-таки на пальцы проклятые туфли. Всунуть пятку было нереальным, поэтому я надевала их как шлепанцы и, встав перед Альвару, приподнимала подол юбки.

– Погляди, Альвару, я надела твои туфли. Они замечательные!

Увидев меня в обновке, граф тотчас вытирал слезы и апплодировал.

Глава третья. Вести с родины

В 1379 году, когда Альвару исполнилось уже 59, а мне 54, умер король Кастилии Энрике Второй.

Партия инфанта сразу же разделилась на два спорящих лагеря. Одни утверждали, что новый король Хуан Первый будет поддерживать мирную политику в отношении с Португалией, другие считали, что этот-то выжмет из нее последние соки. Победили вторые.

Вскоре нам стало известно, что, под нажимом свежеиспеченного короля, Кастилия и Португалия заключили договор о взаимном наследовании корон. Дело в том, что, несмотря на боевую внешность и целый сонм любовниц, король Фернанду не сумел обзавестись мужским наследником, произведя на свет одну только дочь Беатрис[7]. Ее-то и следовало обручить с отпрыском королевского семейства Кастилии.

Но если король на этот раз решил проявить благоразумие и выдать дочь за Хуана Первого, вмешалась королева Элеонора. Той вдруг срочно приспичило выдать Беатрис за одного из принцев английского дома. Женихом малышки стал Эдвард – восьмилетний сын Эдмунда, герцога Кембриджского.

Новая интервенция не замедлила себя ждать после нового оскорбления. Война возобновилась.

Минуло два года, и, как и следовало ожидать, португальский флот был начисто разгромлен кастильским адмиралом Санчесом де Товаром. Англия отказала своим новоявленным родственникам в какой бы то ни было помощи.

Прошел еще год, и Фернанду наконец решился разорвать помолвку своей дочери. Он спешно выдал ее замуж за Хуана Первого, правда, при этом удалось договориться и о наследовании Беатрис португальской короны.

В общем, сын нашего друга Педру наломал немало дров и, оставив свою страну обескровленной, наконец-то догадался помереть, за что многие остались ему весьма признательны. Теперь все снова заговорили о том, что вот-вот придут новые времена. Старики, давно уставшие ждать благих вестей с родины, ходили, облачившись в самые дорогие одежды, спорили о наследниках Инес и о том, какую роль те должны сыграть в деле возрождения нашей дорогой Португалии.

Но пока, в 1383 году, королевой Португалии сделалась юная Беатрис. Регентшей при ней стала ее мать королева Элеонора, которую не любили ни в народе, ни в кругах знати. Все-таки если б не она, Фернанду мог бы жениться на дочери кастильского короля и продолжительной войны не было бы вовсе. Кроме того, проклятая ведьма открыто жила со своим фаворитом Андейру, графом Урема, вместе с которым надеялась править, пока Беатрис еще ребенок.

Обсуждая эти события, члены партии инфанта сутками не вылезали из портовых кабаков, со знанием дела рассуждая о политике Португалии, строя смелые предположения и делясь дорогими сердцу воспоминаниями.

Но больше всех отличался Альвару. Если его приятели по партии, выпив пару стаканчиков и пожевав сушеных крабов, отправлялись по домам, где их ждали жены и дети, если нормальные люди откладывали монетки про запас, а то и заводили собственное дело, то Альвару не искал спокойствия и сытости. И когда из кабаков уходили его друзья по партии, он находил себе других собутыльников, причем не важно, кто это был – портовые грузчики, мальчишки – разносчики горячих мидий и сухих кальмаров или моряки со всевозможных кораблей.

Они собирались вокруг престарелого гранда, чтобы послушать его байки и выпить вместе. Нередко вся эта шваль заявлялась вместе с Альвару к нам в дом, требуя, чтобы «их граф» продолжил начатый рассказ, который они непременно желали дослушать до конца. В то время как несчастный Альвару, напившись словно простой лодочник, лишь улыбался, посылая воздушные поцелуи и прося меня не прогонять его новых друзей.

Но это было еще не самое страшное. Когда он приходил домой с толпой пьяных морячков, я не боялась ни их проклятий, ни кривых ножей, которые эти ребята носили с собой. Было значительно хуже, когда пьяный Альвару засыпал где-то по дороге, и мне приходилось заглядывать во все дворики, кабаки и лавчонки, отыскивая пьяного графа, чтобы, найдя, взвалить его на плечи и тащить таким образом до дома. Нередко вслед мне неслись свист и улюлюканье.

Один же раз какой-то местный торговец ослами даже предложил Альвару продать меня, так как ему нужна была сильная баба для работы в загородном доме. Пахать ему что ли было не на ком?

Услышав это предложение, Альвару сначала вскочил с места и со всего размаха поставил глиняную кружку на голову торговца. Кружка раскололась на три части, а Альвару за доблесть получил дополнительную выпивку от хозяина кабака, о чем затем хвастался в течение недели. Но когда же неделя закончилась, а я не смогла выдать ему даже пары монет на выпивку, так как соседка не заплатила мне за стирку (с недавнего времени я стала брать стирку на дом), он пожалел, что не продал меня торговцу ослами.

Решив, что на самом деле то была хорошая идея, он тут же нахлобучил на голову изрядно потертую и потерявшую всякий вид шляпу и отправился на поиски своего торговца, рассчитывая провести выгодную сделку. Да, видно, не нашел его. Зато кто-то из портовых приятелей напоил его до мертвецкого состояния и бросил в таком виде прямо на тюках с паклей, где они, по всей видимости, и пили весь день напролет.

Отыскав Альвару, я поскорее взвалила его себе на плечи и поплелась к дому, пока никто нас не увидел и не нажаловался хозяину пакли. Пьяный Альвару напустил там лужу, а за испорченный товар его могли посадить в тюрьму или забить до смерти в доках.

Глава четвертая. Надежды и потери

Теперь на политической арене вдруг появились долгожданные дети Педру и Инес де Кастро, которые несколькими годами раньше были вынуждены бежать в Кастилию, найдя приют в домах врагов Португалии.

Я лично вздернула бы их на первом попавшемся суку как предателей или, вспомнив о благородном происхождении, смилостивилась, назначив им казнь через четвертование. Но Альвару и его старички взахлеб славили инфантов Жуана и Диниша, обещая, что очень скоро мы все же вернемся на родину, не только вернув себе все, но и значительно преумножив потерянное.

В действительности вскоре вместо старой клячи, которая стояла в стойле моего графа по причине того, что от старости и болезней не могла выйти оттуда, не умерев по дороге, появился молодой конек каурой масти, а в доме начали водиться деньжата. Конечно, формально бастарды не имели прав на корону, но я была готова поверить в их богоизбранность, так как с именами инфантов на нашем столе вновь появилось забытое несколько лет назад мясо.

Понимая, что если ее дочери Беатрис и следует чего-то опасаться, так это наших инфантов, вдовствующая королева Элеонора была вынуждена обратиться к своему зятю Хуану Первому с просьбой о немедленном аресте братьев. Жуана заключили в Толедский замок, а Диниша держали где-то в тюрьме Кадиса.

В это же время в Португалии началось восстание баронов, не желающих терпеть того, чтобы ими управляла властная рука Кастилии.

Возглавлял восставших некто Жуан Авис[8], как я поняла, сын Педру и Терезы Лоуренс, с которой наш венценосный друг недолго утешался после смерти незабвенной подруги. Об этом мы, разумеется, знали, только Альвару, считавший, что Педру изменил памяти Инес, предпочитал делать вид, что сего факта не существовало. Много лет мы вообще ничего не слышали об этом сыне Педру, и вот теперь вдруг он снова возник на политическом горизонте.

Я узнала о случившемся от жены одного из активных деятелей партии и думала, как бы поделикатнее рассказать обо всем Альвару. Последнее время у него было плохо с головой, да и сердечко пошаливало. Лекарь содрал с нас кучу денег и посоветовал Альвару пить исключительно красное вино и обязательно съедать на обед сердце. Как будто бы он без этих советов когда-нибудь пил что-нибудь другое?!

Альвару примчался домой веселый и взбудораженный, точно только что выиграл на петушиных боях, куда обычно ходил по пятницам. Взяв меня за руку, он велел мне сесть рядом с ним, потому что принесенная им весть, без сомнения, свалит меня с ног. Потом, смеясь и задыхаясь, так как, скорее всего, бедняге пришлось бежать всю дорогу, граф поведал мне, что в Португалии гражданская война, начал которую инфант Жуан – сын Инес де Кастро и нашего покойного друга. Напрасно я убеждала его, что речь идет о совсем другом Жуане. Счастливая улыбка не сходила с губ графа.

Наскоро поев и недолго проковырявшись с какими-то бумагами, Альвару завалился спать, причем прямо в одежде и сапогах. Он заснул с такой нежной, счастливой улыбкой, что я подумала: должно быть, граф наконец-то решился умереть, и помолилась о том, чтобы Альвару умер во сне счастливым в своем заблуждении. Чтобы он не просыпался в этой нищете и запустении, в мире, где ни для него, ни для меня не осталось и капли надежды.

Меж тем в Португалии продолжались кровавые разборки.

Сторонники Жуана ворвались в личные покои вдовствующей королевы Элеоноры, вытащив из ее постели графа Урему и зарезав его тут же, прямо на пушистом ковре, невзирая на крики и слезы до смерти напуганной дамы. Не отслужив даже молебна по погибшему любовнику, Элеонора бежала в замок Алемкор, откуда было проблематично влиять на политику в стране.

В честь этого радостного события все члены партии инфантов надели на себя лучшие одежды, прицепив на шляпы алые гвоздики, точно окропив себя кровью ненавистного фаворита. Их жены и дочери украсили гвоздиками прически и прикололи красные цветы к платью. На общем собрании, где по случаю праздника собралось втрое больше народа против обычного, все целовались, горячо пожимая друг другу руки.

Вышедший на трибуну дон Лоуренс, возглавлявший партию, сторонники которой проживали на побережье в портах Альмерия, Малага и в городе Эльче, объявил, что сын Педру Первого и Терезы Лоуренс, магистр Ависского ордена принц Жуан провозглашен регентом королевства при королеве Беатрис. У которой, по понятным причинам, никто не собирался спрашивать ее мнения и которая в это время вообще находилась далеко от Лиссабона – в Бургосе, с мужем Хуаном Первым.

Тем не менее, несмотря на то, что в Португалии появился новый сильный лидер, на нашем положении это никоим образом не отразилось.

Альвару было 64 года, а мне 59, когда нам пришлось отдать кредиторам за долги почти всю мебель.

А проклятые кастильцы опять напали на Португалию.

Хуан Первый объявил недействительным решение сделать регентом принца Жуана, сообщив, что он и сам в состоянии стать регентом при родной жене. В доказательство своих «добрых» намерений он тут же велел арестовать и так претерпевшую массу неприятностей и спокойно живущую в одном из отдаленных замков Элеонору, заставив ее постричься в монахини. Того же он наивно потребовал и от Жуана Ависа, но получил решительный отказ.

Армии Кастилии и Португалии встретились на поле брани. Кастильский флот нанес сокрушительное поражение португальской эскадре, так что на целых пять месяцев Лиссабон оказался блокирован с моря.

Пять месяцев – достаточно большой срок, для того чтобы сдалась любая крепость. Казалось, ничто уже не спасет столицу, когда точно по волшебству в кастильской армии началась эпидемия чумы, после чего Хуан Первый был вынужден отступить со своими войсками в Севилью. После этой блистательной победы в Коимбре была низложена Беатрис и коронован Жуан Авис.

Но и после того, как в Португалии сменился король, нам не стало лучше. Скорее наоборот. Теперь наконец до наших патриотов начало доходить, что все их старания напрасны и они не нужны ни на родине, которая о них позабыла, ни здесь, где они не пожелали прижиться, пока имелись силы и возможности.

Глава пятая. Марокканская подушка

Завтра после обеда нас выгонят из нашего собственного дома. Двоих стариков выбросят на улицу за долги и несбывшиеся мечты. Поделом же нам!

Хуже всего, что последнее время Альвару почти уже ничего не соображает. Каждый день он требует готовить ему изысканнейшие блюда, а я уже почти все продала. Вот ведь горе какое!

Сегодня я опять была графиней Литицией. Сначала Альвару потребовал, чтобы я читала ему вслух Евангелие от Иоанна, и я опять понадеялась, что, может, он все-таки сподобится помереть до прихода ростовщиков, потому что я понятия не имею, как буду завтра объяснять ему, отчего мы с ним оказались на улице.

На старости лет у меня нет ни заначки на черный день, ни лишнего украшения или красивого платья, которые можно было бы заложить, чтобы оплатить местечко на постоялом дворе. Может, попроситься Христа ради в какой-нибудь монастырь или общину? Но об этом следовало позаботиться заранее.

Я подала Альвару похлебку из потрохов, отданных мне из милости соседкой. Ему я сказала, что это в качестве расположения и знака внимания прислал один из местных сеньоров. Будто бы теперь так принято среди самых уважаемых господ королевства, как знак почтения. Он согласился немного поесть.

Но когда я отвернулась налить себе, граф вдруг вообразил, что видит в углу черта, и разлил свою порцию. После чего разрыдался, пытаясь руками собирать со стола остатки, уверяя, что теперь ему точно отрубят голову из-за проявленного неуважения к подарку. Я не выдержала и отдала ему свое. Мне-то что? Я справлюсь. Но вот что делать с ним?

Наевшись, он снова стал разговаривать со мной как с покойной Литицией, умоляя одеться для приема во дворце. Я отнекивалась, утверждая, что сейчас мои девушки вышивают лиф платья золотом.

Выслушав такое объяснение, он на несколько минут отстал, но, когда я хотела вынести посуду, вдруг окрысился: мол, пусть Франка убирает, зря кормим паскуду. Меня же, в смысле графиню Литицию, он усадил за пяльцы, заставляя докончить начатую подушку. И я послушно принялась за работу.

Оно, конечно, правда – вышивать я терпеть не могу, но что же делать, если другим способом графа теперь не унять. Да и у меня с годами начало получаться все лучше и лучше. Загляденье. Цвет свежей крови рядом с цветом запекшейся, цвет свежей листвы рядом с цветом листвы пожухлой.

Я закончила подушку, набив ее конским волосом, когда Альвару уже видел десятый сон.

Мой состарившийся любовник был все еще хорош. Я подошла ближе и поправила сбившиеся седые локоны, не в силах оторвать взгляда от его сделавшегося с годами столь прекрасным лица.

Поцеловав Альвару в губы, я положила вышитую подушку ему на лицо и сверху навалилась сама… Какое-то время подо мной ощущалось движение, но я не сдалась, и граф вскоре задохнулся.

Не доверяя своим чувствам, я пролежала на Альвару до самого утра, разглядывая в свете лампы марокканскую подушку, вышитую по его приказу. Цвет свежей крови рядом с цветом запекшейся, зеленое с серым.

Когда придут ростовщики, я буду мертва или жива. Какая, в сущности, разница, что будет со мной? Думаю, у меня хватит хладнокровия перерезать себе горло, а если не хватит, я всегда сумею подохнуть в тюрьме. Какая разница, когда его, моего любимого, больше нет на свете? Когда благородный граф Альвару спит вечным сном, сном, который никто уже не сможет потревожить.

Альвару, бывало, смеялся надо мной, для чего я так много жру, становясь с годами все толще и толще? Теперь я знаю для чего. И он, думаю, понял.

Марокканская подушка… Альвару говорил, что свежей крови здесь слишком мало.

На столе светится нож Альвару – последнее, что уцелело из его оружия, привезенного из Португалии. Меч давно продан, а Альвару уже несколько лет таскал в ножнах грошовую рукоять без клинка, боясь, что кто-нибудь прознает о наших затруднениях.

Как сверкает нож!

Очень скоро на этой подушке будет в изобилии свежей крови. Все, как ты хотел, милый Альвару. Спи спокойно, дорогой мой, мой любимый, мой муж, мой верный и преданный рыцарь. Скоро, уже очень скоро твой юный паж Ферранте, сняв сапоги, побежит за тобой.

Как светится нож! У меня никогда не было такого воображения, как у Альвару. Страха тоже нет.

Я подняла подушку, в последний раз посмотрела в лицо Альвару. Казалось, он безмятежно спит.

Ах, Альвару, Альвару! Наша жизнь закончилась, как заканчивается ночь. Впереди день. Теперь я, старая дура, могу, наконец, сказать, что любила тебя, как еще ни одна женщина не любила мужчину. Любила, ни разу не говоря тебе этого. Я не дарила тебе подарков, но вся моя жизнь без остатка с нашей первой встречи всецело принадлежала тебе одному. Любовь давно уже заполнила мои сосуды и жилы, заменив собой кровь. Любовь то ударяла мне в голову, то разрывала сердце, заставляя его биться с безудержной силой. Любовь теперь подступила к моему горлу, требуя, чтобы я выпустила ее на волю.

Ночь нашей жизни закончилась, встает солнце. Марокканская подушка до краев полна его алыми лучами.

Расступитесь, тени! Силы света одержали победу! Мой рыцарь в сверкающих доспехах отправился в свой победоносный поход. Я последую за ним верхом или пешком, по лепесткам роз или по раскаленным углям, в здравии или болезни, в роскоши или нищете – я буду с тобой, любимый!

Ночь нашей жизни закончилась, встает солнце.

Примечания

1

Педру I, сын Афонсу IV (1320–1367). В 1357–1367 гг. король Португалии.

2

Инес де Кастро (1320–1355) – внебрачная дочь галисийского гранда дона Педро Фернандеса де Кастро, потомка королевского рода, и дамы по имени Альдонса Суарес де Вальядарес.

3

Констанса Мануэль (ок. 1316–1345) – дочь племянника короля Испании. Ее брак с Альфонсу XI Кастильским был расторгнут по политическим мотивам. С 1336 г. – жена португальского инфанта Педру.

4

Строфы на смерть донны Инес де Кастро, которую король Афонсу Португальский убил в Коимбре за то, что принц Педру, его сын, жил с ней как с женою, но при всей любви к ней не хотел сочетаться браком. Предназначаются дамам. (Перевод А. Садикова).

5

Фернанду I (1345–1383), сын Педру I, король Португалии с 1367 по 1383 г.

6

Перевод О. Овчаренко.

7

Беатрис (1372–1410), дочь Фернанду I, королева Португалии с 1383 по 1385 г.

8

Жуан I (1357–1433), король Португалии с 1385 по 1433 г.

Content

Юлия Андреева
Свита мертвой королевы

Часть I. Тринадцатая дочь купца

Глава первая. О том, как девочка превратилась в мальчика

Глава вторая. О том, как Ферранте встретился с родней

Глава третья. О том, как Франка пыталась устроить свою судьбу

Глава четвертая. Тайные встречи и девичья честь

Глава пятая. Новый паж графа Альвару

Глава шестая. О том, как Франка была пажом

Глава седьмая. О том, как Франка торговала шлюху

Глава восьмая. Габриель – неожиданная подруга

Глава девятая. Дон Санчус – человек-загадка

Глава десятая. Дом дона Санчуса

Глава одиннадцатая. Работа дона Санчуса, или О покойниках в нарезке

Глава двенадцатая. О том, как можно по доброй воле оказаться в могиле

Глава тринадцатая. О том, как славный дон Санчус доказал невиновность крестьянки

Глава четырнадцатая. Греховный поцелуй

Глава пятнадцатая. Донья Констанция де Гадора

Глава шестнадцатая. История одного повешенного

Глава семнадцатая. Новая встреча со старым хозяином

Глава восемнадцатая. Женские тайны в мужском обличье

Глава девятнадцатая. О том, как паж родил сына и стал матерью

Глава двадцатая. О том, как дочь купца стала виконтессой

Глава двадцать первая. Лиссабон

Глава двадцать вторая. Донья Инес де Кастро

Глава двадцать третья. О том, как тупое копье, ржавый шлем и грязный плащ спасли королевскую особу

Глава двадцать четвертая. Тайная семья принца Педру

Часть II. Неожиданные повороты судьбы, или Новые расследования дона Санчуса

Глава первая. Донья Перналь

Глава вторая. Как уродка стала красоткой

Глава третья. Дон Санчус вступает в сражение

Глава четвертая. Тайна дона Санчуса, или отчего онемел Карнелиус

Глава пятая. О том, как дон Санчус получал чистосердечные признания

Глава шестая. Сердечные тайны и греховные наклонности

Глава седьмая. Женитьба дона Санчуса

Глава восьмая. Перед разлукой

Глава девятая. Новая встреча с доном Санчусом

Глава десятая. Клятва Альвару

Глава одиннадцатая. Монастырь Святой Девы Заступницы

Глава двенадцатая. Как умирают истинные герои

Глава тринадцатая. Семейные узы

Глава четырнадцатая. Суд любви королевы Инес

Глава пятнадцатая. Внезапный ночной визит

Глава шестнадцатая. Красное на красном

Глава семнадцатая. Когда убивают любовь

Глава восемнадцатая. Война

Глава девятнадцатая. История с яйцами

Глава двадцатая. Король Педру Первый

Глава двадцать первая. Лодка-призрак

Глава двадцать вторая. О том, как можно получить графский титул

Глава двадцать третья. Семейная жизнь графа и графини Альвару

Глава двадцать четвертая. Невеста короля

Глава двадцать пятая. В ожидании королевы

Глава двадцать шестая. Венчание на царство мертвой королевы

Глава двадцать седьмая. Тюрьма

Часть III. Тяжелые времена

Глава первая. В изгнании

Глава вторая. Призрак графини Литиции

Глава третья. Вести с родины

Глава четвертая. Надежды и потери

Глава пятая. Марокканская подушка

Примечания