Владимир Москалев

Король франков

© Москалев В.В., 2014

© ООО «Издательство «Вече», 2014

* * *

От автора

Итак, почему же Гуго стал королем? И отчего именно он?

Три ответа есть у меня.

Первый. Не секрет, что, несмотря на происки империи и Реймского архиепископа, знать могла воспротивиться. Но не стала. И вызвано это не подобострастными улыбками перед империей и не поджатыми при этом хвостами, не стремлением поскорее отделаться и отбыть домой, избрав того, на кого уже указали. Причина гораздо серьезнее: уничтожение Каролингов как германо-франкской расы и замена их на представителя своей нации, галло-франкского происхождения.

Так решили франки. «Нам все равно, кто король, но пусть лучше будет с франкскими корнями, нежели с германскими», – говорили тогда. (Намек на Пипина Геристальского, чьи корни ветвились в Саксонии.) Что это, патриотизм? Возможно, но не стану утверждать категорично, хотя и склоняюсь к этому слову, однако в другом значении – региональный.

Вывод: избрание Гуго – вызов Германии! И так вышло, что этот патриотизм (назову его в конце концов именно так) совпал с чаяниями Адальберона. Будь они иными, ему бы не выиграть.

Второе. Если заглянуть еще глубже, то выяснится, что в подоплеке выборов – институт поавторитетнее, нежели желание или нежелание герцогов и графов. Церковь! Отсюда тянется нить. Именно для нее как нельзя кстати пришлась смерть Людовика. Она и не мечтала о такой удаче. А его дядю не допустить к трону проще простого: могилу брату вырыл Лотарь.

Попробую объяснить позицию Церкви и ее представителя во Франции – архиепископа Адальберона. Этот всегда мечтал о христианской Римской империи, поэтому, держась этой ориентации, лишь фиктивно поклялся в верности Лотарю, лелея свою мечту и руководствуясь указаниями папы и императрицы. И тот, и другая высказали архиепископу опасения по поводу Каролингов. Да, когда-то они избавили папство от лангобардов и в дальнейшем всегда были милостивы к Церкви, но ныне эта династия ослабла. Мало того, она еще стала в оппозицию империи! Робертинов, кроме того, что они были сильны, можно было заставить служить своим целям и управлять ими; Каролингов – уже никогда! Вывод: эта династия неугодна Церкви. Она опасна!

Вот почему духовенство франков выказало полное равнодушие к падению Пипинидов. Гуго Капет был тем самым, кто спасал архиепископу жизнь, был предан Церкви и с чьей помощью Адальберону удалось бы воплотить в жизнь свою мечту. Не говоря уже о папе, которого смена династии тоже устраивала, в чем они с Реймским архиепископом были единодушны. На выборах же Адальберон, будучи тонким психологом, сыграл на высокомерии знати, зная, что она не потерпит женатого на неровне короля.

И третье. Переворот не был вызван исторической необходимостью, совершился без участия народных масс и не являлся следствием веяния времени, выметающего со своего пути «ленивых королей». И феодализм, начавшийся еще при Карле Великом, с таким же успехом продолжал бы «набирать обороты» как при этих королях, так и при тех. Не была также вызвана смена династии амбициозными притязаниями на трон Гуго Капета, как о том много пишут и говорят. Почему же все-таки так произошло?

Есть такое выражение, вольно или невольно часто ссылаются на него, когда требуется объяснить подоплеку досадного промаха или, наоборот, небывалой удачи, внезапно постигшего горя или безмерной радости. На вопрос, каковы причины, почти всегда отвечают: дело случая. Или – случай помог. Именно этот фактор я ставлю во главу всего. Никто не виноват, ничто не предвещало, и даже желание или нежелание Господа здесь ни при чем. Всего лишь случайностью – вот чем была вызвана во Франции смена одной династии на другую, гибель Каролингов и рождение Капетингов. Но для людей, живших в то время, ничего особенного не произошло. Просто Гуго Капет занял свободное место.

И никто не мог предполагать тогда, что выборы в Санлисе привели к основанию новой династии, которая продлится в истории Франции на протяжении почти трех с половиной столетий.

Таков ход колеса истории этого государства. Оно становилось мощной державой со своими королями и единой нацией, корни которой, несмотря на языковые различия, лежали в этой земле.

* * *

Спустя несколько дней в Париже, на острове Сите, в своем королевском дворце Гуго, задумчиво глядя вдаль на синеющие по горизонту очертания Булонского леса, скажет себе:

– Как доказать современникам, а страшнее всего потомкам, что власть моя законна? Что не было иного пути?.. И если не докажу, значит, Капет – самозванец, незаконно вознесенный империей на престол!

Глава 1

Прощание

Гуго уехал в Париж, с ним его свита и значительная часть придворных короля Людовика. Оставшиеся составили небольшой двор королевы-матери, где занимали каждый свою должность.

Через неделю после прощания с отцом Можер решил ехать в Париж.

– Что ж, поезжай, – натянуто улыбнулась Вия. – Будь осторожен, на дорогах небезопасно. Хочешь, королева даст тебе охрану… и спутника в придачу.

– Это ты о себе? – Можер поднял ей голову за подбородок. – Хочешь, чтобы я взял тебя с собой?

– Если ты скажешь, что имеешь обыкновение везти в лес дрова, это будет означать, что ты без памяти в меня влюблен. Худшее, что последует за этим – я рассмеюсь тебе в лицо.

– Посмотришь город, говорят, он великолепен.

– А заодно буду подсчитывать твоих любовниц? – она высвободила свой подбородок. – Я хочу спокойно наслаждаться жизнью, для этого не желаю видеть то, что происходит в тени алтарей или, если хочешь, за подмостками сцены.

– Вийка, ты ревнуешь. Пойми, я еду туда не за этим. Говорят, вокруг города много монастырей, будто кольцом охватили Париж. Я хочу полюбоваться. Пусть я варвар, но во мне живет тяга к прекрасному. И там моя мать, я мечтаю побыть с ней, мы совсем не поговорили здесь.

– Она милая женщина: улыбчивая, добрый взгляд. И она ждет тебя, я уверена. Что касается монастырей, то на их месте одни развалины. Хочешь знать, почему? Их разграбили и сожгли норманны во время набегов на Париж. Так что ты станешь любоваться делом рук своих предков.

– Прекрати! – грубо оборвал ее Можер. – Не моя в том вина.

– Разве я тебя виню? Это происходило давно, нас с тобой на свете еще не было.

– Наверное, монастыри эти уже начали отстраивать вновь. Странно, почему их никто не защитил тогда… А ты… Откуда тебе известно об этом?

– Я была в Париже. Хочешь, расскажу, что видела? Потом будешь вспоминать мои слова.

– Так вот почему ты не желаешь ехать со мной?

– Не только. Тебя ждут король и мать, а меня? Кому я там нужна? Или хочешь, чтобы придворные подняли тебя на смех? Не хочу, чтобы ты уподобился Тесею, а я стала Ариадной[1]. На Геликоне[2] не принято глядеть назад. Поначалу я терзалась такими мыслями, но потом поняла: ни к чему; норманн сражается до тех пор, пока рука его держит меч. Не так ли сам говорил мне всегда?

– Скоро придет конец моей вольной жизни, – улыбнувшись, произнес нормандец.

– Волк лишь тогда перестает терзать добычу, когда сыт или умирает.

Можер, расхохотавшись, поцеловал Вию.

– Есть и еще одна причина, – продолжала она, ответив на поцелуй. – Королева-мать. Я не оставлю ее. Она не нравится мне в последнее время: часто и подолгу думает о чем-то, с тоской глядя вдаль, а потом вдруг повесит голову и молчит. Затем вскочит – и к распятию, что в ее комнате; упадет на колени и молится неистово с болью в голосе, отрешенностью в глазах. Покрестится – и опять, не поднимаясь с колен, замирает надолго, опустив голову.

– Странное поведение, – пробормотал Можер. – Будто бы она готовится к еще худшему, хотя что может быть хуже?..

– Это и меня беспокоит. Ее нельзя оставлять одну. А тут мы оба уедем… У нее никого здесь больше нет… – Вия пытливо вгляделась в лицо нормандцу. – Понимаешь, Можер, о чем я?..

Он обхватил ее за плечи:

– Полагаешь, она на это способна?!.. – он сделал ударение на слове «это».

– Однажды я взглянула на ее ладонь…

– И что?.. Что ты там прочла? – нормандец потряс Вию за плечи. – Да говори же!

– Ей нельзя оставаться одной. Как только ее покинут последние друзья… – внезапно, закрыв ладонями лицо, она замотала головой, повторяя одно и то же, будто пытаясь избавиться от некоего заклинания: – Нет… я не должна… будь проклята эта наука и мое видение… нет… я не права, мне показалось, я ошиблась… Ошиблась! Нет! Нет! Этого не будет! Не может быть! Не должно!..

И, упав Можеру на грудь, Вия зарыдала.

Они помолчали. Нормандец не спрашивал ни о чем. Девчонка полна загадок. Разве отгадаешь? Только когда сама скажет. Но эту он разгадал и теперь, нахмурясь, глядел на Вию, не мешая ей потихоньку всхлипывать.

Отстранившись, она тяжело вздохнула, рукавом отерев лицо.

– Ну, довольно, что я в самом деле… – Она подняла глаза, улыбнулась: – Так рассказать тебе о Париже? Встретишься будто со старым знакомым.

– Что же, большой он? Раза в два, наверное, больше Лана?

– Ничуть не бывало, – Вия уселась на скамью, за ней Можер. – Город небольшой, стоит на острове, обнесен каменной стеной. От острова – два моста, на левый берег и правый. На одном сплошь церкви, монастыри и колокольни, есть римские бани, форум, арены для зрелищ и огромный холм, где церковь святых апостолов. Там похоронена некая Женевьева, покровительница города. Это она своими молитвами отогнала орды Аттилы, и парижане почитают ее как святую. Сам Хлодвиг был знаком с ней и полюбил, как родную дочь, а когда умер, жена Клотильда приказала похоронить его рядом с нею. А правый берег болотистый, но и там потихоньку обживаются. Живут тут в основном ремесленники – стекольщики, ювелиры, ткачи; но это сейчас, когда прекратились набеги, а раньше все жили в Сите, под защитой стен.

– Стало быть, город существовал еще при римлянах? – спросил Можер. – Иначе откуда там бани и арены для боев?

– Сам Юлий Цезарь бывал там, правда, назывался Париж тогда по-другому. А потом он стал любимым городом Юлиана, который на этом самом острове перед дворцом был провозглашен императором. Дворец сейчас королевский, в нем живет Гуго Капет. Вид из его окна прямо на реку, она сходится здесь, огибая остров с обеих сторон. Мы с матерью тогда были на ярмарке, это в предместье Сен-Жермен Ле-Оксеруа, и я видела этот дворец и рядом с ним небольшой, в пять колонн, дом с красной крышей – кузня святого Элуа. Кто он такой? О, это друг самого короля Дагобера, которому он всегда подковывал лошадей. С того времени минуло уж более трех столетий.

На этом острове сосредоточена вся власть – светская и духовная, здесь живут король и епископ. Тут даже есть женский монастырь – редкость в наше время. А город живет торговлей, по реке без конца снуют суда с углем, лесом, зерном, поэтому вдоль улиц и на площадях острова – повсюду рынки и лавки торговцев. Вообще город очень удобен для торговли: и река, и две больших дороги ведут к нему – с севера и с юга. Наверное, король, как и обещал, сделает из Парижа настоящую столицу королевства. Ведь у этого города даже сейчас есть герб; у вас, норманнов, на алом поле два золотых леопарда, а у них – на червленом фоне золотой кораблик.

– Капету будет трудно, – едва умолкла Вия, проговорил Можер. – Не все принесли вассальную присягу, да и герцогство его, хоть и большое, но будто горох рассыпали по нему: повсюду графства, кругом замки со своими господами. Как заставить всех подчиниться? Не станешь же воевать с каждым по очереди.

– Да, ему будет нелегко, – согласно кивнула Вия. – Как и последним Каролингам. Слишком много земель в Галлии, и каждый феодал на своей – хозяин. Мне, скажу по совести, жалко Капета. Был себе герцогом, старшим над всеми, горя не знал. А теперь? Сколько забот свалилось на его голову. Справится ли? Не сметут ли, как и других Робертинов, его предшественников?

– Не думаю, – убежденно ответил Можер. – Кому нужна такая обуза? Предложи, например, моему отцу стать королем – он только отмахнется. Он король Нормандии и всех держит в кулаке. А дай ему престол франков? И уже не уследишь ни за кем, и не хватит сил, чтобы привести в повиновение всех – от Фландрии до Тулузы. Лишь выдохнешься да сдохнешь как пёс – хорошо дома, а то и в походе.

– И то правда, – согласилась Вия. – Мала лошадь, мал и хомут.

…Когда Можер сообщил Эмме о своем отъезде, она только и спросила, с грустью посмотрев в его глаза:

– Надолго?

– Наверное, навсегда. Вернусь оттуда в Нормандию вместе с матерью.

Она неторопливо прошла по комнате, остановилась у окна. Взгляд застыл на уставшем солнце, засыпающем над темным лесом.

– И ты не заедешь проститься?

Можер подошел, обнял ее сзади за плечи:

– Не смогу отказаться от желания обнять тебя в последний раз.

Она обернулась.

– Я буду ждать. Один едешь?

– Вия останется с тобой.

– Милая девочка, без нее я сошла бы с ума. Мы отправимся с ней на охоту, у меня есть прекрасные соколы, Лотарь привез из Бургундии…

– Я рад, что вы дружите.

– Я люблю ее как дочь, она меня – как мать. Мы собираемся к Оттону, это нас развлечет. Нынче, сам видишь, все разъехались, дворец опустел, скоро по его коридорам протянется паутина.

– Мне пора.

Эмма встрепенулась:

– Не забывай нас, Можер… В Париже у короля, должно быть, большой дворец, много придворных – веселых, шумных… И тебе там не дадут скучать… – она тяжело вздохнула, губы тронула виноватая улыбка. – А здесь тебе тоскливо с нами…

– Мне бы на войну! Махать мечом, рубя врагов, гнать лошадь и на ходу протыкать копьем сарацина, а потом глядеть, как этот сын пророка подыхает у тебя на глазах, захлебываясь собственной кровью!.. Помню, король говорил о графе Барселонском, тому будто бы досаждают мусульмане. Соберется Гуго, немедленно отправлюсь с ним в поход, пока не покрылся плесенью. Веришь ли, сколь руки чешутся рубить головы маврам!

Эмма, улыбаясь, глядела на него. Потом, привстав на цыпочки, страстно поцеловала в губы.

– Где бы ты ни был – во дворце, в поле, в сражении, на воде, под водой, – помни всегда, что я люблю тебя, мой рыцарь!.. И да будет с тобой Христос!

– И с тобой, моя королева!

Глава 2

Монах-раскольник

Утром следующего дня нормандец тронулся в путь. Около семидесяти миль до Парижа, не так далеко. Солнце миновало зенит, и поползли на восток тени, когда слева показался изгиб Марны, притока Сены, и Можер выехал на широкую дорогу, протянувшуюся с юга на север. Там, где юг, уже виднелся остров посреди реки, усеянный крестами церквей и шпилями колоколен. Всадник повернул туда и, проехав с милю, остановился у башни высотой около двадцати пертик (около 60 метров). Это была башня Сен-Жак, самая высокая в окрестностях Парижа. Ее колокол, висевший на самом верху, первым оповещал жителей города о приближении врага. Рядом с нею, правее, – церковь Сен-Жак де Ла Бушри, детище Дагобера.

Ее полуразрушенное состояние заставило Можера сдвинуть брови: он вспомнил сетования Вии по поводу неоднократного нашествия норманнов.

Тронув коня, всадник бросил взгляд налево и покачал головой: еще одна церковь и тоже в развалинах. Когда он подъехал к берегу реки, следов разрушения уже не было видно; видимо, заново отстроили одну церковь, другую… Можер насчитал четыре по левую руку, а по правую – одну, да и то вдали, близ улицы, ведущей на запад, и обнесенную длинной стеной. В этом месте еще со времен Меровингов проводились ярмарки, а церкви, о которых говорилось вначале, назывались: Сен-Жан-ан-Грев, Сен-Жерве, Сен-Проте и чуть дальше Сен-Поль де Шан. Названий этих Можер, конечно, не знал, зато сразу догадался, что перед ним Большой мост, который и вел на остров. Но прежде чем двинуться дальше, нормандец снова стал вспоминать, о чем говорила Вия, и поглядел влево, по ту сторону моста. Те же церкви, колокольни, базилики и меж ними дома.

– Все, как она рассказывала, – пробормотал Можер. – И где-то там, в этих домах, жил Ландри, восьмой епископ Парижа. Однако, клянусь святым Михаилом, мне нет никакого дела до этого попа, хотя он и построил на другом берегу Божий дом для больных. Полюбуюсь лучше королевским дворцом, вон он, справа, видны его колонны из-за стен и окна меж ними. В одном из них сейчас, наверное, Гуго, а в другом мать. Кажется, ждет не дождется сына, который вместо того чтобы обнять ее, стоит здесь перед мостом и таращится на эти стены и башню перед ним!

И Можер въехал на большой деревянный мост, связывающий остров с болотистым правым берегом Сены, откуда расходились на запад, север и восток три дороги – К Руану, в Лиль и на Шалон.

Миновав мост, он очутился на улице Лантерн, за ней тянулся Еврейский квартал с двумя церквами по левую и правую сторону, далее шла улица Пти-Пон или Малого моста, где с раннего утра и до сумерек гудел, будто рой пчел, Хлебный рынок. Но Можеру сюда не надо было, и он с середины улицы Лантерн повернул вправо на улицу Драпри, которая вела, как он и догадался, к королевскому дворцу.

И тут, не проехав и двадцати шагов, он увидел сборище людей, окружавших большой деревянный крест на возвышении (на этом месте два века спустя возведут церковь Сент-Круа). К этому кресту был привязан обнаженный до пояса человек. Сбоку стояли палачи с кнутами в руках и ждали сигнала к началу экзекуции. Знак должен был подать какой-то вельможа, стоящий впереди всех. Оба истязателя, подняв кнуты, глядели на него, а за его спиной и по сторонам толпились, молча взирая на осужденного, горожане.

Можер догадался, что привязали какого-то монаха: его ряса, разодранная, свисала с пояса. Нормандец хмыкнул и пожал плечами: так, мол, ему и надо, видно, донял кого-то из господ своими баснями или нравоучениями и теперь получит по заслугам. Никогда не испытывавший к представителям духовенства ничего, кроме презрения, а в данном случае абсолютно равнодушный, Можер хотел уже отправиться дальше, как вдруг осужденный воскликнул, обратив лицо к небу:

– Архангел Михаил, молю тебя, укрепи мое тело и дух мой!

В это время вельможа дал знак, и на спину монаха посыпались, один за другим, хлесткие удары свистящих кнутов.

Можер вздрогнул. Вот так монах! Просит милости у неба. И к кому же обращается? К архангелу Михаилу, покровителю викингов!

И нормандец, тронув коня, подъехал к кресту.

– Что здесь происходит? – крикнул он, обращаясь к палачам. – Кто позволил вам истязать этого человека?

Оба, застыв с раскрытыми ртами, воззрились на громадного всадника с тяжелой плетью в руке, словно на выросшего вдруг из-под земли Геркулеса, держащего в руках извивающуюся гидру. Потом, переглянувшись, уставились на того, кому повиновались.

– Что тебе надо, всадник? – недовольно спросил тот, враждебно глядя на непрошеного защитника. – По какому праву ты вмешиваешься в дела Церкви и мешаешь слугам господа вершить его суд?

– Я желаю знать, что этот человек натворил. Так ли велика вина несчастного, чтобы слуги господа вместо вразумления стегали его кнутами?

– Почему я должен отвечать тебе, я, Нитгард, племянник парижского епископа? – громко вопросил начальник обоих истязателей. – Кто ты такой?

– Сын герцога! И я требую ответа!

Племянник епископа несколько поостыл. Не стоило ссориться с мирской властью, и без того она в Сите с духовной не в ладах. Он покосился на Можера. Кто же он такой, этот Голиаф, и сколь велика его власть, если он так дерзок? Он поинтересовался:

– Какого герцога?

И получил ответ:

– Здесь спрашиваю я! И решать буду тоже я! Но если тебе желательно знать, то я сын Ричарда Нормандского.

– Норманны! Норманны!.. – сразу же заволновалась толпа, и тотчас все стали озираться, трясясь от страха, что викинги захватили Париж. Иные поспешили незамедлительно исчезнуть.

– А теперь отвечай, кто это? – продолжал Можер, кивая на осужденного, спина которого к тому времени уже покрылась рубцами и стала кровоточить.

– Некий монах, смеющий критиковать Священное Писание, – послушно ответил Нитгард.

– Библию, значит? – криво усмехнулся нормандец. – Хороши же ваши монахи, коли восстают против Бога. В чем же его прегрешения перед Церковью?

– Он смеет утверждать, что это Бог спровоцировал Адама и Еву к грехопадению, в то время как Библия учит, что это был дьявол в обличии змея-искусителя.

Можер повернулся к осужденному:

– В самом деле, монах, разве это не козни сатаны?

– В Бытие, то есть Ветхом Завете, ничего не сказано о дьяволе, – ответил несчастный, упираясь взглядом в крест.

– Что скажешь на это? – перевел взгляд нормандец на племянника епископа.

– Ты лжешь! – выкрикнул тот. – В Библии есть упоминание о дьяволе.

– Он появляется лишь в конце ее, но не в начале, – возразил монах.

– Змей не мог совратить Еву, это проделки дьявола, так учит церковь! – в бешенстве выпучил глаза экзекутор.

– Почему же тогда Бог наказал змея? – спокойно вопросил монах. – Если вор обрядится в судью и нарушит закон, то, поймав его, разве накажут судью?

– Он богохульник и восстает против Церкви! – вытянул палец в направлении жертвы представитель духовенства. – Он должен быть лишен монашеского сана и понести наказание!

– И в этом вся вина этого человека? – сурово сдвинул брови Можер. – В том, что он понимает то, чего не можешь понять ты сам?

– Он говорит, что Бог поощрял кровосмешение. Как Бог мог допустить такое? Это ли не кощунство над Библией? Разве этому учит она, и гоже ли монаху смущать такой клеветой на Создателя умы прихожан?

Можер подъехал к кресту с тыльной стороны, взглянул монаху в лицо:

– Признаюсь, для меня это новость. Но если ты и вправду утверждаешь это, то чем сможешь доказать?

Монах посмотрел на него ясными голубыми глазами и ответил:

– Очень просто. По Библии, у Адама и Евы было два сына: Каин и Авель. Затем старший сын убил младшего. И далее сказано: «И пошел Каин от лица Господня, и познал Каин жену свою, и она родила…» Кто же она была, жена его, если, кроме этих троих, никого на земле не было? Ответ очевиден: дочь Адама и Евы, а значит, Каин женился на родной сестре. Как после этого верить тому, что написано в Библии?

Можер рассмеялся.

– Ответь же на это, – крикнул он озадаченному служителю Немезиды. – Клянусь небом, любопытно узнать, как ты опровергнешь такое рассуждение?

Нитгард посопел, багровея от размышлений. Наконец нашелся:

– Это была дочь от Лилит, другой жены Адама.

– И у нее был другой муж? Кто же? – вопросил монах, чуть повернув голову. – Не знаешь? Жаль. Значит, этого ты еще не успел придумать. А сама Лилит – знаешь ли кто, викарий? Дочь Демона, а потому никого не могла рожать, кроме чертей.

– Это кощунство! Это надругательство над Священным Писанием и божьим волеизъявлением! – завопил племянник епископа.

– Божьим? – тронул коня Можер и подъехал к викарию. – По-твоему, Бог закрыл глаза на то, что Каин женился на собственной сестре? А если Лилит родила от Каина, значит, люди произошли от чертей?!

Нитгард смахнул пот со лба, схватил с груди распятие, закрестился, забормотал:

– Господи всемогущий, избави нас от лукавого, и да святится имя Твое, и дела Твои, и помыслы также…

– Довольно бубнить! – оборвал его Можер. – Ты, святоша, сдается мне, из тех плутов, которые толкуют Священное Писание так, чтобы напустить побольше туману. Да и священное ли оно, коли в нем такая неразбериха? А потому приказываю немедленно же освободить этого человека! – и он рукоятью плети указал на монаха.

– Я не сделаю этого, ибо нарушу тем самым приказ епископа, – с вызовом ответил викарий.

– Тогда это сделаю я сам! – воскликнул Можер и, вернувшись к кресту, приказал одному из палачей: – Живо обрезай веревки!

Тот медлил, в страхе глядя на племянника епископа.

– Ну! – повторил Можер.

– Я не могу этого сделать без приказа, – довольно развязно ответил палач.

– Ах, тебе нужен приказ, каналья! – вскричал нормандец и полоснул ослушника хлыстом по щеке.

Тот взвыл от боли. Его напарник, увидев обращенный на него взгляд грозного всадника, тотчас скрылся за спинами зевак. Первый тем временем, охая и держась за щеку, присел на землю.

– Что, вкус хлыста не сладок? – вперил в него взгляд Можер. – Что же ты думаешь, для него, – он кивнул на монаха, – твой кнут слаще?

И, убрав плетку, вытащил меч из ножен. Палач испуганно вскричал и, задом чертя по земле и взывая о помощи, стал поспешно пятиться. Можер презрительно поглядел на него и, хмыкнув, взмахнул мечом над веревкой, опутывающей руки монаха над его головой.

– Это беззаконие! – вдруг подал голос викарий. – Ересь должно искоренять!

Так и не обрезав путы, Можер с обнаженным мечом двинулся на него. Нитгард, решив, что пришел его конец, истошно завопил, выставив вперед руку с распятием, словно защищаясь им от меча. Всадник подъехал и, засмеявшись, бросил меч в ножны.

– Не трясись, святоша! – прогромыхал его голос над самым ухом экзекутора. – Мой клинок разит лишь сарацин, твоя кровь ему не нужна.

И повернул коня, собираясь вернуться к кресту. Но тут же услышал:

– Я пожалуюсь епископу! Он пошлет проклятие на твою голову! Он подвергнет тебя отлучению от Церкви! Он…

Но викарий не успел произнести очередную угрозу; Можер выхватил плетку и оставил на его щеке такую же отметину, как и у палача.

– Это тебе на память, святой отец! – воскликнул нормандец, пряча орудие возмездия за пояс. – Долго будешь помнить встречу с норманном.

И, вновь выхватив меч, вернулся к кресту и обрезал веревки на ногах и руках монаха. Тот тяжело вздохнул и с благодарностью посмотрел на своего спасителя. Можер собрался спросить его о чем-то, но викарий, видимо, почувствовав себя в безопасности в окружении нескольких горожан, снова подал голос и опять с угрозами:

– Я буду жаловаться королю! Его величество не оставит без внимания этого случая! Духовное лицо неприкосновенно, господняя и земная кара ожидают всякого, кто посмеет посягнуть на…

Но Можер, уже подъехав, не дал ему договорить, а, протянув руку, ухватил его сзади за пояс на одежде. Рутгард почувствовал, как поднимается от земли. Лицо его побелело, руки затряслись, глаза едва не выкатывались из орбит от страха. Он даже забыл про распятие, беспомощно барахтаясь в воздухе, подобно лягушке, и хватая его ртом и руками.

– Насчет господней кары не скажу, – крикнул Можер в самое ухо викарию, которого держал на вытянутой руке, – но земную ты получишь, святоша, и немедля!

И, подняв руку еще выше, Можер отпустил Рутгарда. Тот, будто мешок с мукой, грохнулся наземь, подняв тучу пыли, да так и остался лежать.

– Матерь Божья, викария убили… – тихо проговорил кто-то среди оставшихся уже к тому времени нескольких человек.

Нормандец поднял на них тяжелый взгляд, и они, будто меч просвистел перед их лицами, в страхе дружно шарахнулись назад, шепча молитвы и не сводя глаз с грозного всадника.

– Посмотрите, жив ли он еще, – сказал Можер. – Нет – так похороните по-христиански, а жив – пусть поблагодарит викинга, что тот не разбил ему голову о стену его же церкви.

К викарию бросились, склонились, ощупали со всех сторон и, наконец, объявили, что он жив: сердце бьется, только глаза закрыты, и молчит.

– Ну, так несите его домой! – рявкнул Можер. – Чего застыли?

Бедного племянника епископа осторожно подняли и понесли куда-то.

Можер отвернулся и увидел монаха. Тот, в коричневой рясе с откинутым капюшоном, стоял и с любопытством смотрел на спасителя. На вид этому человеку – не больше тридцати.

– Ну что, брат, – улыбнулся нормандец, – натерпелся страху?

– Теперь не миновать неприятностей, – промолвил монах, хмуро глядя вслед людям, уносящим викария.

– Кому, тебе или мне?

– Мне, конечно.

– А если я возьму тебя под свою защиту?

– Да ведь и тебе влетит, нормандец, когда узнают…

– Мне? Ха-ха-ха! – Можер рассмеялся. – Кто же это посмеет, хотел бы я знать, выговаривать мне?

– Епископ.

– Плевать мне на него!

– Он сильный. Они с королем никак не поделят власть.

– Вот так король! Приказал бы задушить этого хорька – всех и делов-то.

Монах вздохнул; болезненно поморщился, видимо, ныли раны на спине.

Можер присел на бревно, лежащее поблизости, жестом пригласил монаха занять место рядом. Потом спросил:

– Как тебя зовут?

– Брат Рено.

– Откуда ты?

– Нищенствующий монах из ордена бенедиктинцев. Проповедую Божье слово.

– Чего ты ввязался в перепалку с этим крысёнком? Ты же видел – он одержимый фанатик.

– Я не спорил с ним. Меня взяли на площади, когда я разговаривал с народом. Видимо, кто-то доложил викарию, что у меня открылись глаза и заговорил разум, восстающий против Священного Писания.

– Тебе не нравится Библия?

– Я против тех, кто сочинил эту небылицу для глупцов, неспособных понять, что это вздор.

Можер, улыбаясь, глядел на монаха. Этот человек начинал ему нравиться.

– Скажи, брат Рено, ты и в самом деле готов критиковать это писание, продиктованное, как говорят, самим Богом? Я слышал твои высказывания о дохристианской, первой части Библии, которую называют Ветхим Заветом. Ты так же судишь и о Новом Завете?

Монах с подозрением поглядел на Можера.

– Почему я должен доверять тебе? Может, ты один из людей епископа, подосланный им, чтобы выудить из меня то, что я еще не успел сказать и, таким образом, иметь достаточно улик, чтобы отправить на казнь?

– Нет, Рено, можешь мне поверить; граф Можер никогда не был шпионом! Просто я проезжал по этой улице и увидел, что тебя собираются стегать плетьми. В общем, мне не было до этого никакого дела, если бы не твой возглас, обращенный к архангелу Михаилу. Тогда я решил, что должен тебе помочь. Мы, норманны, к твоему сведению, почитаем святого Михаила как своего покровителя. То, что я сказал – святая правда, клянусь дорожным посохом Роллона Нормандского! И знай, приятель, нет клятвы для норманна страшнее этой, а для меня вдвойне, потому как Роллон – мой прадед.

– А что ты делаешь в Париже? У тебя здесь знакомые?

– Да, родственники, я приехал их навестить.

– Кто же?

– Король.

У монаха отвисла челюсть:

– Король Гуго – твой родственник?

– Ну да, черт возьми, почему это тебя удивляет? Разве Ричард Нормандский, союзник Франции, не может иметь своим родственником короля?

– Да нет, конечно, отчего же… – пробормотал Рено. – Только боюсь я, граф, не очень-то будет рад король твоему приезду.

– Вот так так! – удивленно вскричал Можер. – Это почему же?

Монах хитро улыбнулся:

– Да ведь наш король, он же бывший герцог, – спокойный, мирный человек, а ты, как я погляжу, таков, что не усидишь на месте и способен доставить своему родичу немало хлопот.

– Что ж, поглядим, – усмехнулся Можер, – и попытаемся разбудить этот город, если он уснул.

– Вот хотя бы нынешний случай, – продолжал монах, – ведь, бесспорно, епископ побежит к королю жаловаться на тебя.

– Пусть жалуется, – беспечно махнул рукой нормандец. – Если, как ты говоришь, они между собой не в ладах, то король, полагаю, будет рад вставить шпильку его преосвященству. Клянусь рукоятью своего меча, это его позабавит.

– Что конечно же не защитит бедного монаха, – печально изрек собеседник. – Ведь они найдут меня, и тогда уж мне не сносить головы. Видишь, граф, как все обернулось: не вступись ты – обошлось бы лишь наказанием, а теперь… с тебя как дождь с утки, а меня повесят.

– Черт возьми, – нахмурился нормандец, – выходит, я же оказался виноват? Неплохо! Как это у вас там, в священной книге: «Делай добро ближнему и добром к тебе вернется»? Вот только про ближнего ничего не сказано. Ну да не беда! – Можер хлопнул монаха по колену. – Коли я уж взялся за тебя, приятель, то доведу свои благодеяния до конца. Пойдешь со мной во дворец!

– Я? Но зачем? – растерянно пролепетал Рено.

– Да ты знаешь, сколько там баб! Тебе и не снилось! Впрочем, – Можер почесал в затылке, – ты ведь святоша, а значит, давал обет не касаться женщин…

– Верно, – улыбнулся Рено, – было такое, духовный сан запрещает это.

– Тогда будешь священником, станешь исповедовать грешников… и грешниц. Но не расслабляйся, работы будет немало, вот только доберусь до этого дворца. А жить будешь в моих покоях, король об этом позаботится. Ну а заупрямится, поможет мать, она как раз гостит у него. Так что, как тебе мое предложение, святой отец, подходит?

Монах, нарочито громко вздохнув, развел руками:

– Разве у меня есть выбор?

– Ну, вот и отлично! А теперь скажи, откуда у тебя такие рассуждения о дьяволе, кровосмешении и прочей чепухе? Признаюсь, я и сам не очень-то верю во все эти басни о сотворении мира, придуманные неизвестно кем и для чего. Но ведь ты – монах! Имеешь ли ты право выступать против слова божьего, которому сам же был обучен для того, чтобы проповедовать его среди паствы?

Монах помолчал некоторое время, видимо, собираясь с мыслями, навеваемыми далекими воспоминаниями. Потом заговорил:

– Поначалу я и подумать не мог, чтобы восстать против незыблемых догм христианства, против Господа Бога, преисполненного отеческой заботы и любви к людям. Да и кто из смертных, а тем более духовенства, смеет не подчиняться законам Божьим, не любить и не почитать мать нашу Церковь – колыбель христианства, взращенного текстами священных книг! Они написаны пророками и апостолами, просвещенными Духом Святым, и одобрены самим Господом, чьи деяния и помыслы никто не смеет ни осуждать, ни отменять. Они, как сказано в главе десятой откровения Иоанна Златоуста, стихе восьмом и в послании апостола Петра и откровении Иоанна Богослова…

Можер, давно уже скорчивший гримасу отвращения, в конце концов не выдержал:

– Говори яснее, монах, мы не в церкви! Или думаешь, нашел во мне благодарного слушателя, готового, раскрыв рот, внимать твоим словоизлияниям? Я пригласил тебя для беседы и вовсе не намерен выслушивать разглагольствования о божественности мироздания и об основах религии. Давай короче, не то, клянусь своими подвязками, мне придется пожалеть, что я немного не рассчитал с викарием.

Монах опустил голову и ответил со смирением:

– Прости, граф, я и в самом деле забылся… Так слушай же. Нас учили, что слово Божье – закон, и надлежит во всем ему следовать и внимать благоговейно тому, что писано в священных книгах. Но вдумался ли кто из людей – как написана Библия, кем и, главное, о чем? Поставив перед собой такой вопрос, я стал размышлять о сущности религии. Что ответил бы любой человек, если бы его спросили, отчего, например, идут дожди или непрерывно дуют ветры? Он сказал бы: «Не знаю». Но у него работает мысль, и в конце концов он узнает причину. Верующий же ответит на такой вопрос: «Это от Бога. Или от дьявола». Почему? Потому что мозг его спит, одурманенный религией. Но пусть докажет он существование дьявола или Бога! Этого не сможет сделать никто, а раз так, то и верить в это незачем. Так я подумал, но решил все же поискать ответ в Священном Писании: вдруг оно опровергнет мои доводы?

И вот однажды, в монастыре – после обеда и молитв у меня было свободное время – я решил выяснить, так ли безгрешен библейский текст, как учили нас его воспринимать. Я стал читать Библию более вдумчиво, мысля, рассуждая, сопоставляя одно с другим. Едва я приступил к своей работе, как пришел поначалу в смятение, его сменило возмущение, наконец, перейдя к Новому Завету, мною овладел ужас! Я увидел, что Библия соткана из благочестивых анекдотов. Эти скандальные истории созданы на основе древних фантазий неграмотных, недалеких умом евреев, продиктованных им, как уверяют богословы, Духом Святым. Истории эти – всего лишь сборище взаимно противоречивых, вызывающих просто насмешку над ними легенд и сказаний древнего еврейского народа. И тогда я подумал, чему же учат священники, если Бог в этой Библии показан тираном, одобряющим убийства, насилие, жестокость, призывающим к смуте и обману? Святые, что выведены на страницах Ветхого Завета и коим мы должны поклоняться, по сути, – гнусные преступники, а их поступки возмутительны. Слепой фанатизм, шарлатанство и вопиющий обман – всё сходит за чудеса и выдается за проявление всемогущества Всевышнего. Эти святые – попросту обыкновенные плуты, рассказывающие свои сказки и показывающие фокусы, прикрываясь при этом именем Бога. И кто же благоговейно внемлет всему этому вздору? Народ, запуганный и одураченный, в котором эти так называемые святые видят всего лишь глупых, невежественных дикарей. Ныне духовенство, для которого паства – те же тупоумные дикари, служит объектом поклонения, послушания и постоянного страха перед церковью.

– Ты, Рено, случаем, не язычник? – полюбопытствовал Можер. – Лишь они, как правило, этак нападают на христианство.

– Все веры одинаковы: античная, христианская, языческая; Бог везде создан людьми по образу человеческому. И ни одного из них человек никогда не видел. Невозможно видеть то, чего нет.

– Значит, ты не веришь в Бога?

– Вера эта основывалась на беспрекословном повиновении духовным вождям Церкви. Они придумывают сказки, таинства, причащения, догмы и многое другое лишь для того, чтобы поработить человеческий разум, света которого они боятся, и парализовать волю. Всякий бог – порождение сна разума, и тот, кто начинает понимать лживость святых отцов, их порочность, алчность и продажность, становится их врагом. Одним словом, тот, кто не почитает Библию, объявляется еретиком и подвергается гонению.

– Выходит, в религии нет ничего святого?

– Мошенничество, шарлатанство, подлог – вот что христианство возводит в ранг святости. Я пришел к такому выводу, когда прочел Библию до конца. А чтобы не быть голословным, граф, я приведу всего лишь несколько примеров, и ты поймешь, как дурачит Священное Писание головы людей. Вспомним потоп. Как ты думаешь, для чего Бог его устроил?

– По Библии, чтобы наказать человечество за грехи, – припомнил Можер.

– Наказать! Но разве это бог, который поступает таким образом? Где же его гуманизм, справедливость, человеколюбие? Для чего он создал человека? Чтобы, впав в истерику, охваченный безумством, утопить всех людей, вместо того, чтобы изменить их, направить на верный путь? Ведь он Бог и ему все подвластно! Какой же вывод напрашивается? А очень простой: не отец это небесный, а настоящий бандит – без совести, без чести. Но ладно бы еще люди, куда ни шло, но ведь он утопил всех зверей и птиц! Эти-то в чем оказались перед ним виноваты? Но Бог самодур, и ему все едино. Лишь позже какое-то просветление озаряет его, когда он приказывает оставить все же пары. Но пойдем дальше. Не помнишь ли, сколько лет строил Ной свой ковчег?

Можер потер лоб, потом честно признался, что запамятовал.

– Сто лет, – подсказал монах. – Как думаешь, продержится ли такое деревянное сооружение столько времени – подверженное ветрам, дождям и палящему солнцу? Можешь не утруждать себя, я тебе отвечу: никогда! Непременно развалится. Ковчег по-еврейски – «тэба». Моисей тоже спасся в корзине из тростника, которую звали «тэба». Следовательно, ковчег был построен… из чего же, как думаешь?

– Из тростника! – выпалил нормандец.

Рено выждал некоторое время, глядя испытующе на Можера, затем продолжил:

– Вот ты и заулыбался, граф. Причина ясна: как можно соорудить плавучее средство длиной в триста локтей из тростника, да еще загрузить его при этом уймой животных! Но и это еще не все. Целый год или больше того, об этом пишут по-разному, жили звери со всей земли на ковчеге. Чем же они питались? Вообрази, сколько мяса и зелени нужно каждому из них! А деревья! Как только Бог открыл небесные шлюзы и затопил землю, они целый год простояли под водой, причем на огромной глубине. И вдруг, когда вода чудесным образом вновь вернулась в небесные водохранилища, деревья и кустарники зацвели! А гора Арарат, на которой якобы остановился ковчег как на самой высокой! Есть и выше горы, я читал об этом. Так вот, по Библии, месяц спустя после появления из воды Арарата, показались и другие вершины. Как же такое могло быть, если есть горы более высокие?

– Просто сказка, – развел руками Можер. – Выдумка…

– Причем нелепая! – подхватил рассказчик. – А чем объяснить, что, едва вода вернулась на небеса, как реки и озера тотчас отделились от океанов и морей и рыбы вернулись в свою стихию: одни – в пресную воду, другие – в соленую?

– Это сделал Бог, ведь он всемогущ, – робко попытался встать на защиту Священного Писания нормандец.

– Пусть так, но случай с горами?.. А с животными? Ни одному богу не заставить голодать тигров, львов, медведей, слонов и остальных целый год! Что отсюда следует, ты и сам теперь понимаешь: никакого ковчега никогда не существовало. Но оставим это, давай заглянем в Евангелие или Новый Завет, породивший христианство. Здесь говорить можно много, и нам не хватит этого дня. Скажу лишь о рождении двух младенцев – Иоанна Крестителя и его брата Иисуса.

– Разве они братья?

– Да еще какие! История любопытнейшая, ты обхохочешься. Впрочем, всем и без того известно о беспорочном зачатии Девы Марии. Но ты, граф, без сомнения, умный человек – скажи, разве может быть такое? Ведь Мария была девственницей, плотник не спал еще с ней, мало того, они еще и женаты не были, а у нее уже заметно округлилось брюшко. С чего бы это вдруг, как полагаешь?

– Я думаю, дети не могут рождаться без совокупления мужчины и женщины, – уверенно заявил Можер.

– Как же тогда появились на свет Иоанн и Иисус?

Можер подумал и сказал:

– В Библии говорится, что это дело архангела Гавриила, посланца божия.

– Шустрый, однако, был посланец; пригляделся к Елизавете, кузине Марии, видит, служба Богу для Захарии превыше супружеского долга, да и наведался в гости к скучающей супруге священника. Молод, красив, статен телом – как такому откажешь? Супругу же ловкач заявил, что жена его вскоре родит сына, который Духа Святого исполнится от чрева матери своей. Потом, поразмыслив, наведался к Марии – молодой очаровательной смуглянке, – заморочил ей голову насчет божественного промысла… однако не будем больше об этом.

– Понимаю, тебе неловко продолжать. Но что же мужья? Неужто не поняли, что их надули?

– Еще как поняли! Первый, одураченный, сам признался в этом, когда однажды изрек: «Благословенен Бог Израилев, что воздвиг рог спасения нам!» Что же до Марии, то призналась она сестре, когда уже тяжела стала: «Величит душа моя Господа, что сотворил мне, явив силу мышцы Своей».

– Так и сказала? – и Можер покатился со смеху.

– Истинно, так в Библии написано, – кивнул Рено. – А мужу Мария поведала, что, мол, это дело Святого Духа, который явился к ней в виде голубя.

– Черт возьми, Рено, а ведь нам толкуют, что Иисус – сын Божий.

– Так оно и есть, ведь архангел, прежде чем приступить к работе, заверил обеих дамочек, что он посланец Бога.

– А еще Иисуса называют Сыном Человеческим.

– И это верно, ведь архангел был в человеческом обличии. К тому же по-еврейски Гавриил – человек божий.

– А его бабка с дедом, – Иисуса Христа то есть, – евреи?

– Чистокровные.

– Значит, Мария, их дочь, Богородица иначе…

– Тоже еврейка.

– Кто же тогда Иисус?

– А ты еще не догадался? Ведь христианская религия создана на основе верований евреев.

– Любопытно… Вот, оказывается, кого возвели в ранг Спасителя и кому молится народ, падая на колени и пытаясь пробить лбами полы? Хорошенькое дело! Но скажи, монах, выходит, Иоанн и Иисус – родные братья?

– По отцу – без сомнения, по матерям – троюродные. Видишь теперь, граф, какова Библия – инструмент одурачивания невежественных масс? Хочешь, расскажу тебе еще кое о чем, в этом писании полно нелепостей, грязи и выдумок, в нем же – море крови и призывы к насилию и мятежу. Но, боюсь, это надолго. Не стану больше тебя утомлять, на первый раз хватит. Обобщая, скажу: Библия способна возбудить в человеке лишь хитрость, лицемерие, обман, тягу к предательству и убийству. Когда-нибудь она доведет людей до сумасшествия. Ибо нет более позорной, более чудовищной и лживой книги для человечества. И весь ужас в том, что сказка эта написана для взрослых, которые верят ей, не догадываясь, что выглядят при этом ничуть не умнее дикарей.

– Что же заставляет людей веровать? Неужто никто не понимает того, что понял ты сам?

– Человек по природе своей ленив, не хочет шевелить мозгами. К чему, если за него это делают другие? Этим и пользуются церковники, которые не хотят работать и своими баснями паразитируют на теле человечества, питаясь его кровью. Ибо Церковь – колоссальный институт обмана людей, обыкновенного шарлатанства, и все церковники, начиная от монаха и кончая папой, – типичные жулики, прячущие свое тело и душу под церковным облачением.

– А знаешь, монах, ты мне нравишься! – хлопнул Можер собеседника по плечу, отчего тот скривился. – В тебе есть бунтарский дух, а мне это по душе.

– Это потому, что и в тебе тот же дух, граф.

– Верно! Согласись, это лучше, чем позволять кому бы то ни было властвовать над собой или распускать слюни в объятиях сопливой девчонки.

– Согласен.

– Только знаешь, что я тебе скажу, брат Рено? Неблагодарное это дело – бунтовать против религии. Я вижу мракобесие, тупость церковников и не терплю их всех от мала до велика. Но что сможем сделать мы с тобой вдвоем против всего человечества, отравленного заразой? Лишь наживем себе врагов, и Церковь – не самый слабый из них. Быть как все, подчиняться, делать вид – вот что нам осталось, а лекарей из нас не получится. Одно утешение – мы с тобой знаем горькую правду и в душе смеемся над попами, потому что видим то, чего не видят другие. Жить иначе не выйдет. Как и все, мы в сетях огромной паутины, в центре которой папа – главный паук. Что ему сделает комар, запутавшийся в его тенетах? Лишь жалобно пискнет да покорно склонит голову. Нелишним будет здесь вспомнить одну поговорку: «Коль очутился в семье волков, вой так же, как и они».

И Можер поднялся. За ним встал Рено.

– Что ж, наденем личину послушания и будем являть смирение. Я же, как послушный сын матери Церкви, стану проповедовать слово Божье и заслужу исповедями, благословениями и молитвами во славу Господа добрую славу благочестивого монаха, как и подобает в моем сане.

– Договорились, брат. А теперь едем во дворец к королю. Впрочем, почему едем? – я в седле, а ты рядом.

Сев на коня, Можер поглядел на нового знакомого и заметил:

– Ну, точь-в-точь как месяца четыре тому назад, только тогда был герцог, а теперь монах.

– О чем ты?

– Да так, пустое. А скажи, Рено, отчего вы, монахи, в темных рясах? Так указал вам Господь?

– Монах носит темные одежды в знак того, что он считает сам себя последним грешником, – смиренно ответил Рено. – Клюнийцы, которых боится сам папа, тоже в черном и живут по нашему, бенедиктинскому уставу.

– Не считай себя последним грешником, брат, – воскликнул Можер, трогая лошадь, – за тобой вскоре выстроится приличная очередь.

– Не выгнали бы, кому я там нужен.

– Ты несешь слово Божье, кто посмеет тебя обидеть?

– Хорошо тебе говорить, граф, ты силен, а я слаб.

– Не падай духом, приятель, я буду тебе надежным щитом, так и знай. С рождения мечтаю защищать слабого. Зачем тогда мне сила, черт побери!

Рено только улыбнулся в ответ.

Глава 3

В королевском дворце

Гуго жил в огромной, круглой каменной башне, которую называл дворцом. Она была построена при сыне Карла Лысого Людовике на правом берегу Сите как сторожевая и имела в высоту не более акта, что равнялось приблизительно ста двадцати футам. На две трети высоты ее стену прорезывали узкие окна-бойницы, выше них тянулся ряд окон шире – с цветными стеклами в свинцовых переплетах.

Башня имела три входа-выхода. Один вел в Галерею Правосудия, тянувшуюся вдоль берега; другой – во дворец римских императоров, резиденцию Хлодвига. Третий, выходящий на реку, служил для сообщения с внешним миром; здесь всегда было людно, а у двух массивных, обитых железом дубовых дверей с караульными башенками по бокам, всегда стояла стража.

Именно сюда, как указал Рено, и подъехал Можер верхом на лошади. Едва он спешился, монах схватил его за руку.

– Не понимаю, отчего все так суетятся, – он кивком указал на снующих вокруг них горожан, – обычно здесь спокойно.

– Да нам-то что за дело? – повел плечом Можер, привязывая лошадь за крюк в виду одного из стражников. – Эй, приятель, – обратился он к нему, – видишь моего коня? Присмотри за ним, все равно торчишь тут истуканом. А теперь скажи, король у себя?

– Как я могу это знать? – бесстрастным голосом ответил страж.

– Так пойди и узнай.

– Мне нельзя оставлять пост.

– Еще чего! Как же я попаду к королю, если он не знает, что я здесь?

– А что вам надо у короля?

– Невежа! Как смеешь ты задавать подобные вопросы? Да знаешь ли, что у меня важное сообщение для государя, и если ты меня не пустишь к нему, я одним ударом кулака вышибу из тебя дух!

– Побудьте здесь, господин, я доложу начальству, – неожиданно вмешался второй страж и скрылся в караульном помещении.

Немного погодя он вышел оттуда в сопровождении лысого толстячка, меланхолично жующего на ходу.

– Что здесь происходит? – новый персонаж уставился на нормандца. – Кто вы такой и что вам надо?

– Не слишком ли много задаешь ты вопросов? – грозно поглядел на него Можер. – На твоем месте я вел бы себя повежливее с графом.

Толстяк сразу же перестал жевать и заискивающе проговорил:

– Ваша милость, вероятно, желает попасть в башню? Мой долг пропустить вас, но сначала я обязан доложить его величеству, что его желает видеть господин… как прикажете доложить о вас?

– Меня зовут Можер.

– Ах, вот как, – осклабился толстяк. – А скажите-ка, господин Можер, зачем это вам надо к королю?

– Разве я обязан тебе об этом докладывать?

– Вы, значит, считаете, что не должны этого делать? – при этом начальник караула выразительно посмотрел на висящий у пояса посетителя внушительных размеров кошель. – Но нам, как вы, наверное, уже знаете, да и не можете, судя по вашему виду, не знать, даны на этот счет определенные указания.

– Какие еще указания?

– Сейчас объясню. Мне надлежит расспросить вас хорошенько: во-первых, откуда прибыли, ведь, глядя на вашу одежду, не скажешь, что вы парижанин. Во-вторых, вы назвали короля королем, стало быть, вам уже известно об этом, поскольку совсем еще недавно он был нашим герцогом. Отсюда вопрос: откуда? В-третьих, вы должны объяснить причину вашего визита, ведь его величество король не всех принимает, и если он узнает, что особа, которую к нему допустили, не заслуживает его внимания, я получу выговор по служебной линии, и может встать вопрос о моем несоответствии должности, которую я занимаю. Это не говоря уже о том, что вы, прежде чем войти в башню, должны оставить здесь свое оружие, ибо таковы правила. В-пятых, к моему глубокому сожалению, вам придется довольно долго прождать… на солнцепеке, – толстяк пощурился на солнце, – пока я сообщу о вас командиру личной охраны короля, потому что я…

– Потому что ты скотина! – взревел Можер, делая угрожающий шаг вперед. – Но, видит бог, мое терпение лопнуло, а потому я сейчас возьму тебя за шиворот и понесу, как щенка, а потом скажу королю, что этот кусок мяса вздумал задерживать у ворот башни сына Ричарда Нормандского!

Толстяк выпучил глаза, поперхнулся, мгновенно побледнел, потом, не сводя испуганного взгляда с грозного посетителя, боком попятился к дверям и, раскрыв их, тотчас исчез.

– Что это с ним? – спросил Можер у первого стража и вдруг увидел, как тот тянет из ножен меч.

Можер поглядел на другого; тот последовал примеру своего напарника.

Нормандец повернулся к монаху:

– Какие-то чудные эти парижане! Будто я собираюсь их убивать. Зачем они вытащили мечи?

Он вновь обернулся к стражникам и поневоле отступил: оба с копьями наперевес шли прямо на него, мечи грозно сверкали на солнце, в глазах горела решимость.

– Ах, вот оно что! – вскричал Можер. – Значит, так у вас в Париже принято встречать гостей? Что ж, принимаю вашу игру, бездельники! Ох, и давно же чесались у меня руки поработать моим Фондремоном, клянусь сандалиями своего прадеда!

И, выхватив меч, нормандец бросился на обоих стражников.

Завязалась борьба. Стали собираться любопытные, но, одергиваемые соседями, торопливо уходили прочь.

На шум из караульного помещения выбежали еще двое вооруженных воинов и бросились на Можера. Он едва успевал уходить от ударов, помогал щит. Тут вмешался Рено. Подняв высоко над головой распятие, подобранное им у места экзекуции, он крикнул:

– Остановитесь именем Христа! Господь запрещает кровопролитие, ибо Он водворил повсюду мир! Божья кара ждет ослушника, и настигнет его проклятие Господа!

Сражение тотчас прекратилось, но было уже поздно: нормандец ранил одного из нападавших, и того унесли в караульную башню.

– Эх, монах, поторопился же ты! – с сожалением воскликнул Можер, в отчаянии рассекая мечом воздух перед собой. – Клянусь рогом дьявола, еще немного, и мой Фондремон сокрушил бы их всех!

В это время двери широко распахнулись, и на пороге показался какой-то вельможа с обнаженным мечом в руке.

– Святые угодники! Можер?! – вскричал он, увидев нормандца. – Твой меч в крови… Тебя пытались убить?

– Если вы об этих остолопах, герцог, – кивнул Можер на стражников, убирая меч в ножны, – то им еще повезло. Господь Бог вмешался и спас жизни этим несчастным. Одному, правда, не поздоровилось.

– Как ты здесь оказался?

– Приехал навестить свою матушку.

– Чего ради тогда устроил здесь побоище?

– Мне показалось это единственным способом попасть к королю. Слов эти истуканы, кажется, не понимают, особенно вон тот, плешивый, что стоит за вашей спиной.

Вельможа убрал меч:

– Идем скорее, тебя давно ждут! – потом громко объявил: – Я герцог Генрих Бургундский! Именем короля приказываю пропустить этого человека! – и он кивнул в сторону нормандца.

Стражники, давно уже убравшие мечи, застыли у входа, прижимая к себе копья. Толстяк попятился, опять же боком, и мигом юркнул за спину одного из стражей, но Можер, протянув руку, тотчас вытащил его оттуда.

– Если ты еще раз вздумаешь переступить мне дорогу, плешивый прихвостень сатаны, клянусь его рогом, я отправлю тебя к нему! И запомни, я долго собираюсь пробыть в Париже, а потому советую тебе хорошенько меня запомнить, дабы не оказаться раньше времени на приеме у Вельзевула.

Генрих Бургундский от души расхохотался.

Толстяк склонился в поклоне и больше уже не поднимал головы.

Оба – Генрих и Можер – уже вошли в двери, как вдруг нормандец остановился.

– А монах?..

– Какой монах? – не понял герцог.

– Которого я привел с собой! Я совсем о нем забыл, – он обернулся: – Рено! Что ты там застрял? Иди скорее сюда и не отходи от меня ни на шаг. Забавный малый, мне он понравился, – сказал герцогу.

– Где ты его взял?

– Нашел на одной из улиц. Беднягу чуть не растерзали, кажется, он назвал кого-то из святых свиньей.

– Откуда он? Похоже, странствующий монах.

– Из монастыря. Хочу оставить его при себе. Ну а здесь, я думаю, он найдет себе занятие?

– Как раз то, что нужно! Дворцового священника переманил к себе епископ.

– И тот посмел уйти от короля?

– Епископ и король воюют друг с другом, хотя внешне и не подают виду. Каждый из них хочет властвовать в городе. Вот и мечутся иные в поисках силы и местечка потеплее.

– Ты слышал, Рено? – повернулся Можер к монаху. – Теперь будешь жить во дворце. Согласись, это все же лучше, чем подставлять спину под плети какого-то викария. Что касается работы, то всегда найдутся желающие послушать слово Божье и исповедаться в грехах. Не так ли, герцог?

Тот, улыбнувшись, кивнул.

– Да пребудет с тобой Господь и да продлит Он твои дни, граф Можер. Да обойдут тебя стороной горести и хвори, – смиренно произнес брат Рено, осеняя своего благодетеля распятием. Потом поглядел на герцога.

– Это брат короля, – пояснил Можер. – Напутствуй и его Божьим словом, приятель, ибо Генрих хороший человек и добрый христианин.

Монах с готовностью повторил «заклинание». Расчувствовавшись, Генрих припал губами к распятию. Затем они втроем стали подниматься по винтовой лестнице на самый верх башни.

– Знаешь, едва ты приехал, как Париж залихорадило, – говорил по дороге герцог. – Только и слышно отовсюду: «Норманны! Норманны!» Непонятно, каким образом горожане узнали о том, что ты сын Ричарда. Волнение проникло даже в королевский дворец, возникла паника, придворные заметались. Король и сам не понимает, в чем дело: какие норманны, откуда? Разве они с твоим отцом не друзья? Теперь мне ясна причина, не пойму только, с какой стати тебе вздумалось заявлять о себе на улицах Парижа.

Можер, припомнив, как торопливо начали расходиться горожане с места экзекуции, едва услышав о его национальной принадлежности и о том, как стражники потащили из ножен мечи, узнав, кто перед ними, усмехнулся и поведал о том, что произошло совсем недавно на площади.

Генрих покачал головой:

– Епископ придет искать правосудия.

– В самом деле? – нахмурился Можер. – Что же король? Не думаю, что пойдет у духовенства на поводу.

– Король пообещает, дабы еще более не обострять отношений с Церковью и ее заносчивым представителем в Париже. Но, как ты и сам понимаешь, друг мой, этим дело и кончится. Гуго будет только рад, что лишний раз насолил епископу.

– Ну, слава богу, а то я пал было духом, – с сарказмом ответил Можер. – Однако, герцог, у меня есть свой святой отец, – он опустил руку на плечо идущему следом монаху. – Он отпустит мне этот грех, а потом мы с ним за кувшином хорошего вина вознесем Господу благодарственные молитвы по поводу моего очищения. Не правда ли, брат Рено?

– Устами твоими глаголет Бог, сын мой, ибо сие – истина, – ответил монах.

– Ну вот, герцог, я же говорил, что отыскал настоящее сокровище на улицах города Парижа! – воскликнул нормандец.

Вскоре они добрались до дверей и вошли в кабинет короля.

– Можер, ты привел с собой норманнов? Они вошли в город? – вперил Гуго бесстрастный взгляд в своего родственника.

– С чего вы это взяли, государь? – пожал плечами нормандец.

– С того, что мою башню – этот мой дворец – внезапно затрясло. – Он обнял Можера, с любовью заглянул в глаза. – Зная, что такого быть не может, я сразу подумал о тебе. Разве ты можешь где-то появиться бесшумно, незаметно? Это было бы на тебя не похоже. Как оказалось, я не ошибся. Но зачем тебе понадобилось называть себя, да еще и прилюдно? Мне только что сообщили, что парижане готовятся к обороне.

– Всему виной вот этот монах, – Можер взял за руку Рено и подвел ближе. – Племяннику епископа вздумалось наказать его плетьми. Мне это не понравилось; я решил проучить наглеца и отнять у него добычу.

– Ты вздумал прекословить Нитгарду? – удивленно вскинул брови Гуго. – Но зачем?

– Уж очень мне хотелось вызволить из плена этого беднягу.

– Что же ты предпринял?

– Для начала назвал себя.

– В присутствии горожан?

– Вокруг этого крысенка, припоминаю, стояло много людей.

– Так вот откуда волнения в моем городе, – Гуго переглянулся с братом. – Ну а дальше?

– Увидев, что это не подействовало, я схватил этого святошу за пояс, поднял… и уронил.

– Ты поднял руку на племянника епископа?!

– Подумаешь, птица! Пусть благодарит Господа, что остался жив.

Гуго покачал головой, подошел к брату.

– Не миновать визита дядюшки, – молвил Генрих. Не сегодня завтра придет плакаться, что его родственнику нанесли увечья. Тебе придется пообещать ему наказать обидчика, брат. Или он пожалуется папе и потребует выдать ему того, кого хотел истязать Нитгард.

– Монаха я ему не отдам! – шагнул вперед Можер. – А если он не угомонится, я разнесу его жилище, а самого повешу. Ваша светлость, – он повернулся к Генриху, – вам стоит только показать мне нору этого попа.

– Ну, ну, угомонись, прошу тебя, – засмеялся король. – Вот ведь отчаянная голова! Дай тебе волю – и ты разнесешь весь мой город… Скверно, конечно, что у епископа появился повод прийти ко мне с жалобой на одного из моих людей. С другой стороны, это покажет ему, что его власть – лишь иллюзия. Я хозяин Парижа, а не он.

– Последнее, полагаю, более значимо, – заметил Генрих, – поэтому нормандец, думаю, оказал нам неплохую услугу, утерев нос епископу и его племяннику. Теперь викарий поостережется делать что-либо неугодное королю. – Он повернулся к Можеру: – Этот викарий в последнее время распоясался, ведет себя, будто он хозяин города, зная, что дядя не даст его в обиду. Ты преподал ему хороший урок, друг мой, король этого не забудет. Не правда ли, брат?

– Я и без того в долгу у нормандца, – улыбнулся Гуго, – ты вешаешь на меня еще один? Тебе же, Можер, пока пробудешь в Париже, следует остерегаться: епископ держит при себе банду головорезов, они могут устроить нападение.

– Сомневаюсь, что им удастся одолеть нашего Голиафа, – усмехнулся Генрих. – Он с легкостью справляется с четырьмя.

– О чем ты, Генрих?

– О стычке, что произошла внизу, у входа в башню.

– Час от часу не легче! – воскликнул король. – Можер, ты обнажил меч против моих солдат?

– Я вынужден был, государь: они собирались наброситься на меня.

– Расскажи-ка, что произошло.

Нормандец рассказал. Король, выслушав его, покачал головой.

– Воображаю, как спокойно нынче стало при дворе Ричарда, – произнес он, бросив на рассказчика укоризненный взгляд. – Должно быть, друг мой, отец безумно рад, что отправил тебя во Францию, во владения Гуго Капета, которому больше нечем заняться, кроме как выслушивать о твоих очередных проделках. Ах, Можер, Можер… твоя неуемная натура добавляет королю Франции лишь головных болей. Но, черт возьми, Генрих, – внезапно воскликнул Гуго, обращаясь к брату, – разве это не истинный норманн! И не стыдно было бы Ричарду, коли он вместо воинственного Голиафа прислал бы к моему двору тщедушного Давида? Поэтому, чего греха таить, я восхищаюсь сыном моего друга и начинаю к нему привыкать. Да, да, когда мне говорят, что где-то что-то случилось, можно быть уверенным, здесь не обошлось без Можера.

– Благодарю за столь лестный отзыв, – приложил руку к груди нормандец. – Я скажу отцу, что король Франции неизменно питал ко мне самые дружеские чувства, и я всегда видел в его лице не только государя, но и второго отца.

Того, что последовало за этим, никто не ожидал. Гуго, обычно скупой на проявления чувств, крепко стиснул руку Можеру и растроганно проговорил:

– Спасибо, сынок. Ты хорошо сказал. У короля много врагов – герцогств и графств, которые его окружают и, похоже, не собираются ему подчиняться. Но он сильнее их, потому что у него есть верный друг – Нормандия!

– Вернее вам не найти, государь!

– Граф Барселонский пишет мне письмо. Орды мусульман беснуются у его границ, он просит помощи. Поедешь со мной на войну против сарацин?

– Хоть сейчас, государь! Вам стоит только приказать, и тюрбаны неверных усеют землю Барселоны!

– Я знал, что не ошибусь в тебе, мой мальчик, – обнял король Можера. – А сейчас ступай скорее к матери, воображаю, как она обрадуется.

– Где я ее найду?

– Покои герцогини Гунноры близ галереи, Генрих проводит тебя.

– Еще два слова. Я хочу, чтобы брат Рено остался при мне. Он хоть и монах, но забавный малый, и я нахожу в нем приятного собеседника. Если мне отведут покои рядом с комнатами матери, то пусть он живет со мной. Ваш брат сказал, что двор остался без священника. Я привел его, и уж будьте уверены, этот не перебежит к епископу.

– Пусть будет так, – кивнул Гуго. – Нам действительно не хватает духовного общения, в поисках которого приходится совершать путешествия по церквам Парижа. Я думаю, святой отец, – обратился он к Рено, – с вашей помощью мы вернем кое-кого из заблудших в стадо Христово, а иным укажем возлюбить Господа как должно и очиститься от грехов.

– Это ли не долг слуги Божьего? – смиренно ответил монах. – Полный курс духовных дисциплин, коим я обучался в монастыре, не позволит мне ни уклониться от обязанностей пастыря, ни нарушить службу Господу в каком-либо из пунктов, предписанных слугам Божьим матерью нашей Церковью.

– Вот и хорошо, – молвил король. – Теперь я заткну рот епископу, который уже потирает руки, мечтая объявить моих рыцарей и дам безбожниками. Воистину, Можер, своими деяниями ты доставляешь радость королю.

– Всегда готов служить вашему величеству, – приложил руку к груди нормандец.

– Тебе отведут покои близ комнат герцогини, и отныне ты будешь находиться под присмотром бдительного ока святой Церкви, как и хотел. Вы готовы тотчас же поселиться в королевском дворце, святой отец, – спросил Гуго у монаха, – или вам нужно для этого какое-то время?

– Мне необходимо перенести свои носильные вещи. Я странствующий монах родом из Пуасси, хожу по городам, проповедую слово Божье, отпускаю грехи, читаю молитвы. Ныне я остановился в доме у каноника, близ церкви Святого Петра.

Гуго хлопнул в ладоши. Вошел воин.

– Капитана личной охраны ко мне!

Тот немедля явился. В коридоре дежурили солдаты, кабинет их начальника был здесь же, рядом с королевским.

– Ламбер, поручаю тебе святого отца. Жить он будет близ покоев королевы. Проводи его куда покажет и возвращайтесь обратно.

Ламбер кивнул, и они ушли. Вслед за ними вышли Генрих с Можером.

– Неплохо, черт возьми, жить под крылышком святой церкви, – сказал брат короля, когда они, миновав приемную, стали спускаться по лестнице. – Теперь вы будете защищать друг друга: монах тебя – Божьим словом, ты его – своим мечом. Клянусь, нет союза благостнее, ибо он – основа мироздания.

Выйдя на освещенную из окна площадку, они остановились. Вправо уходил коридор шириной в пять римских локтей[3]. Генрих указал на него, увлекая спутника за собой.

– Здесь, как в замке: эта башня – донжон, всё остальное – вокруг нее. Этим коридором мы попадем во дворец – место, где собирается двор и где покои королевы. Там же залы для танцев, ассамблей, театральных представлений и античные галереи для прогулок…

Вдруг герцог замолчал: там, откуда они удалялись, послышался какой-то шум. Он становился все явственней, и наконец можно было понять, что идут люди. Степенно, не торопясь. Перемежая звук шагов, кто-то постукивал посохом об пол, что наводило на размышления.

– Не иначе – епископ! – прошептал Генрих и скрылся в нише, за ним Можер. – Поглядим, отсюда нам хорошо видно.

Шаги приближались. Было слышно: шли двое. Показался первый; на нем лиловая фелонь с обшивкой внизу из драгоценных камней, на голове митра, в руке жезл с рукоятью в виде двух собачьих голов, повернутых в разные стороны.

– Его преосвященство собственной персоной, – негромко проговорил Генрих. – Идет жаловаться, черт бы его побрал. А за ним – узнаешь? Твой старый знакомый.

Действительно, вслед за епископом показался хромающий викарий.

– Мне придется вернуться, – снова сказал Генрих. – Сейчас святой отец насядет на Гуго, брату нужна будет поддержка. – И прибавил немного погодя: – Однако скор же на ногу дядя, видно, племянник быстро пришел в себя.

– Может, пойти, отобрать у епископа посох, да и огреть им его по голове, чтобы больше не поднялся? – предложил Можер.

Герцог усмехнулся, поглядел в ту сторону, где уже затихали шаги.

– Возможно, это и было бы самым лучшим, друг мой, но не в королевском дворце. Однако идем скорее, я покажу твою комнату и тотчас вернусь.

Они торопливо миновали коридор и вышли в галерею, нетронутую со времен владычества римлян – с колоннами и оконными проемами в три полукружия каждый.

Едва их увидев, к ним устремились со всех сторон придворные.

– Обычная история, – остановился герцог, – как в Лане. Только здесь двор побольше. Теперь нам проходу не дадут. Но чему удивляться, коли у нас такой гость!

– Скорее расскажите нам новости, Можер! – сразу же загалдели фрейлины, обступая обоих мужчин. – Говорят, норманны вошли в Париж.

– Вошел один я, – объявил Можер. – Других норманнов ни впереди, ни позади себя я не видел, клянусь честью.

– Значит, новость лжива и на нас попросту нагнали страху?

– Уверяю вас, так и было. Увидев меня, горожане решили, будто я привел с собой войско, и забили тревогу. Им не мешало бы при этом взглянуть на реку, свободную от судов. Викинги, как известно, предпочитают передвигаться по воде.

– Но как парижанам удалось узнать, кто вы? Не стали же они интересоваться вашей родословной?

– О, это весьма забавная история, она приключилась со мной на одной из здешних улиц.

– Вы нам расскажете ее, Можер? Мы непременно хотим услышать.

– Конечно, черт побери! Однако вам придется подождать, я ведь еще даже не осмотрелся и пришел, чтобы повидаться с матерью.

– А почему вас так долго не было? Мы скучали без вас, – безумолчно трещали дамы.

– Попробуем простить графа, ведь у него была уважительная причина, – кольнула нормандца карими глазами Альбурда. – Надо полагать, граф Нормандский приехал один, избежав при этом взаимных обязательств?

Можер хотел ответить, но ему не дали и рта раскрыть.

– Какое счастье, что у нас гостит герцогиня Гуннора, – обворожительно улыбнулась Магелона. – Как хотите, Можер, но мы ее теперь не отпустим.

– Ах, в самом деле, считаю долгом доказать ее светлости, что французский двор ничуть не хуже нормандского, – и Арсинда, вдова виконта де Тюренн, слегка ущипнула нормандца за локоть.

– Прекрасно, милочка, – одарила ее насмешливым взглядом Гизоберга, – эту работу мы предоставим вам, а сами займемся другой: постараемся убедить в этом же ее сына.

Фрейлины рассмеялись. Маникор, барон де Мэн, с улыбкой взял нормандца за руку:

– Не суди наших дам слишком строго, Можер. У них мало развлечений, ты их должен понять. Всякое новое лицо при дворе для них целое событие.

– Ох, и доберусь я до вас, – нарочито грозно сдвинул брови Можер, потом добавил, уже мягче: – Мои прелестницы.

– Когда же? – тотчас устремились на него любопытные взгляды.

– Вот только повидаю герцогиню.

– Она так ждет вас, постоянно спрашивает, а мы лишь пожимаем плечами в ответ. Сейчас она у себя.

– Я думаю, мать покажет твои апартаменты, – опустив руку на плечо нормандцу, сказал герцог и, развернувшись, ушел.

Маникор провел Можера в зал – огромный, прямоугольный, с шестнадцатью витыми мраморными колоннами, подпирающими резными капителями концы дуг сводчатого потолка. Напротив двухстворчатых дверей, через которые они вошли, – четыре больших окна с цветными стеклами, дугообразные поверху. С обоих торцов зала – двери в комнаты.

Барон подвел нормандца к одной из них и, попрощавшись, ушел.

За дверью слышалось пение, кто-то играл на лире. Едва Можер вошел, певица умолкла, инструмент замолчал. Гуннора, сидя вполоборота к двери, повернула голову.

– Можер! Вот и ты, сын мой.

Нормандец подошел; упав на колено, склонился над рукой матери.

– Я уже думала, что уеду, не повидав тебя.

– Разве мог я так поступить, матушка? Вы ведь знаете, что ближе вас и отца у меня никого нет.

– Ты научился вежливости у франков, коли стал говорить на «вы».

– Мало того, теперь я целую дамам пальчики.

Герцогиня рассмеялась.

– Как тебе в Париже? Знаешь, только что пронесся слух, будто в город ворвался сам Хрольф-Пешеход верхом на коне и ведя за собой войско норманнов. Дворец переполошился, все высыпали на стены, но, как и следовало ожидать, врагов никто не увидел. Да и откуда им взяться, если нормандская герцогиня гостит в Париже у короля?

– Они приняли меня за моего славного предка, – усмехнулся Можер. – Поистине, у страха глаза велики. У них живы в памяти истории о былых нашествиях норманнов.

– О ком ты?

– О парижанах, конечно.

– Значит, едва ты появился, как уже что-то натворил, и горожане со страху приняли тебя за Хрольфа? Ах, сынок, тебе не умереть от скромности. Почему бы спокойно и без шума не проехать по улицам города, никого не задевая? Так нет же, обязательно надо во что-нибудь вмешаться. Ну, расскажи, что с тобой приключилось?

В это время вошла королева Адельгейда. Нормандец приветствовал ее легким поклоном. Герцогиня приподнялась было, но королева жестом вновь усадила ее и сама уселась рядом.

– Играйте что-нибудь, но не надо петь, – приказала она трем девицам, которых Гуннора привезла из Нормандии. И зазвучала легкая, ненавязчивая мелодия.

– Я рада тебя видеть, племянник, – улыбнулась Адельгейда. – Однако не все готовы разделить со мной эту радость. Парижский епископ требует наказать вашего сына, мадам.

– Наказать?.. Моего мальчика?.. – высоко вскинула брови герцогиня. – Но за что?

– Право, какая-то нелепая история. Я зашла к королю поговорить о Роберте и поняла только, что Можер чуть не убил викария, племянника епископа. Тот чудом остался жив, правда, стал хромать и кашлять, да еще время от времени потирает ушибленное плечо.

Гуннора всплеснула руками:

– Святой Боже! Чем же тебе помешал викарий? Неужели нельзя было проехать мимо, не трогая особу племянника епископа?

– А зачем он обижает безвинных? Жаль, что это был не епископ, я заставил бы его сожрать собственную митру. Но, воображаю, как не понравилось бы это Роберту; говорят, он стал чересчур благочестив. Кстати, ваше величество, я почему-то нигде его не встретил. Уж не заболел ли часом ваш сын?

– Ты прав, Можер, – вздохнув, ответила королева. – Роберт и в самом деле стал не в меру набожным. Король мечтает видеть в нем преемника, будущего правителя государства, но, глядя на сына, лишь хмурит лоб. Вот и сейчас, вместо того, чтобы быть рядом с отцом и постигать науку управления государством, он пропадает в каком-нибудь монастыре у монахов.

– Если их недостаточно, то я привел еще одного.

– Монаха? Где ты его взял?

– Нашел.

– Очень мило! Он что же, валялся на улице?

– Нет, был привязан к столбу. Мне это не понравилось, и я решил освободить его.

– Кто же его привязал?

– Нечистая сила. Она давно за ним охотилась: монах был слишком набожен и часто изгонял бесов.

– Сын мой, ты совершил поступок, угодный Господу, – сказала мать.

– Да, если не считать того, что при этом я поссорился с дьяволом, с которым прежде жил в ладах, – ответил сын.

– Ничего не понимаю. С каким дьяволом? О чем ты?

– А я, кажется, поняла, – улыбнулась королева. – Под нечистой силой ты, Можер, имел в виду племянника епископа?

– Ваше величество необычайно догадливы, – с любезной улыбкой ответил нормандец.

– Можер, немедленно расскажи нам всё, – строго потребовала герцогиня.

– Мы должны знать, как нам действовать, если дело зайдет слишком далеко, – добавила королева и махнула рукой юным музыкантшам, которые тотчас упорхнули.

Спустя некоторое время Можер снова вышел в галерею, рассчитывая увидеть монаха, но вместо этого был окружен придворными. Они стали наперебой сообщать ему новости, а потом слушали его рассказы о нормандском дворе.

Герцогиня, которая вышла из покоев немного погодя, увидела Можера в окружении придворных и стала терпеливо ожидать, когда они его отпустят. Ей хотелось поболтать с сыном наедине. Общение с ним она называла мгновениями материнского счастья. Ее старший сын Ричард был сдержан, покладист; она, разумеется, любила и его, но всегда восхищалась милым сердцу Можером. Его бунтарский дух почему-то вызывал у нее восторг, хотя и не всегда доставлял удовольствие. Ричард, конечно, почитал ее, но редко называл матерью; младший же беззаветно любил, она видела это, и всегда с радостью целовал ее и преклонял перед ней колена, но не в надежде что-то выпросить или перетянуть на свою сторону, а просто из любви, благоговения перед матерью. Ее материнское сердце млело от радости за сына-великана, и она, прекрасно зная, что он порою груб с женщинами, резок с мужчинами и временами непослушен ей, всегда всё ему прощала, припоминая, что таков и его отец.

Теперь она, стоя у одной из пилястр[4] на выходе из зала, с умилением глядела на сына со спины и думала, что болтовня придворных на этом не закончится. Сейчас он отправится с ними в обеденный зал, а потом они утащат его шататься по городу. Поэтому она, выйдя из своего укрытия, с улыбкой направилась к сыну и, окинув взглядом притихших придворных, взяла его за руку. Можер обернулся, увидел мать и тотчас припал поцелуем к ее другой руке.

– Пойдем, – сказала Гуннора, увлекая его за собой вдоль галереи, – надо же и матери уделить немного времени. Нам никогда не удается побыть вдвоем. – Немного погодя она прибавила: – Меня радует, сын мой, что люди тебя любят.

– Но и я их люблю. Человек – недурное создание, если не глуп и не спесив.

– Догадываюсь, ты о церковниках.

– Матушка, вы же знаете, я всегда испытывал к людям этого сорта нечто вроде презрения.

– А как же монах? Тот, которого ты привел?

– О, это примечательная личность. Он скорее похож на человека, нежели на осла, коли уж разговор зашел о духовенстве. Он внимательно прочел Библию и имеет собственное суждение как о нелепостях, которыми она пестрит, так и о тех, которые ее писали.

– И ты согласен с ним?

– Да, – не моргнув глазом, твердо ответил Можер. – Монах на многое открыл мне глаза.

– Но я тоже читала Священное Писание и, признаюсь, не пойму, что могло вызвать в нем недовольство?

– Это потому, матушка, что вы пробегали строки глазами, а не умом. Он увидел изначальное уродство Церкви, затем ее нравственное падение. Ведь о чем она заботится, прежде всего? Не о пастве, а об усилении папской власти и обособлении от мирян. Отсюда корни ее вражды к человеку, взращенные Священным Писанием, которое учит способам обогащения за счет ближнего.

– Так сказал тебе монах?

– Да, по дороге к дворцу. Он назвал себя… сейчас вспомню… иконоборцем! Говорит, какого черта заставляют людей молиться на эти картинки и кланяться им? Если уж человеку невмоготу пообщаться с Богом, пусть возденет руки к небу и воззовет к нему, чем таращиться на разукрашенных уродцев в позолоченных рамках.

– В этом сказываются германские корни франков. Прежде, до христианства, они так и молились своим богам. Теперь на тех, кто молится на иконы, смотрят как на язычников.

– Этот монах, его зовут брат Рено, никому не молится и никого не признает. Говорит, едва прочел Библию, проклял тот день, когда вступил в братство.

– Чем же так отвратила его эта священная книга от служения Господу, от каждодневных молитв?

– Тем, что она, по его словам, вовсе не Священное Писание, а сборник нелепых, выдуманных евреями легенд, своего рода пособие для начинающих мошенников, предателей и убийц. И сочинили ее обманщики и плуты.

– Святые небеса! – подняла руки к груди герцогиня. – Да ведь этак он прослывет безбожником, совратит и тебя.

– Среди франков многие не верят в Бога, половина норманнов вообще его не признает! Они считают это сказками. Я с ними заодно и уверен в своей правоте. Монах лишь укрепил меня в этом. Он умен, не чета богословам и прочей церковной братии, я собираюсь поучиться у него.

– Можер, сын мой, оставь ты это; чует мое сердце, этот монах доведет тебя до греха.

– Я предпочитаю беседовать с честным человеком, который говорит правду, смело глядя в глаза, нежели с шарлатаном, который врет на каждом шагу, стыдливо пряча при этом взгляд.

– Кого ты называешь шарлатанами?

– Духовенство. И это еще мягко сказано.

– Но почему? Можешь объяснить?

– Потому что оно обманывает народ. Весь этот бред о каре небесной, угрозы муками ада, отлучением от Церкви – не что иное, как способ запугать человека, одурачить его и привести, таким образом, к слепому повиновению. Отсюда и доходы церкви, этим кормятся ее представители. Как вы думаете, почему они не выбрали Карла Лотарингского? Я говорю «они», потому что ясно, откуда дует ветер. Этим я даю подсказку.

– Архиепископ обвинял его в браке с неровней, – не задумываясь, ответила герцогиня. – Знать не могла этого простить.

– Я тоже вначале так подумал и поделился своими соображениями с монахом. Знаете, что он мне сказал?

– Догадываюсь, что-то в адрес церкви.

– Верно, ибо она – источник всех зол. Ей невыгоден был Карл. Он не строил храмов, не имел земель, от него не ждали щедрых пожертвований во славу Господа. Другое дело – Гуго; здесь у святых отцов рот до ушей, ведь он их почитает, благоволит, одаривает монастыри землями и золотом. Чем не подходящий монарх? Так ответил мне брат Рено, матушка, и, честное слово, я не вижу причин не верить этому.

– Замолчи, Можер, мало тебе церкви, теперь взялся за короля. Если бы ты знал, как ранишь этим мое сердце.

– Я очищаю его, ведь оно должно дышать свободой, а не гнетом, видеть свет, а не слепнуть во тьме, к чему и стремятся святые отцы. Люди слабы духом и не хотят думать. Этим и пользуется духовенство, держа паству в темноте и послушании. Но сильный духом, умный человек всегда возьмет верх над мракобесием и не поверит ни сказкам, ни чудесам, ни мощам мифических святых, которые при ближайшем рассмотрении оказываются обыкновенными жуликами. Их махинации – это то, что одобрено самим Господом, диктуется волей небес. Нынешние церковники, курящие фимиам своим предшественникам, – те же мошенники.

– Но ведь этим самым ты выступаешь против христианства, потрясаешь его основы! – пыталась возразить герцогиня. – Это ли не грех? Ведь христианство – основа мироздания, как можешь ты хулить его?

– Я и не собираюсь, пока только готовлюсь. И монах мне в этом поможет. Что касается основы мироздания, матушка, то, на мой взгляд, это сама природа. Это ей человек обязан своим существованием, а не мифическому богу древних евреев.

Гуннора в страхе глядела на сына.

– Кто тебе это сказал?

– Лукреций Карр! В библиотеке у Лотаря, в Лане, нашел я эту книгу, правда, не успел еще прочесть до конца. Этот философ опирается на учение Эпикура, а тот отрицал божественное вмешательство в жизнь человека. Мало того, он вообще не верил в существование богов, говоря, что человек просто придумал их, не зная, как объяснить молнию, град или засуху, одним словом то, что происходит. И тогда я задумался, а не выдуман ли и этот бог, христианский? Старые-то боги уж надоели, вот и придумали папство, религию, церковь и так далее. Огромный институт управления народами! Крути, как хочешь, ссылаясь на волю бога, его промысел. Недурная работенка, верно?

– И этому всему тебя научил монах? – в ужасе спросила герцогиня.

– Ну что вы, матушка, у нас и времени-то не было. Но теперь его будет много. Ах, Рено, ведь как говорит – заслушаться можно! Мне с ним интересно, клянусь кольчугой Роллона! Он смел, раз критикует Церковь, а я таких люблю. Я слышал, многие недовольны папством, но пока открыто никто не возмущается, и лишь он набрался храбрости и плюнул гидре в лицо, которое я назвал бы мерзкой харей.

Герцогиня тяжело вздохнула.

– Боже мой!.. Можер, мальчик мой, ты становишься еретиком, а это опасный путь. Тебя станет преследовать Церковь, могут даже подвергнуть отлучению!..

– Я никого не боюсь, а на это мне просто наплевать! Очередная их хитроумная штучка. Не пойму, как можно ослепить столько людей! Но я еще доберусь до правды.

– Ах, Можер, – качала головой герцогиня, с укоризной глядя на сына, – что ты наделал? Кого ты привел?

– Умного человека, матушка, среди сборища олухов. О, я еще многому у него научусь и никому не дам его в обиду.

– Боюсь, своими высказываниями ты навлечешь на себя гнев Церкви и сильных мира сего. Тебя станут бояться, от тебя начнут шарахаться, как от зачумленного, быть может, даже проклянут!.. Брось ты все это, будь как все, не выделяйся, иначе не миновать беды.

– Не волнуйтесь, матушка, – улыбнулся Можер, целуя руку матери, – монах умеет надевать маску лицемерия, этому он обучился в монастыре. Я буду действовать так же, а там посмотрим… Однако, черт возьми, не пора ли обедать? Клянусь тиарой папы Римского, я голоден, как Исав.

Глава 4

Откровения Рено-богослова

Каждый день в королевском дворце изнывающие от безделья придворные устраивали развлечения – игры, танцы, борьбу, состязания на копьях, мечах, конные прогулки. Предпочтение отдавалось играм. Мужчины любили посидеть за шахматами, женщины играли в «исповедника» и в «святого Куаня». Этим вечером, обрадованные появлением двух новых лиц, дамы тотчас увлекли Можера и монаха в свой кружок. Рено попытался выразить несогласие, указывая на свой священный сан, но его никто не стал слушать.

– Снимайте рясу, ваше преподобие, да облачайтесь в мирское и выходите к нам играть.

– Играть?.. – растерялся Рено. – Но я священнослужитель, мой долг противостоять миру, служить его живым отрицанием. Монашество являет собою на земле прообраз божественного общежития, и я…

Но фрейлины не дали ему договорить.

– Господин монах, вы где изволите находиться: в королевском дворце или монастыре Святого Фомы? – наперебой затрещали они, протягивая руки к его рясе. – Ах, все-таки во дворце? Тогда знайте, вам придется общаться с женщинами.

– Но мне надлежит жить по уставу, я давал обет, я должен нести слово Божье…

– К черту ваш обет! Считайте, что вы его не давали и никому ничего не должны. В надлежащее время мы обратимся к вам за помощью и советом как к духовному лицу, а сейчас вы наш пленник. И не вздумайте возражать, сеньор монах, пока нам не пришла охота сорвать с вас монашеские одеяния, коли вы не хотите сделать этого сами. А заодно мы посмотрим, удалось ли вам за время ваших бдений умертвить свою плоть или от нее еще что-то осталось.

И дамы дружно рассмеялись. Рено смутился и бросил полный отчаяния взгляд на Можера. Тот в ответ лишь захохотал. Монах снова поглядел на дам, увидел их веселые, открытые, смеющиеся лица… и не выдержал: сначала улыбнулся, потом рассмеялся, наконец вместе со всеми закатился хохотом.

Дамы, дружно зарукоплескав, тут же закричали:

– Победа! Рубикон пройден! Монах смеется с нами! Теперь он наш! Как вас зовут, святой отец? Рено? Отлично! Но почему «отец»? Отныне ты наш брат, Рено, и мы принимаем тебя в свою компанию! Согласен?

Монах поглядел на своего спасителя. Тот в ответ пожал плечами: что, мол, поделаешь, брат, тут и в самом деле не монастырь.

И Рено, по примеру Можера приподняв плечи, развел руками.

– Превосходно! – воскликнула Магелона и тотчас предложила: – Каламбур! Каламбур! Экспромт! Кто первый, тот и святой Куань!

Шустрая и острая на словцо Беатриса де Бомон опередила всех:

Белым днем вы наш аббат,

Ну а вечером – наш брат!

Стих оказался настолько удачным, что Беатриса единогласно была выбрана «святым Куанем», который пробовал рассмешить того, кто подносит ему какой-либо дар. Если ему это удавалось, то коленопреклоненный даритель должен был выполнить любое задание святого, скажем, пройти, не отклоняясь, строго по линии или, отвернувшись, узнать подавшего голос за его спиной. В случае ошибки Куаню вновь подносился дар. Если задание было выполнено, испытуемый сам становился «святым Куанем».

Была и другая игра – в «исповедника». Одна из дам в этой роли выслушивала имена любовников двенадцати других дам, которые подходили к ней на исповедь. Чье имя повторялось больше других, должен был стать любовником «исповедника» на эту ночь. Если все имена были разными, дама, как правило, выбирала седьмого по счету, но иногда могла выбрать пятого или третьего, по своему усмотрению. Важно, чтобы число было нечетным. После этого своего любовника она вверяла на эту ночь той, чей номер взяла. Если же верх брало несколько раз повторяющееся имя, то дама, играющая роль исповедника, отдавала своего любовника всем тем, которых она лишила радостей любви на эту ночь.

Довольно часто в роли «исповедника» выступал один из придворных. В этом случае он имел право обладать той из грешниц, которая первая повторила чье-то имя. Но лишь на одну ночь.

Такими были лишь немногие из игр, которыми развлекались франки при парижском дворе. Однако не только молоденькие фрейлины и юные графы и виконты забавлялись подобным образом. Принимали в этом участие порою и замужние женщины наряду с женатыми мужчинами. Первые возвращались домой поздно ночью, сетуя на задержавших их подруг, вторые приходили лишь под утро, ругая на чем свет стоит короля, с которым всю ночь пришлось пить вино и играть в кости.

Так получилось и с Можером. Когда он уже выбрал любовницу на эту ночь и подумывал, не следует ли закрепить это право, то услышал сбоку воркующий голосок:

– Сейчас станут играть в «короля, который не правит». Ах, мне кажется это утомительным. Не правда ли, Можер?

Нормандец повернулся. Изабелла де Шан-Дивер! Так он и подумал и тут же припомнил ее невзрачного, маленького мужа. Тот вечно ворчал, что ему не довезли песка для стекла, и он вновь понесет – святой боже, в который уже раз! – убытки. Вздыхая в унисон мужниным причитаниям и уже не пытаясь даже вспомнить последнюю атаку собственного супруга, давно канувшую в Лету, томимая страстями, забытая жена мчалась во дворец в поисках утешителя ее мятущейся души.

Изабелла уже знала о выборе нормандца, и это только подзадоривало ее. Можеру стоило лишь увидеть ее глаза, как он догадался обо всем. Так было уже не раз, но в Лане. Теперь она дома.

– Есть и другие игры, где не следует попусту тратить время, – улыбнулся он Изабелле.

– Тем более, что игроки давно уже знают друг друга, и им ни к чему ждать случая, который сам идет к ним в руки.

– Но куда, Изабо? – Можер выразительно поднял бровь. – Здесь не Лан, сам черт не разберется в этих катакомбах, я – тем более.

– Иди за мной, я все уже продумала. Только не сразу, милый…

Можер успел еще обернуться, чтобы поглядеть, чем занят монах. И увидел его чуть ли не в объятиях красавицы Беатрисы. Оба давно вышли из игры и стояли близ пилястры, скрытые ею от любопытных взоров.

– Свершилось! – покрутил ус нормандец. – Это ему не псалмы читать во славу Господа и всех святых. Здесь придется потрудиться.

И, рассмеявшись, отправился вслед за Изабеллой…

Утром, пробудившись ото сна, Можер сладко потянулся и увидел Рено. Тот сидел за столом и лениво жевал крылышко цыпленка, запивая вином.

– Рено! – вскричал нормандец. – Ты с ума сошел! Разве нынче скоромный день? Ведь сегодня пятница! Какого черта ты жуешь мясо? Или забыл, что ты монах?

– Спешу доложить вашей светлости, что я уже не монах, – невесело усмехнулся Рено. – В объятиях моей Цирцеи померкли воспоминания о беззаботной жизни в монастыре и выветрились из головы молитвы во славу Господа. Что касается обета целомудрия, то он стремительно стал улетучиваться, едва я сменил рясу монаха на мирское, а его остатки выпорхнули из моих кальцонов[5] этой ночью.

Можер от души расхохотался.

– Тебе следует поберечь силы, приятель. Французский двор не прощает слабостей. Обнаружив этот изъян, фрейлины решат, что им не подойдет такой преподобный отец и пожалуются королю.

И нормандец снова рассмеялся.

– Как ты узнал, что я чуть жив? – крылышко цыпленка замерло в руках Рено. – Неужто сказали?

– Да ведь на тебе лица нет! Не удивлюсь, если ты скажешь, что почти не спал.

– Твоя правда, граф, – вздохнул монах и уставился на крылышко. – Ах, как это тяжело.

– Ничего, это с непривычки, – подмигнул ему Можер, умываясь и начиная одеваться. – В будущем научишься соразмерять свои силы и не забывать об отдыхе.

– В будущем?

– Я не оговорился. Сегодня же Беатриса раззвонит о твоей великой победе, и вся стая помчится к королю с докладом о том, как они рады иметь в своем дворце такого умного и благочестивого преподобного отца. Но позволь, ты еще не ложился?

– Я уже встал.

– Так рано? Какого черта?

– Это привычка. Монахи рано ложатся спать и встают в предрассветных сумерках.

– Здесь так не годится, ты должен это усвоить. В этом мире свои законы. Люди богохульствуют, ругаются, кому-то вообще начхать на веру. Нет четкой организации и твердого воздействия на умы в связи с религией. Тебе не стоит этому удивляться и пытаться что-то перестроить: заслужишь ненависть и гнев короля. Понятно? Что скажешь на это?

– Время подлинной и всеобщей веры еще не наступило, – поразмыслив, ответил Рено. – Ныне существуют лишь верования, древние суеверия и пророчества, основанные на поверхностном представлении о мироздании. Рассуждая с точки зрения духовного лица, скажу, что нынче людям присуща не глубокая, истинная вера, а всего лишь набожность, не проливающая божественного света на душу. Отсюда, как ты правильно заметил, граф, произрастают ругательства мирян в храмах, их невнимание и равнодушие к службам, богохульство. И они не видят в этом ничего дурного, ибо христианство еще слабо, нет в нем силы, чтобы заставить каждого благоговейно воздеть руки к небесам при одном упоминании о Боге или его деяниях. Не каждый молится, соблюдает посты, и не все ходят в храм. Грех говорить мне, как монаху, о сыновьях Пророка, людях с нечистой, отравленной, противной христианству верой, но их богослужения основаны на фанатичном поклонении своему богу. В связи с этим сарацин отличает упорядочивание религиозных обрядов, их обязательность и чистота в рядах священнослужителей и мирян.

– Плевать мне на их веру! – воскликнул Можер. – Мусульмане – нечистые создания, от них воняет, они должны быть уничтожены, дабы не пачкать землю своим присутствием на ней!

– Меня, как и всякого христианина, а тем более служителя церкви, радует твоя вражда к сарацинам. И все же, что вызывает у тебя ненависть к ним помимо их религии?

– То, что они смуглые и наглые, говорят между собой на обезьяньем языке! Слушая их, поражаешься: как это они понимают друг друга! Человек не может так говорить, это язык дикарей! Наконец, эти враги христианства воюют против моего народа! Этого достаточно для того, чтобы я их ненавидел и убивал, как бешеных собак!

– Да услышит тебя святая церковь, граф. Даст бог, настанет время – и папа даст клич христианам: в поход на неверных! Вот тогда и придет твой черед, сын Ричарда, рубить головы нечестивцам. Но знай, и я пойду с тобой, ибо также ненавижу мусульман. К тому же я неплохо владею мечом: устав бенедиктинцев обязывает монахов упражняться в военном деле, дабы защитить себя, а в своем лице слугу Господа.

– Ты говоришь, как заправский монах, – заметил Можер. – У креста ты был другим. Нынче вновь уверовал в то, что хулил?

– Нельзя уверовать в то, во что поверить невозможно.

– Ага, – потер руки нормандец, – а я уж было подумал, что ты отступил. Мне припомнился Ной с его ковчегом. Полагаешь, это вымысел?

– Я убедился в этом, припомнив древнегреческий миф о Девкалионе. Та же история. Евреи не могли придумать ничего умнее, как попросту списать ее у греков, только изменив имена. Там – Девкалион, здесь – Ной; там – Парнас, здесь – Арарат. Лишь недалекий умом поверит в эту басню. Кстати, любопытный эпизод есть в этой истории, я, помню, хохотал до упаду: бедняга Ной, оказывается, целых пятьсот лет воздерживался от половых сношений и не целовал собственную жену. Церковники всячески умалчивают этот факт, потому и не хотят, чтобы об этом читали, ибо в Бытие сказано: «Ною было пятьсот лет, и родил Ной трех сынов: Сима, Хама и Иафета». Может, ты сомневаешься в летоисчислении того времени, о котором идет речь?

– В самом деле, Рено, быть может, в те времена один год считался, скажем, за один нынешний месяц?

– Ничуть не бывало. Я произвел вычисления и установил, что в Библии год равен двенадцати месяцам, как и теперь.

– Здорово! – воскликнул Можер, грохнув рукой по столу. – Даже не верится. Но там есть еще Вавилонская башня. Ее, надеюсь, не выдумали?

– Как можно рассуждать об этом, если бокал пуст? – резонно возразил монах, демонстративно поднимая пустой кубок. – Впрочем, я начинаю забывать о своей земной стезе, еще начну плести неведомо что.

– Да разве опьянеешь с одного бокала?

– А разве остановишься на одном? Вот тебе можно, граф; сдается мне, ты и с кувшина не потеряешь голову.

– Его нам и принесут!

Можер открыл дверь. Близ зала сновала туда-сюда прислуга.

– Эй! – крикнул нормандец.

На зов тотчас прибежал один из слуг.

– Кувшин вина и курицу в покои графа Можера, да поживее!

Слуга поклонился и исчез.

– Так что с башней, Рено? Никто и никогда о ней не упоминал, лишь после Библии заговорили. Похоже, и это – всего лишь сказка?

– Ты читал Гомера, граф?

– В монастырской школе мне доводилось читать обе поэмы.

– Тогда, наверное, ты помнишь, что там и намека нет на Бога и его создания. Но если бы всё, о чем написано в Библии, было на самом деле, то уж о башне Гомер наверняка бы упомянул. Однако об этом – ни слова. Да и сам посуди, как могло бесследно исчезнуть такое громадное сооружение, стоящее, надо думать, на внушительном постаменте? Одним словом, миф, ничего больше.

– Там есть еще про соляной столп, в который обратилась жена Лота…

– Когда римляне пришли в Палестину, они не видели там никакого столпа по той простой причине, что его там не было. Я читал Страбона; ни слова ни о каком столпе, хотя он подробно описывал ту же Палестину. Божественный голубь от души посмеялся над Моисеем, писавшим эти выдумки под его диктовку. А Бог? Ведь он клялся не истреблять людей и не повторять Потопа, а сам заменил его огнем. Кто же он после этого, если не обыкновенный лгун?

– И вправду, – согласился Можер. – Это о Содоме и Гоморре. Я читал об этом, но, признаюсь, мало что понял.

– В сказках и не надо ничего понимать. Сказано верь, значит, верь, все-таки Святой Дух диктовал. Он же поощряет, прямо-таки возводит в ранг святости кровосмешение, ибо вошла в пещеру к Лоту старшая дочь его и переспала с ним, а потом и младшая. С благословения Божьего.

– В Библии нет этого, – попробовал возразить Можер.

– Все неудобные места церковники вымарывают из Священного Писания, именно в таком виде Библия доходит до людей. Кстати, Сарра, жена Авраама, по Библии – его родная сестра. Не правда ли, граф, воистину божественно и назидательно Священное Писание, где примеры для подражания один гнуснее другого? И всему этому покровительствует сам Бог! А если припомнить, как наш праотец торговал собственной женой и обогатился за счет этого? Как выгнал служанку, родившую ему сына? Как с помощью всего трехсот восемнадцати слуг разбил армии четырех царей, взявших в плен его племянника Лота? Честное слово, так и хочется воскликнуть: где же тут пример божественного благочестия, это ли и есть заветы добра и нравственности, коим учит Библия? Нет, граф, по зрелом размышлении скажу тебе так: неисчислимые беды несет человечеству Священное Писание. Начитаются люди, наслушаются его из уст святых отцов, и начнут избивать, а потом убивать друг друга. Вот ты говорил, король собирается помочь Борелю Барселонскому в борьбе против мусульман. Попомни, сейчас христиане лишь помогают единоверцам, выручая их из беды, а потом организованно пойдут войной на сарацин. Но это можно лишь приветствовать, страшнее другое: настанет время, когда христиане начнут уничтожать друг друга из-за одного неверно истолкованного кем-то слова в Библии, из-за того, что кто-то понял какую-то строку не так. Но наступит это время не скоро.

– Когда же? После конца света, который прочат через десяток с лишним лет?

– Пустая болтовня! Никакого конца, никакого пришествия – ничего этого не будет. Церкви выгодно нагнать побольше страха, еще сильнее задурманить людям головы, призывая их «спасаться». Ты умный человек, граф, и должен понимать, что раз не существует никакого бога, то не стоит ждать ни чуда, ни конца. Что же касается войны народов, о которой я говорил, то наступит она в то время, когда люди станут грамотными и, пошевелив мозгами, выступят против Церкви, отвергая фальшь. И именно Церковь даст сигнал к избиению неугодных ей, тех, кто подрывает ее устои, кто грозится свалить колосса, который держит людей в страхе и невежестве.

– Кого же это? – с любопытством спросил нормандец.

– Таких же христиан.

– Черт возьми, Рено, да ты способен нагнать страху и не на такого, как я. Однако пока народ туп и молчалив; пройдет не одно десятилетие, прежде чем он научится шевелить мозгами. Мы с тобой возглавили бы толпу, идущую громить дворец папы, не сомневаюсь в этом, а пока побережем наши силы, и лучшее средство к этому – хорошая еда, черт возьми! Ты согласен со мной, ангел божий?

– Воистину, сын мой, – смиренно ответил монах.

– А потом ты расскажешь мне о деяниях Христа. Ведь в Новом Завете, сдается мне, также масса нелепостей?

– Я постараюсь доказать тебе, граф, что там тоже есть над чем посмеяться.

– Отлично! А теперь – завтракать, ибо курица, что нам принесли, пролетела мимо моего желудка, клянусь сапогом Роллона!

Они направились к двери, и тут Можер, остановив Рено и подняв для убедительности палец, напутствовал монаха:

– Пусть мы с тобой и богохульники, но не забывай о своей миссии, ибо ты – святой отец и обязан нести в мир слово Божье!

– Это мой хлеб, грех забывать об этом.

– Ну а вечером, а тем более ночью – долой рясу пред телами прекрасных фей!

Рено кивнул.

Глава 5

Первая любовь наследника престола

Вечером королева решила устроить танцы. Перед этим придворные, которым Рено сразу же понравился, стали просить его провести над ними церемонию отпущения грехов от имени церкви и Бога: ни к чему их копить, душа должна с легкостью принимать новые. Король, услышав об этом от монаха, сказал, что тот будет отныне отправлять службы, читать проповеди и заупокойные молитвы, крестить младенцев, а также отпускать грехи мирянам в церкви, рядом с которой часовня; то и другое всего в ста шагах от дворца.

– Проповедуй любовь к людям, равенство и справедливость, – напутствовал Гуго святого отца, – помни, что ты врачеватель и пастырь душ. Я рукополагаю тебя в сан священника с правом ношения парчовой ризы. У тебя будут помощники: причетник, монах и клирик. Они, разумеется, добрые христиане, но ни один из них не сумеет подобающим образом ориентировать паству на небесную жизнь, рассматривая земную лишь как подготовку к спасению души. О тебе я за столь короткое время уже услышал хвалебные отзывы, представь, в большинстве от фрейлин, потому и принял решение поднять твой сан.

– Но, государь, на это имеет право лишь епископ, – напомнил Рено. – Без его санкции я не могу занимать такой пост.

– Я король, миропомазанник Божий, и этим все сказано, – властно заявил Гуго. – Я могу в своих владениях снять одного епископа и назначить другого, имею право дарить или отнимать епархии, и поскольку власть дана мне Богом, никто не вправе осуждать мои действия. И помни, святой отец, выше тебя – приор. Но он остался в твоем монастыре, как и аббат. Приором для тебя буду я. Ты же, как лицо среднего церковного сана, отныне будешь иметь право совершать таинства. Назови все семь.

Рено назвал.

– Сможешь кроме рукоположения совершить все?

– Нас этому учили.

– Ступай. К тебе уже очередь, как мне доложили.

И король улыбнулся.

Так брат Рено сделался священником при дворцовой церкви и в первый же день, облачившись согласно сану, принял исповедь у доброго десятка желающих церковного покаяния.

Танцы начались после ужина. И это было веселее балета, репетицию которого королева перенесла на другой день.

Несмотря на то, что на дворе было еще светло, зал горел свечами в ста канделябрах, развешанных по стенам; в их свете перед публикой выступали бродячие актеры и канатные плясуны, которых королева пригласила во дворец. Их фокусы и акробатические упражнения сопровождались игрой на музыкальных инструментах. Оркестр состоял из виолы, бубна и двойной флейты, кроме того один из гистрионов (так звались актеры) держал в руках ручной орган; правой рукой он перебирал на нем клавиши, а левой раздувал мехи.

После выступления первой группы, состоящей почти из одних мужчин, на сцену зала вышла вторая – из двух женщин. Одеты они одинаково, но с разной расцветкой: на них корсеты с рукавами покроя «раковая шейка», на шее – ожерелья золотое и жемчужное, под корсетами короткие юбки, голову венчает тюрбан – у одной красный, у другой зеленый, на ногах у плясуний – мягкая войлочная обувь. Они исполняли свои танцы, сопровождая их игрой на бубнах и звоном колокольчиков в обручах. Затем под звуки арф, флейт и псалтериев[6] гистрионы исполнили танец с мечами, причем в полном бутафорском вооружении, как того и требовал этот старинный германский пиррический танец.

Выступление труверов[7] решено было отложить на другой день, хотя они и порывались блеснуть талантами. Пока же, одарив гистрионов драгоценностями и одеждой, придворное общество покинуло зал в ожидании, когда для танцев выстелют пол душистыми травами и цветками лаванды с розмарином.

Открыла бал, как и полагалось, королевская чета. Под звуки флейт жонглеров Гуго с Адельгейдой торжественно прошествовали через зал в великолепных королевских одеяниях, сопровождаемые почтительными поклонами и восхищенными взглядами. За ними, держась за руки, прошли парами герцогиня Гуннора Нормандская с Генрихом Бургундским, принцесса Гизела Французская с графом де Понтье, принцесса Эдвига с графом Ренье де Эно, граф Бушар Вандомский с супругой, граф Фулк Анжерский с баронессой Альбурдой де Труа, за ними остальные потомки знатных родов.

Роберт, сын Гуго, герцог Орлеанский, стоял рядом с Рено и, постоянно бросая на него беспокойные взгляды и дергая за рукав, спрашивал:

– Скажите, святой отец, а эти фигляры[8] в бесстыдных позах, которые были только что, – разве это поощряется монашеским уставом и не противоречит ли божественному промыслу? А танцовщицы? Ведь у них ноги голые, какой стыд! Церковь призывает к возмущению подобной непристойностью, ибо это порочно и подобно греху.

Рено, поглядев на него, нарочито громко вздохнул и возвел очи горе. Усмотрев в этом знак одобрения его благочестия, Роберт продолжал:

– А столь пышные наряды, платья дам и сеньоров, усыпанные драгоценностями, позолотой, жемчугом… а этот вырез на груди у некоторых женщин, их оголенные частично руки до плеч, их слишком плотная одежда, подчеркивающая очертания женского тела, его греховную сущность – разве это не безнравственно, святой отец? Разве не противно это скромному и смиренному христианскому облачению? А Божье слово? Ужели оно не восстает, не осуждает, ведь это не угодно Господу! Истинный христианин должен, увидев это, стыдливо отвести взгляд, как учат этому святые отцы Церкви!..

В это время стали танцевать цепочку, и одна из дам, поймав взгляд монаха, призывно помахала ему рукой. Еще две, маня глазами, тоже позвали его. Согласно кивнув им с улыбкой, Рено повернулся к принцу:

– Привыкайте, ваше высочество, ибо вам предстоит быть королем. Даже испанцы не столь щепетильны в вопросах христианской морали, чего же вы хотите от франков? А теперь я оставляю вас. Вам же советую последовать моему примеру.

И, легко отделившись от колонны, Рено ушел к танцующим. А Роберт, тяжело вздохнув, опустил голову и, уставившись в пол, погрузился в размышления.

После цепочки оркестр заиграл другую мелодию: танец назывался «три на три» и сопровождался звоном колокольцев[9]. После этого один из гистрионов затянул песню, прославляющую короля Дагобера. Ему аккомпанировала виола. Едва песня кончилась, как загудел хорум[10], застучал бубен, тут же вступила флейта, и придворные повели кароле[11], любимую пляску дам.

Можер, порядком утомившись, вышел из круга; постоял, поглядел по сторонам, остановил взгляд на Гуго и направился к нему. Рядом с королем стоял его брат Генрих.

Рено тем временем, забыв, похоже, о своем духовном сане, весело плясал в кругу в обществе дам. Мог бы и поостыть, все же король был здесь. Последний, увидев новоиспеченного священника в таком неподобающем ему амплуа, нахмурился было, но потом, выслушав Можера, махнул рукой.

– Я ручаюсь за неколебимое благочестие монаха, государь, вам не в чем будет его упрекнуть, – сказал нормандец.

– На его месте неплохо бы оказаться моему сыну, – хмуро ответил Гуго. – Черт знает до чего довели мальчишку эти ежедневные общения с монахами, это чрезмерное благочестие. Разве он был таким? А ведь, погляди-ка на него, Можер, – и ростом не мал, и плечи не девичьи, да и силой бог не обидел. Там, в Лане, ты обучил его борьбе, показал неведомые ему приемы владения мечом, но, обладая силой, он не в ладах с умом. Между тем лишь одно в паре с другим делают настоящего короля. Ему надлежало бы помнить, что он сын монарха, а не епископа.

– В его годы я чаще заглядывался на девиц, нежели упирался глазами в Священное Писание, – вторил ему Генрих. – Гляди, брат, – он кивнул на Роберта, разглядывающего на капители одной из колонн мраморные фигурки из какого-то библейского сюжета, – вместо веселья он занят созерцанием святых. – Затем герцог указал на Рено: – Монах танцует, король молится! Не кажется ли тебе это противоестественным, брат?

– Ты предлагаешь отругать монаха?

– Упаси тебя бог! Я был сегодня в церкви; клянусь распятием, этот малый знает свое дело. Пусть отдохнет, не надо ему мешать. Но как заставить мальчишку последовать его примеру?

– Быть может, подружить их?

– О чем ты, Гуго? И без того Роберт с тех пор, как узнал про монаха, не отходит от него.

– Он ищет в нем духовного наставника, но нам нужно совсем иное. – Король поглядел на Можера: – Сможет твой приятель вразумить моего сына, отвратить его от духовного и привлечь к мирскому? Пойми, мой наследник должен быть королем, а не святошей.

– Боюсь, государь, такой подход к делу совсем выбьет его из колеи. Таким наставником может быть кто угодно, но не монах. Как бы Роберт, узрев в этом богохульство, не побежал жаловаться епископу на нового священника.

– Тогда сам возьмись за это!

– Я уже пробовал, государь, по вашей же просьбе, сблизить Роберта с молоденькими фрейлинами. Помните, это было в Лане? И что же? Ни черта из этого не вышло. Братец уперт, как сто ослов. Едва приблизится к нему одна из них или попробует заговорить, у него тотчас отсыхает язык, и он каменеет, превращаясь в столб. Точь-в-точь как жена Лота. А когда я спрашиваю его, он начинает мямлить о несчастной любви, вспоминает некую девицу, которую любил, но ее отняли у него.

– Не та ли это история с дочерью какого-то бедного дворянина? – спросил Генрих у брата. – Помнится, это было в прошлом году.

– Так вот оно что, – протянул король. – Выходит, всему виной несчастная любовь, которая разбила его сердце, отвратив от всего мирского? Однако он никогда не поделится этим со мной, а следовало бы.

– Мне он тоже ничего не рассказывал, всё только вздыхал, – сказал Можер. – Но что за история такая, государь, не поведаете ли? Узнав обо всем, мы вместе попробуем что-нибудь придумать.

– Как-то на одной из улиц Роберту повстречалась некая девица, одних с ним лет, как выяснилось позже, дочь разорившегося барона. Случилось это так. Они с Робертом выходили из церкви. Не знаю уж, как это вышло, но оба тотчас потеряли голову от любви. Узнав, где живет девчонка, Роберт стал тайком наведываться к ней, случалось, пропадал там целыми днями. А однажды пришел ко мне и заявил, что женится на ней. Я запретил ему даже думать об этом. Кто он? Сын герцога франков! Разве о такой партии для сына мечтал я? К тому же он был еще слишком юн. Так я ему и сказал. Но он и слушать ничего не захотел и, несмотря на мое запрещение, опять ушел к ней. Тогда я позвал к себе отца этой нимфы и разъяснил ему суть вещей, потребовав, чтобы он запретил дочери встречаться с моим сыном. Он пообещал, но, по-видимому, ему льстило такое знакомство. Может быть, он втайне надеялся и на родство. Однако я не мог этого допустить и, когда Роберт вернулся, в наказание за непослушание запретил ему выходить за пределы дворцовой ограды и приставил к нему стражу. Потом добавил, что если я узнаю о том, что он вновь нарушил мой запрет, то отправлю девчонку в монастырь. Это подействовало. Роберт проплакал несколько дней кряду, а потом поутих и замкнулся в себе, перестав с нами общаться. Однако верные слуги донесли мне, что он готовит побег и собирается навсегда исчезнуть из города вместе со своей наядой. Что было делать? Я послал своего человека в дом к этому дворянину, и тот передал ему мой приказ – покинуть город. В противном случае его дочь отдадут в монастырь. Как рассказывали потом, отец начал уже собираться в дорогу, как вдруг обнаружил, что дочь исчезла. Он принялся за поиски, но тут соседка сообщила ему, что его дочь подалась в женский монастырь Нотр-Дам де Шан. Такой один близ Парижа. Пусть там ее и ищет отец, так сказала девица этой соседке.

Я поговорил с Робертом, сказав, что это всего лишь мимолетное юношеское увлечение, которое со временем пройдет, потому что такого добра будет у него в жизни еще много. Но он не пожелал даже слушать меня. С тех пор он стал нелюдим, со мной говорит мало, да и то с неохотой, зато с головой погрузился в религию. Утешения ли он ищет, ответов на мучающие его вопросы, либо жалуется Богу на свою судьбу – кто знает, только неизменными собеседниками его в последнее время стали монахи. Им он и вверил себя полностью, не думая о будущем, а лишь ища утешения в своей несчастной любви. Вот и вся история. Что теперь скажешь, Можер? Генриха не спрашиваю, он в ответ лишь разводит руками. Хочу знать, что думаешь ты.

– Что ж, скажу, коли просите, – простодушно ответил Можер. – И хотя я ни черта не понимаю в любви, но мне жаль Роберта. И девчонку тоже. Ведь они юнцы, и это у них впервые. Разве можно было так, топором, по этой первой любви? Так недолго и загубить юные души, а вместо сына и помощника нажить себе врага.

– Что же, по-твоему, я должен был делать? Поселить папу с дочкой у себя во дворце и спокойно наблюдать, как у девчонки начинает расти живот? А потом вместо дочери соседнего короля женить сына на неровне, поставив, таким образом, под угрозу безопасность границ своей территории и заслужив при этом справедливый укор знатных людей королевства? Пусть так, но на этом бы и прекратил существование род Робертинов, ибо после такого союза не быть уже Роберту герцогом франков, а потом и королем!

– Король прав, – промолвил Генрих, – знать и в самом деле не простила бы такого союза. Сам знаешь, сколь щепетильны герцоги и графы в вопросах родства. Тому пример Карл Лотарингский.

– Что ж, – ответил Можер, – наверное, вы оба правы. Однако, думаю, государь, вовсе не обязательно было бы их женить. Проще бы, на мой взгляд, закрыть глаза на эту любовь. Со временем, как правило, это проходит. А потом, когда перемелется зерно, насыплется новое.

– Как знать, сколь затянулась бы и к чему привела такая любовь. Чем глубже вонзается меч, тем страшнее рана. Однако ни к чему черпать воду решетом, дело сделано.

– Отчаянная девчонка попалась Роберту, – усмехнулся Генрих. – Не каждая уйдет в монастырь ради отца. Наверное, отсюда им некуда было больше идти, а отец – единственное, что у нее осталось в жизни…

– Довольно! – резко оборвал его король. – Теперь мне хотелось бы услышать совет, и если он подойдет, я воспользуюсь им. Говори ты, брат.

– Я мог бы подсказать выход, если бы такое оказалось возможным. Но, увы, болото не возвращает свою добычу.

– Если я правильно тебя понял, ты предлагаешь вернуть малышку домой?

– Я говорю только, что это было бы наилучшим, чтобы заставить глаза мальчишки засиять от счастья, а тебе наконец заслужить уважение сына и обрести отцовскую власть над ним. Нормандец прав: ливни не вечны.

– Что скажешь ты? – перевел Гуго взгляд на Можера.

– Надо вытащить девчонку из монастыря. Пусть милуются, коли принц так уж сохнет по ней. А чтобы не ломать голову над тем, что у них там происходит, придется эту Хлою[12] поселить во дворце. Так они будут всегда перед глазами. А любопытным следует указать на нее, как на дочь какого-нибудь германского графа или, если уж такого не отыщется, племянницу папы римского. Кто станет докапываться, так ли это?

– Возможно, вы оба правы и именно так и надлежит поступить… Но ведь она в монастыре! Она невеста Христова, черт возьми! Как ее вытащить оттуда? Даже мне, королю, это не под силу. Лишь епископ властен в этом, но просить его я не стану.

– Однако сколь ненасытен Христос, – усмехнулся Можер, переглянувшись с герцогом Бургундским. – Не слишком ли много невест для его гарема? Сдается мне, он и не заметит, что их стало на одну меньше.

– Что ты предлагаешь, Можер? Уж не хочешь ли пойти к епископу?

– Мне? К нему на поклон? – нормандец захохотал. – Пожалуй, я и сходил бы к нему во дворец, но с иной целью: ударом кулака вогнать ему голову в желудок вместе с митрой.

– Не сомневаюсь, что тебе это удалось бы, – невесело усмехнулся король, – но тогда нас обоих папа отлучил бы от Церкви: тебя за убийство, меня за то, что покровительствовал убийце.

– Никто и не догадался бы, случись это во дворце, когда мы с герцогом Бургундским увидели его из коридора. Причину скоропостижной смерти его преосвященства найти было нетрудно: лестница в башне очень уж высокая и довольно крутая; бедный епископ, не обладающий сноровкой, оступился и полетел вниз головой на каменные плиты.

– А его спутник? – рассмеялся герцог Бургундский.

– Тот решил поглядеть, цела ли осталась митра, которую ему предстояло вскоре примерить, но у бедняги закружилась голова и любопытство свело его в ту же могилу.

– Неплохо, черт возьми, и как это я раньше не догадался! – воскликнул герцог.

– Ведь я предлагал вам, ваша светлость, огреть его посохом, а вы меня удержали, – сокрушенно произнес Можер. – Из-за этого королю пришлось выслушивать жалобы епископа. Надеюсь, государь, его преосвященство не выразил желания увидеть меня повешенным?

– Наверное, это удовлетворило бы его жажду мести. Но я вселил в него надежду на это, пообещав учинить суд над виновником.

– Ого, мне предстоит нелегкое испытание! И к чему же вы собираетесь присудить меня?

– К каторжным работам.

– В самом деле? Куда же я должен отправиться?

– Не слишком далеко, мой друг. Твои копи – женский монастырь.

– Как! Вы предлагаете мне вызволить малютку?

– Прости, Можер, но ничего другого мне не остается. – Король обнял нормандца за плечи: – Я возлагаю на тебя большие надежды, мой мальчик, хотя, черт меня возьми, если я представляю себе, как тебе это удастся. Ну а если серьезно, то я отправил епископа восвояси, сказав, что взял монаха под свою защиту. Пусть попробует сунуться к нему.

– Что ж, я рад за брата Рено, – сказал Можер. – Во всяком случае, у меня появился должник, хотя, чего греха таить, не люблю, когда мне кто-то должен.

– Хорошо, что ты не щепетилен в этом и не напоминаешь королю о его долге перед тобой.

– Скорее, это должно озаботить вашего сына, государь. Но воображаю, как вытянется лицо у Роберта, когда он узнает, что долг вырос вдвое.

– Нормандец держит в голове какой-то план, я вижу это по его лицу! – воскликнул Генрих. – Тебе придется набить его карманы золотом, Гуго, коли дело сулит удачу.

– Святая пятница, именно так я и поступлю, если увижу сына счастливым! – заявил король. – Теперь говори, Можер, что ты придумал?

– Ничего особенного, государь, – пожал плечами нормандец. – Просто я войду в этот монастырь и выйду оттуда, но не один, а с этой милашкой.

– А-а, понимаю! Собираешься обмануть настоятельницу, действуя от имени епископа? Предъявишь ей ложный документ с поддельной подписью и печатью?

– Это было бы слишком хитроумным для меня, хотя, надо признаться, способ неплохой. Однако, догадываюсь, посланца с таким документом должен сопровождать человек епископа, его помощник?

– Вот именно, Можер, вот именно!

– Я постараюсь обойтись без его преосвященства и уж тем более без викария. А план мой таков. Моя подружка Вия, она вам знакома, рассказывая о Париже, поведала, что близ города есть женский монастырь, единственный на всю округу. Он находится южнее и зовется Нотр-Дам де Шан…

– Именно туда и попала девчонка! – перебил король.

– Но самое интересное впереди, – продолжал Можер. – Отец, отсылая меня к франкам, просил навестить родственницу Кадлин Нормандскую, настоятельницу женского монастыря близ Парижа. Но я забыл его название, да и про бабку свою, чего греха таить, тоже забыл. И вот теперь, когда вы, государь, назвали этот монастырь, сказав к тому же, что он единственный, я вспомнил о дочери моего славного предка! И название этого монастыря тоже вспомнил, именно так отец и говорил: Нотр-Дам де Шан! Понимаете теперь? Кровь дьявола, ведь это так просто! Настоятельница этой обители – моя бабка! Зовут ее мать Анна, в миру Кадлин. Так что я отправляюсь к ней в гости, а заодно утащу оттуда малышку. Представляю, как обрадуется моя родственница, ведь мы не виделись столько лет!.. А хорошо все же, что мне раньше не пришла в голову мысль порасспросить мать. Узнав, я помчался бы в монастырь, но теперь мне пришлось бы идти туда во второй раз, а это уже не произвело бы должного впечатления.

– Ты напрасно жалеешь, что не вспомнил раньше, – сказал Генрих. – Мать может и не знать, где находится сестра твоего деда и ее свекра.

– Что ж, может и так, – согласился Можер. – Как бы там ни было, государь, я отправляюсь в поход на обитель Христовых невест!

– Но каким образом собираешься ты вызволить девчонку? Ведь настоятельница не отдаст ее, даже несмотря на то, что ты ее внучатый племянник!

– Честно говоря, я еще и сам не решил, как буду действовать. Попробую договориться со старушкой, а если не получится, придется брать штурмом эти сады Гесперид! Верите ли, государь, мне в жизни не приходилось штурмовать только монастырей. Думаю, это не сложнее, чем развалить дом парижского епископа, до которого я когда-нибудь доберусь.

– Можер, прошу тебя, действуй миром! Не хватало еще, чтобы ты настроил против короля женский монастырь.

– Не беспокойтесь, государь, я последую вашему совету. Но пусть только попробует моя славная родственница вывести меня из терпения…

– Можер, держи себя в руках. Ты окончательно поссоришь меня с церковью…

– Это в том случае, если бабка затаит на вас зло. Но она не посмеет: я буду тих, как овечка. Я уведу мадам Кадлин в далекие воспоминания ее бурных лет и моего детства; растрогавшись, она пустит слезу и станет мягче воска. Именно в такие моменты из женщин следует лепить то, что тебе хочется. Прием безотказный, я пользовался им не раз.

Король рассмеялся.

– Что ж, коли так, – сказал, – позволь благословить тебя, сын мой. Как миропомазанник, я имею на это право даже без иконы и распятия.

– Будь осторожен с овечками из стада Христова, – напутствовал Генрих. – Помни, что говорил Плиний: «Всего лишь горстка женщин равносильна по злобе и жестокости всей армии Юлия Цезаря».

Можер усмехнулся:

– Будем надеяться, что эти ангелочки усмирены молитвами во славу Господа, и божественная благодать, которой озарены их умы, не позволит им растерзать меня живым.

– Не знаю, что ты предпримешь, но я надеюсь на тебя, Можер, – сказал еще король, – и, видит бог, буду тебе весьма обязан.

– Кажется, это будет не первый долг франкского короля сыну нормандского герцога, – напомнил с улыбкой Генрих. – Но долги растут, выплата затянется. Возьми хоть что-нибудь, Можер! Ты королю – девицу, а он тебе…

И герцог красноречиво поглядел на брата.

– Теряюсь в догадках, что ему дать, – развел руками Гуго, – золота, драгоценностей?..

– Что ж, не помешает, – повел бровью нормандец. – В последнее время содержимое моего кошелька стало жалобно позвякивать, вместо того, чтобы полновесно звенеть.

Король рассмеялся:

– Пойдешь к моему казначею и возьмешь, сколько нужно.

– Договорились, государь, – кивнул нормандец. – А отцу скажу, что я честно зарабатывал на жизнь.

– Хочешь, возьми с собой монаха, вдвоем веселее.

– Ни к чему, – махнул рукой Можер. Но, немного подумав, изменил решение: – Впрочем, пожалуй, возьму, он должен знать дорогу к аббатству. Заодно постережет мою лошадь, жаль было бы ее потерять.

Глава 6

В гостях у христовых невест

Чтобы попасть в монастырь Нотр-Дам де Шан, надо пересечь Сите до квартала евреев, потом повернуть вправо на улицу Пти-Пон и, минуя деревянную башню и мост, выехать на дорогу, ведущую в Орлеан (будущая улица Сен-Жак). В полутора лье от Сены, между этой дорогой и другой, ведущей в Шартр (будущая улица Ла Гарп), близ перекрестка и мельниц, вплотную прижавшись к тенистой аллее, обсаженной буками и вязами, примостилось небольшое аббатство с лесными и водными угодьями. Здесь и укрылась от гнева грозного герцога франков юная дочь бедного дворянина из квартала Сен-Ландри.

Можер и его спутник выехали из дворца перед полуднем. Рено не знал устава женского монастыря, но рассудил, что полуденный отдых после трапезы должен начаться там не позднее того, как тень от башни у Малого моста достигнет стен больницы Сен-Ландри. Именно в это время следовало приступить к выполнению задуманного. Нормандец одобрил это и, проследовав описанным выше маршрутом, оба вскоре остановились у ворот обители, выходящих на Шартрскую дорогу.

Монастырь опоясывала стена из камня высотой около пятнадцати футов, пробить в ней брешь или перелезть через нее представлялось делом безнадежным; зато ворота – чуть ниже высотой – были деревянными. На них и уставился Можер, не слезая с лошади.

– Как думаешь, Рено, – спросил он спутника, – удастся мне справиться с этой деревяшкой?

– Доски крепкие; надо полагать, с ходу их не возьмешь, к тому же они укреплены раскосными брусьями, – ответил монах. – Здесь нужен таран.

– А для чего я взял с собой меч и топор? Но для начала поработаю кулаками, давно, черт возьми, я не пускал их в дело.

– Ни к чему раньше времени отбивать руки, граф; как и в каждом монастыре, тут есть дверь, – и Рено указал на еле заметный проем в воротах.

– То-то я думаю: как это они ухитряются выходить отсюда? – ухмыльнулся нормандец, почесывая за ухом. И тут же решил: – Что ж, значит, придется выломать эту дверцу.

– Не спеши, вдруг они впустят тебя?

– Сам говорил, что мужчинам вход сюда запрещен!

– Но ведь ты родственник аббатисы, это что-нибудь да значит.

– Я думаю, черт побери! А кто у них на воротах, монахиня?

– Возможно, хотя этот пост для испытуемых и послушниц.

Они спешились и подошли к двери, больше похожей на калитку. Скептически оглядев ее, Можер хмыкнул:

– Нет, приятель, если мои воззвания к родственным чувствам настоятельницы возымеют действие, я крикну, чтобы открыли ворота, а если эти индюшки окажутся глухими, я начну действовать кулаками и топором.

– Но зачем, если можно войти в дверь?

– Вот в эту самую? – презрительно сплюнул нормандец. – И для этого, полагаешь, я должен буду согнуться вдвое?! Запомни, монах, сын Ричарда Нормандского не сгибался даже перед королем! Полагаешь, он позволит себе склонить голову, чтобы войти в какой-то курятник? Держи-ка лучше мою лошадь, я начинаю.

– Последнее предупреждение, граф! – остановил его Рено. – Не пытайся с ходу идти напролом и сразу же искать девчонку. Уверяю, не найдешь. Эти гусыни мигом разбегутся по своим кельям, попробуй, разыщи потом нужную дверь! А потому действуй осторожно, не навлекая на себя излишних подозрений. После уж, когда крошка будет рядом, поступай, как хочешь. Жаль, что мне нельзя с тобой: светскому лицу это право дано, монаху – нет.

– Ничего, Рено, я и один справлюсь, – подмигнул приятелю нормандец и, надев кожаные перчатки, принялся стучать кулаком в ворота.

– Однако!.. – проворчал святой отец, слушая глухие удары и почесывая в затылке. – Не пойму только, зачем он взял топор?

И покачал головой, когда услышал, как жалобно затрещало дерево. Тотчас по другую сторону ворот послышался испуганный девичий голос:

– Что вы делаете! Как вы смеете! Прекратите сейчас же во имя всех святых!..

– Наконец-то я достучался, сто тысяч чертей в глотку этим соням! – раздалось в ответ. – Эй, малютка! Если бы я не услышал твоего ангельского голоска, клянусь башмаком моего прадеда, от этих ворот остались бы одни щепы, годные лишь в топку!

– Кто вы такой? – вопросил тревожный голосок. – Что вам надо?

– Войти в ваш хлев, вот чего я хочу, черт побери! – вскричал Можер. – Неужто это не понятно?

– Но зачем? И кто это говорит?

– Зачем? Затем, что я хочу видеть вашу настоятельницу!

– А для чего она вам?

– Да потому что она моя бабка, стало быть, я ее родственник по имени Можер, граф Нормандский. Теперь тебе понятно?

– Понятно, только мать Анна нынче почивает, – донеслось из-за ворот.

– Так пойди и разбуди ее!

– Нам нельзя этого. Настоятельница строго-настрого запретила беспокоить ее во время сна.

– Ничего, услышав такое сообщение, она простит тебя, клянусь рогом дьявола!

– Господи, избави от лукавого, – забормотала привратница, видимо, крестясь при этом. – Нет, я не пойду, – прибавила она громче, – нам запрещено нарушать устав. Вам придется подождать, пока аббатиса проснется.

– И сколько ждать?

– Покуда пробьют послеполуденную склянку.

– А когда ее пробьют?

– Еще не скоро, мать настоятельница улеглась недавно.

– Не скоро? Значит, по твоей милости я должен изнывать тут на жаре, дожидаясь, пока выспится эта старая ведьма? Ну, крошка, тебе придется пожалеть, что ты была так неприветлива со мной. Еще немного, и от этих ворот останутся лишь воспоминания, а моя бабка устроит тебе хорошую трепку. Не говоря о том, что я сорву с тебя твой балахон и как следует отшлепаю по заднице, едва расчищу себе проход.

И Можер вновь принялся колотить кулаками в ворота. После нескольких ударов одна из досок наконец треснула и, надавив на нее, Можер отбросил один конец вниз. Тотчас перед ним возникло миловидное личико с расширенными от ужаса глазами, глядящими на него.

– Клянусь преисподней, красотка, у тебя прелестная мордашка! – воскликнул нормандец, разглядывая ее. – Да и платье непорочной девы тебе к лицу. Не правда ли, брат Рено? – обернулся он.

– Господин, как вы смеете!.. Нам запрещено смотреть мирянам в глаза в искушение греха, насылаемого дьяволом, – забормотала юная монахиня, отворачиваясь.

– Вот как? – расхохотался Можер. – Какого черта тогда ты вытаращилась на меня поначалу? Значит, искус оказался сильнее? Вот погоди, я расскажу об этом своей бабке, она мигом засадит тебя в карцер на хлеб и воду.

– Умоляю вас, господин, не делайте этого, – кротким голосом взмолилась привратница, оборачиваясь, но не поднимая глаз. – Вместо карцера меня могут раздеть, и я буду вымаливать прощение, ползая в ногах у сестер.

– Ого, вот так порядки у вас! И что хорошего в этих монастырях, ума не приложу. Однако я избавлю тебя от такого унижения, хочешь? Ведь ты такая милашка! Но раздеться тебе все равно придется. Правда, потом не надо будет ползать по полу, а всего лишь юркнуть в постель, куда вслед за тобой нырну и я. Ну как, подходит тебе мое предложение?

Всё так же не поднимая взгляда, юная невеста Христова тяжело дышала и пунцовела на глазах.

– Если да, – продолжал Можер, – то вылезай к чертям из этого гнилого болота. Я усажу тебя на коня и увезу в королевский дворец, где померкнут воспоминания об этом логове Люцифера и забудутся обеты целомудрия. А Христу скажешь, так, мол, и так, не смогла усмирить плоть, а баб у тебя и без меня хватит.

Монахиня закрыла руками лицо и заплакала.

– Эй, эй, еще чего! – воскликнул Можер. – Вместо того, чтобы пускать носом пузыри, открыла бы лучше ворота! Я погляжу на тебя поближе и вместо одной пленницы увезу двух: одну для себя, другую для принца. Ну же, приподними засов, или он тяжел и у тебя не хватит сил?

У юной привратницы начали багроветь уши, которые она не могла прикрыть ладонями.

– Ах, не искушайте меня, – залепетала она, – иначе дьявол заберет мою душу.

– Не волнуйся, детка, когда он придет за твоей душой, то ему придется иметь дело со мной. Могу уверить тебя, ему не выйти победителем, а рога, когда я их откручу у него с башки, я заставлю его сожрать. Нет, сделаем лучше: я отвезу их папе. Посмотрим, что его святейшество запоет о вечных муках ада, когда я надену эти рога ему на голову.

Монахиня несколько раз перекрестилась. Можер рассмеялся, увидев ее лицо цвета сока граната.

– Так что же, откроешь ты мне ворота, – спросил он, – или я буду разбивать их до тех пор, пока мне удастся войти? Учти, у меня с собой топор, сейчас я им и воспользуюсь.

– Но ведь есть калитка, – робко возразила невеста Спасителя, – почему вы ломитесь в ворота?

– Потому что сквозь эту мышиную нору мне не протиснуться. Итак, я начинаю.

Можер вытащил топор и стал вырубать вторую доску.

– Ах, нет, не делайте этого! – бурно запротестовала привратница, предостерегающе выставив вперед обе руки. – Я сейчас схожу за настоятельницей.

– Давно бы так! – и нормандец засунул за пояс топор.

– Только вы потом скажите ей… ведь я не хотела, это вы меня заставили…

– Договорились, дитя мое. Я скажу своей бабке, что ты вынуждена была ее разбудить, чтобы оставить в целости ворота.

Монахиня повернулась и побежала в сторону открытой галереи.

– Не забудь, граф, – напомнил Рено, – ее отец при смерти, ему осталось уже недолго. Только так тебе удастся выманить отсюда девчонку.

– А что если сказать правду?

Монах не успел ответить, как со двора монастыря донеслось:

– Что здесь происходит? Отчего такой шум?

Можер заглянул в дыру, которую проделал. Со стороны аркады в направлении ворот шла мать аббатиса в белом одеянии с капюшоном, на груди у нее висело на цепи распятие. Она встретилась с привратницей на полпути, и та немедленно принялась ей объяснять, временами указывая рукой в сторону поджидавшего гостя.

– Граф Нормандский, говоришь? – аббатиса устремила удивленный взгляд на пролом в створке ворот. – Ты ничего не перепутала?

– Так он назвал себя, матушка.

– Хорошо, пойдем, дочь моя, посмотрим. Я, конечно, догадываюсь, но… Как такое может быть?

– Еще как может, черт подери! – закричал нормандец.

– О, бог мой! – воскликнула настоятельница, торопясь к воротам. – Да ведь это голос Можера!

– Чей же еще, клянусь своим башмаком, чтоб мне лопнуть! – ответил внучатый племянник сестры герцога Вильгельма. – Открывайте скорее ворота, дорогая моя бабушка, мне не терпится вас обнять!

– Можер! Мой мальчик! – всплеснула руками мать Анна, увидев меж целых еще досок улыбающееся лицо своего любимца. – Я так и знала… Ах, боже мой, ворота!.. Сестра Моника, помоги-ка мне скорее открыть засов.

Обе поднатужились и стали сдвигать огромный, прямоугольного сечения брус, лежащий в скобах и скрепляющий створки ворот между собой. Наконец он отполз в сторону, створка приоткрылась, пропустив Можера, и он тотчас заключил в объятия свою родственницу, которую не видел уже около трех лет. Когда он заглянул ей в лицо, то увидел в глазах слезы.

– Я знал, что вы обрадуетесь мне, – Можер вытер тыльной стороной ладони побежавшую по щеке аббатисы слезу. – А эта вот козочка все не верила, – он кивнул на привратницу, стоявшую рядом и с улыбкой глядевшую на них.

– Поэтому ты и стал ломать ворота? – улыбнулась мать Анна.

– Теперь вы понимаете, надеюсь, сколь велико было мое желание встретиться с вами.

– Ах, Можер, мальчик мой, – настоятельница все не могла наглядеться на своего воспитанника, – я так рада, что ты приехал навестить меня. Знаешь ведь, как я тебя люблю.

– Да ведь и я люблю вас, потому и приехал, черт возьми!

– Надо было обратиться с просьбой о посещении монастыря к викарию. Почему ты этого не сделал?

– К викарию? – нормандец озорно блеснул крепкими зубами. – Мне показалось, что мой визит не обрадует его, а потому я решил, что при моем свидании с собственной бабкой не должно быть посредников.

– Ты мой внучатый племянник и можешь звать меня тетушкой, но здесь называй матушкой, – сказала настоятельница. – Мы ведь с тобой в обители Христовой. И здесь я мать Анна, а не Кадлин, как в миру.

– Хорошо, матушка.

– А зачем ты разбил ворота? – с огорчением поглядела аббатиса на выломанную доску. – Впрочем, понимаю, калитка не подходит, пришлось бы сгибаться… Ах, ты все такой же, каким и был. Ну, пойдем, я покажу тебе нашу обитель, а ты будешь рассказывать, как добрался сюда.

Можер поглядел на сестру Монику, осторожно приподнял ей голову за подбородок.

– Ну вот, а ты мне не верила. Знай, граф Нормандский всегда говорит правду. – Он повернулся к настоятельнице. – Эта овечка дивно как хороша! Жаль, что она монахиня. Встретил бы я ее вне стен этой обители, клянусь, сделал бы своей любовницей!

Мать Анна попыталась напустить на себя строгость:

– Сын мой, ведь ты в храме Божьем!

Увидев ее все ж таки благоговейный взгляд, направленный на него, Можер рассмеялся. Сестра Моника же вновь покраснела.

– Оставь за воротами свое оружие, – указала аббатиса глазами на меч и топор. – Церковь – не военный шатер, здесь это запрещено.

– Что ж, подчиняюсь, – усмехнулся Можер и прибавил негромко: – Все же не напрасно, черт возьми, я взял с собой монаха.

Они пошли не в сторону открытой галереи с аркадой, где жили монахини и сама аббатиса, а направились к порталу храма. Настоятельница загорелась желанием показать любимому племяннику красоты обители.

Вкратце рассказывая по дороге о том, что происходило в Лане, а потом в Реймсе, Можер не без удивления заметил:

– Похоже, матушка, вам давно известно, что герцог стал королем. Как дошла до вас эта весть?

– Я узнала об этом лишь вчера от одного человека. Он приходил в аббатство проведать свою дочь.

– Свою дочь? – насторожился Можер. – И он приходил сюда?.. А как звали этого человека, вы не помните?

– Помню, как же, только что тебе до этого? А звали его Гунтран.

Можер остановился. Именно это имя вместе с именем своей возлюбленной называл ему сегодня утром Роберт. Неужели тот самый?.. Его дочь зовут Гердой, вернее, звали в миру, а как сейчас – никто за пределами этого монастыря, кроме отца, не знает. Да и не это теперь важно, а то, какое имя назовет настоятельница, она должна его помнить.

– А как зовут эту девицу? – спросил нормандец. – Его дочь?..

– Сестра Инесса.

– А в миру? Ее имя тогда?..

– Герда.

Можер задумался. Теперь их план никуда не годился: папаша не мог за одну ночь вознамериться покинуть земную юдоль, дабы появиться пред вратами рая. Что было делать, Можер не знал. Но на всякий случай спросил:

– И что же, ей нравится здесь?

– Ах, бедняжка, кажется, уже не рада, – неосторожно обмолвилась аббатиса.

Они отправились дальше, и она поинтересовалась:

– Почему ты спрашиваешь об этом?

– Мы еще вернемся к вашей козочке и ее папаше, дорогая матушка, – ответил внучатый племянник, – а сейчас… Что это перед нами?

– Храм божий, сын мой, – описала крест перед собой мать Анна.

Войдя внутрь угрюмой с виду романской церкви, Можер остановился и, присвистнув, огляделся вокруг. Он стоял на мраморном полу с пучками солнечного света на нем сквозь витражные окна. Над его головой – высокий куполообразный свод с поперечными балками, вправо – ряд арок. Дуги сводов, украшенные затейливой резьбой и изображениями святых, основаниями упираются в массивные капители. Те венчают мраморные, высотой в два человеческих роста, колонны с каннелюрами и опоясаны каменным узором из сочетания листьев ландыша и лилий. Эту аркаду сверху объединяет галерея с редкими узкими окнами, меж ее полом и сводами – аркатурный пояс[13] из полукружий цветов и листьев, перемежающихся с диковинными животными. Слева над такою же аркадой – фрески на библейские сюжеты, впереди – иконостас, к которому ведут ступени.

От всего этого веяло тленом, удушьем, затхлым запахом подземелья; все было мрачным, неживым, в воздухе будто витала сама смерть, смрадным дыханием своим умерщвляя все, попадавшееся ей на пути.

Можер поежился. Ему стало не по себе в этом царстве уныния, среди лампад, свечей, икон с ликами мертвецов. Оглядываясь вокруг, он думал, не оживить ли этот храм, устроив в нем танцы.

А аббатиса тем временем рассказывала, что их прежняя обитель в Сите называлась именем святого Кристофора, была построена в шестом веке и находилась близ Божьего дома. Но неожиданно стены церкви пошли трещинами, и рухнуло полнефа. Герцог велел невестам Христовым перебраться в Нотр-Дам де Шан; церковь превратили в аббатство и обнесли стеной. По окончании ремонтных работ монахини вернутся на прежнее место.

Пока настоятельница просвещала таким образом своего племянника, который тем временем обдумывал план предстоящих действий, они обогнули скамьи, миновали колонны и остановились у входа в поперечный неф, называемый трансептом. Слева от них – алтарь, за ним иконостас, дальше – апсида. Они поднялись по лестнице на второй этаж.

– Кто это? – спросил Можер, кивая на иконы, развешанные по стенам. – Никак, святые? Похоже, и женщины здесь.

– Истинно, сын мой, сие – великомученицы за веру Христову, – с умилением, мелко крестясь, вперила взгляд в лики святых настоятельница.

– Какие-то они дохлые, будто сонные мухи, – зевнув, сделал заключение Можер, пробежав глазами по ряду. – И все похожи одна на другую, будто близнецы. Как вы только различаете, матушка, кто есть кто? Вот эта, например, крайняя справа, посмотришь не нее – и в сон тянет. Не спала, что ли, сама три ночи кряду?

– Это святая Евлалия, – тотчас принялась разъяснять аббатиса, желая просветить дорогого гостя. – Она жила в Испании во времена императора Диоклетиана и сразу возлюбила Иисуса Христа своим чистым сердцем. У нее нашлись единомышленницы, и все вместе они образовали христианскую общину. В то время, надо сказать, были жестокие гонения на христиан, и дева Евлалия решила, что пострадает за своего небесного жениха, который поможет ей вытерпеть муки (Можер ухмыльнулся). И отправилась она в дальнее путешествие. И увидев однажды капище и язычников вокруг, уличила она их в поклонении сатане, образ которого воплощали деревянные идолы. И сказала она, что те, кто не почитает истинного Бога, будут гореть в пламени адовом, и нет им спасения от этого. Услышав это, раздели язычники невесту Христову и стали бить ее палками по спине. Тогда судья потребовал отречься ей от своей веры, ибо ему стало жаль ее, такую молодую. Но она ответила, что не боится побоев, ее защищает Христос, а его, судью, за неверие Господь осудит в день Страшного суда на муки вечные. И распяли за это деву на кресте, и рвали тело ее кнутами с крючьями на концах, а потом срезать начали кожу с тела ее. Но она лишь прославляла имя Господнее. А перед смертью предала чистую душу свою Господу, и вылетела из нее белая голубица, и воспарила к небесам.

– Жаль девчонку, – глубокомысленно изрек Можер. – Могла бы принести пользу земному жениху, чем позволить сдирать с себя кожу живьем во имя небесного. Ненормальная…

– Можер, как ты можешь! – всплеснула руками настоятельница. – Ведь она святая! Невеста Христова!

– А он что, нарочно позволяет терзать их тела, чтобы потом души их забирать себе? Зачем они ему? Тоже мне, гарем. Уж не знаю, что он за жених такой, только я предпочитаю тело вместо души.

– Потому он – Бог, а ты охальник! – сурово воззрилась на своего родственника мать Анна.

– Ладно, к этому мы еще вернемся, – оборвал ее Можер движением руки. – А кто вот эта? – он указал на вторую икону. – Надеюсь, она поумнее первой? Хотя, поглядеть на нее, так подумаешь, будто она только что похоронила собственную мать или ее бросил любовник.

– А это святая мученица Фотина, – начался следующий рассказ. – Знаешь, кто она? Та самая самаритянка у колодца, что дала напиться Христу. Тогда он поведал ей, что он мессия, и она уверовала в него и стала проповедовать о нем, как о Спасителе рода человеческого. Господь сказал ей, что ее ожидают страдания, но она отправилась в Рим и стала проповедовать там слово Божье. Ее схватил Нерон и велел железными молотками раздробить ей кисти рук, но, увидев, что это не помогло, он приказал совсем отсечь их. Но и это не возымело действия, ибо Христос охранял ее. Тогда Нерон отвел Фатину во дворец, и там она обратила в веру Христову дочь императора и сто ее рабынь. Узнав об этом, Нерон приказал живьем содрать кожу с непокорной и бросить ее в колодец, а потом достал ее из колодца и водворил в темницу. Затем приказал ей отречься от Христа, тогда, мол, он сохранит ей жизнь. Но Фатина не пожелала повиноваться ему, и он снова бросил ее в колодец, где она и отдала Богу душу.

– Вот так святая! – рассмеялся Можер. – Да как же она жила потом без кожи, в темнице той и в колодце?

– Бог избавил ее от мучений, даровав ей силы, – назидательно молвила настоятельница.

Можер некоторое время глядел на нее, решая, не тронулась ли умом в стенах этого монастыря дочь его предка Роллона. Аббатиса тем временем, воодушевленная его молчанием и расценившая его взгляд как поощрение ее рассказов о жизни святых, пустилась дальше по волнам памяти:

– А вот следующая, видишь? Знаешь, кто это?

Можер посмотрел туда, куда она указывала рукой.

– Вот эта? У нее такое опрокинутое лицо, будто ее только что ограбили.

– Не богохульствуй. Это святая Агата Сицилийская, знаменитого роду. Приняв крещение, из любви к Христу она решила сохранить девственность.

– Зачем? – рассмеялся Можер. – Не все ли ему равно?

– Значит, не все равно, – укоризненно посмотрела на него аббатиса. – Не перебивай меня. Так вот, кандидат в ее женихи, некий римский наместник, потому и получил отказ и устроил на нее гонения. Он арестовал ее, в своих гнусных целях приставил к ней распутных женщин, но, потерпев неудачу, пытал ее. И тут вмешалась рука провидения, ибо началось страшное землетрясение. Испугавшись, мучитель перестал истязать жертву, но та не выдержала пыток и умерла, воспарив чистой душой к царю небесному.

– Хилый какой-то ухажер попался ей, – пробурчал Можер, – не смог справиться с малышкой.

– Что ты там бормочешь? – поинтересовалась мать Анна. – Не богохульства ли какие? Не смей!

– Ну что вы, матушка! – напустил на себя серьезность нормандец. – Как можно… в храме! Но что это за толпа? – он указал на следующую икону. – Сколько их тут, и не счесть. А лица! Глядя на них, подумаешь, что все они страдают от запоров.

– Можер, прекрати сейчас же! – сурово указала племяннику на его неподобающее поведение настоятельница. – Если бы ты знал, что за люди здесь изображены, то не говорил бы так.

– Что же это за люди?

– Святые готские мученики! Когда они, числом в триста с небольшим человек, совершали богослужение в храме и прославляли Бога единого, то готский царь Унгерих приказал поджечь храм, и эти святые люди сгорели за веру Христову.

– А что, нельзя было выбраться? – со всей серьезностью спросил Можер.

– Они погибли за Бога нашего и во имя веры Христовой, а потому были счастливы умереть за это.

– И Богу, надо думать, это пришлось по нраву? – не мог не съязвить Можер. – Однако ему не откажешь в человеколюбии.

Аббатиса открыла было рот, собираясь выплеснуть водопад возмущений, но племянник опередил ее.

– А вот этот, матушка? – он указал на следующую икону. – Отчего он нарисован с такой кислой физиономией, будто у него живот пучит?

– Это святой апостол Иаков, родной брат Иоанна Богослова! – и аббатиса медленно и самозабвенно осенила себя огромным крестом.

– Чем же он так знаменит, что у вас чуть рука не улетела к небесам?

– Как! Разве тебе его имя ничего не говорит? – возмутилась настоятельница.

– Совершенно, – пожал плечами Можер. – Откуда мне знать, что он там еще натворил?

– Натворил! – всплеснула руками мать Анна, возведя глаза к потолку. – Да как у тебя язык повернулся сказать такое?

Можер подумал, что не стоит раньше времени портить отношения со своей дражайшей родственницей. Вот когда дело будет сделано… И он улыбнулся, вообразив сцену вопиющего богохульства и, как следствие этого, уже слыша в свой адрес весь запас проклятий из багажа дочери викинга Хрольфа.

– Ну, вот, ты и заулыбался, значит, вспомнил и проникся любовью к святому Иакову, – сразу поостыла аббатиса. – Это потому, что ему дано было увидеть Преображение Господне и быть при молитве Иисуса в Гефсиманском саду. После Вознесения Господа он проповедовал слово Его и говорил о Нем, как о Спасителе. И он первый из апостолов принял мученическую смерть от Ирода, который повелел снести ему голову. Помолись ему, сын мой, помолись же!

– Зачем? Я ему ничего не должен, – поглядел нормандец на свою набожную родственницу.

Настоятельница отшатнулась от него:

– Правнук Роллона Великого и внук Гильома Длинный Меч, говорю тебе, ты богохульник, не почитаешь Христа и святая святых – церковь нашу! Как можешь ты не благоговеть пред ликом апостола, не молиться и не верить?!

Можер почувствовал, что уже не может сдерживать себя.

– Хотите знать правду, матушка?

– Правда в слове Божьем и деяниях Его! Она в душе каждого, кто верит в Спасителя и пред кем святой Петр раскроет врата Эдема. Ибо к жизни небесной должен стремиться каждый, дабы не разверзлись перед ним хляби адовы, и не попал он в котел к сатане…

– Я давно уже перестал верить во все эти сказки! – резким махом руки оборвал Можер патетическую тираду аббатисы. – Да вы, если вдуматься хорошенько, и сами не верите во все эти выдумки. Никто не верит, даже сам папа (у бедной тетушки отвалилась челюсть, и глаза полезли на лоб). Но дело все в том, что церковникам нужна вера, ибо она дает власть над людьми. Власть небесную! А эта будет пострашнее светской, ведь речь идет о спасении души; всем охота попасть в рай и никому – в ад. Вот для чего нужна религия, ловко придуманная дальновидными мошенниками. Все это – не что иное, как небесный аппарат превращения людей в безвольных рабов!

Настоятельница тяжело дышала. Ей явно не хватало воздуха. Глядя на своего внучатого племянника, как на демона из преисподней, явно выбитая из колеи, она, побелевшими пальцами прижимая к себе распятие, лишь бормотала спасительную молитву.

– Да не волнуйтесь вы так, дражайшая моя родственница, никто не собирается покушаться на ваше религиозное благочестие, – поторопился Можер успокоить старушку. – Отправляйте себе спокойно ваши службы, выполняйте обряды, молитесь хоть богу, хоть дьяволу – по мне так все едино, – но не пытайтесь вашими богомольными штучками воздействовать на мой разум! Я давно уже уяснил, что к чему, и вы только что слышали об этом.

Настоятельница пытливо вгляделась в лицо Можера, пытаясь понять, не шутит ли он. Но не увидела ничего, кроме легкой пренебрежительной усмешки и, чувствуя, что все ее красноречие ни к чему не приведет, сокрушенно покачала головой.

– Ах, Можер, – только и простонала она, – ты теперь уже не спасешься. Ты безбожник.

– Никогда не считал это ни пороком, ни недостатком, – ответил нормандец.

– Но скажи, – продолжала аббатиса, не отводя от его лица изучающего взгляда, – кто научил тебя всему этому? Я помню, ты никогда не был прилежным учеником и добрым христианином. Часто вступал в пререкания с местным священником и любил отпускать шутки, которые выводили его из себя. Но раньше ты лишь посмеивался, а сейчас одержим бунтарским духом! Кто мог внушить тебе мысли о никчемности религии, ее предназначении, ее сущности и месте в жизни? Ведь ты рассуждаешь не как гностик[14], манихей[15] или павликианин[16], а как безбожник, человек, не верящий ни во что! Тебя вовлекли в какую-то секту, Можер? Ты связался с еретиками, и они учат тебя не верить в Бога?

– Как можно верить в то, чего никто никогда не видел? – ответил на это Можер, вспоминая уроки монаха Рено. – Чего не было, нет и никогда не может быть! Все это создано человеческим воображением как легенда, миф, красивая сказка для слабых духом! Люди не хотят думать и отдают попам свои последние сбережения, да и себя в придачу, ведь, опутанный ложью, человек становится рабом того, кто эту ложь проповедует. В данном случае – церкви!

Аббатиса устало опустила взгляд и тяжело вздохнула. Потом, подняв голову, медленно и поочередно оглядела иконы с изображениями святых, о жизни которых она только что так самозабвенно рассказывала своему дорогому, увы, не понимающему ее родственнику. Выходит, все ее благочестивые намерения воздействовать на его душу были напрасны?

– А лики святых? – негромко спросила она, переводя взгляд на Можера. – Ужели ты и им не веришь?

Нормандец пробежал глазами галерею портретов и резюмировал:

– Если они и в самом деле существовали, то всю эту шайку я назову не иначе как сборищем остолопов.

Аббатиса покачнулась. Можер бережно поддержал ее под руки.

– Что с вами, тетушка?

– Ничего, – медленно, чуть слышно прошептала мать Анна.

– Да ведь вы чуть не грохнулись в обморок, дьявол меня забери!

Трясущимися руками аббатиса стала шарить у себя на груди, пытаясь схватить распятие.

– Оставьте вы в покое вашу деревяшку, – взял ее за руки Можер, – ничего, кроме лишнего волнения, она вам не принесет. Пойдемте лучше в приемную, там отдохнете и успокоитесь, а потом я изложу суть дела. Ведь вы, надеюсь, не откажете внучатому племяннику в его маленькой просьбе?

– Ах, мне теперь уже все равно, – устало пролепетала аббатиса, бледнея на глазах. И вдруг промолвила, вся оцепенев: – Мне кажется, я попала в объятия сатаны, и он теперь уже не отпустит меня, невзирая на мои молитвы…

– Отпустит, матушка, и притом непременно, – широко улыбнулся Можер, – но для этого нам с вами надо пройти в комнату для гостей. Там он станет бессилен.

Аббатиса тяжело подняла на него из-под старческих век блеснувший надеждой взгляд:

– Ты уверен в этом?

– Уверен ли я? Конечно, черт побери!

Аббатиса снова потянулась за распятием.

– Вот ведь привычка, – усмехнулся Можер, снимая цепь с ее шеи и вкладывая распятие ей в руку. – Чуть помянут нечистого – сразу за крест! Ну ладно, ладно, вот вам ваш амулет, осеняйте себя знамением, а то и в самом деле бесы утащат вашу душу в ад.

У аббатисы подкосились ноги. Охнув, она стала оседать. Можер, отпустивший было свою благочестивую родственницу, вновь подхватил ее под руки, не дав упасть.

– Нет, этак мы с вами никогда не дойдем, клянусь рогом дьявола. Вот если бы я знал доро… Э-э, дорогая тетушка, да вы совсем плохи; видно, мне придется нести вас на руках. А где же ваше распятие? Ну вот, обронили, вон оно валяется на полу… Тысяча чертей, матушка, я, кажется, наступил на него, и оно треснуло!

Услышав об этом, бедная аббатиса закатила глаза и, взмахнув руками, собралась уже упасть навзничь, но Можер, быстро подняв распятие, успел подхватить ее на руки. Потом пошел со своей драгоценной ношей вперед по коридору, размышляя, что теперь делать с так некстати впавшей в беспамятство родственницей.

Вдоль стены тянулись кельи монахинь. Можер пнул ногой одну из дверей; та широко распахнулась, чуть покосившись при этом. Нормандец заглянул внутрь. На него испуганно глядели глаза молодой монахини. В замешательстве она совсем забыла о том, что при появлении всякого незнакомого лица ей, согласно уставу, надлежит скрестить руки на груди и низко поклониться.

– Святые небеса! Мать аббатиса! – в страхе воздела руки к груди Христова невеста. – Что с ней?.. – она вперила взгляд в лицо гостя. – Ей плохо? Не умерла ли она, упаси Бог?..

– Ничего страшного, обычный обморок, – ответил Можер.

– Но что же делать? Надо как-то ей помочь, – и монахиня попыталась подойти поближе к лежащей без чувств на руках у незнакомца настоятельнице.

– Довольно болтать! – пригвоздил ее взглядом к месту Можер. – Чем охать да причитать, скажи лучше, где ее келья?

– Немного дальше по коридору. Идемте, я покажу дорогу.

Можер развернулся и вышел. Монахиня – за ним. В коридоре уже толпились ее товарки, в недоумении глядя на необычного посетителя с их настоятельницей на руках.

– Ба, сколько невест, оказывается, у Сына Божьего! – воскликнул Можер, разглядывая юных дев. – Любопытно, зачем они ему, если он не трогает ни одной?

Монахини, сбившись в кучку, в ответ на это наивно захлопали глазками.

– Что здесь такое? – протиснулась вперед одна из них, в таком же монашеском одеянии, с виду постарше других. – Что вы здесь делаете, господин?

– Я? – поглядел на нее гость. – Держу на руках вашу настоятельницу, черт побери!

У монахини округлились глаза:

– Запрещено упоминать нечистого в храме. Разве вы этого не знаете?

Можер хотел было уже ответить, но хозяйка кельи потянула его за рукав:

– Идемте же скорее, я отведу вас.

– В чем дело, сестра Юлия? – спросила у нее старшая. – Куда вы собираетесь отвести этого человека?

– В келью настоятельницы, вы же видите, она…

– Оставайтесь здесь, я сама провожу.

– Хорошо, сестра Барбета, – покорно ответила монахиня.

– Я наставница послушниц, – объяснила старшая Можеру и указала рукой в глубь коридора. – Идите за мной.

Когда Можер бережно уложил аббатису на ложе, сестра Барбета тотчас взяла ее за руку, повыше кисти. Нормандец, бесцеремонно усевшись на стул у изголовья, с любопытством наблюдал за ней. Она выпрямилась.

– Все в порядке. Мать Анна сейчас должна прийти в себя. А я хотела было послать за врачом… – сестра Барбета подняла бесцветный взгляд на гостя. – О вас мне уже доложили. Я думала, вы в приемной, а вы здесь… Я никак не ожидала.

– Вашей настоятельнице вздумалось ознакомить меня с красотами обители, вот объяснение этому. Мы стали подниматься по лестнице. Она с трудом преодолела эти злосчастные ступени, а потом, поглядев на лик святого Иакова, внезапно расчувствовалась, побледнела и едва не упала. Хорошо, что я оказался рядом.

– Ах, она у нас такая набожная и чувствительная; какой-либо рассказ из жизни святых великомучеников способен потрясти ее воображение и заставить даже рыдать. Видимо, так и случилось…

– А тут еще тяжелый подъем… – поддакнул Можер.

– Да, да, – закивала собеседница, – мать настоятельница уже в преклонных годах, мы сколько уж раз советовали ей поберечь себя… А может быть, эта неожиданная встреча с вами так взволновала ее, ведь вы с ней, как сообщила сестра Моника, давно не виделись.

– Безусловно, повлияло и это.

– И чего это ей вздумалось водить вас по церкви, а потом взбираться на хоры, ума не приложу, – поднимая брови, недоумевала сестра Барбета.

– Она пожелала удовлетворить мое любопытство, ведь я никогда не был в монастыре и даже не подозревал, что здесь столько дев! Но с какой стати, хотелось бы знать, они вздумали уйти от мира и запереть себя в этих мрачных стенах? Ведь они совсем юны! Ужели им так надоела свобода, где можно веселиться, петь, плясать, любить?

– Иные попали сюда не по своему желанию, – неохотно стала объяснять монахиня. – Монастырь – удобное место, чтобы избавиться от груза. Но много и тех, что пришли сами, по доброй воле.

– И они что же, сразу становятся монахинями?

– Нет, вначале они испытуемые, затем послушницы.

– А потом этих юных созданий, попавших сюда по недомыслию или чьему-то злому умыслу, всю жизнь кормят баснями о святых?

– Это не басни, это Священное Писание, – смиренно ответила монахиня.

– Брось! Оглянись вокруг: мир прекрасен! Зачем гнить заживо в обществе размалеванных уродцев, развешенных по стенам? Ужели ты и вправду веришь во все это?

– Что, как не вера в Бога и почитание святых апостолов спасает человека, ибо тогда ему уготована на небесах жизнь вечная, – заученно отчеканила сестра Барбета.

– Тьфу ты! – плюнул Можер. – А известно ли тебе, что вера выдумана, дабы внушить людям страх перед церковью, перед властью?.. Ну да черт с вами со всеми, когда-нибудь одумаетесь. Скажи-ка мне лучше, а эти послушницы… долго ли им до пострига в монахини?

– Срок достаточно большой: два года.

– Вот оно что… – протянул Можер, подумав, что возлюбленная Роберта, выходит, еще не давала обетов, а значит, его задача облегчается.

Они перемолвились еще несколькими фразами, и тут сестра Барбета, не сводившая глаз с настоятельницы, воскликнула:

– Ах, смотрите, мать Анна, кажется, приходит в себя!

Можер тем временем мучительно соображал, как ему вызволить из монастыря дочь барона. Если та согласна, работу можно считать выполненной; ну а если нет? Что ж, тогда… И нормандец радостно потер руки в предвкушении похищения средь бела дня. Это представлялось ему весьма забавным. Что касается трудностей в этом деле, то он попросту их не видел, уповая, как всегда, на стремительный натиск и свою силу.

Аббатиса тем временем глубоко вздохнула, огляделась и, усевшись на кровати, холодно посмотрела сначала на Можера, потом на наставницу послушниц. Бледность с лица аббатисы исчезла, она выглядела уже как обычно.

– Сестра Барбета, зачем вы здесь, разве я вас звала? – спросила она.

– Матушка, вам было так плохо, что мы решили уложить вас в постель.

– Мне что, и в самом деле стало плохо, Можер? – перевела аббатиса взгляд на нормандца. – А отчего, как ты думаешь? Ах, я плохо припоминаю… Кажется, мы шли по коридору мимо икон святых великомучеников…

– Вот именно, матушка, и один из них вам подмигнул.

Старушка, вся затрепетав, уставилась на племянника.

– Подмигнул? Мне?..

– Ну а кому же еще? Кроме меня и вас, там никого не было.

– Так ты говоришь… – аббатиса взволнованно взяла Можера за руку. – А ты не обманываешь меня?

– Я видел собственными глазами, клянусь тиарой папы римского!

Аббатиса встала, прошлась по келье и остановилась у окна. Потом обернулась, глаза ее горели живейшим интересом.

– Кто же именно? Ты не запомнил, Можер?

– Подмигнул? Ну как же… Вы еще успели назвать его по имени.

– И кого я назвала?..

– Апостола Иакова, того, кто брат Иоанна Богослова.

Аббатиса в пылу самозабвения молитвенно воздела руки к небесам:

– Благодарю Тебя, Господи, Ты услышал меня и послал мне в этом свой знак через улыбку одного из апостолов Твоих. Теперь я сестра его во Христе, и да пребудут с братом моим Иаковом и со мною вечная благодать небесная и Божье слово твое! И да святится имя твое…

Тут она, положив руку на грудь, внезапно замолчала и растерянно уставилась на внучатого племянника. Сияние небесное из ее глаз вмиг улетучилось, теперь они излучали страх.

– Можер, где мое распятие?.. Я потеряла его!!!

Она упала на колени и, стукнувшись лбом об пол, запричитала:

– Теперь я проклята вовек… Бог не простит мне! Демоны подкрались ко мне во тьме и выкрали крест, символ веры, ибо исходящий он от Христа, Господа нашего, на коем принял он страдания наши. И да низвергнется за это гнев Его с небес на нерадивую дочь свою, и да проклята будет она во веки веков…

Можер все это время посмеивался втихомолку. Наконец не выдержал:

– Да вот оно, ваше распятие, тетушка, черт вас возьми! Только избавьте мои уши от вашей религиозной болтовни.

Аббатиса бросилась к нему, схватила распятие, покрыла его поцелуями и, не выпуская из рук, вновь упав на колени, принялась возносить молитвы Господу за то, что он не позволил лукавому погубить ее душу.

Шумно вздохнув и отвернувшись в сторону, Можер негромко произнес:

– Еще немного, и один из нас сойдет с ума – либо она, либо я.

Сбоку от себя он услышал торопливый шепот. Повернувшись, увидел, как сестра Барбета, закатив глаза и сложив руки на груди, горячо молится. И прибавил:

– Будь проклят тот день, когда я решился войти в этот дом сумасшедших! Скорее бы выбраться отсюда. Бедняга Рено, он меня уже заждался.

Аббатиса, перебрав всех святых и пробубнив все известные молитвы, во всяком случае, их начало, наконец выдохлась. Можер, в который уже раз ругавший себя в душе за необдуманную шутку с апостолом, облегченно вздохнул.

– А теперь, матушка, – объявил он в наступившей тишине, – я должен напомнить вам о моей просьбе. Надеюсь, вы не забыли об этом?

И повернулся к монахине. Та, сразу же поняв, что ее присутствие отныне вовсе не обязательно, поднялась с места.

– Спасибо, девочка, ты нам очень помогла, – расцвел в улыбке внучатый племянник аббатисы, но тут же поправился, увидев, как у монахини отвисает челюсть: – То есть я хотел сказать, сестра Барбета…

Челюсть вернулась на место.

– Ступайте, дочь моя, – кивнула настоятельница, – нам нужно поговорить.

Кротко поклонившись, монахиня вышла.

– Дело вот в чем, дорогая тетушка, – начал Можер. – Среди ваших послушниц есть некая особа, нашедшая приют в монастыре весной этого года. Ее зовут Гердой, вернее, звали. Ныне она сестра Инесса. Помните, мы говорили об этом в начале нашей встречи?

– Конечно, помню, она даже внесла за себя вклад: золотое кольцо, доставшееся ей от матери; единственное, что у нее было, – ответила аббатиса. – Но почему ты интересуешься?

Можер припомнил разговор с монахом о вкладе в монастырь, который необходимо вернуть.

– Потому что это колечко украдено из королевского дворца. Так полагает король. Но он может и ошибаться. На всякий случай он сообщил мне приметы этого кольца, но, поскольку его нельзя увидеть, то этим делом займутся судьи, которые нагрянут в вашу обитель с инспекционной проверкой по приказу короля. Дело грозит скандалом, тетушка, вряд ли это придется по вкусу епископу и всей вашей церковной общине.

– Святая Дева Мария! – всплеснула руками аббатиса, округлив глаза. – Недоставало еще, чтобы монастырь обвинили в воровстве, а меня объявили воровкой! Боже праведный! Можер, значит, тебя прислал король?

– Да, тетушка, я приехал сюда по его приказу.

Она схватила его за руки; блуждающий взгляд, остановившись, уперся в глаза дорогого гостя:

– И если окажется, что вещь краденая, то это будет означать…

– …что вы приютили в своем монастыре воровку, не поинтересовавшись даже, кто она и откуда. А может быть, она собирается и вас ограбить, а потом улизнуть, об этом вы подумали?

Настоятельнице стало трудно дышать, она схватилась рукой за горло:

– То-то она мне показалась подозрительной: всё молчит, не смотрит ни на кого… Но что же делать, Можер?.. Помоги мне!

– Все дело в перстне. Если бы я смог посмотреть на него, беды удалось бы избежать. Но, поскольку вы говорите, что это невозможно… – и Можер поднялся со стула, словно собираясь уходить.

– Я сказала?.. – вытаращила глаза аббатиса. – Разве я говорила, что это невозможно? Когда же? Напротив, возможно, нет ничего легче, и если только в этом дело…

– Именно, матушка.

– Тогда я немедленно схожу и принесу этот перстень! Жди меня здесь, я скоро.

И аббатиса, с несвойственной ей живостью, бросилась вон из кельи.

– Пришлите ко мне эту послушницу, я должен с ней поговорить, – крикнул ей вдогонку Можер.

– Да, да, конечно, она тотчас же будет у тебя, – послышалось в ответ.

Можер усмехнулся, покачав головой. Он и не предполагал, что его выдумка произведет столь блестящий эффект. И подумал, что дело уже сделано. Но не знал, сколь крепко церковь умеет держать свою добычу.

Очень скоро в келью робко вошла юная послушница, облаченная в темное покрывало с нагрудником. Ее нельзя было назвать красавицей; широко расставленные глаза и далеко не идеальная форма губ не позволяли утверждать это. Увидев гостя, она скрестила руки на груди и низко поклонилась.

– Подойди поближе, – потребовал Можер.

Она подошла, сделав два шага.

– Еще ближе! Еще! Вот так. Стой рядом, а я сяду, иначе говорить будет невозможно. Тебя звали Гердой, а сейчас ты сестра Инесса, верно?

В ответ легкий кивок, потупленный взгляд.

– Зачем ты убежала в монастырь? Неужто на воле хуже, чем в этой дыре? Молчишь? Ну да мне и без того все известно: причиной тому несчастная любовь к сыну короля, которого ты недостойна.

Герда подняла робкий взгляд:

– Он был тогда сыном герцога. А теперь… Разве я могла знать?..

– Понимаешь, стало быть, что ты ему не пара?

Снова кивок в ответ.

– Ты все еще любишь его? Скажи мне честно, ничего не бойся, пойми, я твой друг.

Герда залилась краской и, вновь потупив взгляд, опустила голову.

– Я тебя прекрасно понял, малютка. Не желая навлекать на свою семью гнева герцога, ты скрылась здесь, не предполагая, что очень скоро монастырская жизнь опостылеет тебе. Теперь ты с радостью покинула бы это узилище, но, не зная, как это сделать, проклинаешь судьбу. Так ли я говорю?

– Да, – чуть слышно пролепетала юная затворница и залилась слезами.

– Отлично, девочка! А теперь слушай меня внимательно. Я помогу тебе, если ты мне обещаешь, что будешь послушной, и в дальнейшем, выйдя из этого склепа, станешь делать все так, как я скажу. Ты веришь мне? И обещаешь?

– Да, господин, – внезапно горячо заговорила юная послушница. – Клянусь Богом, я сделаю все, как вы скажете, только вытащите меня отсюда, ведь это тюрьма, я с ума схожу, я здесь погибну!..

– Увы, крошка, ты права; здесь обретают веру, но теряют разум. В миру ты можешь не верить ни во что, зато останешься с головой. Итак, заключим договор: я тебе – свободу, ты мне в ответ – свое послушание. Но не волнуйся, оно ни в коей мере не затронет твоего целомудрия. Согласна?

– Я ведь уже сказала вам, мне осталось только вновь поклясться.

– Этого уже не требуется. Теперь еще несколько слов, пока не вернулась аббатиса.

Когда мать Анна вошла, Можер решительно ей объявил:

– Она ни в чем не сознаётся. Но, чувствую, за ней кроется грешок. Поможет в этом разобраться лишь один человек – король!

– Посмотри на ее вклад, – аббатиса протянула Можеру перстень. – Ты говорил, что сможешь определить, не ворованный ли он. Быть может, на девочку собираются возвести напраслину?

Перстень был не из простых, иначе монастырь отказал бы Герде в приюте. Можер долго крутил его в руках, тщательно разглядывая со всех сторон, наконец, закончив осмотр, объявил:

– Мне трудно разобраться. Я покажу это кольцо королевскому ювелиру, только он сможет обнаружить приметы, известные лишь королю. Он же определит, настоящий здесь камень или поддельный. Я уношу его с собой, тетушка.

Мать Анна, которая по довольному выражению лица своего племянника уже решила, что перстень не ворованный и останется в монастыре, при последних словах Можера вздрогнула.

– А если окажется, что он краденый? – с замирающим сердцем спросила она.

– Тогда эту юную послушницу будут судить, и вам ее больше никогда не увидеть.

– А если он не краденый?..

– Боюсь, и в этом случае она к вам не вернется, тетушка. Желая загладить свою вину перед ней, король конечно же пожелает исполнить ее заветное желание, а оно, как вы сами мне сообщили, заключается в том, чтобы покинуть стены этого монастыря. Не говоря уже еще об одном: этот перстень и в том, и в другом случае потерян для вас навсегда.

Аббатиса побледнела. Только теперь она поняла, какие клещи мертвой хваткой вцепились в нее. Да, но девчонка! Ведь она теперь принадлежит церкви, как может король забрать ее отсюда? Это был единственный козырь, и аббатиса тотчас пустила его в ход.

– Полагаю, послушница на время следствия останется здесь? – спросила она, надеясь, что в случае неоправданных подозрений перстень в виде вклада обязательно вернется в монастырь. В противном случае епископ встанет на защиту сестры Инессы. Он постарается убедить короля в том, что ее попросту оклеветали, что это козни дьявола, который либо затуманил ум короля, либо выкрал у него перстень, дабы очернить юную невесту Христову. Что же касается заветного желания послушницы, то нетрудно будет запугать ее муками ада, если она вздумает своевольничать. Да она и не посмеет. И никто, кроме епископа или священника, не вправе расторгнуть обряд посвящения.

Так подумала аббатиса. Но то, что она услышала в ответ, выбило у нее почву из-под ног.

– И не надейтесь, тетушка, – Можер поднялся и, шагнув, взял Герду за руку. – Король приказал мне доставить эту девицу во дворец, и я ее доставлю, клянусь бородой вашего отца!

– Можер, ты не смеешь! – попыталась воздействовать аббатиса на сознание племянника, преграждая ему дорогу. – Сам епископ произвел обряд посвящения испытуемой в послушницы на ступенях алтаря, и ее облачили в покрывало! Лишь с позволения епископа или в случае смерти отца послушница может покинуть обитель.

– Ну что касается отца, то он, как вы знаете, жив и здоров, а на вашего епископа мне ровным счетом наплевать.

И нормандец, держа за руку юную послушницу, направился к выходу из кельи.

Аббатиса кинулась к двери и загородила ее собою.

– Можер, я не выпущу тебя! Оставь сестру Инессу здесь! Ты не смеешь святотатствовать, это обитель Христа!

Можер широко улыбнулся.

– Ведь вы меня знаете, матушка, если что-то взбрело мне в голову, то меня уже ничем не остановить. Поэтому, прошу вас, отойдите с дороги и не мешайте мне пройти.

Аббатису это явно не устраивало. Она знала, что получит нагоняй от епископа: среди бела дня у нее на глазах выкрали Христову невесту! Слыханное ли дело! Поэтому она вытащила из кармана ключ и быстро щелкнула им в замке.

– Ах, тетушка, как это необдуманно с вашей стороны, – покачал головой Можер. – Ведь теперь мне придется выломать эту дверь плечом. Отойдите хотя бы в сторону, чтобы я мог попробовать, получится у меня это или придется отойти для разгона.

– Бессовестный! Неужели ты осмелишься выломать дверь в моей келье?

– Из уважения к вам, дорогая родственница, я не стану этого делать, а открою дверь тем ключом, который вы положили в карман. Думаю, вы дадите мне его, ведь вам не хочется жить в келье с выломанной дверью?

И Можер протянул руку. Аббатиса быстро вытащила ключ и спрятала его у себя на груди.

– Надеюсь, ты не позволишь себе прикасаться ко мне? – с вызовом спросила она, по-прежнему не сходя с места.

– Напрасно надеетесь, тетушка, – невозмутимо ответил Можер. – Но не трепещите, я не стану шарить у вас за нагрудником, однако мне придется ухватить вас за бока. Увы, но винить в этом вы должны саму себя. Сожалею, но выбора у меня нет.

С этими словами Можер поднял аббатису, отнес в сторону и опустил на пол, шагах в пяти. Но не успел он подойти к двери, как его тетушка вновь была на своем посту.

– Можер, бесстыдник этакий! Если ты не боишься раздавить меня в своих объятиях, то побойся хотя бы кары небесной! Ведь Бог видит все, и он накажет тебя!

– Бог, тетушка, в данный момент потешается над вами и, готов дать голову на отсечение, сгорает от любопытства увидеть дальнейшее. Мне не хочется обманывать его ожиданий, а потому я повторю операцию, но на этот раз отведу вас подальше.

И Можер отнес настоятельницу в самый дальний угол кельи, теперь уже шагов на десять. Однако она вновь опередила его и, едва нормандец взял за руку сестру Инессу, была уже у двери.

– Учти, Можер, дверь крепкая, из хорошего дерева, и тебе ее не разбить. А если ты снова применишь ко мне насилие, я позову на помощь.

– Кого? – усмехнулся племянник. – Своих монахинь, целый отряд которых я смету одним лишь своим дыханием? Бросьте, тетушка, и отдайте мне ключ по-хорошему. Дверь и монахини при этом останутся целы, да и вы перестанете порхать по воздуху, это в ваших-то годах!

– Нет! – твердо ответила аббатиса.

– Ах, тетушка, подумать только, какой трогательной была наша встреча и каким постыдным и ужасным для вас может оказаться наше прощание. – Можер огляделся вокруг и остановил взгляд на высоком шкафу, стоящем у стены, близ кровати. – Как вы меня разочаровали! Да и бога тоже. Он теперь гадает: когда же это аббатиса кончит летать по своей келье? Честное слово, ему до смерти хочется посмотреть вашу посадку. Коли так, не станем обманывать его ожиданий, пусть полюбуется, держась руками за бока от хохота.

С этими словами он в третий раз схватил тетушку, дошел с нею до кровати, высоко поднял свою драгоценную ношу и водрузил ее на крышу шкафа.

– Ну вот, – воскликнул Можер, отряхивая руки и глядя на дражайшую родственницу снизу вверх, – теперь вы стали ближе к богу, к которому всегда взываете в своих молитвах. Уверен, он тотчас услышит вас, едва вы обратитесь к нему, но даже не попытается снять, несмотря на всю вашу набожность. Вам придется подождать, пока ангелы и святые, которых он наверняка позвал, не надорвут животы от смеха, глядя на ваши попытки спуститься на грешную землю. Что же касается меня, то я покидаю эту обитель размалеванных идиотов, глядя на которых вы пытаетесь пробить лбом полы. Прощайте, тетушка! Я, конечно, мог бы еще остаться погостить, да уж больно у вас скучно, к тому же у ворот меня ждет товарищ.

– Можер, сними меня отсюда! – закричала настоятельница, начиная бесноваться на своем насесте. – Ведь какой позор, если меня увидят здесь! Да и никто мне не поможет, а спрыгнуть с такой высоты я не смогу!.. Или ты хочешь, чтобы я переломала себе все кости?

– Кто же виноват, что в вашей келье такой высокий шкаф! – пожал плечами Можер.

Аббатиса, с перепугу забыв про распятие, которым она, надо думать, отогнала бы нечистую силу, не без помощи которой племяннику удалось водворить ее на столь неподобающий трон, продолжала кипеть возмущением и брызгать слюной.

Не слушая больше ее, Можер уперся в дверь плечом. В ответ – ни малейшего скрипа, ни движения. Тогда, отойдя на шаг, он попробовал упереться в дверь руками, но она только чуть пискнула одной из досок и снова не подалась.

Можер усмехнулся и выразительно посмотрел на тетушку. Обрадовавшись было его бесплодным попыткам, аббатиса, увидев этот взгляд, задрожала от страха и сложила крестом руки на груди. Можер, не спуская с нее глаз, сделал по направлению к шкафу шаг, другой, третий… Аббатиса подобрала ноги и вся съежилась, придвинувшись вплотную к стене. Казалось, сейчас случится непоправимое, и с нее станут срывать одежды! Подумав об этом, она воздела руки к небесам и запричитала, взывая к Богу. Потом, вспомнив про распятие, схватила его и, выпучив глаза, выставила вперед. Теперь дьявол или же племянник – в ее воспаленном мозгу это начало сливаться воедино – не посмеет приблизиться к ней! Крест на его пути!

Но Можер, проследив за этими манипуляциями старушки, только расхохотался. Потом, не доходя до шкафа, остановился, развернулся и, разбежавшись, вышиб дверь ногой.

Бедная аббатиса закричала от ужаса: дверь с шумом улетела в глубь коридора и там, гулко ударив в стену напротив, будто поверженный гигант, рухнула с грохотом на пол. Не помогли ни замок, ни петли. От того и другого остались лишь жалкие останки.

Аббатиса завыла, схватившись руками за голову. А по коридору в обоих направлениях торопливо затопали маленькие ножки разбегающихся в страхе Христовых невест. Хорошо, ни одна из них не отважилась подслушивать за дверью или подглядывать в замочную скважину. Это запрещалось уставом.

Нормандец, ведя за руку юную послушницу, вышел из кельи и направился в конец коридора. Затем они спустились по лестнице и, прошествовав аркадной галереей вдоль нефа, вышли во двор. Здесь, у клумб с цветами и вдоль грядок с редисом, луком, салатом и морковью, хлопотали юные монахини и послушницы. Увидев Можера, показавшегося из бокового нефа, будто Голиафа из стана филистимлян, они поклонились и застыли.

При виде их лицо Можера расплылось в улыбке. Он остановился:

– Черт подери, вот когда пожалеешь, что у тебя не десять рук! Целый десяток благоухающих роз сорвал бы я с этих грядок и увез с собой! Недурное пополнение для королевского двора!

Юные невесты Христовы, хихикая, стали перешептываться, не сводя глаз с такого великана, да еще и столь пригожего собой. В это время, надо полагать, позабыты были ими глупые обеты и постные физиономии церковников, призывающих к умерщвлению плоти и воздержанию во славу Христа. И всколыхнулись было, пробуждаясь ото сна, здоровые природные инстинкты в душах юных прелестниц, и щечки уже зарозовели не у одной из них при чарующих звуках манящего в бездну наслаждений живого, настоящего мужского голоса… Как вдруг другой голос – грубый, женский – вывел их из оцепенения:

– Чего вытаращились! Или Божье слово уже не властно над вами, и не страшитесь вы Божьего суда?.. Соскучились по карцеру, плети и власянице?!

Настоятельница! Идет по галерее, направляясь сюда. И вмиг зачахли появившиеся было зеленые ростки, будто ядом плеснули на них, и опустились смиренно долу юные головки, а нежные пальчики вновь принялись выдирать из земли надоевшие сорняки.

– Какого черта, матушка! – недовольно поглядел Можер на подходившую к нему родственницу. – Ей-богу, вы так эффектно смотрелись на своем престоле, что мне пришла в голову мысль позвать живописца. За ним я и отправился. Верите ли, я даже название придумал для будущего полотна: «Вознесение святой Анны». Но коли уж богу угодно было низринуть вас с высоты, то все духовенство нынче же запоет заупокойную по не родившемуся шедевру. Подумать только, какая утрата для религии и всего христианского мира! Великолепная вышла бы икона, не правда ли, крошка? – обратился он к сестре Инессе.

Та, с опаской поглядывая на аббатису, изобразила подобие улыбки. Можер расхохотался, и они отправились дальше.

– Можер, как ты можешь! – идя следом, причитала мать Анна. – Что подумают сестры о мире? Ведь это богохульство! Ты забыл, что здесь монастырь, община невест Христовых!

Нормандец остановился.

– Ваша усыпальница напоминает скорее логово Вельзевула, тетушка. Ей-богу, так и чешутся руки поджечь вашу обитель тумана и печали. Хотите откровенно? На кой черт вообще эти монастыри? Разве это Иисус их учредил? Так ли уж необходимы они для церкви и государства? А этот ваш, так называемый «жених небесный»? Зачем ему столько этих глупышек, в которых вы убиваете женское начало, превращая их в стадо безмозглых ослиц? И разве Бог приказывал запирать человека в келье? Ведь он создал его для общества! Молчите? Вам даже нечего возразить, потому что ни вы, ни ваша Церковь, ни папа не в силах убить правду. Очень скоро, уверен, она заявит о себе. Ваши попы из кожи вон полезут, чтобы ее убить, но она, истекая кровью, все же пробьет себе дорогу к человеческому разуму! Пойдем, малютка, – посмотрел он на Герду, – я отведу тебя в мир живых людей, иначе ты погибнешь в этом царстве мертвых.

– Бог накажет вас за ваши деяния! – подала голос наставница послушниц, следовавшая все это время за настоятельницей. – И Он, и сын Его Иисус призовут вас на суд божий для ответа!

– Похоже, у тебя здорово потемнело в мозгах на религиозной почве, девочка, – с грустью констатировал Можер. – А ведь ты недурна собой и могла бы радоваться жизни и рожать детей…

– У меня есть жених, и его зовут Христос! – с вызовом бросила сестра Барбета.

– Э-э, – протянул нормандец, – да эта овца совсем без мозгов. Легенда о Христе приносит пользу лишь попам, остальных она повреждает в уме. Запомни это, овечка!

– Это неправда! Жизнь Христа описывает Библия! Она не может лгать.

– Нет более лживого документа, чем эти нелепости, выдуманные неизвестными лицами в разное время. Подумай сама, есть ли в каком-либо из сочинений первого столетия упоминание о Христе? Ни в одном, а их было немало! Сделай вывод, пошевели мозгами!

– Это все происки дьявола! – отшатнулась от него сестра Барбета, замахав руками. – Сам сатана говорит устами этого человека. Вы не христианин, вы богохульник! Я пожалуюсь папе!

– Папе? – рассмеялся Можер. – Тогда у меня появится причина явиться к нему в гости и срезать мясо с его задницы на жаркое. Говорят, у папы весьма аппетитный зад. А если ты, овечка, будешь мне еще надоедать, я, пожалуй, заменю одно блюдо другим. Знаешь, что я сделаю? Прежде всего, подожгу этот смрадный вертеп, где у тебя высохли мозги, потом вырву с корнем вон то дерево, – он указал рукой на молодую липку шагах в пяти, в палисаднике, – заострю его топором, затем сниму с тебя штаны и воткну тебе этот кол между ног. А чтобы огонь не пропадал зря, я поджарю тебя в пламени одной из икон, а потом приглашу друзей на пиршество. Да, чуть не забыл, я привяжу к дереву твои ноги, чтобы не сгорели раньше времени и не мешали крутить вертел.

И Можер закатился хохотом.

Монахиня, раскрыв рот, часто закрестилась, другой рукой торопливо перебирая четки. Аббатиса давно уже держала распятие у губ и всё всматривалась в небеса: не грянет ли оттуда гром, не ударит ли молния в ее монастырь, не спустятся ли с небес архангелы с проклятиями на устах, возвещающие слово Божье? Но ничего не происходило, солнце все так же ярко сияло, слепя ей глаза, и она удивлялась, как это Бог не слышит такого святотатства? А если слышит, то почему не накажет?.. И тотчас вздохнув глубоко, аббатиса мотнула головой, отгоняя греховность мыслей: нельзя так, племянник ведь это ее.

Так же часто крестились тем временем и воздевали руки монахини и послушницы у грядок; они прекрасно слышали греховную речь гостя, Можер не умел разговаривать тихо.

Полную противоположность им всем являла лишь сестра Инесса. Она одна не молилась и не вопрошала небеса. Вместо этого, не отходя от нормандца ни на шаг, она во все глаза глядела на него, восхищаясь этим человеком, боготворя его. В ее глазах он был Прометеем, бросившим вызов богам.

Можер заметил этот взгляд.

– Кажется, мне удастся сделать из тебя человека, – сказал он. – А ты сама этого хочешь? Понимаешь, что я вытаскиваю тебя из могилы?

– Да, – пролепетала юная невеста Христова.

– Слава богу, хоть одна увидела всю гнилость этого болота.

– И все же вы обращаетесь к богу?.. – вопросительно выгнулись дугой брови послушницы.

– Не обращай внимания на это пустословие, – махнул рукой нормандец, и они вновь направились к воротам.

Им осталось уже несколько шагов, как наставница послушниц закричала вслед:

– Вы не смеете забирать сестру Инессу! Это запрещено уставом! Сам епископ совершил обряд посвящения на ступенях алтаря! Она дала Богу обет целомудрия!..

– Обет чего? – обернувшись, рассмеялся Можер в постное лицо сестры Барбеты. – Мне не знакомо это слово, детка, адресуй его своему небесному жениху. Что касается этой девочки, то она забудет его так же легко, как и произнесла.

Рено с нетерпением поджидал приятеля; Можер еще издали увидел его лицо сквозь дыру в воротах, а теперь и услышал обрадованный голос:

– Наконец-то, граф! Я уж подумал, не сожрали ли тебя ненароком церковные крысы?

– Одну, прозревшую, я веду за собой, Рено, – крикнул в ответ нормандец, – других, слепых, оставляю во мраке невежества. А, это ты, крошка? – поглядел он на привратницу. – Должно быть, соскучилась, ожидая меня? Зато я с добычей! Что поделаешь, ваша обитель поплатилась за это сломанной дверью. Благо, она оказалась достаточно высокой, не то мне пришлось бы расширить проем. Но что я вижу, ворота вновь на запоре? – он повернулся к настоятельнице. – Тетушка, прикажите своим овечкам снять засов, разве вы не видите, как я тороплюсь?

– Можер, одумайся! – предприняла последнюю попытку воздействовать на строптивого родственника аббатиса. – Ведь епископ узнает, поднимется шум, меня ждет нагоняй. Неужто тебе не жаль свою двоюродную тетку?

– Конечно, жаль, как можете вы в этом сомневаться, тетушка? Однако вам, по-видимому, неведомо, что такое служба королю. Это то, мадам, что исключает всякие родственные связи и чувства. Так и скажите епископу, когда он спросит вас.

– Он подвергнет тебя отлучению, Можер! Я, конечно, и слова не скажу, но начнут опрашивать других, и они расскажут о твоих богохульствах.

– Я подчиняюсь королю, тетушка, а он сильнее. Что касается вашего епископа, то мне на него попросту начхать. А если он станет угрожать, то я его повешу вниз головой… – Можер оглянулся по сторонам, – вот на этом дереве, – он показал, на каком именно, – так ему и передайте. Думаю, после этого у него отпадет охота к отлучениям. К тому же, тетушка, я вскоре возвращаюсь в Нормандию, отец надумал меня женить.

– Хвала Господу! Может, тогда ты возьмешься за ум.

– Посмотрим еще, какова невеста. Коли станет на брачном ложе петь псалмы во славу Господа, то придется уму-разуму учить не меня, а ее.

– Когда же уезжаешь?

– Провожу мать, а за ней уж сам.

– Так Гуннора здесь? Почему же она никогда не навестит меня?

– Не знаю, тетушка. Но я передам ей вашу просьбу. Так что же ворота? Откроют мне их?

Аббатиса огляделась по сторонам и подошла к племяннику ближе.

– А сам ты этого сделать не можешь? – негромко проговорила она. – Представь, что я собственноручно отодвину засов у всех на виду… Что отвечу я потом епископу?

Можер повернулся и резко сдвинул огромный засов, похожий на бревно. Проехав в скобах, он вылетел из них и гулко шлепнулся о землю шагах в пяти.

– О Боже, – покачала головой аббатиса, – теперь нам всем придется поднимать его.

– Ничего, пусть потрудятся, – кивнул Можер на монахинь, наблюдающих за ними, – не всё же им таскать травинки из земли.

Он пропустил вперед Герду, сам вышел следом. Рено подвел ему лошадь. Можер вскочил в седло, потом поднял сестру Инессу и усадил впереди себя.

– Прощайте, матушка! – крикнул он, помахав рукой аббатисе. – Наверное, мы теперь очень долго не увидимся с вами. Но, может быть, я еще вернусь. Зачем, хотите вы спросить? Чтобы повесить епископа, а поскольку мне не хотелось бы возвращаться пустым, захвачу вот эту девчонку, – он указал глазами на привратницу, которая, хоть и густо покраснев, не могла все же скрыть довольную улыбку. – Она мне нравится, черт подери! А ты, – крикнул он сестре Барбете, стоявшей поодаль, – когда я вернусь, не забудь, что я тебе обещал. И помните, тетушка и вы все, Можер Нормандский не привык бросать слов на ветер!

И он дал шпоры коню. Следом за ним поскакал Рено. Лишь облако пыли осталось на том месте, где стояли обе лошади.

К настоятельнице, молча глядевшей вслед стремительно удалявшимся всадникам, тотчас подбежали монахини:

– Ах, кто это? Кто это был, матушка? Вы скажете нам?

– Кто? – мать Анна тяжело вздохнула, все еще глядя на относимые ветром в сторону клубы пыли на дороге, потом вдруг улыбнулась чему-то и, смахнув непрошеную слезу, произнесла: – Мой внучатый племянник.

И добавила тихонько про себя:

– Скорее это был племянник сатаны.

И тут же, приложив два пальца к губам, торопливо перекрестилась.

Пока монахини всем гуртом поднимали засов, чтобы вставить его обратно в пазы, сестра Барбета, повернувшись, медленно побрела прочь.

– Быть может, сестра, пожаловаться епископу? – спросила у нее одна из монахинь.

– Нет, нет! – вскричала наставница послушниц, покосившись на липку в палисаднике. – Ни в коем случае! Пусть едет себе с богом. Хорошо еще, что он не разрушил весь монастырь. А пока помолимся…

Подошедшей к ним тем временем настоятельнице она сказала:

– Думаю, не стоит оповещать об этом епископа. Пусть узнает как можно позже.

– Да и на кого жаловаться? – ответила аббатиса. – На короля?

– При чем здесь король?

– Этот человек действовал по его приказу.

– Думаете, даже архиепископ не станет разбирать это дело?

Аббатиса усмехнулась:

– Он и сделал Гуго королем.

Сестра Барбета облегченно вздохнула.

И все же на следующий день молодую липку спилили.

Глава 7

Свекровь и невестка

Вдова императора Оттона и регентша Великой Римской империи, сидя на диване в своем дворце, размышляла о том, почему нет вестей из Франции. Кажется, король Гуго должен был бы написать ей о состоянии дел. Каролинги ее уже не интересовали; не беспокоила и судьба золовки, дочери Адельгейды. Тому причиной натянутые отношения между невесткой и свекровью. Началось это давно, когда каждая стала бороться за право опеки над малолетним Оттоном. Сейчас ему уже шесть, и борьба продолжается. Феофано недоумевала: она мать, а мальчик льнет к бабке. Понятно, та добрее. Но он должен расти властелином, а не тряпкой, в нем надлежит воспитывать властолюбие, подбрасывая время от времени назидательные примеры жестокости. Но бабка не позволяет, играя с ним, балуя его, все ему прощая. Но может быть, так и надо, и она, мать, не права? Ведь ее супруг был хорошим государем, а воспитывала его свекровь…

Феофано глубоко вздохнула. Пора бы уж найти общий язык с «матерью королевств». Предпринять самой первые шаги к этому ей не позволяла гордость, а ждать того же от Адельгейды она была не вправе. Годами стало отсчитываться такое ожидание.

У нее были подруги, и немало, среди них и принцессы, поэтому она не чувствовала себя одинокой в жизни. Но когда речь шла о государственных делах, она, бывало, терялась в выборе решения и остро чувствовала в такие моменты, как недостает ей мудрого советника. С этой ролью всегда прекрасно справлялась свекровь, она помнит это, знает, что та умна и дальновидна. Но теперь… Лишь изредка появлялась Адельгейда, не дожидаясь приглашения, и, давая порою дельный совет, немедленно же уходила, оставляя невестку в растерянности и злобе на саму себя. Вот ведь дура, думала Феофано, ну почему не удержала? Что я всё сама да сама? Не натворить бы бед, а ведь свекровь такая умная…

И Феофано решила побороть-таки в себе гордость, величие императрицы. Она, кому сам папа не смел прекословить, защитница Церкви, глава Христианства; она, чья власть покоится на крепком материальном и политическом фундаменте; она, стоящая во главе всей германской системы, управляющей миром, – она решила при первом же удобном случае улыбнуться свекрови. Долой императорское величие! Вражде пора было прекратиться. Их сердца должны оттаять, и ее – первым!

Вопрос в том, с чего начать? Где искать повод к сближению? Оно не отсутствовало меж ними совсем, разумеется, и никто не смог бы утверждать, что невестка со свекровью не разговаривают вовсе, однако это было не то, к чему стремилась Феофано. Ей хотелось понимания и тепла. Любви, наконец, если это возможно между ними. Это было трудно. Но она не боялась трудностей, привыкшая к ним с детства. Она поставила перед собой цель и теперь размышляла, как найти посредника. Ибо только так представляла себе дружбу со свекровью, к которой сама давно уже не испытывала неприязни.

Она стала перебирать в уме возможные варианты, прикидывая, кто из придворных или родственников смог бы посодействовать в этом, как вдруг ей доложили, что пришло письмо из Франции от парижского епископа Альберика.

– Ну, наконец-то! – сразу оживилась Феофано. – Но почему от епископа? Вы не ошиблись?

– Нет, Светлейшая, ошибки быть не может.

– Позовите сюда императора, он должен присутствовать при этом.

Привели маленького Оттона. Выслушав мать, он решительно заявил:

– Пусть приведут бабу Адель, я так хочу.

Придворные, поглядев на Феофано и увидев ее кивок, помчались за свекровью.

Высокая, царственная, все еще не стареющая Адельгейда Бургундская, войдя, первым делом поглядела на внука:

– Случилось что-нибудь, Оттон?

– Говорят, пришло письмо из Франции. Я подумал, вам будет интересно.

Свекровь медленно перевела взгляд на невестку. Любопытно, что скажет на это императрица, ведь присутствие бабки Оттона сейчас вовсе не обязательно.

– Хотите, почитаем вместе? – одарила ее теплым взглядом Феофано и… улыбнулась. Причем вполне натурально.

Адельгейда была удивлена, но ничем не выказала этого и на улыбку не ответила. Как знать, не кроется ли за этим сарказм.

– Но нет, пусть прочтет кто-нибудь другой, а мы послушаем. – Феофано окинула взглядом зал. – Канцлер, вы! – и протянула ему письмо. Потом свекрови: – Садитесь ближе, матушка, мы не на официальном приеме, а этот пергамент, думается мне, содержит в себе немало любопытного. С чего бы иначе епископу вздумалось взяться за перо?

Диван был длинным, свекрови вполне хватило места. Усевшись, она с улыбкой стала глядеть на юного императора, с любопытством воззрившегося на канцлера.

Епископ вкратце описывал положение дел в столице с точки зрения духовного пастыря, упомянул о благосостоянии приходов и благочестии прихожан. Добрая треть послания отводилась этому. Наконец, он разразился потоком возмущения по поводу некоего негодяя, посмевшего унизить и оскорбить его викария. Дальше епископ, назвав имя наглеца, подробно описал, что происходило в монастыре Нотр-Дам де Шан, не забыв упомянуть, что об этом доложила ему вовсе не аббатиса, коей в первую очередь надлежало бы это сделать, а одна из монахинь, видевшая все собственными глазами. В конце письма епископ выражал надежду, что светлейшая императрица укажет королю на недопустимость подобных действий его подданных и велит ему сурово наказать обидчика и богохульника, которого государь держит при себе. Он потому и пишет это письмо, что король никак не отреагировал на его, епископа, жалобу, что вызывает тревогу за духовное воспитание не только короля, но и некоторых лиц из его придворного окружения.

Этим заканчивалось это довольно длинное послание. Все уставились на императрицу, ожидая ее решения. Как скажет, так и будет, ибо императору, а в его лице регентше, повиновались все, даже Гуго, не говоря уже об Адальбероне. И Феофано, импульсивная от природы, стукнув ладонью по подлокотнику, объявила:

– Перо и бумагу мне! Немедленно напишу королю франков, пусть казнит подлеца! Что же это такое в самом деле творится у него в королевстве? Этак каждый, кому ни вздумается, начнет вламываться в монастыри и хозяйничать там!

И гневным взором окинула зал. Возразить никто не посмел. Да и никого, если вдуматься, это не касалось. Последней, на кого упал взгляд, была свекровь. Здесь взгляд задержался. Лицо выразило недоумение, грозящее перейти в недовольство. Но, вспомнив о вражде, которой она сама же вознамерилась положить конец, Феофано, придав голосу мягкость, спросила:

– По-видимому, вы имеете другое мнение на этот счет, матушка? Выскажите нам его, ваши советы бывают порою весьма мудрыми.

– Король Гуго не сделает того, о чем вы его просите, – в мертвой тишине ответила Адельгейда.

– Я не прошу, я приказываю!

– Тем более.

– Но почему? Он посмеет не подчиниться воле императора?

– Он сделает это ради вашей же безопасности. Номинально Гуго вассал империи, на деле же – суверен. Дела в своем королевстве вершить ему. Он не казнит своего любимца, а ваш приказ внесет лишь раздор в отношения с франкским королем.

Феофано почувствовала, что готова взорваться гневом. Ей посмели перечить! И она должна была тотчас ответить, но, как всегда – властно, с позиции силы. Она попыталась совладать с собой и понять, что мешает ей успокоиться. Придворные – вот причина! В их присутствии она обязана говорить и действовать жестко и властно, дабы внушать к себе надлежащее почтение и страх. Но это значит вновь обострить и без того натянутые отношения со свекровью.

– Пусть выйдут все, кроме императора! – приказала Феофано.

Придворные удалились. Теперь свекровь, невестка и маленький Оттон остались одни.

– Вы сказали «любимца»? – чуть нахмурившись, спросила Феофано.

– Однажды во время купания на реке сын Гуго, юный Роберт, стал тонуть. Королю франков никогда бы уже не увидеть его, если бы не этот человек. Он бросился в воду, вытащил мальчика и вернул к жизни. С тех пор король ему обязан. Но мало того, что этот человек стал любимцем не только его, а и всего двора, он приходится родственником королю, а Роберт – его троюродный брат.

– Откуда вам известно?..

– Мне доложили об этом сведущие люди.

Этим «сведущим» человеком был Герберт Орильякский.

– Я не знала этого, – негромко проговорила Феофано. – И это меняет дело.

– Не только меняет, но и отменяет, – продолжала Адельгейда. – Я скажу теперь самое главное, о чем вы и сами могли бы догадаться. Если вы будете досаждать королю, настаивая на решении, которое только что огласили, нам грозит кровопролитная война.

– Война?! Но мы не можем воевать, империя слаба, бесконечные распри с последними Каролингами истощили ее силы. Да и о чем вы? С кем война? Ни Лотаря, ни Людовика больше нет…

– С Францией и Нормандией. С Гуго и Ричардом. Они давно друзья и оба нанесут сокрушительный удар. Эти два колосса раздавят Германию!

– Но Ричард! Какой ему резон? Лишь из чувства солидарности?..

– Если бы только это, возможно, он и не стал бы ввязываться в драку.

– Значит, есть еще причина? Какая же?

– Человека, о котором мы с вами говорим, зовут Можером. Он граф Нормандский. И Ричард – его отец.

– Святые небеса! – Феофано вскочила, будто подброшенная пружиной и, забыв все свои намерения, набросилась на свекровь: – Черт вас возьми, мадам! Что же вы сразу об этом не сказали?! – Она принялась быстро ходить по комнате от стены к стене; накинутая на плечи легкая шелковая накидка полоскалась у нее за спиной. – Ричард Нормандский! Нам еще только не хватало, чтобы он обрушился на империю с датчанами и скандинавами, с которыми его связывают родовые корни! Викинги! Норманны! Довольно уже от них пострадали в свое время франки, недоставало теперь их здесь! А этот епископ… Он полагает, что из-за его вздора, который он тут несет, я допущу, чтобы вместо одного щенка, который, без конца тявкая на Лотарингию, наконец-то угомонился, на империю напали два матерых пса?!..

Она резко остановилась и поглядела на свекровь. Та все в той же позе сидела на месте с непроницаемым лицом и отсутствующим взглядом. Феофано подсела к ней совсем близко и неожиданно сама для себя взяла ее за руки. Адельгейда вздрогнула. Их взгляды встретились. Глаза невестки излучали ласку, чего свекровь никогда не видела.

– Ах, как же вы вовремя… – растроганно проговорила Феофано. – Ведь еще немного, и я отослала бы письмо!.. – и она крепко сжала руки свекрови.

Та не могла не отреагировать на этот порыв и, высвободив свою руку, слабо улыбнулась. Феофано, чувствуя, как глаза заволакивают непрошеные слезы, произнесла:

– Простите меня, матушка…

– Простить? – всем корпусом повернулась к ней Адельгейда. – Но за что же, светлейшая императрица?

– Не называйте меня больше так, я прошу. Ведь для вас я… ваша дочь. И я должна любить вас! Я хочу!..

И Феофано уронила голову на грудь свекрови.

Та с улыбкой погладила ее по волосам; лицо ее цвело от радости. Видно было, что и ей давно надоели, потому что всегда доставляли одни лишь неприятности, постоянные размолвки с невесткой по поводу воспитания юного императора.

– Мы будем жить в мире, если ты захочешь и перестанешь мне перечить, – произнесла Адельгейда. – Я все же опытнее…

Феофано подняла голову и поцеловала свекровь в щеку.

– Теперь мы вместе, и я так рада! – весело воскликнула она. – Нельзя жить волками, ведь правда же? Ну, сколько можно?..

– Хорошо, что ты это поняла, девочка моя.

– Теперь я буду слушаться вас, – Феофано удалила остатки слез. – Я, конечно, императрица, и мое слово – закон, но отныне я все буду решать с вами, ведь вы такая умная…

– Всегда буду рада помочь тебе, дочь моя, – ласково ответила ей на это свекровь.

– Наконец-то вы договорились, – неожиданно послышался рядом детский голос.

Обе, как по команде, повернули головы. Боже, они совсем забыли про маленького Оттона. Улыбаясь, он стоял теперь рядом с ними и, глядя то на бабку, то на мать, говорил:

– А то всё грызутся и грызутся… Надоело уже. Вы ведь не собаки.

Свекровь и невестка, поглядев друг на друга, рассмеялись.

– Да, но что же ты ответишь епископу? – спросила Адельгейда у Феофано.

Но сын неожиданно опередил:

– Пусть не сует нос не в свое дело, не то моя мать живо поставит его на место!

– Ну что скажете на это? – озорно блеснула глазами императрица.

– Мудрое решение, мой мальчик, лучше не скажешь, – с улыбкой ответила Адельгейда. – Однако епископ пишет еще, будто этот нормандец вызволил какого-то монаха, которого собрался наказать викарий за еретические суждения. Далее епископ сообщает, что племянник чудом избежал смерти, так как нормандец хотел его убить. Что ответишь на это, Феофано?

– Никто не смеет наказывать монаха, лишь Святейший синод, руководимый Господом Богом с высоты небес! Говорите, этот Можер покушался на жизнь викария? Жаль, что он не убил его.

– Значит, ты одобряешь такой поступок?

– Да, матушка, а вы?

– Я даже стала уважать этого бесстрашного нормандца. Бросить вызов самому епископу!

– Он бросил его вторично, когда штурмовал монастырь! – напомнил маленький Оттон.

– Что касается викария, – сказала Феофано, – то я прикажу епископу наказать его за превышение полномочий и пошлю человека, который проследит за выполнением моих распоряжений. Теперь о монастыре. Епископ негодует, что это не аббатиса сообщила ему о вторжении нормандца в ее монастырь и побеге с ним одной из послушниц. Усматриваю в этом тонкий ум аббатисы. Это чрезвычайно умная и дальновидная женщина. Епископу укажу, чтобы сделал щедрый вклад в ее монастырь, авось это прибавит ему ума, которого у него не хватает, чтобы замять дело с какой-то девчонкой.

Она взглянула на свекровь. Адельгейда кивнула в ответ.

– Удивительно, как это ты нынче ловко и быстро все решаешь, – хмыкнул Оттон, поглядев на мать. – Обычно долго раздумываешь.

– Это оттого, – радостно проговорила Феофано, поворачиваясь к свекрови, – что рядом со мной мать покойного мужа, твоя бабка, мать всех королевств и самая умная женщина. Наконец, она моя свекровь, которую я очень люблю.

И она снова крепко сжала ладони Адельгейды.

– А ведь из письма епископа можно извлечь немалую выгоду, дочь моя, – неожиданно сказала бабка юного императора. – Однако решать это всецело тебе, я лишь скажу, что заранее одобряю, но не настаиваю.

– О чем вы, матушка? – вопросительно уставилась на нее Феофано.

– Этот нормандский граф молод, здоров, как бык, и силен, как Голиаф. Что если бы ты пригласила его к себе?.. Вообрази, какого союзника приобрела бы тогда империя!..

Феофано покосилась на свекровь, сощурив глаза и, загадочно улыбнувшись, задумалась.

– Не говоря уже еще об одном, – добавила Адельгейда. – Мы должны быть благодарны нормандцу, ведь это он нас с тобой помирил.

Глава 8

Из одной крайности в другую

Жизнь в королевском дворце шла своим чередом. Придворные развлекались танцами, играми и прогулками; король принимал послов из Империи, Англии, Испании, издавал декреты, писал куда-то письма и собирал Королевские Советы. Его беспокоило отсутствие на этих заседаниях архиепископа Санса. То, что Сегуин не захотел принять участие ни в избрании Гуго, ни в его коронации, говорило о том, что архиепископ не желал признавать власть нового короля. Стан оппозиции Сегуина мог начать расти, с этим необходимо было сразу же покончить. Так советовал Герберт, которого Гуго сделал своим секретарем, такого же мнения придерживались и члены Совета. Но король и без того прекрасно помнил имена тех, кто принес ему клятву верности. Архиепископа Сегуина среди них не было. Королю не следовало оставлять подобный вызов без внимания, Санс – французский город; графство Гатинэ, в котором он находится, соседствует на западе с владениями Гуго. И король приказывает Сегуину явиться, чтобы принести клятву. Ослушаться невозможно: грозит гнев папы и самого короля.

Это был один из последних ростков возмущения на бесплодном, гибнущем каролингском поле. Едва Гуго вырвал его, увидев наконец архиепископа среди членов Королевского Совета, как поднялся другой. Граф Вермандуа, чьи владения окружали родовые земли бывшего герцога франков, был издавна дружен с Сегуином; оба – ярые приверженцы старой династии, их титулы и земли пожалованы им были Каролингами. Увидев, как Робертин согнул архиепископа, граф отослал к новому королю гонца и стал собирать войско, готовясь напасть на Париж. Новость дошла до Ричарда Нормандского, ее сообщила Гуннора, отбывшая в Руан вскоре после визита ее сына в женский монастырь. Ричард обещал Гуго поддержку. Король тотчас поставил об этом в известность Адальберона; тот, недолго думая, написал императрице, спрашивая у нее совета. Феофано ответила, что всякие посягательства на власть короля франков следует рассматривать как мятеж против Империи и заверила Гуго, что, едва начнутся военные действия, она тотчас отправит войско в помощь ему.

Граф Альберт Вермандуанский, поняв, что, зажатый со всех сторон, рискует если не жизнью, то всеми своими владениями, которые у него отберут и аккуратно поделят между собой столь сильные союзники, не на шутку перепугался. Но кости были уже брошены, игра началась. И граф второпях, боясь упустить главное, диктует письмо Ричарду Нормандскому, апеллируя к нему как к родственнику (сестра Альберта Литгарда была женой Вильгельма, отца Ричарда) и уповая на помощь. Просил же он лишь об одном: поднять голос в его защиту. Ричард Нормандский, прочитав послание, внял просьбе, вступившись за родственника перед королем. Гуго согласился, взяв взамен заложников – надежная гарантия обуздания чувств северного соседа. И Альберт смирился.

Феофано похвалила короля франков за предприимчивость, позволившую избегнуть еще одной никому не нужной войны. Теперь Гуго мог торжествовать. Во всяком случае, отныне ему был подвластен регион Вермандуа – вовсе не слабая фигура на шахматной доске. Вскоре новый король займется распашкой целинных графских земель…

Юный Роберт, едва нормандец привез его возлюбленную, тотчас преобразился: стал весел, приветлив, позабыл монахов и все свое время проводил с новоявленной Психеей. Можера он не знал как благодарить, а услышав, что тот всего лишь выполнял повеление короля, помчался к отцу. Сияя от счастья, он пообещал ему отныне проявлять сыновнюю преданность и послушание, чего Гуго так давно от него ждал. Малютка поселилась во дворце, недалеко от покоев Роберта, а ее отцу король прибавил пенсию.

Казалось, Роберту нечего больше желать, и первая юношеская любовь, которой он отдался с самозабвением, должна была надолго отвратить его от чтения молитв, чрезмерного благочестия и частого посещения монастырей. Однако не прошло и месяца, как он потихоньку начал грустить, все чаще задумывался, и один, без своей возлюбленной, вечерами уходил к монахам послушать их рассуждения о мироздании и назидательные увещевания о царстве Божьем вкупе с легендами из «Жития святых». Поначалу, когда они вдвоем совершали прогулки в лес, играли в кольца или в мяч, читали книги или просто болтали, сидя на скамейке в парке, Роберт не придавал значения частым неестественным улыбкам Герды, ее порою меланхолическому настроению и нежеланию следовать во всем порывам его души. Все это он приписывал некоторому стеснению бывшей послушницы, ее боязни мирских соблазнов. В такие мгновения он пробовал говорить с ней на религиозные темы, думая, что это, несомненно, воодушевит ее. Так и случалось, но с течением времени Герда все чаще отнекивалась и просила больше не напоминать о монастырской жизни. Беседы о духовном мало-помалу перестали ее интересовать, и однажды она высказала Роберту, что не настолько богомольна, чтобы вместе с ним пропадать в монастырях у монахов, и вообще она слышать об этом больше не хочет. В довершение всего, слыша приглашение на прогулку, она все чаще в ответ лишь пожимала плечиками и отвечала, что либо ей это надоело, либо она попросту устала.

И тут в душу юного принца начали вкрадываться сомнения по поводу искренности его возлюбленной. Он пробовал заговорить с ней на эту тему, но не получил вразумительного ответа. Повторные попытки также не принесли результатов. Тогда, весь во власти противоречивых чувств, Роберт отправился за советом к священнику. Отец Рено внимательно выслушал его и сказал, что подозревает в этом некоторую девичью взбалмошность, которая проявляется в таком возрасте у всех без исключения молодых особ. Здесь заметную роль играет такой фактор, как взросление организма и связанные с этим бурные всплески плотских желаний. Однако Роберт возразил: их поцелуи стали реже, объятия холодели с каждым днем, а ее улыбки гасли, едва загораясь. Рено, помня наставления Гуго, начинал тогда убеждать юношу, что виной всему монастырь, убивший в юной душе всякие мирские желания. Но Роберт и тут возразил: Герда никогда не слыла исправной послушницей и очень скоро возненавидела монастырь, не желая служить молитвы и подчиняться его уставу, что и предопределило ее побег. Кроме того, указав на себя самого в качестве примера, Роберт заявил, что его помыслы устремлены к духовному развитию, всё мирское он считает неизмеримо ниже божественного; однако это не заглушило в нем естественных человеческих желаний, и он способен радоваться жизни и предаваться утехам любви. Такою была и Герда, когда они встретились после ее побега, но с течением времени ее чувство к нему заметно стало ослабевать и на нынешний день почти совсем угасло. Они уже не возлюбленные, а напоминают лишь брата и сестру. Да и те, кажется, испытывают больше нежности друг к другу. Вот и сегодня: она даже не улыбнулась ему с самого утра, а когда он пригласил ее пойти с ним в фехтовальный зал, чтобы посмотреть, каким приемам обучает его Можер и порадоваться успехам любимого, Герда в ответ только фыркнула и заперлась у себя.

Монах ждал этого. Так и должно было случиться. Таков был план, который разработали Гуго с Можером. Эти наставления нормандец и передал Герде, предупредив, что если она не выполнит их, ее вернут в монастырь.

Герде тяжело было согласиться на такую игру, вначале она и слышать ничего не хотела, твердя, что любит Роберта и лучше даст искромсать себя на куски, чем сама же убьет свою любовь. Однако тягостные воспоминания о монастырской жизни сыграли решающую роль, и девушка дала согласие. Слезы и душевные муки, пережитые ею на первом этапе – все стало никчемным в сравнении с тем, что она оказалась на свободе. Немаловажную роль во всем этом сыграла также королева, «наставница» Герды. И когда Адельгейда по прошествии двух-трех недель попросила девушку раскрыть ей свою душу, та холодно ответила, что уже ничего не чувствует к ее сыну; наверное, все это время она попросту обманывалась, уверяя саму себя в обратном. И тотчас залилась слезами. Это были слезы борьбы. Это был крик юной неискушенной души, расстающейся с беззаботно-наивным миром детства и вступающей в расчетливо-холодный мир взрослых с жестокими законами, диктуемыми выгодой и политикой. Эта роль актрисы оказалась не по силе наивной, неискушенной девушке, хотя она, руководствуясь наставлениями Можера, и старалась играть ее как можно естественнее. Отсюда и слезы. Правда, последние. В ней что-то уже надломилось, кто-то влез грубой рукой в тонкий организм юной души и разладил струны, отвечающие за чувства и любовь, но заставил звучать нужные – холодность и лицемерие.

На прощание королева посоветовала Герде сходить к духовнику, отцу Рено. Тот сказал ей, этим окончательно успокоив:

– Вы оба изжили в себе вашу любовь. Знаешь, как это бывает: полюбит человек, к примеру, лошадей или охоту, носится со своим увлечением, отдавая ему всего себя без остатка, а потом настает день, когда все то, что казалось ему таким милым, становится скучным и ненужным. Любовь и ненависть часто идут рядом. С тобой случилось то же, что и со многими: наступило разочарование, вызванное, быть может, пресыщением. Та же история и с принцем: ты заметила, наверное, что и он стал холоден с тобой?

– Да, святой отец, я заметила это, – не могла не сказать правды Герда.

Это было неудивительным: Роберт, видя отчужденность возлюбленной, волей-неволей и сам к ней охладел.

Отец Рено кивнул в ответ и прибавил:

– Однако годы твои такие, что горевать об этом негоже, ибо впереди у тебя будет еще любовь и не одна. О возлюбленном же своем не печалься, он очень скоро утешится, когда отец женит его на дочери какого-нибудь короля. Поэтому ступай с чистой душой и возвращайся к отцу, который давно уже ждет тебя. Ты отдала ему перстень, что вернул тебе господин граф?

– Да, святой отец, как только я вернулась домой.

– Он был, наверное, очень рад, ведь его носила твоя мать. Теперь он обрадуется вдвойне, увидев вернувшуюся домой дочь.

– Ах, я так люблю его, святой отец, ведь, кроме него, у меня никого нет на всем свете.

– Вот и хорошо, дитя мое, ибо на то воля небес, когда доброе возвращается на круги своя, свершив свой греховный оборот и очистившись при этом. Прощай же и не возвращайся больше во дворец, как бы дьявол ни нашептывал тебе сие стремление, вводя в заблуждение и смущая этим твой юный, неокрепший еще разум.

Герда торопливо перекрестилась и покинула церковь.

В этот же день оба – святой отец и Можер – пришли к королю. Рено рассказал ему об исповеди. Гуго молча выслушал его и покачал головой:

– Жаль девчонку. Хорошо, если эта пьеса не оставит шрама на ее сердце. Но таковы законы политики, и я вынужден был пойти на это. Роберту скоро быть королем, его ждет выгодная партия, которая даст королевству земли и важного союзника. А что скажешь ты, Можер? Одобряешь ли? Быть может, осуждаешь короля?

– Девчонка хоть и не красотка, но милашка, – ответил нормандец. – Ей-богу, я с умилением наблюдал встречу двух голубков, думая при этом, что не зря нагрянул в гости к моей дражайшей тетушке. Поэтому, государь, скажу честно, мне не по душе была эта игра. Но если вдуматься, на вашем месте я, наверное, поступил бы так же. Отец всегда говорил мне: «Сынок, у тебя может быть сколько угодно девчонок, влюбляйся хоть во всех сразу, но никогда не забывай, что ты сын властителя Нормандии, и невестой твоей будет лишь равная тебе».

– Твой отец мудрый человек и воспитал хорошего сына, имя которого уже на устах не только у франков, но и при дворе императрицы Феофано.

– Вот так новость! – вытаращил глаза Можер. – С какой стати гречанке вздумалось перемалывать кости сыну герцога Ричарда?

– Об этом я и хочу поговорить с тобой. Но давай отпустим святого отца, не для него наша мирская беседа.

Рено поклонился и вышел.

– Адальберон пишет мне, что императрица весьма заинтересована твоей особой и имеет намерение познакомиться с тобой, для чего и приглашает к себе, – начал король. – Одного я не пойму, Можер, как ты ухитрился, разбив столько женских сердец в моем королевстве, покорить еще и сердце самой императрицы?

– Ничего не понимаю! – воскликнул на это нормандец. – С ума они там, что ли, посходили? Какого черта понадобилось от меня византийской вдове?

– Об этом она не сообщила, – усмехнулся Гуго, – но, думаю, вдовы хотят от мужчин того же, чего вдовцы хотят от женщин.

– Неплохое начало, король. Но почему я? Как она вообще обо мне узнала?

– Похоже, тут не обошлось без епископа, узнавшего о твоем посещении монастыря.

– Но это не аббатиса, клянусь! В нашем роду не принято жаловаться на кого-то из родственников, пусть даже он допустил несправедливость.

– При всяком монастыре есть шпионы, которые при случае сообщают хозяину, в данном случае епископу, интересующие того сведения.

– Догадываюсь, кто, – подумав, ответил Можер. – Наставница послушниц – таков ее духовный сан в этой норе. А ведь мы с ней поначалу весьма любезно побеседовали, мне даже показалось, она расположена ко мне. Выходит, эта мышка оказалась обыкновенной крысой! Впрочем, довольно частое явление среди женщин, не так ли, государь?

– Кому же судить об этом, как не тебе, Можер.

– Я пообещал насадить ее на кол, если она раскроет рот. И она раскрыла! Что ж, мое следующее вторжение в этот христов гарем не за горами, пусть пеняет на себя. У них там во дворе растет чудное дерево, которое только и ждет свою жертву… Однако, черт возьми, государь, похоже, гречанка вознамерилась меня отчитать за погром в монастыре, а заодно и за викария. Вряд ли епископ, сочиняя письмо, упустил это из виду. И это вы называете амурными делами?

– У меня есть к этому основания, – спокойно возразил Гуго. – Сегодня утром твой монах сообщил удивительную новость, которую рассказал ему один из прихожан. Ты будешь приятно удивлен. Епископ наложил на племянника епитимью и сделал щедрый вклад в женский монастырь. Дело рук Феофано. Сам он никогда бы на такое не решился.

– Сделал вклад в монастырь? – воскликнул Можер. – То-то тетушка будет довольна! А еще собиралась обрушить на мою голову проклятия! Я ведь говорил, усаживая ее на шкаф, что теперь она ближе к богу. Увидев это, он непременно захочет поднести ей какой-нибудь дар. Так и вышло! Одно мне непонятно: с какой стати вдове вздумалось отдавать такие распоряжения?

– Это означает следующее: епископ вместо благодарности получил нагоняй, ты же из обвиняемого становишься желанным гостем. Причину понять нетрудно: не о простом смертном идет речь, а о сыне Ричарда Нормандского. Императрица умна, плевать ей на епископа, ради дружбы с норманнами она прикажет его повесить.

– Так вот в чем дело, – протянул Можер. – Выходит, она имеет на меня виды именно в этом смысле, а потому и мечтает затащить в постель?

И нормандец расхохотался.

– Что ж, – сказал он немного погодя, – надо уважить царевну, коли она о том просит. Однако если она попробует ставить мне условия, я пошлю ее ко всем чертям и уеду. А вздумает показать власть – разнесу в щепы ее дворец, а саму заставлю пасти коров. Она еще не знает, с кем собралась иметь дело. Нормандия – свободное герцогство, и никакая императрица, будь она хоть сестрой самого Христа, никогда не будет иметь над ним власти! Однако вдова полагает, будто ей удастся вить из меня веревки?.. – Можер неожиданно усмехнулся. – Что ж, постараюсь не выводить ее из этого заблуждения. Заодно погляжу, так ли горяча в постели византийская принцесса, как франкская женщина? Я видел ее на коронации. По-моему, она вовсе не стара. Сколько ей?

– Нет еще и тридцати.

– В самый раз! Я отправляюсь завтра же.

– Я дам тебе пергамент, отвезешь ей. И будь осторожен в пути, береги себя.

– Со мной топор и меч. Эти друзья помогут мне повергнуть в прах любого, с ними я готов ворваться в чертоги самого папы!

– Я все же дам тебе в провожатые десяток воинов: дороги кишат разбойниками, никогда не знаешь, что может случиться.

– Что ж, нелишняя предосторожность. – Можер поднялся с места. – А мать, прощаясь, говорила, что мне нечего здесь больше делать и меня ждут дома. – Он поглядел на северо-запад, в сторону Руана. – Подождут, матушка, а пока я еще нужен здесь!

Вечером за бокалом вина Можер поведал монаху о своих планах. В конце рассказа прибавил, печально глядя на оружие, висевшее в изножье кровати:

– Неисповедимы пути господни, правду ты сказал, Рено. Король все никак не соберется выступить на сарацин, ему постоянно что-то мешает, а я устал ждать. И вот – он нашел мне работу: вместо того, чтобы махать мечом на поле битвы, я отправляюсь к византийской вдовушке, которой, черт возьми, вовсе не нужен мой меч.

– С женщиной воевать ничуть не легче, граф, нежели с врагом, – молвил монах. – Но если того ты побеждаешь мечом, то здесь придется пользоваться совсем другим оружием. Оно часто приносит победу там, где меч бессилен. Человеку не ведомо, что случится с ним сегодня, завтра или через месяц, а потому совсем не лишним может оказаться для тебя знакомство с Феофано.

– Близкое знакомство, Рено! Заметь себе это.

– Откуда тебе это знать? Сказал король? А ему? Все может выйти иначе: побудешь в гостях, да и уедешь, не попробовав горячего византийского тела.

– Может быть, ты и прав, – усмехнулся Можер, опрокидывая бокал.

– Но ты что-то нынче не весел, граф, – снова налил ему вина собеседник. – Быть может, скучаешь по дому?

– Я скучаю по моему оружию! – вскричал нормандец. – Я хочу воевать, а что вместо этого?.. Новый король принес мир в королевство, и теперь здесь ни к чему и не с кем сражаться. Здесь надо только любить. Ах, дорогой Рено, в кого я превратился? В дамского угодника! Подумать только: у меня уйма любовниц при дворе франкского короля, две ждут меня в Лане, дома дожидается невеста, а в Германии ждет сама императрица! Да, чуть не забыл, еще одну я оставил у тетушки в монастыре. Та самая привратница. Как-нибудь заберу ее оттуда.

– Зачем?

– Не знаю. Она красотка, вот и все. Я должен увидеть, какова она на ложе любви.

Наутро Можер отправился в гости к императрице Феофано.

Через две недели он вернулся. Рено засыпал его вопросами. Можер устал на них отвечать и в конце концов махнул рукой, заявив, что жилище вдовушки ничуть не великолепнее королевского дворца в Париже. Да и двор императрицы не вызвал у него восторга из-за чопорности дам и флегматичности мужчин. Зато он был восхищен лошадьми – чистопородными арабскими жеребцами и кобылами. Наконец, отвечая на один из последних вопросов, Можер сказал, что король оказался прав: императрица скинула свои одежды уже на другую ночь. Рено выразил желание узнать подробности. Нормандец, пожав плечами, ответил:

– Ничего необыкновенного. Впрочем, не знал, куда деться от ее ласок. Не иначе как по ночам ее мучит бессонница.

– Как же это произошло?

Можер потер лоб, припоминая. Вспомнив, поведал:

– Мы сидели за столом в ее покоях, пили вино, болтали о чем-то. Рядом теплился очаг, она всё тянула руки к огню, мерзла, наверное. Когда опустел кувшин из-под вина, я попросил принести еще, но она ответила, что я могу свалиться под стол. В сердцах я грохнул кулаком по столу, и он жалобно затрещал. Императрица покачала головой и, смеясь, воскликнула:

«Ах, Можер, еще один такой удар, и стол развалится на куски».

«Кто же виноват, что он такой хлипкий?» – ответил я ей.

«В замке твоего отца столы крепче?» – спросила она.

«Тоже из дерева, – ответил я ей, – а в моих покоях – из камня, как и мое ложе».

Она сделала удивленные глаза:

«Но ведь тебе, наверное, холодно спать?»

«Ничуть, – усмехнулся я, – матрасом и одеялом мне служат медвежьи шкуры».

Тут императрица и вовсе всплеснула руками:

«Боже мой, как у дикарей!»

«Тебе не нравится мое ложе?» – спросил я у нее.

Знаешь, что она ответила? Она сказала, обворожительно улыбаясь при этом:

«Напротив, я с удовольствием разделила бы его с тобой».

Я ответил, что это в будущем, а нынче я с удовольствием разделю с ней ее ложе, если она не возражает. Она не возражала.

– Как просто, – констатировал Рено. – А я все думал, как ведут себя при этом царственные особы, верно, как-то необычно?

– Ничего особенного, брат Рено, можешь мне поверить. Страстный поцелуй, потом летят одежды на пол – и перед тобой такая же кошка, как и все. Между прочим, ее свекровь – шлюха не из последних. Я сразу заподозрил это, едва увидел ее взгляд, обращенный на меня. За разъяснениями я обратился к одной из местных красоток, особе не слишком строгого поведения. Так вот, она поведала мне, что эта Адельгейда, или как ее называют «мать королевств», ублажала своими ласками отца ее покойного мужа, а за ним добрую половину его придворных. Потом, выйдя замуж за Оттона, она спала с его братьями – Кёльнским архиепископом и Баварским герцогом, не гнушаясь при этом и молодыми людьми из окружения супруга. Этих она даже нумеровала. Так что Оттон Великий слыл в народе великолепным рогоносцем.

– Неужто ему об этом было не известно?

– Он прекрасно был осведомлен о проделках женушки, но предпочитал закрывать на это глаза. Супруга принесла ему в приданое чуть ли не половину Италии; ради такого куска я сам бы стоял с факелом и освещал дорогу, дабы любовники не заблудились в ночных коридорах.

И Можер поднялся, чтобы идти к королю с отчетом о поездке.

А вечером нормандец буквально пал под градом сыпавшихся на него вопросов придворных, которых интересовало всё, вплоть до цвета носовых платков императрицы и ее сына Оттона.

Глава 9

Еще одна победа короля

В углу одной из комнат Орлеанского дворца епископа Арнуля стоит массивное, с вогнутым сиденьем, деревянное кресло на пяти толстых, кувшинообразных ножках – три спереди, две сзади; по бокам – полукружия подлокотников; посреди циновки на спинке – вышитый белый крест. Справа от кресла, забранное металлической решеткой, окно с видом на Луару; слева под сводчатым потолком – дверной проем с арочным перекрытием, украшенным затейливым орнаментом, сочетающим листья и диковинных зверей. Стены расписаны грифонами, фантастическими птицами, змеями – иными о двух или трех головах; все это на фоне узоров из веток с листьями.

В этом кресле, стоящем на двухступенчатом возвышении, окруженный всем этим великолепием, оставшимся, надо думать, со времен римлян, любил сидеть архиепископ Адальберон. Здесь он, глядя на парковые аллеи и рощу вдали, предавался размышлениям. Проследив лично, как выполняются распоряжения императрицы, он отбыл из Реймса в канун дня св. Мартина[17] и ко дню св. Эньяна[18] прибыл в Орлеан. Этот город ему нравился, а воздух, как он сам говорил, благотворно влиял на его здоровье. Архиепископ в последнее время страдал одышкой и ломотой в суставах, лекари мало чем могли помочь. По совету Герберта он и стал подолгу отдыхать на Луаре во дворце епископа Орлеанского, где и в самом деле чувствовал себя намного лучше.

Напротив него в камине лениво потрескивали дрова. Адальберон вытянул ноги поближе к огню и, отвернувшись от безбрежной белизны за окном, уставился на метавшиеся у его ног языки пламени. И вновь погрузился в невеселые думы.

Церковь погрязла в грехах и никак не очистится; монахи бегут из монастырей; люди все хуже и хуже служат Богу и святым. В церквах устраивают балы, а священники ходят в гости к монахиням, пьют вино и поют мирские песни, облаченные как те, так и другие в бесовские одежды, обтягивающие ягодицы, выставляющие напоказ грудь. А князья без зазрения совести отбирают церковные земли – кто с помощью насилия, кто по праву наследования или купли-продажи. Бог отступается от людей, позволяя одним врываться в монастыри и творить там беззакония, другим с легкостью покидать обители, невзирая на обеты. Вот недавно какой-то норманн похитил невесту Христову средь бела дня. Епископ жалуется, а императрице как с гуся вода… Тяжелые времена: упадок нравов, веры в Христа, в спасение…

Архиепископ тяжело вздохнул. Многое пришло в разлад. Как упорядочить? Бог хочет, чтобы каждый был на своем месте; таков, по Евангелию, путь к спасению. Но никто не хочет его искать. Монах берет в руки меч, прихожанин под видом монаха проникает к любовнице; граф становится аббатом, епископы погрязают в мирских оргиях… А герцоги и графы тянут руки к богатствам монастырей, забывая, что сие принадлежит Богу, и жажда стяжательства оного – от лукавого. Князь дарит епископские земли своим милитам, образуя из них войско – силу, способную поработить такого же князя. Дарит кто хочет и кому хочет, а коли воспротивится епископ, так могут сжечь или отрубить голову. И отовсюду жалобы, жалобы… Пишут епископы, они же аббаты, взывая к порядку, к борьбе с хаосом.

Но вот Париж! Отсюда отражали набеги норманнов графы Парижские, предки Гуго, становившиеся королями, и он намерен вновь сделать этот город Хлодвига столицей. Когда-то он был процветающим, хоть и выглядел так себе: остров с домами и двумя башнями, с монастырями и церквами по левому и правому берегу реки… Что ныне осталось от этих храмов – разграбленных, оскверненных викингами, обнесенных стенами плача?.. Откуда же порядок в этих руинах, а ведь отсюда, из сердца, должны литься лучи, в свете которых возродятся и порадуют Бога, как в старые добрые времена, остальные аббатства. По примеру Парижа и Клюни, они упорядочены и обновлены и вызывают в своем величии священный трепет, а не жажду наживы.

Архиепископ плотнее запахнулся в лиловую меховую мантию с лисьим воротником: из окна дуло. И вернулся мыслями к королю. Надолго ли?.. А потом? Его сын? Это еще как посмотрит знать. Феофано намекнула, что желала бы видеть на троне германца, тогда ей было бы легче. Но не скоро – опять же ее намек. Пусть посидит пока Капет, поглядим. А тот заявил, что хочет короновать сына. Он прав, иначе династию не упрочить. Но Феофано советует повременить, пусть Капет сходит сначала на мусульман. Ему, старику, пришлось выкручиваться, ссылаясь на занятость, наведение порядка в церковном мире и еще на что-то, не помнится уже по старости…

Тут архиепископ вновь вернулся в мыслях к парижским монастырям. Сколько их: Сен-Жермен, Сен-Женевьев, Сен-Марсель… а церквей, что по берегам, и не счесть! Все это надо восстановить. Сколько работы у короля! А кроме него – кто же? Он не скуп, его щедрые пожертвования на храмы известны. А Феофано? Хорошо ей там рассуждать, а сама не дала ни солида[19]. И она еще строит какие-то планы?.. Нет, положительно пора браться за восстановление старых храмов и постройку новых, Гуго одобрит и даст средства. Норманнов же теперь бояться нечего, Капет и Ричард родственники и друзья. Да и сын Ричарда при дворе у Гуго – чем не гарантия мира с норманнами? Не зря Феофано отчитала епископа за его олуха викария и монастырь, где аббатисой – тетка Ричарда. А этот граф, ее внучатый племянник… что если сделать его слугой империи, возведя в сан епископа?..

Шаги послышались в коридоре, остановились у двери. Вошел клирик, доложил:

– Король франков, ваше преосвященство.

Адальберон кивнул, не удивившись. Он знал, что Гуго пожалует.

Клирик удалился.

Поприветствовав архиепископа, король подошел к очагу, протянул руки:

– Чертовский холод! Колючий снег, да еще с ветром. Спасает мантия на меху, да шапка. А вот ноги и уши…

Старик выглянул в окно:

– Много намело снега. К урожаю. Хоть для зимы и рано…

– Короновать Роберта тоже рано?

Архиепископ перестал созерцать саван за окном, повернулся, взглянул исподлобья:

– Так вот вы за чем…

– А догадались, так ответьте, ваше преосвященство.

– Ведь я объяснил вашим посланцам, что не время еще, не зажили былые раны у знати… Пусть попривыкнут вначале к новому королю. Сколько лет ведь правили потомки Карла Великого.

– И это вы считаете разумным и достаточным объяснением? Я им не удовлетворен.

– Чего вы хотите?

– По-прежнему любить и почитать Бога и святых, не забывать о духовной добродетели, защищать Церковь, обновлять старые храмы и строить новые.

– Я рад, что в лице Гуго Капета Церковь имеет такого надежного защитника и покровителя.

– Она может лишиться его, если вы по-прежнему будете упрямы. Вы роете Церкви могилу во Франции. Хотите, чтобы она отреклась от Бога и вернулась к язычеству?

– Вы забываетесь, Гуго! – повысил голос архиепископ. – Забыли, кому обязаны троном?

– Точно так же, как и вы забыли о том, кто убрал вашу голову из-под топора палача! Короткая же у вас память, ваше преосвященство, а ведь еще не прошло и года, как умер Людовик.

Архиепископ закряхтел, повел шеей. Разговор принимал нежелательный оборот, и он поморщился:

– Итак, ваше желание…

– Прежде всего, – не дал ему договорить Гуго, – сохранить наши с вами добрые отношения и не стать свидетелем того, как вас объявят врагом христианства.

– Как! Меня?! – вытаращил глаза Адальберон и левая бровь его задергалась. – Врагом христианства! В своем ли вы уме? Кто посмеет?..

– Глава Церкви, римский епископ, наместник Бога на земле…

– Папа!..

– И этот приговор станет вашим концом.

Адальберон, привстав было, вновь опустился на место:

– Чтобы вынести подобный вердикт, нужны серьезные аргументы. Кто собирается выдвинуть их против меня, вы или понтифик?

– Я! А затем и папа.

– Но на каком основании? В чем вы собираетесь меня обвинить?

– В том, что вы позволяете мусульманам вторгаться на земли христиан и грабить их, насаждая там свою веру.

– Вы с ума сошли! – побагровел архиепископ. – Кто дал вам право винить меня в этом? Какие у вас есть основания нападать на меня, обвиняя в пособничестве сарацинам?

– Вы не даете мне выступить против них, зная, что их флот стоит у берегов Готии и маркграф Борель всеми силами сдерживает их натиск, не давая им вторгнуться на земли христиан.

– Да, я слышал о стычках с мусульманами в этом регионе, но меня известили, будто серьезной опасности нет. Откуда у вас сведения о столь угрожающем положении дел?

– Из письма Бореля. Вот оно, – и король протянул пергамент.

Архиепископ трясущимися руками взял послание и, развернув его, стал жадно читать.

Письмо было полно отчаяния. Борель просил помощи у короля франков, выражая серьезное опасение, что если она не прибудет, то вся страна окажется захваченной ордами сарацин. Это поставит под угрозу существование христианства вообще, ибо с каждым днем прибывают все новые корабли, и с крепостных стен уже не видно моря, оно превратилось в сплошной ковер из разноцветных тюрбанов.

– Что же вы мне сразу не сказали! – воскликнул архиепископ, сворачивая пергамент. – Разве я запрещаю вам поход на мусульман, этих врагов истинной веры Христовой?

– Я не могу выступать в поход, пока мой сын не будет коронован. Почему вы отказали послам, которых я присылал к вам?

– Я сказал им, что этого делать нельзя. Я не могу короновать в один год двух королей.

– Тем не менее советуете мне выступать на помощь Борелю?

– Не только советую, но и приказываю именем Христа Спасителя, Бога нашего и святой Римской церкви! Нет для христианина долга выше, нежели защита христианства.

– Как же я могу выступить в поход, не обеспечив королевству тыл, не оставив вместо себя другого короля? Стрела и меч слепы, им нет дела до того, милит перед ними или король. Меня могут убить на войне, вам не приходило это в голову? Что будет тогда с королевством, кто станет во главе его? Кто сможет управлять армией, оставшейся без предводителя, если не короновать Роберта? Или вы забыли, что жив еще последний Каролинг? Быть может, вас устраивает перспектива увидеть на троне Карла Лотарингского, который по примеру своих родственников возобновит борьбу с империей? Но прежде он отрубит вам голову, ибо таково было последнее желание его племянника.

Адальберон, побледнев и сглотнув слюну, чувствуя, как запрыгала в нервном тике другая бровь, невольно провел рукой по горлу. То, что говорил Гуго, было не лишено здравого смысла, и это никак нельзя было сбрасывать со счетов! Он вспомнил императора Оттона. Схожая история. Отправившись на войну с сарацинами, тот умер от римской лихорадки. Маленькому Оттону, его сыну, едва исполнилось тогда только три года. Его тут же короновали. Но там законная власть и претендентов нет; а здесь?.. Капет только начал, так же и кончит, подними голову Карл. Кто посмеет противостоять Каролингу? Юный некоронованный Роберт, за которым никто не пойдет? А ведь у Карла есть сторонники на юге, архиепископу не раз указывали на это. У Роберта же останется только армия. Как монарх, он станет ее предводителем, и за королем пойдет она, а не за принцем, всего лишь сыном пока еще не понятого никем короля.

Что же до собственных планов, то с ними, вероятно, придется повременить. А намерения у Адальберона были вновь предательскими. Гуго на троне временно, так он решил, ни о какой новой династии и не помышляя, а мечтая в самом скором времени передать корону германскому императору, сместив Гуго и забыв о его сыне. Но карта выпала другая. Жив еще один Каролинг, которому ничего не стоит забыть присягу и стать врагом империи, как и его предшественники. Здесь и пригодятся Капетинги. Пусть столкнутся лбами два быка; от искр, высеченных их рогами, загорится костер, в пламени которого Адальберон, а за ним и империя погреют руки, ведь победившего, но порядком ослабевшего всегда легче растоптать. Так Адальберон и доложит Феофано, пусть та поразмыслит, а пока…

Архиепископ поднялся, сошел вниз, медленно миновав ступени, и стал напротив короля, вперив в него немигающие, слезящиеся уже от старости глаза.

– Считаю желание твое законным, Капет. В конце концов так поступали многие монархи, в частности последние Каролинги, обеспечивая незыблемость династии и будущее государства. Народ при этом твердо усвоит, что к старым временам возврата уже не будет. Не так ли?

И Адальберон довольно заулыбался. Потом прибавил:

– Что же касается двойного коронования, то Бог простит мне этот грех, ибо он во имя справедливости и во славу церкви Христовой.

– Давно бы так, ваше преосвященство, – промолвил Гуго. – Теперь я могу с легким сердцем отправляться рубить головы сыновьям пророка.

Архиепископу вспомнилась коронация Оттона на Рождество 983 года. И он сказал:

– Мы коронуем вашего сына в день Рождества Христова.

– Только так мне удастся закрепить престол за своими наследниками и не допустить новых перевыборов короля, – ответил Гуго.

25 декабря 987 года в присутствии всей знати королевства сын Гуго Капета Роберт был коронован архиепископом Адальбероном в Орлеане, в соборе Святого Креста.

Но король не выступил в поход. Маркграф Борель прислал новую весть: внезапно наступившие холода заставили мусульман отойти. Они едва успели: залив стремительно сковало льдом. Но они вернутся, липучие приспешники сатаны. Черноголовая орда вновь хлынет на побережье не раньше весны.

Узнав, что поход откладывается, Можер искренне огорчился. Рено, держа в руке и разглядывая на свет бокал с вином цвета оранжевого сапфира, глубокомысленно изрек по этому поводу:

– Королю бы следовало быть умнее. Не настолько прочна его власть, чтобы отправляться в такие путешествия самому. Но коли уж он решился, ему не мешало бы при этом заручиться вассальной присягой испанца, дабы тот впоследствии не забыл об оказанной ему услуге.

Словно услышав эти слова, король спустя неделю написал Борелю, что встретится с ним в Аквитании, где примет от него присягу на верность. А до того к Пасхе пусть маркграф вышлет послов, которые подтвердят согласие Бореля повиноваться королю франков, как повиновался он до этого его предшественникам.

Глава 10

Легко ли быть королем?

План Гуго, претворенный в жизнь нормандцем, дал плоды: Роберт забыл о Герде. Но одно породило другое: несмотря на все старания отца, юный принц вновь не желал постигать науку управления государством. Его не интересовало, что обсуждалось на Королевском Совете, он откровенно скучал, слушая отчеты канцлера, казначея, секретарей, послов и доверенных людей короля, чем вызывал у отца недовольство и озабоченность. Ах, если бы Роберт был столь же безрассудно смел, тянулся душой к воинским упражнениям и ратным подвигам, был так же искушен в обращении с женщинами, как нормандец, – отец благодарил бы небеса за это. Но принц мечу предпочитал распятие, а общению с женщинами – беседу с монахами о теологии и на философские темы, ибо всегда был прилежным учеником своего наставника Герберта. И все вернулось на круги своя: юный король франков, похоже, готовился стать монахом.

Гуго был в отчаянии. Случись что с ним в походе, как сможет его сын управлять государством, противостоять заговорам и непокорным вассалам? По физическим данным видный государь вышел бы из Роберта и имел бы здоровое потомство, коли не чрезмерное благочестие, за что уже и прозывать его стали Набожным. Да и по праву, поскольку все свободное время Роберт посвящал чтению литаний и сочинению религиозных гимнов.

И тогда отец решил, что надо попросту одну женщину заменить другой. И эта другая по праву рождения должна стать королевой. Но где же отыскать такую невесту для сына? Задача не из легких. Гуго принялся размышлять, подключив сюда жену, брата и кое-кого из близких друзей. Поиски выгодной партии, сулящей родство с влиятельнейшими домами Европы, заняли не один день. В конце концов такая партия нашлась, союз обещал быть выгодным. В качестве невесты всплыла кандидатура вдовы графа Арнуля Фландрского, потомка Карла Лысого, который только что умер от болезни. Мысль подал Герберт. Гуго тотчас нахмурился, а Можер сжал кулаки. Всем известно было, как Арнуль, дед покойного, заманил в ловушку герцога Нормандского Вильгельма, деда Можера, и убил его. Открытая вражда с тех пор царила меж норманнами и фламандцами, да и франки не жаловали любовью внука убийцы. Однако Герберт сумел разбить все доводы против вдовы. Сын не в ответе за отца, тем более внук за деда, к тому же последний в свое время вымолил прощение за этот грех у Ричарда, сына Вильгельма. Да и какой нынче спрос с мертвого?

Но, оставив в стороне богатую Фландрию, еще один довод в пользу невесты по ее родословной: она дочь короля Северной Италии и Прованса Беренгария и особа весьма состоятельная, с хорошим приданым. Правда, отец ее, объявленный самозванцем, был свергнут четверть века тому назад Оттоном, но разве это умаляет ее достоинства как богатой супруги франкского короля, владеющей многими землями? Ее зовут Розалия-Сюзанна, детей у нее трое, старшему семь, а лет ей… Но разве это имеет значение при столь выгодном браке? И все же, сколько? Да всего-то сорок восемь…

Можер не сдержался, расхохотался так, что лопнул ремень на штанах и жалобно зазвенели над головами присутствующих цветные стекла в окнах. Гуго исподлобья покосился на него. Можер замолчал и, обхватив рукой подбородок, стал наблюдать, какой эффект произвела вышеупомянутая цифра на других. И обнаружил, что оказался один. Цифра ни в ком не вызвала ни насмешки, ни удивления. Значит, дело было для всех привычным. Выгода, союз – вот главное, остальное не имеет значения. Теперь слово за отцом. И все смотрели на него. Как скажет, так тому и быть. А юный король – что ж, ему останется лишь подчиниться и с первых же своих монарших шагов усвоить, сколь нелегко носить на плечах королевскую мантию, обязывающую думать в первую очередь о государстве.

И Гуго вынес вердикт:

– Прованс далеко, но это отныне будут владения короны. Стоит ли упускать такой кусок? К тому же оттуда легче будет помогать Борелю. Интересы государства обязывают нас к такому браку. Граф Жильбер де Руси возглавит посольство в Лиль к дочери италийского короля. Свадьбу сыграем в Орлеане, как только невеста прибудет ко двору.

– Что как она откажется от предложения, государь? – спросил граф Жильбер. – Ведь она немолода. Не остановят ли ее такие соображения?

– Полагаешь, эта особа откажется стать королевой Франции? – взметнул брови Гуго. – Никогда! Не думаю, что принцесса Провансальская окажется чересчур щепетильной, имея в виду возраст жениха. А коли она не в меру совестлива, ты, граф, постараешься убедить ее, что разум должен возобладать над чувствами.

– Графу, думаю, не придется прибегать к подобным увещеваниям, – подал голос Герберт. – Вряд ли вдове стоит рассчитывать на такое предложение от другого государя. В ее-то годах! Надушите свои руки, граф Жильбер, увидите, едва унюхав запах трона, она бросится вам их целовать.

Таким образом, решение было принято. Все вышли, осталось трое.

– Беспокоит одно: неопытность юного короля в сражениях на венериных полях, – сказал Генрих Бургундский. – Что касается невесты, то опыта ей конечно же не занимать.

– Не мешало бы уже и Роберту ознакомиться с такого рода делами, – отозвался Гуго. – Будучи неискушенным, стремительный натиск супруги может напугать его, надолго отвратив от исполнения супружеских обязанностей. Можер, сколь преуспели «дочери греха», как в шутку называет фрейлин наш монах? Справились ли с той задачей, что ты на них возложил, или Роберт по-прежнему остается девственником?

Нормандец развел руками:

– Увы, государь, но юный король западных франков по-прежнему чист, как ребенок в церковном хоре.

– Ты не выполнил моих указаний?

– Я делал все согласно вашему желанию: подводил Роберта к щели в стене, откуда хорошо видны сцены совокупления обнаженных тел, даже сам выступал в роли действующего лица, приказывая Рено следить, чтобы принц наблюдал за этим и набирался опыта. Потом я предлагал ему занять мое место с одной из юных фрейлин, по его выбору, но…

– Но что же, Можер? Как повел себя твой брат?

– Как ни старались «дочери греха», Роберт упорно хранил целомудрие, а то, что я ему показывал, называл грехопадением и плясками сатаны, от которых едва ли спасет самая покаянная исповедь.

Гуго опустил голову. Повернулся к Генриху:

– Что думаешь, брат?

– Клянусь распятием, от созерцания таких картин поднялся бы мертвый из гроба, чтобы встать в очередь, – покрутил герцог ус. – Здесь что-то не так, Гуго. Либо мой племянник еще слишком юн, чтобы возбуждаться от таких сцен, либо он боится неудачи и, как следствие, позора.

– Черт побери, а ведь я собираюсь женить его! Как же он будет исполнять свой супружеский долг?

– Будем уповать на искушенность в таких делах его невесты. Уж она-то хорошо знает, как мужу приступить к работе, и не позволит ему, признав свое поражение, с позором бежать с поля боя.

– Что ж, будем надеяться. Но уже то хорошо, что предстоящая битва не вызовет у него ни удивления, ни страха, ибо он нагляделся вдоволь и знает, что делать и как. Не так ли, Можер?

– Мой друг Рено сказал бы по этому поводу: «Сие есть воля небес, а коли так, то Бог не оставит юного короля, который конечно же горячо помолится Создателю, прежде чем войти в спальню», – с улыбкой ответил Можер.

– Одного я не могу понять, брат, на кой черт ты пошел на поводу у Герберта? – произнес Генрих. – Женить сына на такой старухе! Ведь она уже бесплодна, как пустыня, ее живот – это кладбище! Как Роберт сможет иметь от нее потомство?

– У него еще будет потомство, – загадочно усмехнулся король, – и не обязательно от первой жены. Ей не задержаться надолго в королевах, а пока она будет играть эту роль, я приберу к рукам ее земли в Провансе и приданое во Фландрии – Монтрейль и Понтье. Я должен укреплять и расширять свое королевство, черт побери, ну а дальше… Кто станет интересоваться судьбой престарелой бесплодной вдовы покойного Арнуля и дочери властителя Прованса, с позором изгнанного императором? Монастыри умеют хранить тайны. Впрочем, как решит Роберт, все же это будет его жена, а не моя.

Глава 11

Невеста из Фландрии

4 февраля, накануне дня святой Агаты Сицилийской, в Орлеан въехал кортеж из Фландрии. Провансальская принцесса, не церемонясь, сразу дала свое согласие и отослала посольство обратно с радостной вестью. Впрочем, двое осталось для сопровождения. Они и ехали впереди. За ними – придворный штат невесты, она сама с фрейлинами в повозке (вылитой римской квадриге, только с кожухом), и слуги сзади. Повезло с погодой: сыпал мелкий, редкий снежок, было не морозно. Франки, без особого энтузиазма представляющие себе прибытие фламандской вдовы в жуткий холод, воспрянули духом. Они запрудили площадь перед епископским дворцом и, оживленно беседуя, напряженно вглядывались в конец улицы Коломб, где уже показалась кавалькада.

В первых рядах выделялась высоким колпаком герцогиня Беатриса. В присущем ей амплуа, едва узнав о намечающихся празднествах и связанных с этим переговорах, она тут же помчалась во Фландрию и уже успела вернуться обратно. Кроме того, невесту встречали королева Адельгейда с сыном, сестра Генриха герцогиня Бургундская, дочь Гуго Гизела с мужем графом де Понтье, вторая дочь Адельгейды, почти ровесница Роберта, епископ Арнуль Орлеанский с викарием и двумя монахами, статс-дамы королевы и фрейлины. Все они стояли слева от главного входа во дворец, к которому вели восемь ступеней. Справа кучками толпились придворные дамы и кавалеры, немного левее их у башенки перед входом стояло еще трое: Можер, Маникор и брат Рено. А напротив дворца, по ту сторону площади, гудела на все лады и шевелилась толпа народу: кожевенники, булочники, суконщики, кузнецы – горожане, одним словом. Не бог весть какое событие не заставило бы их оторваться от своих занятий, чтобы прийти сюда. Но нынче намечалась свадьба короля, случай неординарный, и ради того, чтобы поглазеть на невесту из далекого северного графства, им пришлось оставить свои дела.

Наконец разговоры смолкли, все утихомирились и уставились на арку, из которой уже выехала на край площади квадрига с откинутым кожухом. В ней трое: одна дама слева, другая справа и меж ними сама невеста – выше обеих на голову, в плаще цвета изумруда, рыжей горжетке на шее и шапке поверх черных волнистых волос.

Выехав на площадь, повозка остановилась, невеста вышла и гордым, независимым взглядом оглядела толпу людей. В сторону народа она даже не удосужилась посмотреть; впрочем, так, мельком, краешком глаза – и тут же все внимание на дворец и знатных людей королевства, встречающих ее.

Как она выглядит, во дворце уже было известно: отбывшее назад посольство подробно проинформировало об этом, поэтому ее сразу же узнали и теперь с любопытством разглядывали издали.

– Вот это да! – воскликнул Можер, сдерживая готовый вырваться взрыв хохота. – Не женщина, а вавилонская башня! А еще уверяли, будто ее рост всего лишь выше среднего. Послы здорово польстили этой толстухе, не правда ли, брат Рено? Но нет, кажется, я был неточен. Эта подруга детских игр Генриха Птицелова скорее напоминает стамбульский минарет!

– С такой, наверное, справился бы один ты, клянусь распятием! – толкнул нормандца в бок Маникор. – Но Роберт! Как сможет он вскарабкаться на такую египетскую пирамиду, к тому же годящуюся ему в матери?

– По-моему, она больше смахивает на бабку.

– Полагаешь, у тебя бы не получилось?

– Я бы даже не рискнул.

– Напрасно; говорят, именно такие способны на небывалые фокусы.

Едва начался этот обмен мнениями, как Роберт, подталкиваемый матерью, неуверенно вышел вперед, робко направляясь к повозке. Но, не дойдя до нее шагов десяти, в то время как Розалия ступила на снег, будущий супруг в ужасе бросился назад. Но не к матери, а к нормандцу.

– Можер! – вцепился юный король в его руку и взмолился, словно глядя на икону Христа Спасителя: – Прошу тебя, спрячь меня куда-нибудь скорее!

– Если бы я мог, брат, – вздохнул Можер. – Но ты не поместишься в кармане моих штанов, а больше мне тебя спрятать некуда.

Тем временем Сусанна (такое имя она приняла у франков), победно оглядевшись вокруг и изобразив довольную улыбку, обратилась к одной из своих спутниц:

– Вот и еще один город франков, который мы увидели, Ирэн. Как и остальные, он тоже неплох и мне нравится. Мне вообще здесь все по душе. О, я приберу к рукам это королевство!

Ее наперсница, быстро разгадавшая только что промелькнувшую сцену, ускользнувшую от внимания графини, ответила, указывая глазами на Роберта: – Мадам, приберите к рукам сначала вашего мужа.

– А что такое? – вскинула брови провансальская невеста. – Может возникнуть какое-то затруднение?

Тут она бросила взгляд в том направлении, куда показывала Ирэн и, плотоядно улыбнувшись и указав пальцем на Можера, спросила:

– Вот этот, крупный? – и, не дожидаясь ответа, прибавила: – Если так, то я рада. С таким буйволом мы быстро найдем в постели общий язык.

– Это не тот. Ваш избранник – другой.

– Другой? Выходит, я ошиблась? Но кто же?

– Тот, что прижался к этому первому и со страхом глядит в вашу сторону.

– В самом деле? – Сусанна остановила взгляд на Роберте. – Вот этот бледный, что рядом? Это и есть мой жених?.. Вот незадача, чуть не попала впросак.

– Мне кажется, он боится вас, мадам, – проговорила рядом другая спутница Сусанны. – Улыбнитесь ему, мы все же не на поминках.

– Боится? – вдова криво усмехнулась. – А что ты ждешь от юнца, Агнес? Это вполне естественно.

– Но… как же дальше?..

– После брачной ночи все уладится, милочка, вот увидишь. Или ты сомневаешься в моих способностях?

– Да, но он, верно, неопытен?..

– Не согласна с тобой. Двор франкского короля – настоящее гнездо разврата, так меня уверили. Разве может в осином гнезде обитать кто-либо иной, кроме такой же осы?

– Но он совсем еще мальчик. Вдруг вы окажетесь у него первой?

– Тем лучше, это только польстит мне.

Перекидываясь с наперсницами вышеупомянутыми фразами, Сусанна не сводила глаз с Можера, беседовавшего тем временем с каким-то монахом. Наконец она не выдержала:

– Ведь ты совсем недавно была при дворе у короля франков, Ирэн. Так ответь мне: этот Голиаф, которого я приняла за короля, кто таков? Среди франков таких крупных я не встречала.

– Он норманн, сын герцога Ричарда, вождя.

– Неплохо бы затащить такого в постель, как думаешь?

– О, мадам, все в наших руках, вам стоит лишь захотеть…

– Я уже хочу!

– Потерпите немного, не все сразу. Он от нас не уйдет.

– Тсс! К нам кто-то подходит. Кажется, мать жениха.

Действительно, это была Адельгейда. Поначалу она растерялась, видя бегство сына, и решила подождать, быть может, он одумается. Но Роберт так вцепился в рукав Можера, таким отчаянием и мольбой о спасении дышал его взгляд, что не оставалось сомнений: юный король предпочитал общаться с будущей супругой на безопасном расстоянии. Пришлось матери, поменяв виноватую улыбку на приветливую, брать бразды правления в свои руки. Прошагав мимо сына, Адельгейда бросила на Можера столь выразительный взгляд, который одновременно красноречиво скользнул в сторону незадачливого жениха, что нормандец сразу же понял, что от него требуется. За то время, пока королева заболтает невесту, а потом медленно вместе с нею пойдет обратно, он должен подготовить Роберта. Юному королю придется поздороваться с будущей женой и даже улыбнуться ей при этом, обронив пару фраз для приличия, ну хотя бы спросив, благополучно ли она добралась сюда.

Адельгейда тем временем разглядывала вдову. Боже! Мясистый нос, морщины вокруг глаз, толстая шея и уже начавший отвисать следующий подбородок! Вот так невеста!.. Чувствуя, как приветливая улыбка на ее губах стремительно начинает улетучиваться, королева поспешила заговорить:

– Вот наконец и вы, мадам. Франция рада видеть в вашем лице будущую королеву. У вас внушительный эскорт, что помогло вам, надеюсь, без опаски добраться до города Орлеана. Вы, наверное, уже догадались, что с вами говорит королева. Сейчас вы познакомитесь с моим сыном, вашим будущим супругом. К несчастью, он недавно хворал. Вероятно, слабость и помешала ему тотчас к вам подойти, едва вы ступили на землю.

– Насколько я понимаю, ваше величество, – ответила фламандская вдова, – ваш сын – тот, что стоит рядом вон с тем Геркулесом, слева от него, и смотрит на меня такими испуганными глазами? Почему он меня боится? Разве я похожа на чудовище?

Адельгейду передернуло от ужасного языка гостьи. Провансальцы вообще не отличались куртуазностью, должно быть, поэтому их язык разительно отличался от наречия западных франков и был ломан, отрывист и порою криклив.

– Это у него пройдет, – постаралась не гасить улыбку королева, бросив взгляд на Роберта, – ведь он еще не имел счастья видеть вас близко и говорить с вами.

Не уловив скрытой иронии в голосе собеседницы, гостья любезно улыбнулась, показав при этом неровные, не первой свежести, огромные, как у лошади, зубы и предложила:

– Давайте подойдем, я хочу поздороваться с ним.

– Ничего не имею против, ибо ваше желание вполне согласуется с моим, – ответила Адельгейда.

К тому времени юный король под руководством Можера и Рено уже несколько справился с робостью. Святой отец добавил к тому же, что так угодно Господу. Услышав о воле небес, Роберт тотчас воспрянул духом.

Можер в связи с этим не преминул заметить:

– Ваше преподобие, будьте так добры, не оставляйте короля Франции без внимания и нравоучительного слова. Клянусь сапогом моего прадеда, ваши духовные наставления действуют на юного монарха весьма благотворно.

И подмигнул Рено. Тот с улыбкой кивнул в ответ.

Тем временем к ним подошли в сопровождении франкской и фламандской знати обе королевы: нынешняя и будущая.

– Так вот он каков, юный король! – оскалила верхний ряд зубов дочь италийского монарха. – Говорят, вам нездоровилось, государь? Надеюсь, теперь вам гораздо лучше и льщу себя надеждой, что именно ожидание приезда будущей супруги придало вам сил справиться с болезнью.

«Боже, кто учил ее такой бестактности? – подумала Адельгейда. – Она сыплет словами, будто рубит сплеча. На ее месте я бы вначале мило поздоровалась и робко протянула для пожатия ручку, не показывая при этом своих зубов».

Роберт побледнел, во рту у него пересохло. Он облизнул губы, собираясь ответить, что вовсе и не болел, но почувствовал толчок в бок и прикусил губу. Можер, догадавшись, не дал ему раскрыть рта. Но Роберт, кажется, и вовсе потерял дар речи, теперь из него не вытянуть и слова. Поняв это, Можер немедленно пришел ему на помощь.

– Мой брат, король Франции, изрядно продрог на ветру, поджидая невесту, – кисло улыбнувшись, ответил он Сусанне. – По правде говоря, ей надлежало бы по приезде выразить сожаление по поводу своей задержки, а еще лучше попросить у монарха прощения за то, что ему пришлось ждать. Что касается ваших слов, то позволю себе заметить, что короли Франции не привыкли к столь вольному к ним обращению, не зная при этом даже имени того, кто с ними говорит. Запомните это на будущее, мадам. А также знайте впредь, что, пока вы не королева, то не имеете права раскрывать рта раньше его величества короля. Надеюсь, государь, – Можер повернулся к Роберту, – я ничего не упустил из того, что вы хотели, но не успели сказать своей невесте?

Роберт поднял голову и, засияв улыбкой, несколько раз кивнул брату.

Адельгейда не верила своим ушам. Когда Можер закончил говорить, она в порыве благодарности едва не расцеловала его.

Что касается Сусанны, то ее лицо стало густо алеть, покрываясь пятнами. Она в жизни не слышала, чтобы с ней так говорили. За такое она, не раздумывая, предала бы казни!.. Только там, во Фландрии, но не здесь. Среди франков она еще никто, а этот норманн, по всему видно, знает себе цену, коли посмел так отхлестать ее по щекам. Еще бы, он назвал короля братом, пойди против такого! Впредь с этим гигантом надо держать ухо востро, ведь даже сама королева не возразила ему, наоборот, благодарно улыбнулась…

Мгновения понадобились фландрской вдове, чтобы понять, куда она попала и как себя вести. А она-то думала, что здесь дикари. Она посмотрела на Можера. Холоден, бесстрастен, глаза равнодушно устремлены на нее. Пожалуй, разделить ложе с этим варваром не удастся. Во всяком случае, так скоро, как ей хотелось. Кровь стала отливать у нее с лица, она почувствовала это. И, сознавая, что метать взглядами молнии в этого норманна бессмысленно, поймала себя на том, что смотрит на него без злобы. Этому удивились ее наперсницы, зная вздорный характер графини. Но она была рада, что не нажила взглядом себе врага. Именно так надлежало ей себя вести, пока она не узнает всех тонкостей придворного этикета у франков. Проявлять смирение – вот отныне ее удел, которому придется подчиниться. Очень скоро наступит и ее время, она знала это, и понимала, что отныне ей суждено лишь одно: ждать своего часа.

Пауза затягивалась. Пора было изображать губами улыбку и делать так, как сказал этот варвар. И Сусанна, поклонившись королю и припав на одно колено, пролепетала:

– Прошу меня простить, государь, я не знала ваших правил этикета.

– Я прощаю вас, встаньте, – сказал Роберт. – И впредь не забывайте того, о чем сказал вам мой брат.

– Я не забуду, государь.

– Вы не назвали еще своего имени королю.

Невеста тут же исправила эту оплошность.

– Теперь ступайте. О вас позаботятся королевские камеристки.

Сусанна снова медленно поклонилась и отошла. Ее тотчас повели по коридору, повинуясь жесту королевы, обе статс-дамы.

Едва фламандцы ушли, Адельгейда сказала сыну:

– Мой мальчик, я рада, ты вел себя достойно. Именно таким и должен быть король.

– Это всё нормандец, матушка, благодарите его! – воскликнул Роберт. – Когда он поставил эту тетку на место, во мне вдруг что-то проснулось! До меня дошло, что я король, и я понял, что и как мне надо говорить. Можер разбудил меня, и я его очень люблю, потому что он не только мой брат, но и самый лучший друг!

Королева приблизилась к нормандцу и, подняв голову, пальцем поманила его. Можер нагнулся, и Адельгейда поцеловала его в щеку.

– Как ты помог мне и королю, славный рыцарь! – произнесла она. – Ведь я не знала, как ее образумить, дав понять, что она говорит пока еще не с ровней себе. Но ты пришел на помощь королеве и выручил ее из беды. Я благословляю тот день, когда отец решил отправить тебя ко двору Каролингов, и рада, что у моего сына есть такой замечательный брат. Не говоря уже о том, что Роберт по гроб жизни твой должник, Можер.

– Не будем об этом, ваше величество, – ответил нормандец. – Все, что я делаю, велит мне мой долг, и я никогда не прошу платы. Отец всегда говорил: «Делай добро людям, но не смей думать при этом об уплате долга».

И он галантно поцеловал руку королеве. В ответ она мило улыбнулась ему и ушла, сопровождаемая дочерьми и фрейлинами.

Настало время поделиться мнениями. Окружив нормандца и поглядывая на Роберта, придворные стали переминаться с ноги на ногу. Увидев это, Можер красноречиво посмотрел на монаха, и тот выступил вперед:

– Государь, не помолиться ли нам теперь о душе невинно убиенной святой Агаты Сицилийской? Именно в этот день она избавилась от пыток своего тирана.

Роберта тут же как ветром сдуло. Вдвоем с отцом Рено, оживленно беседуя по дороге, они направились к церкви.

– А теперь во дворец, друзья мои! – указал направление придворной молодежи Можер. – Не хватало всем нам, по вине фламандской толстухи, застудить себе ноги.

И они устремились к дверям.

– Что скажешь, Маникор? – спросил нормандец, когда их осталось всего несколько человек, а остальные разбрелись по дворцу. – Видел ли ты когда-нибудь невесту, похожую на сестру Минотавра?

– Только что, Можер! – со смехом отвечал Маникор. – Бедный Роберт! Если он не сойдет с ума в первую же брачную ночь, то навсегда потеряет интерес к женщинам, едва посмотрит на голую старую Арахну.

– Эта Иесавель себя еще покажет, клянусь венцом Христа! – поддакнул шедший рядом виконт де Субиз. – Видели, как она из фурии превратилась в хариту? Тонкая игра, только и всего. Или я ни черта не понимаю в женщинах, или эта дочь Помпея скоро начнет командовать.

– А ты что думаешь, Вилье? – повернулся нормандец к графу Дрё. – Как тебе новоявленная Геката?

– Удивляюсь, как это она явилась сюда без своих собак[20], – пожал плечами Вилье.

– Они были рядом, неужто ты не заметил? Одна – по левую, другая – по правую сторону от своей госпожи.

– И все вместе – трехголовое и трехтелое чудовище!

Они дружно рассмеялись. Субиз заметил:

– Очевидно, королю выгоден такой брак, коли невеста раза в три старше жениха, так ведь, Можер?

– Она богата, ты прав, это позволяет королю закрыть глаза на все остальное.

– Бедняга Роберт! Можно вообразить себе, какую ночь устроит неискушенному мальчику эта наследница Креза. Ее мужем по возрасту впору быть Силену, а по росту… Ей-богу, Можер, она не дотягивает до тебя всего лишь на полфута.

– Что ты хочешь сказать?

– Юному королю наверняка не по силам окажется обнять такую пирамиду. Каков же вывод? Обделенная ласками мужа и озабоченная способами удовлетворения зова плоти, она, несомненно, бросится рыскать по коридорам королевского дворца в поисках любовника и… наткнется на тебя. Что ты станешь делать?

– Ничего. Пройду себе мимо, – повел плечом Можер.

– А если она примется строить глазки? – поддержал Субиза Маникор.

– Этому чадящему факелу не удастся растопить лед в моем сердце.

– А если скажет, что влюблена и немедля начнет сбрасывать одежды? – вступил в игру Вилье. – Неужто в тебе не шевельнется твое мужское достоинство?

Можер со смехом обнял всех троих.

– Друзья мои, придется вас огорчить, а заодно похоронить надежды фламандской вдовы, если она попытается заставить меня потешить ее плоть. Во-первых, меня тошнит от ее провансальского языка; ее речь напоминает карканье ворона.

– Отлично, Можер, но рот ей можно заткнуть кляпом. Что во-вторых?

– Ее лицо безобразнее, чем у моей бабки Кадлин, которой на днях стукнет семьдесят. Его скоро еще больше удлинит третий подбородок.

– И это не беда, картину можно накрыть платком или повернуть к себе затылком.

– Тогда третье: эта дочь Харибды чересчур стара для меня.

– Бросишь ее на ложе при потушенных свечах. Смотри только, не промахнись; уронив на пол, ты переломаешь ей все кости. У тебя есть что-нибудь еще возразить?

– Она чересчур упитанна и наверняка ее живот свисает вниз, закрывая поле битвы. Я буду вынужден постоянно поддерживать его рукой, чтобы он не падал.

– Перемена положения избавит тебя от этого неудобства.

Можер, поочередно глядя на каждого, покачал головой:

– Какие вы все же негодяи, ведь почти загнали меня в угол.

– Почти? Значит, остался последний, пятый пункт? Говори! И если мы разобьем его так же, как и остальные, то тебе, дорогой друг, придется сдаться.

– Друзья мои! Эта провансальская ведьма, эта дочь Сфинкса, эта пышная вдова скоропостижно скончавшегося графа – супруга короля франков Роберта, моего троюродного брата! И этот последний пункт ставит на всем вашем пустозвонстве жирную точку. Надеюсь, теперь я вас убедил?

– Против этого возразить нечего, Можер, – подняли руки в знак поражения все трое. – Мы объявляем тебя победителем! А поскольку мы тотчас отправляемся ужинать в харчевню «Золотой гусь», то платить, как выигравшему, придется тебе.

– Прекрасно! В харчевню!

– Хорошо все же, что святой отец увел Роберта, – говорил по дороге Маникор. – Как он догадался, ума не приложу.

– Он вообще у нас сообразительный и толковый. Знает свое дело и не чуждается при этом ничего мирского. Жаль, его нет с нами. Где ты его отыскал, Можер?

– В одном из монастырей.

– Говорят, двор франкского короля погряз в грехе. Однако, клянусь распятием, с тех пор как появился отец Рено, он очистился!

– Во всяком случае, – заметил Можер, – это делает наших дам всегда готовым к действиям, ибо они знают, что их исповедник тотчас отпустит им этот грех.

– Слава отцу Рено!

– Друзья, – внезапно сказал Вилье, – а не задумывались ли вы над тем, сколь образован, воспитан и культурен двор французского короля, несмотря на сплетни, которые распускают о нас недалекие умом люди? И это не пустые слова, что я тотчас вам докажу. Однажды мне довелось побывать в замке у графа Турского. Когда его вассалы собрались за пиршественным столом, мне показалось, я попал в общество дикарей. Это были грубые, невежественные варвары времен короля Дагобера или его предка Хлодвига. Они пожирали мясо, урча, как голодные псы, и порою вырывали один у другого лучшие куски. При этом часто хватались за мечи и дрались тут же. Граф криком останавливал их. Съедая мясо, они бросались костями друг в друга, а жирные пальцы вытирали о собственную одежду. С женщинами не церемонились: сидя за столом и бросая собакам кости, они высматривали свою жертву, потом молча подходили к ней, отводили в сторону и, поворачивая к себе задом, тут же раздирали на ней платье.

Они не читают книг, почти все безграмотны, об античном наследии знают лишь понаслышке, а церковных постов вообще не признают, хотя и молятся Богу. Все их разговоры о войне и об охоте: кто и сколько убил, ограбил, изнасиловал, кто какого кабана или оленя завалил в лесу. Их женщины ушли недалеко: столь же невежественны и говорить спокойно не умеют, все больше рычат и лаются между собой, как собаки. Одеты – кто во что, в основном в куртки из кож и шкур убитых зверей, а женщины – в грубые полотняные хламиды. Забота у них одна: совершить набег на соседний замок или деревню, все пограбить и пожечь или напасть на кого-нибудь в дороге, потом обобрать и убить. Одним словом, замок этот – настоящее разбойничье гнездо. А ведь Тур недалеко от Орлеана. Что уж говорить об еще более удаленных от короля областях? Наверное, и там так же, подумал я. Что же вы думаете, друзья? Я не ошибся. Такую же картину я наблюдал в замке графа Оверньского месяц или два спустя. Тот же разбойничий притон, причем язык их ужасен: то словно ворона каркает, а то будто крякнет утка. Да и трудно понять, о чем говорят: язык у них картавый, смешанный, тут и провансальское наречие вперемежку с гасконским, и итальянское. Словом, речь их мало того, что безобразна по форме, но весьма отдаленно напоминает чистый франкский язык, на котором говорим мы с вами.

– Интересно, знают ли они, что происходит при дворе французского короля?

– Я не уверен, знают ли вообще, кто нынче король. Им нет до этого никакого дела. Их господин – граф, который распоряжается всем, как монарх.

– Но они хоть христиане? Молятся в церкви?

– Весьма неохотно. Священники жалуются епископу, но у того иные заботы: грабеж соседних монастырских земель. Чужие богатства, которые необходимо присвоить – вот чем заняты мысли святых отцов. Что им паства? Стадо овец. Есть при нем пастух – вот и ладно, значит, все идет согласно божьему повелению.

– Шайка негодяев! Сброд безграмотных головорезов! – в негодовании воскликнул Субиз. – И они еще смеют называть двор французского короля гнездом разврата! Но, черт меня возьми, друзья, коли у нас такое королевство, сколь трудно придется нашему королю! Ведь ему предстоит усмирить и подчинить себе все эти герцогства и графства. Как иначе идти на войну? Ему нужна армия, и у него, как у сюзерена, должно быть много вассалов.

– Боюсь, дорогой Субиз, на это уйдет не одно десятилетие, – ответил на это Маникор. – Быть может, и ста лет будет мало. Однако все станет так, как хочет Бог, а он видит франков такими, какие они ныне при дворе короля. Наш монарх – избранник Божий и все, что делает, подсказано ему Господом. Так ли, друзья мои, я говорю?

– Истинно, Маникор! – поддержал его Вилье. – Франки – тоже богом избранный народ, ибо лишь они сохранили останки святых мучеников, которых римляне за веру в Христа сжигали на кострах или рубили им головы.

– И именно франки, черт возьми, избавили народ Галлии от ига римлян! – воскликнул Можер. – Ведь это ваш король Хлодвиг разбил наголову римские легионы и заставил империю прекратить свое существование. Так, во всяком случае, нам говорили, когда я обучался при монастырской школе в Руане. Само провидение, иначе не назовешь, направило суда моего славного предка Роллона к вашим берегам! И я горжусь, что земля, которую мы назвали по имени своего племени, является частью не Германии, Англии или Испании, а именно Франкской империи! Я, конечно, не провидец и не обладаю даром дельфийского оракула, но, не видать моей душе Елисейских полей[21], если Франция не станет вскоре великой державой, часть которой – Нормандия!

– Браво, Можер! – хлопнул приятеля по плечу Маникор. – Ты хоть и не дельфийский оракул, но умеешь говорить не хуже Демосфена. На днях в Париж приезжал аббат из Флери; так вот, он сказал Гуго Капету и его сыну, что их мощь – королевская и императорская. И наше королевство вскоре вновь станет империей Карла Великого, а Германия с ее Оттонами будет мыть ей ноги!

– Да здравствует великая Франция! – хором воскликнули все. – Да будет славен и воспеваем труверами и гистрионами двор Гуго Капета, нашего короля!

Глава 12

Первая брачная ночь юного короля

Свадебный обряд состоялся в церкви Сен-Круа. Благословлял молодоженов и освящал церемонию епископ Арнуль. Торжественный кортеж, обилие благовоний, устланная розами и орхидеями, привезенными из Прованса, снежная дорожка на пути новобрачных, нарядные, усыпанные драгоценностями одежды придворных и членов королевской семьи – такое пышное зрелище орлеанцы видели впервые. Сопровождали шествие звон колокольцев, жонглеры, играющие на флейтах, и ликующие крики с пожеланиями счастья молодым.

Войдя в пиршественный зал, все расселись за столами, расставленными П-образно. Едва прозвучали поздравления и были осушены первые бокалы, как на импровизированную сцену вышли жонглеры, труверы, гистрионы и канатные плясуны. И началось, перемежаемое заздравными речами с поднятыми кубками, сопровождаемое музыкой выступление акробатов, танцовщиц, борцов и плясунов.

Когда выпито было уже достаточное количество, и тосты, не отличавшиеся разнообразием, перестали вызывать у присутствующих эмоционально окрашенные согласно случаю крики, решили устроить танцы. Музыканты и акробаты тотчас освободили «поле битвы» для высокородных господ, и те, допивая и дожевывая на ходу, потянулись из-за столов. Первой, как и положено, под возгласы приветствия вышла чета молодоженов, которая исполнила ритуальный свадебный танец. Им поаплодировали, оркестр взял новые аккорды, и по полу, усыпанному лепестками роз, душистыми травами и розмарином (всё из Италийских оранжерей), замелькали женские ножки в разноцветных башмаках с тупыми носками и мужские – в полусапожках с лентообразными повязками на ногах. Танцевали «три на три» – модный в те времена танец. Затем «кароле», без участия мужчин. Заиграли «цепочку». Но Сусанна уже выдохлась, подбородки стали поблескивать при свечах, ей все чаще приходилось утираться платком. Мило улыбнувшись Роберту, она отошла к пилястре и присела на банкетку. И тотчас, как мотыльки на свет, к ней порхнули верные приспешницы.

– Я порядком утомилась, мои милые, – окинула их веселым взглядом будущая королева. – Присядьте-ка рядом, поболтаем. С юнцом много не поговоришь, а танцующих и без нас довольно.

– Что вам сказал юный король? Вы ему понравились? – полюбопытствовала Ирэн. – Он должен быть весел и крайне почтителен с вами, папочка наверняка его научил, ведь он завладел неплохим приданым.

– Цыпленок не произнес ни слова, – стала обмахиваться веером Сусанна. – Да и поглядел на меня всего пару раз, и то тайком. Представьте себе глаза Персея, когда он смотрел в щит на отражение Медузы, прежде чем отрубить ей голову. Точно такие же взгляды я поймала на себе.

– Мадам, вам надо его приручить, как церковь язычников. Он должен стать верным псом у ног своей хозяйки.

– Бог знает сколько времени уйдет на это. Было бы ему столько же, сколько папочке… Но ведь он щенок и смотрит на меня, как на реликвию времен Карла Мартелла.

– Лишь постель поможет в этом деле, мадам, – промурлыкала рядом Агнес. – Верное средство к сближению и родству душ, вернее не придумал еще никто.

– Постель! О чем ты говоришь? Мне все кажется, что я сижу за столом со своим внуком, а наутро мой деверь епископ прикажет меня распять за растление малолетних.

– Вам надо пересилить себя, перестав думать об этом. Помните, у вас трон, а на голове корона франков! Ради этого скинешь штаны перед собственным правнуком.

– Неплохо бы при этом еще и забеременеть… – осторожно ввернула Ирэн.

Сусанна резко повернулась к ней.

– Милочка, я забыла это слово со времен падения Римской империи. Уверена, так же думают и Капет с Адельгейдой.

– Однако что-то необходимо предпринять в этом направлении. Ничто так не радует супруга, как наследник, и нет ничего, что помогло бы вам удержаться, едва свекор со свекровью произнесут это страшное слово – бесплодие! Гонец в Рим – и папа тотчас даст согласие на расторжение брака.

– Надо будет пошевелить мозгами. Во всяком случае, я королева, а это главное. И еще я женщина, мои милые, а это о многом говорит. Мой муж совсем еще юнец и не искушен в постельных баталиях, а потому я пущу в ход единственное – с начала сотворения мира – женское оружие, с помощью которого можно одержать победу над любым самцом, будь то сам Полифем[22].

– А король? Его отец? Как поступить с ним, коли удастся приручить Роберта и сделать его своим послушным орудием?

– Если Капет посмеет мне перечить, поеду к папе, лягу под него, говорят, он охоч до баб. Потом в союзе с Церковью – уверена, мне поможет деверь – сброшу Капета и заставлю его пасти свиней, а жену сделаю посудомойкой… Нет, она будет заправлять мою постель.

– А Роберт? А королевство? Кто будет наследником?

– Мой сын Бодуэн! Нынче он граф Фландрский, станет король Французский, а я при нем регентшей.

– Но ваш муж! Как посмотрит он на это?

– Он и пикнуть не посмеет. Впрочем, зачем он мне будет нужен тогда? Разве мало способов избавиться от неугодного супруга? В этом вы – мои верные помощницы. Потом, когда всё будет позади, я сделаю вас статс-дамами и найду вам богатых мужей.

– А пока, мадам, – осклабилась Ирэн, – перед вами одна из поставленных задач, самая первая и, боюсь, не самая легкая – покорить вашего мужа, влюбить его в себя.

– Именно этим я тотчас и займусь.

Когда Сусанна оставила супруга, сославшись на усталость, Роберт облегченно вздохнул. Видит бог, до какой степени неприятно было ему общаться с этой гарпией[23], как прозвал ее Можер, сидеть рядом с ней за столом и – о, ужас! – их заставили целоваться на виду у всех! Самую горячую молитву прошептал тогда Роберт, вверяя Богу душу и прося дать ему силы преодолеть отвращение. Его чуть не вырвало, когда ее влажные и алчные губы буквально впились в него, будто стремясь высосать всю кровь. Нормандец явно польстил фламандской вдове, назвав ее гарпией, а не Горгоной. Впрочем, обе хороши. Затем, когда начались танцы, ему все казалось, будто он танцует со своей бабкой Ришильдой, сестрой Гуго Великого, которой он приходился внучатым племянником. Он видел краем глаза, что Сусанна улыбается ему, но сам старался не смотреть на нее, хотя голос с небес и твердил, что отныне она его жена. Жаль, не разъяснил, для чего ему это, что он будет с нею делать?

Когда она отошла, Роберт почувствовал, как в его сердце стремительно, словно весенний, весело журчащий поток, ворвалась радость. И сразу же мысль устремилась к духовному, а глаза беспокойно забегали по сторонам, ища отца Рено. Да и где еще было найти ему утешение? Лишь Можер да этот монах – друзья юного короля, с которыми ему приятно делить радость и к которым он идет за советом или чтобы разделить его печаль. Но Можеру было не до брата: он с друзьями, оживленно беседуя, уписывал, раздирая на части, жареного поросенка, запивая вином. Бросив в этом направлении короткий взгляд, Роберт отвернулся… и просиял: отец Рено с улыбкой протягивал ему руки. Роберт, ликуя, едва не бросился в его объятия, до того он полюбил монаха, предпочитая его не только отцу, но порою и нормандцу, как, например, было сейчас. Однако в присутствии сына Гуго Рено остерегался высказывать свои атеистические взгляды, это был не Можер. Слишком набожный, юноша просто отшатнулся бы от него и замкнулся в себе, обуреваемый ужасом, терзаемый противоречиями. И Рено совсем ни к чему было ранить душу впечатлительного, одухотворенного юного короля.

Но они не успели наговориться: Роберта вновь попросили к столу. Оглянувшись, он недовольно сверкнул глазами: зачем? Разве он не сидел уже там? Неужели этого мало? Как!.. Он снова должен восседать во главе стола и целовать эту гарпию, которую навязали ему в жены?!

И Роберт бурно выразил свой протест. На миг в зале воцарилась тишина, все смотрели на него. Канцлер и Герберт, которых посылали за женихом, вопросительно уставились на Гуго. Отец, поглядев на сына, сдвинул брови, одновременно кивком указывая место. И Роберт поник головой. За что ему такое наказание? Почему он не может делать то, что хочет, а должен исполнять желания других? Разве он не король? И не обязан сам повелевать?

И тотчас в его сознании произошла революция. Он понял, что, несмотря на громкий титул, ничем не отличается от раба. Раба чужих прихотей, мыслей, дел, чужой любви, наконец! И эта корона, что венчает его голову, обязывает думать о других, делать для них. Своим желаниям и любви места под этой короной нет.

Теперь он, понуро шагая к столу и краснея под устремленными на него взглядами, мысленно воззвал к Богу. Поскорее бы закончилось это наказание, и он, помолившись перед сном с отцом Рено, отправился бы к себе в покои.

Так он и подумал поначалу и уже обрадовался, когда отец сказал, что ему с супругой пора на покой… Как вдруг увидел, что и она идет рядом и их обоих ведут к покоям этой женщины, взгляд которой неожиданно стал плотоядным, а из-за мясистых губ показались лошадиные зубы. А он думал, что идет к себе…

Бедный Роберт не успел еще ничего сообразить, как их оставили одних в опочивальне и затворили двери. Роберт огляделся. Окно, камин, удаляющиеся шаги за спиной, а впереди – широкая кровать под балдахином, и на тумбе у изголовья – три свечи в медном канделябре с колеблющимися язычками. Ничего не понимая, так и оставшись стоять с глупым видом посреди комнаты, юный король поглядел на невесту, увы, теперь уже супругу. Та тем временем, не тратя времени на лишние слова, стоя у ложа, поспешно расставалась со своими одеждами, бросая их на стул в изножье. Роберт совсем растерялся. Что все это значит? Что она делает, почему раздевается в его присутствии? Почему не скажет наконец, чтобы он тотчас ушел, ведь ей должно быть стыдно обнажаться перед ним!

Но фламандской вдове не было стыдно. Скорее наоборот. Она легла в постель и, раздвинув согнутые в коленях ноги и протянув вперед руки, страстно проворковала:

– Ну что же вы… Идите же ко мне скорее! Не видите разве, как я хочу ваших объятий и жду вашей любви!

Но Роберт не трогался с места. Только теперь он с ужасом догадался, чего от него хотят. Он вспомнил откровенные сцены с «дочерьми греха», которые показывал ему Можер, и понял, что нормандец хотел приучить его к этому, дабы он знал, как надлежит выполнять заданную работу. Но фрейлины были такими милашками – красивыми, стройными. Их очаровательные улыбки завораживали, молодая, розовая кожа блестела в свете факелов или свечей, их прелести притягивали, сводили с ума, а их тела были гладкими, совершенными, будто вышедшими из-под резца скульптора!.. А эта Медуза, что его зовет… Роберт пригляделся и, испуганно вытаращив глаза, непроизвольно сделал шаг назад. Пупырчатая кожа на бедрах супруги, местами будто в оспинах или обширных следах от ожогов, не вызывала взрыва энтузиазма, верного спутника любовных игр. Ее расплывшееся с боков по простыням рыхлое тело также не прибавляло вдохновения, а распластанные в стороны груди смахивали на две овальные лепешки с воткнутыми в них вертикально переспелыми желудями, что и вовсе гасило последний огонек вожделения.

С ужасом глядя на все это, Роберт несмело попятился к дверям.

– Куда же вы, мой повелитель? – привстав, заволновалась обманутая в надеждах будущая королева франков. – Ведь я супруга, и ваше место рядом со мной.

Роберт желал теперь только одного: поскорее удрать отсюда. И сделал еще шаг назад, за ним другой. Поняв, что за этим вот-вот последует бегство, Сусанна поднялась и, не гася улыбки, медленно двинулась на супруга, выбросив вперед руки с колыхающейся кожей на предплечьях:

– Что с вами? Куда вы?.. Любите же меня! Ведь я вас заставлю… Не верите? Ах, так!..

И она решительнее поплыла вперед.

Роберт от страха закричал, быстро достиг двери, выбежал вон и помчался по коридору. Он мечтал сейчас об одном: найти кого-нибудь из друзей и умолять спасти его от этой Паризатиды[24], которая наверняка гонится следом, собираясь завладеть его телом, а душу продать дьяволу. Ах, только бы кого-нибудь встретить, помоги Господь! А нет – так спрятаться куда-нибудь, чтобы она не нашла, не добралась, чтобы больше ее не видеть… Но куда же это он? Роберт остановился. Ведь пиршество продолжается, но это совсем в другой стороне, и если он хочет найти Можера или Рено, то надо вернуться… Подумав об этом, он похолодел, представив себе, как гарпия, поджидающая жертву в одной из темных ниш, внезапно схватит его за руку и утащит в эту ужасную комнату. И ему оттуда ни за что не выбраться, потому что она запрет дверь.

Тогда он быстро спустился по одной из лестниц и повстречал здесь двух фрейлин, на которых не обратил внимания. Потом он пробежал галереей и очутился в небольшом коридоре, одном из многих, выходивших в зал, откуда по-прежнему раздавались звуки музыки вперемежку с неумолчным гвалтом.

Здесь он остановился. В зал выходить нельзя, его тотчас водворят обратно, к этой Горгоне. Значит, надо позвать одного из двоих сюда. Роберт осторожно выглянул из-за колонны, вцепившись пальцами в каннелюры[25]. Рено не оказалось нигде, сколько он ни вглядывался. Быть может, уже спит? Будить его Роберт не хотел, да и Можер был в это время нужнее, ведь он так нуждался сейчас в защите, а не просто в молитве, приносящей утешение.

Нормандец сидел за столом и пел песни. Роберт хорошо видел его. Внезапно он вздрогнул: послышались шаги, и в коридорчик из боковой комнаты вышли два трувера. Должно быть, они отдыхали; теперь вновь пора показывать свое мастерство. Когда они поравнялись с колонной, Роберт внезапно схватил ближнего за рукав. Тот, от неожиданности вздрогнув, остановился и воскликнул:

– Да ведь это жених!.. О бог мой, государь, простите, я забыл…

Но Роберт не дал ему договорить, закрыв рот ладонью:

– Тихо, приятель! Здесь тебе не сцена, незачем орать.

И убрал руку.

– Что прикажете, государь? – вполголоса пролепетал трувер. – Сдается мне, вы не хотите показываться гостям?

– Может, вам понравилась одна из танцовщиц? – так же негромко полюбопытствовал его спутник. – У нас их трое. Скажите только, приведем любую.

– А-а, тоже дочери греха?

– Все люди грешны, государь, и Богу то ведомо.

– Знаю. Но мне не это нужно. Позовите сюда одного человека, скажите, что я жду его здесь. Только осторожно, чтобы никто не слышал, вам понятно?

– Еще бы не понять, государь. Чего же проще? Кого позвать?

– Видите, вон тот, самый крупный среди всех, в темно-синей тунике, светловолосый…

– О, этого гиганта мы сразу приметили, потому что он кричит громче всех, а топает ногами так, что, будь пол деревянным, он непременно бы его проломил.

– Этот мне и нужен.

Труверы добросовестно выполнили поручение, и вскоре Можер, как всегда невозмутимый, предстал перед юным королем.

– Роберт? Что ты здесь делаешь? Почему не за столом? Впрочем, погоди-ка… тебя ведь с твоей красоткой повели в опочивальню… Э-э, брат, да ты, я вижу, не в себе. Вид у тебя такой, будто за тобой гналась царица Ночи.

– Можер, помоги мне, спаси меня! – бросился к нему юный монарх.

– Спасти тебя? Но от кого же? Разве ты не король? Кто смеет тебе угрожать? Покажи мне, и я размажу его по стене!

– Это гарпия, она преследует меня!

– Твоя жена? – Можер расхохотался.

– Да разве это жена? – вскричал Роберт. – Она же мне в матери годится!

– В матери? Ну нет, – хохотал нормандец, – она твоя бабка, а в матери, пожалуй, годится мне.

– Я ненавижу ее! Она паучиха! Чуть не набросилась на меня, я еле вырвался!

– Вот так так, – с улыбкой протянул нормандец, – хорошая же у вас получилась ночка.

– Скажи мне, брат, отчего она так со мной?.. Чего она от меня хочет?

– А ты еще не догадался? Она мечтает о том, в чем преуспели «дочери греха».

– С ее-то телом и лошадиными зубами? Ах, Можер, если бы ты видел ее, если бы знал, что произошло…

– Что же произошло? Рассказывай, брат, без утайки, а потом я постараюсь тебе помочь.

И Роберт поведал обо всем, что пришлось ему увидеть и пережить с того момента, как их оставили вдвоем, а также описал все «достоинства» своей незадачливой супруги.

– Вот так гарпия! – усмехнулся Можер. – Настоящее чудовище! Соткана, будто химера, из одних недостатков. Но неужто, малыш, помимо всего этого ты не заметил ничего такого, что вызвало бы желание отозваться о ней благосклонно?

– У нее не пахло изо рта, как у некоторых.

– Браво! Весомое очко в ее пользу.

– Увы, мой брат, – вздохнул Роберт, – ему суждено оставаться в одиночестве.

– Все это так, но что же теперь делать? Ведь возвращаться к женушке ты не собираешься, насколько я понял?

– Об этом даже и речи быть не может! Скорее я дам изрезать себя на куски, нежели подойду к этому исчадию ада, прислужнице сатаны! Но и в свою комнату я вернуться не могу, ведь меня найдут там и вновь потащат к паучихе! А она только и ждет, чтобы впиться в меня когтями и зубами и высасывать из меня кровь. Ах, Можер, это не женщина, не иначе как это сам дьявол в женском обличье!

– Ну, вряд ли дьяволу пришла бы охота влезать в такие телеса, которые ты описал. Боюсь, его бы вырвало при взгляде на самого себя. Нет, брат, мечтая превратиться в женщину, он принял бы образ Авроры или, скажем, красавицы Мессалины. Весьма подошла бы для этой роли Магелона, у нее дивный стан и совершенные формы настоящей богини. Ах, малыш, когда она раздевается, я любуюсь идеалом женской красоты! Вот бы тебе такую.

– Моя жизнь начинается с одних несчастий, Можер, – с грустью проговорил Роберт. – Помнишь, я едва не утонул, потом отцу вздумалось разлучить меня с Гердой… Да, да, я теперь понял: именно оттуда подул ветер. И вот теперь эта древняя сивилла, которую я должен называть своей женой…

– Ну, довольно хныкать, брат, не время, – огляделся по сторонам Можер. – Чего доброго, тебя увидят здесь и скажут отцу, а уж тогда… сам понимаешь, что тебя ждет.

– Ты что-нибудь придумал? – снова вцепился ему в руку Роберт. – Говори скорее, я пойду куда угодно, только бы уйти отсюда!

– Пока укроешься у нас. Ты ведь знаешь, как и в Париже, мы живем вдвоем с отцом Рено. Тебя, конечно, станут искать, но не посмеют ворваться в покои священника.

– Отлично, брат! – вскричал обрадованный Роберт. – Клянусь мечом моего славного предка Эда, лучшего и придумать нельзя!

– Но долго это продолжаться не сможет, – тут же погасил Можер взрыв энтузиазма юного монарха. – Так или иначе, но тебе предстоит объяснение и с женушкой, и с отцом.

– Последнее страшнее, – упавшим голосом промолвил Роберт.

– Но это в будущем, быть может, даже завтра. А пока идем со мной, уверяю, этой ночью гарпия тебя не найдет.

Оставшись одна, Сусанна задумалась. Бегство Роберта повергло ее в уныние, она не могла найти этому объяснения. Странный мальчишка… Неужели он не понял, чего от него хотят? Но ведь не маленький, все же пятнадцать лет, пора понимать что к чему, да и наставник должен был обучить его – тот, огромный, от которого он не отходит. Наверняка, это его ментор. Так в чем же дело? Может, она была слишком откровенна, не надо было так сразу? А как? Постепенно? Да ведь первая ночь, разве есть тут время разводить канитель? Но что как не в этом причина? Быть может, малыш выпил лишнего, и у него закружилась голова; до любви ли тогда? Такое не исключено. А что если он растерялся или испугался, что не справится, не явит должным образом свою мужскую силу, а за ней и умение? Глупый мальчишка, да разве она ему не помогла бы, не подсказала бы что и как, коли у него это впервые? К чему стыдиться и обращаться в бегство?

Это не входило в планы Сусанны. Во-первых, уязвляло ее женское самолюбие. Как! Ее, чьи руки целовали сиятельные господа знатных европейских домов, чью нежную кожу, блеск агатовых глаз и трепет бархатных ресниц восхваляли все поэты Прованса, а мужчины выходили на поединок за право обладать ею или хотя бы просто провести в ее обществе всего лишь один вечер… Ее отверг какой-то юнец?! Во-вторых, это не отвечало ее принципам. Женщина волевая и целеустремленная, она привыкла с ходу брать препятствия, сразу же подчинять себе одним взглядом, словом, мановением руки того, кого хотела, не обременяя себя излишними проволочками. До сих пор ей это удавалось, и она считала себя непревзойденной в этом, как вдруг такой афронт! И от кого же? И, главное, там, где она не знала поражений, где не от нее, а она сама могла уйти, открыто смеясь при этом над незадачливым ухажером.

Ей стало холодно, и она вспомнила, что так и не оделась, потрясенная произошедшей сценой. Нацепив платье, Сусанна, все еще терзаемая муками неудовлетворенной плоти и уязвленного самолюбия, решилась было уже отправиться на поиски сбежавшего супруга, как вдруг в дверь тихонько постучали. Она хищно осклабилась: вернулся-таки! Значит, природа взяла свое. Или вернули. Так или иначе, но он снова здесь, и ей не надо выставлять себя на посмешище, рыская по коридорам в поисках мужа. И тут ей подумалось: вдруг это не он? Но тут же она отогнала эту мысль. Кому могло взбрести в голову стучать в дверь, зная, кто внутри?

Да, но почему же он не входит? Ждет, пока ему откроют? Глупец, он лишает себя этим права на повторное бегство, ибо, схватив добычу, она уже не выпустит ее.

Нацепив на лицо подобающую случаю маску легкого смущения и сдобрив это трогательной улыбкой, Сусанна отворила дверь… и застыла. Потом в сердцах плюнула. У порога стояли обе наперсницы.

– Что случилось, мадам? – недоумевая, спросила Ирэн. – У одной из лестниц нам повстречался ваш супруг. Он бежал, не разбирая дороги; глядя на него, можно было подумать, что за ним гонится легион чертей. Вы прогнали его?

Сусанна впустила их, затворила дверь, уселась на кровати, приглашая подруг занять место на банкетке, и только тогда ответила:

– В роли легиона должна была выступить я; так, наверное, ему казалось. Но я не прогоняла его, скорее, наоборот. А он взял да и сбежал от меня.

И она рассказала, что произошло.

Подруги переглянулись.

– Недурная, однако, выдалась вам ночка, – хмыкнув, протянула Агнес. – Теперь ваш муж под надежной защитой своего Голиафа, который, надо полагать, уже надежно спрятал его.

– Так я и думала, что это его наставник, хоть они и троюродные братья. Но как вы узнали?

– Мы проследили за юным королем. Они побеседовали о чем-то с этим великаном, а потом быстро ушли куда-то. Мы хотели и тут проследить, но этот Цербер вдруг остановился и обернулся. Ах, мадам, у нас душа ушла в пятки от одного его взгляда. Хорошо, что он нас не увидел. Но дальше мы не пошли.

– Почему?

– Да ведь он убил бы нас обеих, как мух, если бы заметил, что за ними шпионят.

– Клянусь, мадам, мы даже помолились Богу, что остались незамеченными, – добавила Ирэн.

– Что ж, пусть так, – зловеще улыбаясь, проговорила Сусанна, – но завтра новый день, и ему от меня не уйти, так же как и от объяснений с отцом.

– То, что мальчишка сбежал, вызывает массу вопросов, на которые есть один вразумительный ответ, – сказала Ирэн. – Он попросту испугался. Ведь годами вы почти одногодки с его матерью. Как же должен был поступить сын, увидев мать голой, да еще и зовущей его к себе? Именно такую картину, думается мне, малыш и представил себе.

– Вопрос теперь в другом: что делать? – сказала Агнес. – Случай курьезный, огласка грозит скандалом.

– Я добьюсь своего во что бы то ни стало!

– Поступив так же?

– И не иначе. Ни к чему терять время, выжидая. Мальчишка сдастся, надо быть настойчивой.

Однако ей возразила Ирэн, всегда отличавшаяся рассудительностью:

– Позвольте заметить, мадам, но, предприняв это, вы совершите еще одну ошибку вместо того, чтобы исправить предыдущую.

– Ошибку? – с удивлением воззрилась на нее Сусанна. – В чем же она, по-твоему?

– Здесь не тот случай, когда дело решает стремительный натиск. Мы не на войне. В любовных делах такие действия часто приводят к поражению, что и случилось с вами.

– Но я не могу ждать, тебе ведь известны мои принципы.

– Если бы Пенелопа не умела ждать, не быть бы Одиссею больше царем Итаки. Как видите, терпение помогло царице сохранить любовь, вам же оно поможет ее завоевать.

– Что же, по-твоему, я должна сделать?

– Подружиться с мужем, найти путь к нему, дать ему время настолько привыкнуть к вам, чтобы любовь сама вспыхнула в его сердце как нечто вытекающее из этого. Тогда и придет время собирать камни и вить из мужа веревки. До той поры не советую предпринимать никаких решительных действий, иначе это приведет к тому, что юный король возненавидит супругу и станет искать способ избавиться от нее навсегда.

– Полагаешь, он сумеет найти такой способ? Посмеет прогнать свою жену? Но куда? Найдется ли место, где никто бы не знал, кто я такая и никому бы не было до меня никакого дела?

– Увы, мадам, такое место есть.

– Что же это?..

– Монастырь.

Сусанна вскрикнула и побледнела. Ирэн тем временем, выдержав паузу, продолжала:

– Тогда никто уже вас не спасет, даже ваш деверь. Капет сильнее епископа, ему покровительствует император, вернее, императрица Феофано, под каблуком у которой сам папа.

Сусанна тяжело дышала, брови были сдвинуты, взгляд устремлен в одну точку – на пламя свечей в канделябре; язычки этого пламени плясали в глазах фламандской вдовы.

Наконец, не поворачивая головы, она, усмехнувшись, произнесла:

– Нет… Этого не будет. Я слышала, конечно, что король франков – избранник Божий, но папа не пойдет у него на поводу. Да и с какой стати станет вмешиваться в это императрица?

Ирэн загадочно улыбнулась. Особа расторопная, она была посвящена в тайны, неведомые фламандской графине. И тут же поделилась одной из них:

– Здесь я вынуждена вернуться к этому гиганту, брату короля, который увел вашего супруга в неизвестном направлении.

– И который самым нахальным образом отчитал меня в присутствии двора в день нашего приезда? О, я отомщу этому Гераклу, надев на него плащ, пропитанный кровью кентавра[26].

– Вам не следует играть роль Деяниры, мадам; напротив, вы должны быть милы и обходительны с этим человеком. Любовным чарам он по вполне понятным причинам не поддастся, но вам это и не нужно. Важнее другое: расположив нормандца к себе, тем самым обезоружить его.

– Но с какой стати? Что за игру ты ведешь, Ирэн?

– Игра не сложная, а выигрыш завидный. Дело в том, что этот Голиаф в самых теплых отношениях… с императрицей Феофано. Он переспал с ней.

– Святые небеса… – пробормотала Сусанна, в недоумении глядя на верную подругу.

– Теперь вы, надеюсь, понимаете, что стоит ему сказать слово любовнице, и от вас не останется и следа.

– Час от часу не легче! Но откуда тебе это известно?

– Брат моего любовника живет в Ахене, где нынче двор императрицы. Оттуда до Гента не так уж далеко. Братья встречались месяц назад. Я присутствовала при их беседе и узнала, что ко двору Феофано приезжал нормандский граф.

– Фи! Из этого ничего не следует, он мог быть обычным послом.

– Обычного посла, мадам, императрица не стала бы провожать лично, да еще и мило улыбаясь ему при этом.

Графиня выглядела совсем обескураженной, ее угрюмое молчание служило тому подтверждением. Ирэн тем временем продолжала:

– Поэтому будьте поласковее с нормандцем, это для вашей же пользы. Что касается короля, то послушайте моего совета, который я дала вначале.

– Я помню. Совет, быть может, и хорош, но сколько это будет продолжаться: неделю, месяц, год? И все это время жена будет оставаться нетронутой мужем? Неплохая перспектива, милочка. А что я скажу его отцу? Что я вполне довольна супругом, ибо он не устает дарить мне незабываемые ночи любви?

– Именно так и надлежит себя вести, мадам, но для этого надо сначала договориться с Робертом, пусть и он ведет ту же игру. Таким образом, вы окажетесь с ним в одной команде, в этаком небольшом заговоре, что и должно в конечном счете сблизить вас. Остальное – дело времени и вашего терпения.

Благоразумный совет. Будь Сусанна столь же умна и дальновидна, как ее наперсница, она так и сделала бы и, можно быть уверенным, в конце концов добилась бы своего. Но эта женщина была чересчур нетерпеливой, желание немедленно затащить в постель собственного мужа, которому, кстати, она весьма симпатизировала, настолько завладело ею, что возобладало над разумом. Добавляла масла в огонь сладостная мысль, что она окажется первой у этого юноши, не познавшего еще, по-видимому, женщины. А ожидание может затянуться; как знать, не займет ли за это время место законной супруги другая – моложе, красивее, стройнее. И прощай тогда вожделенное право первенства, которое принадлежит ей.

Таким образом, страсть одержала верх, эмоции растоптали рассудок. Горькое похмелье от этого придет позднее, когда ничего уже нельзя будет исправить. Сейчас же, вся во власти любовного томления, выпроводившего за ворота разум, диктующий простую логику, она воскликнула, встав с постели и приняв горделивую позу:

– Нет, милые, не в моих это правилах. Не для того я вышла замуж, чтобы ждать, покуда Эол наполнит мои паруса. Я заставлю его это сделать.

Изогнув дугой брови, Ирэн только вздохнула, сожалея о неудавшемся повороте в сознании графини. Агнес же изрекла, думая о своем:

– Однако нелегко быть королевой: повсюду за тобой следят, вечно ты кому-то чем-то обязана. Вот мы с Ирэн птицы вольные, нам в любое время доступны мирские наслаждения, не то что венценосным особам. И выбор наш не ограничен одним мужем, а напротив – богат. Поглядите на здешних фрейлин, они не испытывают проблем в поисках любовников, которых меняют, когда им хочется, благо мужчин здесь предостаточно. Мне удалось переспать уже с тремя, следующим в мою постель я затащу святого отца, который у них при дворе.

– Как! Священника?! – вытаращилась на нее Сусанна. – В своем ли ты уме, милочка? Что ты мелешь?

– Ничего такого, что было бы противно человеческой природе. Что до священника, то, право, не понимаю, чем он хуже других?

– Да ведь он давал обет целомудрия, тебе это известно?

– Ах, мадам, – засмеялась Агнес, – вам не мешало бы побольше общаться с фрейлинами. Вы бы знали тогда, что они ничего не имеют против того, чтобы переспать даже со святым отцом. Так они и делают, невзирая на его обеты, которые он, надо полагать, давно забыл. На следующий день он самолично отпускает им этот грех.

– Недурно! Но кто же отпускает ему самому?

– Он монах, значит, беседует с Богом. Эти двое как-нибудь договорятся.

– А что же король? Неужто ему не известно о столь вольном поведении придворных? Как может он такое терпеть?

– Не забывайте, мадам, что мы у франков, о которых так много говорят. Дворы иноземных государей завидуют придворным французского короля, где всё так просто и естественно. Что же до Гуго Капета, то вы и сами, наверное, заметили, что он предпочитает закрывать на это глаза.

Глава 13

Фламандская вдова начинает действовать

Инцидент не получил огласки: те, кто был посвящен в истинное положение дел, держали рот на замке. Королевская всё же семья, не следует совать нос, пока не оттяпали вместе с головой. Тем более молчала обо всем новая королева. И не сказал бы никто по ее виду, когда она появилась утром за завтраком, что этой ночью бывшей графине было не до сна, ибо зов горячей плоти не давал ей сомкнуть глаз. Напротив, она весьма мило и с любезной улыбкой отвесила всем короткие поклоны и, усаживаясь, полюбопытствовала у Маникора, сидящего напротив, не приходил ли ее супруг, ведь они вышли вместе. Непонятно, что могло его задержать.

Маникор, уже предупрежденный Можером, придав лицу страдальческое выражение, ответил, что юный монарх неожиданно почувствовал себя нездоровым и заперся у себя. Сусанна стала думать, как отреагировать на такое сообщение, но тут всполошилась Адельгейда, сидевшая по левую сторону:

– Нездоровым? – вперила она тревожный взгляд в Маникора. – Что случилось? Уж не заболел ли король? – и она повернулась к Сусанне.

Та ничего не ответила, лишь, загадочно улыбнувшись, пожала плечами.

Адельгейда поняла наконец и, отвернувшись, уткнулась в тарелку. Однако ни вареная морковь, ни мясо индейки не полезли в рот, и она, вновь встрепенувшись, произнесла:

– Все же надо послать врача. – Она огляделась по сторонам, увидела обер-камергера. – Эрмоальд, сходите за Валеном, пусть посмотрит юного короля. Странно, почему это придворного хирурга нет за столом?..

Тот, о котором она говорила, в это время появился в зале. Задолго до завтрака он побывал у Роберта и был проинструктирован Можером.

– Вален, немедленно поднимитесь к королю Роберту и узнайте, что с ним, – увидев врача, приказала Адельгейда. – Правда ли, что он занемог?

– Государыня, я только что от вашего сына. Ему и в самом деле нездоровится, но, поверьте, ничего серьезного: легкое недомогание, вызванное… слабостью. (Брови Сусанны взлетели кверху.)

– Слабостью?

– О, ваше величество… – и Вален скромно опустил взгляд.

Адельгейда покосилась на Сусанну. Брови фламандской вдовы тотчас вернулись в исходное положение, а нос благоразумно снизошел до контакта со стенкой бокала с вином.

– Значит, вы говорите, ничего серьезного? – перевела королева-мать взгляд на врача.

– Конечно же нет. Но лучше не беспокоить его величество. Пусть завтрак принесут в его покои, так он пожелал.

– Хорошо, – успокоилась Адельгейда. – Однако к вечеру король сможет сесть за стол?

– Боюсь, что нет. Пусть отдохнет, ему нужно набраться сил.

И Вален бросил взгляд на Можера. Тот кивнул.

Так продолжалось три дня. Роберт то сказывался больным, то пропадал в церкви на молитвах, потом уходил в монастырь к монахам, где однажды и заночевал, или прятался в покоях отца Рено. Тот возвел в углу некое подобие алтаря, за которым и укрывался беглец.

Сусанна молча терпела такое положение дел, однако надо было быть слепым, чтобы не догадаться о готовящейся с ее стороны вспышке возмущения. Что касается свекра и свекрови, то они продолжали пребывать в блаженном неведении.

На четвертый день гости разъехались, и двор вернулся в Париж. Роберт и здесь пытался избегать встреч с супругой, но Рено авторитетно заявил ему на следующий день, что поведение его противоестественно и так больше продолжаться не может. В конце концов Богу угодно было соединить сердца новобрачных и противиться этому – значило восстать против воли небес. На Роберта это подействовало отрезвляюще, и он вышел к ужину, когда бывшая провансальская принцесса уже готова была взорваться негодованием. Но, увидев его, она сразу притушила запал: чем черт не шутит, быть может, супруг одумался?

И явила себя за столом во всей красе: бросала на мужа любовные взгляды, блистала остроумием, обнаружила глубокие познания в деяниях древних и житиях святых. Она даже оделась подобающе случаю: в платье цвета изумруда; вся сверкает драгоценностями. Право, ни один мужчина не устоял бы, зная, что все это для него, а в ответ требуется лишь одно… Однако на Роберта ничто не произвело впечатления. Сидя рядом и печально опустив голову, он разглядывал носки своих туфель и мурлыкал под нос новый церковный гимн, сочиненный им прошлой ночью.

И тут Сусанна почувствовала, как ее щеки начинают багроветь. Причина была проста: отовсюду на них двоих были устремлены любопытные взгляды, а некоторые даже улыбались краешками губ. Она решилась посмотреть на отца и мать супруга, сидящих напротив. Оба глядели на Роберта: Гуго – сдвинув брови, Адельгейда – с немым вопросом в глазах.

Сусанна поняла, что еще миг – и она выплеснет весь гнев, всю боль необласканной, неудовлетворенной, обойденной вниманием мужа супруги. Все давно уже знали об истинном положении дел, она читала это на лицах, слышала в пространных намеках. Она даже ощущала, что это будто витает в воздухе и вот-вот готово обрушиться на нее со смехом, укором, издевательствами! Что, мол, вдовушка, подцепив такого знатного муженька, всё продолжаешь нырять в холодную постель? Где же умение, обаяние, страсть, помогавшие тебе уже стольких уложить рядом с собой? Кроме одного, который – ну что медлишь, крикни во весь голос, ведь ты этого хочешь, а люди пусть посмеются! – который оказался тебе не по зубам.

Сусанна вздрогнула. Поняла, сразу остыв, что чуть не совершила глупость. И сомкнула губы, которые уже приоткрылись. Бросила взгляд на Ирэн. Та укоризненно покачала головой. И новая королева облегченно вздохнула. Значит, она вовремя одумалась. Что ж, подождем. Может, этой ночью Рубикон будет наконец пройден?..

Но… повторилось то же, что и в первую брачную ночь. Та же откровенная сцена поспешного избавления от одежд и драгоценностей с последующим страстным призывом к исполнению супружеского долга, и то же паническое бегство в тень алтаря, под защиту Бога.

И тут терпение у фламандской вдовы лопнуло. Утром, встав с постели и наскоро умывшись, она помчалась со своей болью к свекру. На бога она уже не полагалась, зная по опыту, что лишь впустую потратит время. Излив свое горе и почувствовав огромное облегчение, будто атлант, сбросивший наконец-то балкон со своих плеч, Сусанна, покачивая бедрами, величаво удалилась. А король приказал, чтобы привели сына.

Тот вошел. Поглядев на отца, остановился и опустил глаза. Какое-то время отец и сын молчали, стоя друг против друга, совсем рядом.

– Знаешь, зачем я тебя позвал? – бесстрастным голосом начал Гуго.

Роберт молча поднял плечи, опустил.

– Хочешь сказать, что не понимаешь? Что ж, тогда слушай. Ко мне приходила твоя супруга. Догадываешься, какую новость она принесла? Дело касается вашего супружеского ложа. Оно покрылось инеем, и она жалуется, что не в силах растопить его одна. Не для того она выходила замуж, чтобы спать в обнимку с подушками, на которые никто не возлагал миссию исполнения супружеского долга. Она спрашивает, долго ли ей еще ходить в невестах? Что ответишь мне на это? Почему не спишь с ней?

Роберт поднял глаза. Робости во взгляде как не бывало.

– Отец, но я видеть ее не могу! Ведь она старуха, в бабки мне годится! Придворные называют ее дочерью Карла Лысого. Она жирная, мне противно видеть это голое тело! Ее чересчур уж неприкрытая откровенность вызывает во мне отвращение, а назойливость просто выводит из себя.

– Пойми, сын, – вздохнув, ответил Гуго, – ведь ты ей муж и должен спать с ней. Спать, понимаешь? Таков закон жизни, такова твоя обязанность, ведь тебе нужен наследник.

– Отец! – не понижал тона Роберт. – О чем ты? Ее живот – это кладбище, в недрах которого нет ничего живого. Я знаю, мне говорили, хочешь, перескажу? Эта Арахна способна лишь ткать паутину, ибо ее детородный орган давно уже впал в спячку, от которой его не пробудит ни один андалузский жеребец!

От удивления Гуго открыл рот.

– И ты слышал такое о королеве? О своей жене? Почему ты не зарубил наглеца мечом?

– Потому что он сказал правду.

– Кто же он? Назови мне его имя!

– Никогда! Ты можешь пытать меня, но предателем я не стану!

Король помолчал, вздохнул. Потом положил сыну руку на плечо, заглянул в глаза, сказал без гнева:

– И не надо. Я и без того знаю, что это Можер. Больше некому.

– Думай что хочешь, но спать я с ней не буду. Знаю, что это нужно, догадываюсь, зачем… Но не могу. Ничего, кроме ужаса, это тело с жирными складками по бокам у меня не вызывает.

– Это твое последнее слово? Быть может, ты одумаешься?

– Нет!

Гуго тяжело опустился на стул. Он ошибся, теперь это стало ясно. Не следовало так слепо полагаться на исполнение своей воли, надо было спросить сына, чьей судьбой он так бездумно распорядился, подумав прежде о короне, о прибавлении к ней новых земель. А ведь это его ребенок, наследник, уже король! Как же можно было поставить во главу всего выгоду, играя при этом юным сердцем, неокрепшей детской душой! Всему виной Герберт, это он посоветовал. Церковный выкормыш, имперский прихвостень! Но он сам, где была его голова? Знал ведь, что эта вдова – ровесница ему! Оказалось, к тому же далеко не красавица и лицо в паутине морщин, как сеть Арахны. Прав Роберт. Да и Можер… Однако что-то надо с этим делать и, если уж не исправить, то воспользоваться тем, что плод сам упал в руки, да еще и раскололся при этом, освободившись от скорлупы. Осталось его съесть. И немедля, ибо плод этот несет познание, так необходимое в будущем юному королю. Но надо заострить зубки и изрядно проголодаться, чтобы плод стал желанным. И вот тут-то поможет, просто обязан это сделать… черт возьми, кто же иной, как не Можер! Правда, в прошлый раз с таким поручением ему не удалось справиться, но ведь Роберт только глядел, не принимая участия в схватке. Впрочем, кажется, принимал, но безуспешно. Сейчас, когда у него жена, не захочет ли он, войдя в азарт, ловя мелочь, забросить снасть и на крупную рыбу?

Это был последний ход перед матом, другого не оставалось. И король послал за Можером. А пока того искали, сказал Роберту:

– И все же я приму меры. Ты должен знать о таких вещах и делать то, к чему обязывает природа, мужской долг. Франки рано становятся мужчинами, в твоем возрасте у них уже по нескольку любовниц. Как можешь ты не быть таким же? Или ты не франк? Не стыдно тебе позорить седины отца? Так вот, начнешь с любовниц, Можер будет твоим наставником. Он научит всему.

Ну а дальше… Сейчас ты молод, но настанет день, когда придешь к отцу, упадешь ему в ноги и поблагодаришь за науку, которую он тебе преподал. Кстати, с той девчонкой – кажется, ее звали Гердой и ей тоже пятнадцать – у тебя было что-нибудь? Понимаешь, о чем я?

– У нас и мыслей таких не возникало.

– Боже мой, чем же вы тогда занимались?

В это время вошел нормандец.

– Можер, – сразу же приступил к делу король, – вновь поручаю тебе сына, чтобы ты обучил его премудростям любви. Кажется, в прошлый раз ты нашел для этого подходящий объект и тем не менее результатов не последовало. В чем причина, можешь объяснить?

– Девица послушно исполняла мои приказания, государь, и лежала абсолютно голой, ожидая, пока мальчик примется за дело, но…

И нормандец развел руками.

– В чем дело, Роберт? – строго поглядел отец на сына. – Чем она тебе не понравилась? С супругой дело понятное, чтобы оседлать такую лошадь, тебе попросту не хватило опыта и храбрости. Но тут! Ведь она молода, Можер?

– Крошке всего семнадцать.

– А лицом? Мила ли?

– Красотка! Богиня утренней зари, клянусь своими штанами.

– А ее тело? Ведь оно совершенно во всех отношениях, не так ли?

– Государь, если я берусь выполнить какую-то работу, то делаю это добросовестно, вам пора бы знать.

– Так чего же тебе еще надо? – перевел взгляд Гуго на Роберта.

– Я не знаю, – вздохнув, разлепил губы юный король. – У меня нет влечения… я не хочу.

– Что за вздор! Как можно не хотеть обладать женщиной, если она раздвигает перед тобой ноги? Ничего не понимаю. Может, ты мне ответишь, Можер?

– Так бывает лишь с тем, кто не познал всех прелестей любовных игр, а главное – финала! Но вина в этом, кажется, не Роберта, а этой милашки. Сдается мне, она оказалась чересчур ленивой.

– Выходит, не столь опытной, чтобы преподать науку любви? Какого черта тогда ты ее притащил?

– Я подумал, что слишком искушенная могла бы напугать мальчика стремительностью натиска, как это произошло у него с супругой. Поэтому я и пригласил на эту роль юную провинциалку, она совсем недавно при дворе.

– Так вот, теперь приведешь ту, которая не даст королю скучать. Чтобы в совершенстве знала свое дело! Есть у тебя такая на примете?

– Сколько угодно, – заулыбался Можер, – но лучшая, пожалуй, Магелона.

– И ты ручаешься за успех?

– Прокола быть не должно. Эта дама не из тех, что упускают добычу, которая к тому же сама идет в руки.

– Слышал, Роберт? – нахмурил брови король. – Отныне ты под руководством своего брата поступаешь в ученики к одной из придворных дам. Учение не обременительно, всего один предмет. Надеюсь, ты усвоишь его так же хорошо, как добросовестно познавал науки, которым обучал тебя Герберт в реймской школе. Понятно? Ну, скажи же что-нибудь!

– Я постараюсь, отец.

– Вот и хорошо. Я уверен, у тебя получится, и ты не станешь больше обманывать отца, чему научил тебя конечно же нормандский брат. Не правда ли, Можер?

– Государь, когда же это? – сделав виноватый вид, развел руками нормандец. – Клянусь своим сапогом, я что-то не припомню.

– Бездельник, ты можешь клясться хоть двумя сапогами, но не станешь же отрицать, что прятал Роберта за алтарем, который воздвиг в виду такого случая отец Рено – еще один жулик в вашей гнусной шайке? А Маникор? Заявляет, будто король занемог, в то время как тот прячется от собственной супруги! Наконец, вам удалось вовлечь в ваши проделки даже моего врача, человека, которому я всегда верил! Подумать только, он уверяет, что король чрезвычайно истощен, и при этом все загадочно поглядывают в сторону его супруги, которой такое могло разве что присниться. Тем не менее она тоже приняла участие в вашем заговоре!

Король вздохнул, покачал головой и грустно продолжил:

– Все кругом обманывают меня. Не двор, а сборище негодяев, каждый из которых с легкостью кривит душой перед своим королем. Но, видит бог, когда-нибудь я доберусь до вашего преступного вертепа и разнесу его в клочья!

– Но, государь, – осторожно возразил Можер, – где же тогда станет учиться ваш сын, юный король западных франков? Другой такой школы ему не найти.

– Ну, вот, – исподлобья глянул на него король, – мало того, что меня обманывают, мне еще и перечат.

Потом отвернулся, махнул рукой:

– Всё. Ступайте.

Роберт, как и положено, вышел первым. Можер не успел выйти; король, встав с места, удержал его за руку и вполголоса проговорил:

– Будь настойчив и аккуратен, Можер, не забывай, что у мальчика очень ранимая душа. Да скажи Магелоне, чтобы не переусердствовала, все-таки дело будет иметь с новичком. Зарвется – шкуру с нее спущу.

– Не беспокойтесь, государь, эта дама не глупа.

– Хорошо. Теперь вот еще что, – король выглянул в коридор, убедился, что никого нет поблизости и, еще больше приглушив голос, сказал: – Сегодня королева отправляется с фрейлинами в Суассон погостить у герцогини. Ее уже поджидает моя сестрица. Думаю, эта троица проболтает там языками с недельку. Так что, сам понимаешь, я остаюсь один и… – выразительный взгляд на собеседника.

– С кем бы вы хотели провести ночь, государь? – так же вполголоса ответил нормандец. – Скажите, и я приведу любую.

– Полагаюсь на твой вкус, – улыбнулся король, пожимая Можеру руку.

Однако, несмотря на все ухищрения и увещевания, на всё искусство Магелоны, а вслед за нею другой красавицы, дело ни на дюйм не сдвинулось с места. Роберт по-прежнему не проявлял интереса к интимным сторонам супружеской жизни. Его не прельщали и не возбуждали ни игривые улыбки, ни любовные игры. Магелона из кожи вон лезла, но всякий раз, когда она начинала обворожительно улыбаться, поглаживая одеяло и бросая многозначительные взгляды на Роберта, он тупо глядел на нее отсутствующими глазами. А когда она начинала раздеваться, им овладевала печаль, он опускал голову и замыкался в себе, потом, уйдя в часовню, долго молился там и читал наизусть литании.

Одним словом, налицо была явная неприязнь к женщинам, полное к ним равнодушие. Убедившись в этом, Можер так и доложил королю. Под конец не сдержался:

– Будь проклята религия с ее канонами, церквами и попами! Во что они превратили мальчишку? Да это же законченный монах! У него на уме одни литургии, гимны, песнопения, молитвы во славу Господа и вся эта прочая канитель, которой попы дурманят людям головы! Как жаль, что я всего лишь граф, а не император. Я повелел бы разрушить все церкви и монастыри, папу с епископами отправил бы пасти коз, а легенду о Боге, которую выдумали мошенники, предал бы забвению! Пусть совсем не будет религии, нежели такая, что делает человека ослом, думающим только о каком-то царстве небесном и о Христе, которого никто никогда не видел! Тьфу! Будь оно все проклято!

– Вот что, Можер, – сказал ему на это Гуго, – ты говорил как-то, будто наш монах разуверился в религии, клянет церковников и разнес в пух и прах Библию вместе с Евангелием…

– И правильно сделал, клянусь плащом своего славного предка! Однако, государь, я сказал вам это по секрету. Нехорошо, если моего друга заподозрят в безбожии, ведь получится, что это я выдал его!

– Не беспокойся, никто об этом не узнает. Пусть совершает свои службы и таинства, главное, чтобы не проболтался сам. Но именно на этом, на его отрицании я и хочу сыграть. Они ведь дружны с Робертом, верно?

– Еще бы! Малыш души не чает в монахе.

– Вот и отлично. Пусть брат Рено исподволь, осторожно, дабы не спугнуть, подведет Роберта к истине. Пусть откроет ему глаза на действительное положение вещей и научит отличать правду от лжи. Разрушит выстроенный в его мозгу духовный фундамент и начнет возводить новый – мирской! Однако, повторяю, подойти к этому надо весьма деликатно, дабы мальчик не отшатнулся от монаха. Нельзя его совсем оставлять без друзей, как бы он не ушел в монастырь.

– Честное слово, государь, вы как в воду глядите. Ведь Роберт подумывает о том, чтобы стать монахом, так он мне сказал однажды.

– Этого ни в коем случае нельзя допустить, Можер, ведь он единственный наследник! Потеряв его, Франция лишится короля; после меня некому наследовать трон. Понимаешь, чем это может обернуться? Крахом королевства! Кто возглавит его? Оно погибнет в огне междоусобных войн, если, конечно, Карл Лотарингский не примчится из Брюсселя, чтобы стать королем. И еще. Королева Сусанна начинает выводить из терпения не только Роберта, но и меня. То плачет, то устраивает истерики, то вновь пытается штурмом овладеть неприступной крепостью. Роберт избегает ее, а она преследует его, постоянно напоминая о супружеском долге. Скоро ему это окончательно надоест, и вот тогда… Монастыри хорошо умеют хранить свои тайны, кто знает, какой из них приютит юного послушника?

– Из этого я вижу неплохой выход, государь. Эту парочку надо попросту развести.

– А приданое? Ее земли, которые отошли к Франции?

– Что в них толку, если государство останется без короля?

Гуго медленно зашагал к окну. Встал и, уставившись на темнеющую вдали громаду Булонского леса, задумался.

– Но есть и другой выход, – подошел сбоку Можер. – Мне он кажется наиболее подходящим. Ей-богу, будь я королем, как ваш сын, так и сделал бы.

– Что именно? – повернулся к нему Гуго.

– То, что вам однажды пришло в голову: отправил бы супругу в монастырь, пока сам от нее не сошел с ума.

Король долго молчал, созерцая последний мартовский снегопад, устилающий огороды у мыса Сите и исчезающий бесследно в водах Сены.

– Может быть, это и будет наилучшим решением, – промолвил он.

Спустя несколько дней новая королева, стоя на обломках неудавшегося брака и вконец измученная ревом плоти, стала бросать красноречивые взгляды на Можера. Расчет ее при этом был прост: вдруг удастся увлечь нормандца, а нет – так подружиться с ним?

Нормандец не обращал на это внимания, пышные формы фламандской вдовы не пробуждали в нем альковных настроений. Взгляды эти не ускользнули от внимания друзей, и однажды за обедом во время очередной стрельбы глазами, Маникор негромко сказал приятелю:

– Кажется, провансальская химера начинает пускать в твою сторону стрелы, пропитанные эликсиром любви. Погляди, она мечет их одну за другой.

– Только слепой не увидел бы, как она мечтает наставить муженьку рога, – поддакнул Вилье. – Причем не с кем-то, а с его братом.

– Тебе надо пресечь эти атаки на твою добродетель, Можер, – сказал Субиз. – Положи этому конец, иначе эта истеричка набросится на тебя при всех. Скажи ей что-нибудь по этому поводу, пусть забросит лук подальше.

Можер допил вино, утер губы и, поймав очередной недвусмысленный взгляд Сусанны, сказал ей:

– Ваше величество, позвольте спросить: когда мы играли вчера в мяч, кто выиграл, вы или я?

– Выиграла я, граф, – с улыбкой ответила Сусанна, – но это, видимо, потому, что вы были немного рассеянны.

– Я отдал вам ваш выигрыш? Ведь помнится, мы играли на деньги.

– Разумеется, граф.

– И я не остался вам должен?

– Ну конечно же, почему вы спрашиваете?

– Слава богу, мадам, а то я подумал, ловя на себе ваши взгляды, будто у меня случился провал в памяти.

Лицо новой королевы франков надолго попрощалось с любезной улыбкой, взамен явив плотно сжатые губы и обрызганные легкой пунцовой краской щеки. Как следствие – взгляд потух, зрачки бесцельно забегали по столу.

Однако это был смелый выпад, ни один не позволил бы себе такого, только нормандец. Сусанна тотчас хотела вскипеть и поставить его на место… но мигом остыла. Во-первых, не нашлась сразу что ответить, и момент был упущен, а во-вторых, не захотела обострять отношений с двором, зная, какой вес имеет здесь сын Ричарда Нормандского.

И она, стиснув зубы, промолчала. Однако удар попал в цель: стрелы сыпаться перестали.

Глава 14

Сестра Моника

Наступила Пасха, но послов от маркграфа Испанской марки все не было. Гуго отправил Борелю послание, и в конце апреля получил от него ответ: помощь в борьбе против мусульман уже не требуется; орда сарацин так и не появилась у берегов Барселоны и больше уже не появится, так донесли ему лазутчики.

Гуго задумался, ища истинную причину. Вариантов было несколько. Не желая приносить вассальную присягу на верность королю, Борель на каких-то условиях сумел договориться с мусульманами. Ему могла помочь Испания, Мадрид все-таки ближе. Наконец рука дружбы протянулась к нему из южных герцогств и графств – сильных областей, не признающих власти короля. Как бы то ни было, картина вырисовывалась безрадостная: юг продолжал оставаться независимым.

Король выразил сожаление в связи с неудавшимся походом, а Можер, услышав об этом, пришел в бешенство. Сколько раз уже он видел себя впереди конницы, стремительно несущейся на врага; сколько голов с тюрбанами он уже срубил на скаку в своем воображении, с нетерпением ожидая заветного дня выступления в поход – и вдруг разом все рухнуло! Нормандец погрустнел, челюсти его плотно сжались, зубы скрежетали, а глазами он, казалось, готов был испепелить все вокруг. В своих покоях он в порыве буйства переломал все стулья, попадавшиеся ему на пути, а стол, на который он налетел, рассекая мощными шагами комнату вдоль и поперек, поднял и разбил о стену. В зале он постоянно натыкался на колонны и в бешенстве колотил по ним кулаками, словно намереваясь сокрушить; колонны лишь гудели в ответ, но оставались неколебимыми. Людей нормандец не замечал и ни с кем не заговаривал, а если кто-нибудь пытался завести с ним разговор, то слышал в ответ лишь град ругательств, не располагающий к общению, и торопился уйти. Кончилось тем, что король сурово отчитал родственника за безвинно порубленные в припадке бешенства деревья в парке и за дверь во дворце. Нормандец так ее толкнул, что она, сорвавшись с петель, улетела прочь, придавив, не насмерть, правда, в виду попавших двух слуг.

С полмесяца Можер не находил себе места, проклиная Испанию, Бореля и с ними весь юг, как вдруг однажды случилось нечто, положившее этому конец.

На сорок седьмой день после праздника Пасхи, в преддверии Пятидесятницы, именуемой Днем Святого Духа, к воротам королевского дворца подошла или, скорее, подбежала юная монахиня и принялась стучать кулаками в дверь. Когда с ней заговорили, она взволнованно сообщила, что прибыла из аббатства Нотр-Дам де Шан и просит немедленно провести ее к королю.

– Кто ты? – спросили ее. – Как тебя зовут?

– Сестра Моника.

– Э, да ты красотка! Иди к нам, у нас есть вино, успеешь еще к королю.

– Скорее! – чуть не плача, взмолилась монахиня. – Или вы не христиане и на вас нет креста?..

Стражники были христианами. Сестра Моника вошла и бегом помчалась к дворцу.

Придворные упражнялись в фехтовании на мечах, топорах и копьях на площадке перед королевскими садами. Бились парами, группами, всадники на всем скаку рубили чучела, привязанные к шестам; иные учились поражать цель копьем.

И вдруг кто-то крикнул:

– Король!

Обернувшись, все замерли. Гуго торопливо подходил к ним со стороны казарм. Рядом, едва поспевая, чуть не бежала какая-то монахиня, которую никто здесь не знал. Слева от короля – Генрих, его брат; ладонь сжимает рукоять меча, брови нахмурены, глаза, казалось, способны исторгнуть пламя.

Подойдя, Гуго остановился. Его тут же обступили, ближе всех – Можер.

– Случилось несчастье, – громко объявил король. – Орда сарацин напала на женский монастырь. Эта вестница оттуда, – он вывел вперед сестру Монику. – Настоятельница приказала ей немедленно скакать в Париж. Она едва успела выйти потайным ходом и вывести лошадь.

– Государь, откуда здесь сарацины?! – воскликнул Можер. – В сердце Франции, близ стен Парижа! Как они могли попасть сюда?..

– Не время рассуждать, мой мальчик! Наказать, истребить неверных – вот ныне наша задача!

– Много их? – спросил кто-то.

– Как сказала эта монахиня, не больше ста, – ответил Генрих. – Может быть, это лишь передовой отряд.

Можер подошел ближе, нагнулся.

– Ну вот, крошка, – сказал он монахине, – я ведь обещал, что мы встретимся, а ты мне не верила.

Сестра Моника подняла свои залитые слезами глаза и вдруг, бросившись к нему, вся затряслась в рыданиях:

– Спасите нас, господин граф, умоляю вас! Ведь они уже, наверное, начали грабить и бесчинствовать! Мать аббатиса так надеется на вашу помощь!..

– Черт возьми, пусть покажут мне того, кто в этом сомневается, клянусь щитом моего прадеда! Государь, мы немедленно выступаем, дорог каждый миг! Нет, напрасно я убивался. Я обагрю-таки мой меч кровью сарацин, и будь я проклят, если не срублю в один день полсотни тюрбанов!

– Торопитесь, друзья! – крикнул Гуго. – У конюшен уже стоят лошади, там же оружие и доспехи. Слуги ждут, готовые помочь. К сожалению, нынче большинство милитов расквартировано, но с теми, что в казармах, вас будет около шестидесяти. Рассейте эту черноголовую орду, уничтожьте ее, а заметите основное войско – немедленно возвращайтесь, я к тому времени попробую собрать армию и подготовить город к обороне. Вас поведет герцог Генрих.

И все тотчас бросились к конюшням.

Потребовалось не так уж много времени, чтобы собраться: спешно облачались в доспехи, цепляли к поясам топоры и мечи, птицами взлетали в седла и брали копья наперевес. Когда все было готово к выступлению, Можер подъехал к брату короля:

– Скажи всем пару слов, герцог, потом я.

Генрих привстал в седле:

– Франки! Мои храбрые воины! Противники веры Христовой посмели ступить грязной ногой на нашу священную землю! Они покусились на то, что дорого и свято каждому франку – обитель Христа! Наш меч – орудие мести божьей! – порубит грязных мусульман, посмевших осквернить одним своим присутствием святой лик Господа!

Одобрительный гул голосов и стук мечами о щиты в знак того, что франк готов сложить голову в борьбе с врагом, послужили ему ответом.

Тут нормандец поднял руку.

– Можер, ты ведь у нас безбожник! – со смехом крикнул Субиз. – Что ты собрался говорить в защиту Христа?

– Субиз, ты один из моих друзей, и только потому я тебя не убиваю, – ответил Можер. – Ты знаешь, что мне не присуще чувство жалости, но, узнав о нападении на юных дев и помня, что в монастыре находится моя дражайшая родственница, я почувствовал, как во мне просыпается сострадание. – Он повернулся к отряду и громко воскликнул: – Пусть я богохульник и безбожник, об этом все знают, но если вы верите в силу бога, то скажите, как он мог допустить такое? Как позволил чернобородым исчадьям ада напасть на христианский монастырь? Ведь франки – Богом избранный народ, сами говорите! Тогда что это за господь, если он позволяет такое? Ответ очевиден: либо этот бог сумасшедший, либо полный идиот, которого стоит лишь презирать. Но не бога идем мы защищать и не веру в него, на которую ему ровным счетом наплевать! Мы идем спасать наши дома и народ от ига мусульман, извечных врагов христиан! Смерть сыновьям пророка! Смерть исламу и его выродкам!

– Смерть! Смерть!! Смерть!!! – закричали отовсюду франки.

Можер бросил взгляд на монахиню, стоявшую шагах в пяти, и подмигнул ей. Сестра Моника чуть улыбнулась и осенила его крестом.

– За мной, франкские воины! – взмахнул мечом герцог Генрих. – За Францию! За народ! За короля!

И отряд, галопом взяв с места, помчался, миновав Малый мост, вниз по Орлеанской дороге.

На всем скаку франки, словно ураган, влетели в раскрытые настежь ворота и на миг застыли, пораженные. Между церковью и правым крылом аббатства, прямо среди клумб с зеленью пылал костер из икон, распятий, вышибленной калитки. Тут же, крича и обливаясь слезами, бились на земле растерзанные монахини, а их насильники, хохоча во все горло, после совершенных надругательств над юными телами методично вспарывали им животы кривыми мечами, горланя что-то на своем языке. И тут они увидели франков. Забегали, схватились за мечи, да было поздно. Вихрем пронеслись над ними франки, и полтора десятка тел – рассеченных надвое, без рук, ног, без голов – вмиг усеяли землю, забрызгав кровью все вокруг.

А из церкви, галереи, нефа, келий доносились истошные крики, тотчас обрывавшиеся, и слышался топот ног. Спешившись, франки бросились туда. Впереди тех, кто бежал к кельям монахинь, – Можер, за ним Рено, потом Субиз и остальные. Генрих, Маникор, Вилье и с ними еще десяток устремились в сторону церкви; третья группа побежала к нефу.

Мусульмане уже поняли, что уйти безнаказанными не удастся, и схватились за мечи. Едва франки выбежали в коридор, как их встретило десятка два сарацин. Крича на своем языке победный клич, сыновья пророка с налитыми кровью глазами бросились на христиан.

Можер злорадно усмехнулся. В одной руке его меч, в другой – топор. Как долго ждал он этого часа! И час настал! На него налетело сразу пятеро. И нормандец уже не понимал, как рубят его руки, та и другая, но не было удара без промаха, куда ни опусти меч. Визжа и крича, сарацины пытались достать до него, видя, наверное, в нем главного, но с левого боку нормандца защищал Рено, с правого – Субиз. Можер хорошо видел, как разлетаются в стороны срубаемые его мечом головы сарацин, как разваливаются пополам тела, как топор крушит черепа, отсекает руки и вспарывает животы врагам. Он пьянел от запаха крови, вида мертвых тел у своих ног и от самой битвы, которая с каждым поверженным сарацином словно добавляла ему сил. Он не уставал рубить пришельцев, причем находил особое удовольствие убивать одним ударом – наискось, наотмашь, от шеи до бедра. Иногда он любовался, видя, как обе половины разваливаются в стороны, но чаще у него не было на это времени, ибо приходилось помогать и Рено, и Субизу.

Вокруг них уже громоздились иссеченные, изуродованные тела, но вперед шли все новые тюрбаны, и франки удивлялись, откуда они лезут, неужто этой орде не будет конца? Стоять на месте становилось невозможно, пол был залит кровью и своей, и врагов, и франки часто пропускали удары, скользя в этой крови. Но не слаще было и маврам, и франки, видя потерявшего устойчивость и согнувшегося внезапно сарацина, безжалостно рубили тяжелыми мечами по этой спине. Тело разваливалось, но некогда было любоваться на проделанную работу: миг промедления – и сам будешь зарублен.

Что-то просвистело в воздухе, потом еще и еще. Не стрелы ли? Только Можер об этом подумал, как рядом охнул Рено и припал на одно колено: стрела вонзилась ему в плечо. Можер поднял друга и хотел отнести в безопасное место, как стрела ударила и в него. Потом другая. Он усмехнулся. Знал бы стрелок, что на нем двойная кольчуга, а сверху еще панцирь. Вес немалый, но нормандца это не смущало и не стесняло его движений. Рено позволить себе такого не мог, потому стрела и пробила сеть кольчуги. Можер отнес его к одной из ниш и обернулся. Вот он, стрелок! Спрятался за колонной. И снова целит в него! Только Можер выставил вперед щит, который до этого висел за спиной, как в него впилась стрела. И тотчас – стрелок ловко управлялся с луком – другая, просвистев, ткнулась Можеру в плечо, да тут же и свалилась, обессиленная. Стрелок таращился, не веря. А Можер уже пошел на него, выставив вперед щит. Еще стрела, еще, и еще! Но на этом и кончилось. Видя, что враг уже рядом и его не берет стрела, сарацин схватился за меч. Нормандец встретил удар, да так, что отсек стрелку по локоть руку и она упала вместе с мечом. Мусульманин взвыл от боли и закричал что-то про аллаха; Можер схватил его двумя руками, поднял в воздух и переломил спиной о свое колено. Больше сарацин не издал ни звука. А Можер поднял меч, взял щит и вновь кинулся в самую свалку. И услышал, как внизу, в галерее тоже идет рубка; со стороны церкви также сюда доносился звон оружия и крики.

Наконец было покончено с последним мавром, и франки, оглядев при свете факелов поле битвы и насчитав мертвыми и ранеными целый десяток своих, все с головы до ног покрытые своей и чужой кровью, бросились по коридору вперед.

Здесь были кельи монахинь, все двери в них открыты. И франки застывали от ужаса, видя в каждой келье жертвы насилий – одни чуть живые, другие мертвые, со вспоротыми животами или отрезанными головами. Рев огласил коридоры монастыря, нечеловеческий крик боли прокатился по его стенам! Рык льва был бы не слышен за этим жутким, многоголосым, единым воплем! Это ревели франки. Своих сестер и дочерей видели они в этих кельях! Их кровью были забрызганы постели и залиты полы! И франки, не думая о собственных ранах, но вытерев все же наспех рукояти мечей, чтобы не скользили в руках, с криками «За Францию!», «За короля!» бросились туда, откуда слышался шум борьбы – в церковь, в галерею, на хоры и в неф.

– Можер! – вдруг крикнул Субиз.

Нормандец повернулся. Субиз стоял у дверей одной из келий и взглядом приглашал его войти. Можер сделал шаг, другой… и вдруг вспомнил, что это келья аббатисы! Сердце екнуло в груди у великана, когда он взглянул Субизу в лицо. В том не было ничего человеческого!.. И Можер, отвернувшись и переступив порог, вошел… Да так и застыл, словно обращенный Медузой в камень, и меч выпал у него из рук. Зрелище, представшее его глазам, отказывается даже описать перо… Аббатиса, в разорванных одеждах, почти нагая, лежала распятая на кровати. Руки ее были прибиты гвоздями к спинке изголовья, ноги – к цангам меж двух спинок, а между ног торчала рукоять кривого сарацинского меча… Она была мертва. Открытые, но уже потухшие глаза глядели в небеса, куда отлетела ее душа вместе с последней молитвой и мыслями о Боге.

Субиз подошел и закрыл аббатисе глаза. Потом набросил на нее простыню. И услышал всхлип. Бросил взгляд на Можера и отшатнулся, не поверив: по щеке нормандца бежала слеза. Он отвернулся. Проговорил негромко:

– Что за звери… Да разве есть в этих скотах что-то человеческое!

– Субиз… – тяжело положил ему руку на плечо Можер. – Это моя бабка…

– Я знаю, Можер.

– Это дочь моего предка Роллона. Я рос при ней, она любила меня… И она просила называть ее матушкой…

И другая слеза заторопилась вслед за первой.

– Пойдем, – Субиз взял его за руку, повернул к двери, – не надо тебе больше смотреть.

– Да, ты прав, – стиснул зубы Можер. – Теперь осталось только одно: мстить! Рубить головы черноголовым скотам! Сечь надвое, чтобы не поднялись! И не будет теперь мне покоя, пока тысячу тюрбанов не срубит мой меч, пока тысячу раз мой топор не вонзится в их поганую, черную плоть!!! А теперь вперед, Субиз! – взмахнул нормандец мечом. – Довершим начатое! И ни одному мавру не поможет сегодня его аллах!

И оба поспешили туда, где не утихал шум битвы. Они появились вовремя. В самой церкви, близ алтаря с иконостасом разыгралось настоящее сражение. Сарацин было много, похоже, даже больше, чем франков, и они уже начали одерживать победу. Их громкие крики, восхваляющие аллаха, стали раздаваться в воздухе, как вдруг коршунами налетели на них Можер с Субизом и с ними еще несколько воинов.

Нормандец рубился так, что от него шарахались даже свои, боясь, как бы он в пылу боя не задел и их. Ибо слепо было его оружие, со свистом отсекавшее руки, раскалывавшее пополам щиты, смахивавшее с плеч головы, будто кочаны капусты с грядок. И этой силы яростного напора, этих бессчетных ударов не выдержал меч нормандца: разломилось лезвие. Можер сунул руку за пояс, но топора не оказалось на месте. Он отступил, сделав шаг назад, потом другой. Его секли мечами, он видел это, причем удары были вовсе не слабыми, но благодаря панцирю из тяжелого металла (редкость в те времена) и двум кольчугам, удары эти не причиняли ему почти никакого вреда. Он оглянулся, ища оружие, но не нашел. Зато увидел, как спешит на помощь Генрих, сам уже весь в крови, но непонятно – своей, чужой ли. И тут Можеру попался на глаза парапет, отделяющий зал от алтаря. Вернее, не сам парапет, а верхняя перекладина, представляющая собой внушительных размеров брус, которым впору запирать ворота. Ни одному смертному не под силу было действовать таким оружием, только не нормандцу. Вцепившись в этот брус, он вырвал его из парапета и, размахнувшись, обрушил на сарацин. Двое тотчас повалились с проломленными черепами. Тогда Можер, крикнув франкам, чтобы отошли, вновь размахнулся своим оружием, отведя его в сторону, как метельщик отводит метлу и, крякнув, описал им огромный полукруг перед собой. Эффект превзошел все ожидания. Кое-кто из сарацин понял, что против этого бессилен меч, и благоразумно попятился. Остальные, до которых это не дошло или кто, пятясь, наткнулся на какое-то препятствие и упустил момент, остались лежать на полу с перебитыми позвоночниками, сломанными ребрами, разбитыми ногами. Можер быстро сосчитал, таких оказалось пятеро.

– Бей их, нормандец! Бей, сынок! – закричал герцог Бургундский.

Можер еще раз махнул своей «метлой», теперь уже в обратном направлении, и еще четверо, истошно визжа, повалились на пол. Сарацины подались в стороны, никому не хотелось попадать под смертоносные удары «ослиной челюсти Самсона»[27], но здесь поджидали франки, безжалостно рубившие их, насаживающие пестрые халаты на копья. Оставшиеся в живых мусульмане бросились было к трансептам, но и тут их встретили франки, правда, небольшим числом. Они начинали рубиться с ними, а сзади их спины и головы крошила безжалостная дубина возмездия, не ведавшая сострадания, не знавшая усталости.

Наконец настал момент, когда, вновь отведя свое оружие назад для очередного удара, Можер опустил его: перед ним больше не было врагов. Лежали лишь убитые и раненые сарацины, которых добивали прямо на полу – без жалости, без пощады. И Можер последовал этому примеру. Подняв чей-то меч, он ходил и отсекал головы тем, кто, стоя на коленях, взывал к аллаху, и тем, кто, ползая перед ним, просил о пощаде, протягивая к нему руки. Троих, последних оставшихся в живых, он казнил несколько необычным способом; сами франки, увидев это, качали головами. Он брал сарацина за ногу, поднимал высоко в воздух и разрубал мечом пополам – от паха до самой головы. Но даже этого ему казалось мало, и он отсекал голову от той части, которая не пожелала с ней расстаться.

Наконец все было кончено, не ушел ни один мусульманин. С теми, кто насильничал в церкви, кельях и коридорах, расправилась первая группа франков, самая многочисленная; те, что выбегали из монастыря, надеясь спастись, были сражены несколькими лучниками и мечниками. Если же кому-то из сарацин все же удавалось достичь ворот, где он считал уже себя в безопасности, то и тут его поджидала смерть: последний путь к отступлению отрезали трое франков с мечами и лучник.

Пора было подводить итог, и франки сосчитали своих; они потеряли сорок воинов. Трупы врагов считать не стали, не представлялось возможным: кругом валялись отрубленные головы, кисти рук, руки до плеча, разрубленные вдоль и поперек тела сарацин. Сколько их было? Сошлись в одном: не меньше ста.

Подошли те, кто охранял ворота, сказали, что дорога чиста. Задумались франки: что это была за сотня, откуда взялась? Как вообще оказалась здесь, не замеченная никем, под самым Парижем? Но времени на раздумья не было, надо как можно скорее оказать раненым помощь, пока не истекли кровью. Этим и занялись, бросившись по коридорам отыскивать своих. Вскоре вытащили всех – и живых, и мертвых. Последних уложили в траву, в тень деревьев. Двадцать пять воинов отдали богу душу в борьбе против неверных. Пока остальным, как могли, перевязывали раны, из монастырских конюшен вывели четыре телеги, больше здесь не было. Но и этих хватило. Осторожно уложили на них раненых.

В плече у Рено торчала стрела. Можер, найдя монаха, не стал ее вытаскивать, предоставив это Валену, но обломил стрелу, которая, раскачиваясь, причиняла раненому невыносимую боль.

– Слава богу, ты жив! – обрадованно воскликнул нормандец, неся друга на руках. – Жаль, что не успел дойти с нами до конца. Мы славно поработали. А ты бледен. Из-за раны?

– Рука совсем не двигается, висит плетью, – произнес монах. – Я хотел было одной левой, да плохо выходит. Сарацин полоснул меня по груди.

И только сейчас, когда они вышли на дневной свет, Можер увидел на груди у Рено глубокий, кровоточащий шрам.

– Что ты наделал? Зачем вставал?

– А как бы ты на моем месте?.. – тихо ответил Рено. – Ведь мои братья рубятся, а я лежу!.. Или я не франк?..

То были последние слова монаха, он впал в беспамятство. Его также перевязали и положили в телегу к остальным.

– А сам?.. – подошел к Можеру Генрих. – Ведь ты весь в крови!

– То мусульманская, не моя.

– Врешь! А это? – герцог провел рукой по щеке нормандца, его шее, потом голове, руке и бедру. Везде, где он прикасался, сочилась кровь.

– Пустяки, – отмахнулся нормандец. – Стрелы царапали. Другим хуже. А где Маникор? Вилье?

– Маникора всего посекли, но он жив. Даст бог, выкарабкается. Не лучше и Вилье: ему рассекли руку, порезали грудь и отрубили два пальца.

– Бедняги… А ты сам, герцог? Едва стоишь на ногах.

– От усталости. А кровь… тоже царапины. Все заживет, Можер. А пока возблагодарим Всевышнего, что к сарацинам не подоспела подмога.

– И то правда. А теперь в монастырь! – воскликнул Можер, указывая рукой. – Не все монахини мертвы, есть и живые.

Их было немного, оставшихся в живых жертв насилия, всего семеро. Видимо, палачи не успели прикончить их, встревоженные появлением франков. Но бедняжки, все в разодранных монашеских одеяниях, которыми они даже не пытались прикрыть свои обнаженные тела, видимо, были на грани умопомешательства. Их накрыли, как смогли, и стали вытаскивать из келий и коридоров их мертвых товарок, почти всех без голов – таковы были дикие обычаи диких людей.

Монахинь положили туда же, где лежали мертвые франки. Аббатису вынес на руках Можер. Положил ее осторожно под сень вяза, постоял на коленях, пошептал что-то, прощаясь, наверное, потом склонился и поцеловал в уже холодные, посиневшие губы.

– Пора, Можер, – подошел сзади герцог. – Мертвым уже не помочь, Бог позаботится об их душах. Поторопимся в Париж, пока в раненых теплится жизнь. Я приказал отвязать коней – все арабские жеребцы. Как тронемся, табун пойдет за нами. Их ровно сто, как мы и думали.

– Неплохая добыча, – промолвил Можер, поднимаясь. Кивнул на монахинь: – Пусть девчонок возьмут всадники, самим им не усидеть в седлах.

Забрав напоследок все оружие – как свое, так и трофейное – и поглядев печально на костер, в котором догорали иконы с ликами святых, аналой и большой деревянный крест с фигурой Христа на нем, франки молча тронулись в обратный путь.

Можер ехал рядом с телегой, в которой лежал Рено. Когда подъезжали к Малому мосту, монах открыл глаза. Нормандец, все время наблюдавший за ним, увидев это, подъехал ближе, склонился. И услышал:

– Бог сказал: «Кто любит Меня и соблюдает Мои заповеди, тому Я творю милость». И это, – Рено повел взглядом на телеги с ранеными, – он называет милостью своей?.. А ведь они верили в него…

– Помолчи, брат, – сказал Можер, – тебе нельзя разговаривать. Скажешь потом.

Монах печально улыбнулся и устремил взгляд в голубое небо над головой.

Рядом раздался скорбный голос Маникора:

– Проклятое мусульманское отродье! Эти собаки наглы и злы, их жизнь – сплошная цепь грабежей, насилий и убийств. Их надо безжалостно убивать!.. Впору задаться вопросом: для чего Господь позволил жить на земле этим дикарям, врагам христианства, в которых нет ничего человеческого?..

Можер ответил на это:

– Для того чтобы убивать христиан, а христиане убивали бы их. Одним словом, чтобы на земле были войны. Бог любит смерть. Помнится, он с этого и начинал, позволив Каину убить Авеля. Кажется, ему отрадно глядеть, как люди проливают кровь, он упивается с высоты небес этим зрелищем.

– Можер прав, – подал голос Субиз. – Кому мы молимся? Этот бог – человекоубийца! Вера в него ничего не приносит, кроме страданий.

– Браво, Субиз! – проговорил нормандец. – Кажется, ты начинаешь прозревать.

На этом разговор прекратился.

В скорбном молчании встречала франков толпа горожан на мосту и в самом городе. Шли рядом, заглядывали в телеги, молча упирались взглядами в землю, на которую с этих телег капала и лилась кровь. Знали уже парижане, кто это едет и откуда, и смотрели на окровавленных воинов, качая головами. Женщины плакали, мужчины, сжимая кулаки, потрясали ими в воздухе. Даже детвора вмиг посуровела, одним днем став из мальчиков юными воинами с мыслями о доме, близких, о борьбе за свою землю.

Так и провожали до самого королевского дворца, где уже ждали король, королева, министериалы[28], слуги, фрейлины. Вален, его коллега и двое помощников тотчас стали хлопотать у телег, остальные сгрудились и молча смотрели – раскрыв рты, глотая слезы – на изувеченные тела со страшными ранами, на бледные, окровавленные лица франков, на кровь, которой забрызгано было все вокруг.

– Потери? – спросил Гуго брата, отдававшего распоряжения нести раненых в лазарет, что близ казарм. – Не хватит коек – нести туда из дворца.

– Как видишь, – кивнул на телеги Генрих. – Остальные, мертвые, там, в аббатстве. Туда же положили и девчонок, которых изувечили…

Гуго застонал; скрипнув зубами, кивнул на монахинь:

– Это те, что остались?..

– Не подоспей мы вовремя, и эти лежали бы сейчас там с отрезанными головами.

– Герберт! – позвал король.

Подошел секретарь, уставился в глаза монарха.

– Скачи к епископу, пусть соберет монахов и отправит их к монастырю, чтобы похоронить христиан как подобает. А сарацин… этих пусть вытащат за пределы аббатства и вышвырнут в поле на пищу воронам и собакам. Ступай, епископ, не медли!

Герберт ушел.

Гуго смотрел на брата, ожидая страшного рассказа.

– Потом, – махнул рукой герцог. – Пусть позаботятся о монахинях. Бедные девочки… Как только их приведут в чувство, они станут ухаживать за ранеными.

– Мне удалось собрать за это время полторы сотни всадников. Они не успели выехать, отовсюду стали раздаваться крики о вашем возвращении. Значит, это был не передовой отряд, обычная банда грабителей.

– Да, и они были уверены в безнаказанности. Причина этого мне не ясна.

– Когда-нибудь мы узнаем ее. А теперь туда, к врачам. Тебе тоже нужна помощь, твое тело кровоточит.

– У нас у всех кровоточат тела. Досталось и Можеру. Он один уложил десятка два.

И Генрих отошел.

Гуго поискал глазами, увидел нормандца у телег, подошел, взял за руку.

– А Изабелла тебя ждала.

– Какая Изабелла?

– Сестра Моника. Вон она, у одной из телег, помогает товаркам.

Вот как, а он даже ее не заметил. Да и до того ли было? Но Можер не стал подходить, просто стоял и смотрел со спины на старую знакомую. Потом поглядел на свои ноги; по ним струилась кровь. Подняв голову, увидел вдруг, как юная монахиня повернулась к нему и тотчас опустила взгляд.

– Ну, что скажешь, девочка? – невесело улыбнулся ей нормандец. – Как тебе такое окончание нашего похода?

Она подняла на него мокрые глаза, по лицу ее ручьями текли слезы:

– Мне всё рассказали… Они убили их, почти всех! А вашу тетушку… – она подошла ближе. Еще ближе. – А эти… пришельцы? – выдавила, судорожно сглотнув, и взгляд ее загорелся надеждой: – Вы расправились с ними? Они не ушли?..

– Ни один, – ответил Можер. – Мы изрубили их в куски, можешь мне поверить. Да ты и сама видишь, что…

Но он не закончил. Не успел. Сестра Моника вдруг бросилась к нему, упала в объятия и зарыдала, спрятав вздрагивающую белокурую головку в складках его окровавленного плаща.

Можер обнял ее, погладил по волосам:

– Успокойся, девочка, все уже позади. Тебя зовут Изабеллой? Какое красивое…

И опять она не дала ему досказать, подняв заплаканное лицо с испуганными глазами и быстро заговорив, боясь, что он ее перебьет или вовсе не станет слушать:

– На вас кровь… Но не чужая, ваша!.. Я буду с вами, стану вас лечить, я знаю как, нас учили… Я не уйду, покуда не вылижу языком все ваши раны… Вы мне позволите? Ведь вы не прогоните меня?..

Отказаться от такого предложения – значило оскорбить девушку. Можер понял это и согласно кивнул:

– Что ж, малышка, я не против. Нашему Эскулапу, похоже, и без меня работы хватит. Но у меня есть еще монах, мой друг, которому здорово досталось. Ему поможешь?

– Да! Да! Да! – воскликнула Изабелла и снова обняла Можера, на этот раз обвив его мощный стан своими маленькими руками.

– Счастливый ты, нормандец, – послышался из телеги слабый голос Маникора, и улыбка скривила его разбитые губы. – Мне бы такую сиделку, живо встал бы на ноги.

Изабелла, ни на дюйм не отходя в сторону, повернула голову, улыбнулась и снова ткнулась лицом Можеру в грудь.

– Похоже, одному нормандцу достался приз, – послышался рядом с Маникором голос Вилье.

– Да и по праву, – отозвался Субиз.

Вилье, прикрыв глаза, кивнул.

И двор превратился в лазарет. Фрейлины регулярно навещали раненых и заботились о них; монахини, которые денно и нощно молились о ниспослании Господом скорейшего выздоровления своим спасителям, стали сиделками, выполняющими предписания врачей. Те, не жалея сил, зашивали раны, вправляли кости и приказывали сиделкам вовремя менять корпии на свежие, пропитанные целебным составом. Раненых ограничивали в питании, чтобы организм не тратил сил на еду.

Часто приходил Роберт и подолгу просиживал у койки отца Рено, но монахини порою довольно бесцеремонно выпроваживали его, утверждая, что разговаривая, больной теряет силы. Однако хитры же были юные невесты Христовы! Несмотря на воинское облачение, они сразу же – каким образом, одному Богу ведомо – распознали в подопечном монаха. Когда Роберт уходил, они усаживались кружком вокруг Рено и заводили тихие беседы на религиозные темы, время от времени поглядывая на святого отца. Его снисходительные улыбки доказывали, что их молитвы доходят до Господа, а их старания зачтутся им на небесах. Впрочем, так делали они скорее для виду. Убедившись, что помощь в данный момент никому не нужна и на них не обращают внимания, они вновь окружали Рено и, делая вид, что «колдуют» над повязками, вели с ним оживленные беседы о мирской жизни. Именно благодаря повышенному вниманию с их стороны, монах быстро поправлялся: плечевые мышцы зарубцовывались и ткани заживали, огромный шрам на груди тоже затягивался. Можно было бы удивляться этому, зная, сколько крови потерял Рено, однако секрет был прост: Христовы невесты принялись усиленно потчевать священника куриным бульоном, протертой отварной свеклой и морковью. Другие, конечно, тоже потеряли много крови, и у них был такой же рацион, помогавший быстрому ее восстановлению, но святому отцу неизменно перепадало больше и чаще всех. Особое рвение в этом выказала сестра Тереза. Рено все чаще стал замечать ее у своей койки, все любопытнее и вожделеннее становился взгляд невесты Христовой, мысленно уже начавшей изменять небесному жениху, и, наконец, настал час, когда она не выдержала. Видит бог, слишком долго крепилась, пытаясь бороться с искушением, но не смогла больше. Природа оказалась сильнее всех обетов, вместе взятых. Улучив момент, когда Рено, закрыв глаза, забылся, она склонилась и быстро поцеловала его в щеку. И тут же отпрянула, испугавшись, не увидел ли кто. Но, оглядевшись, успокоилась. Был послеобеденный час и больные мирно дремали, а сестры возились на кухне, готовя полдник. И она решилась повторить свой подвиг, уж больно сладким показался он ей, первый в жизни поцелуй. Она снова склонилась, но, едва коснувшись губами щеки монаха, передумала и потянулась к губам. Будь что будет, ведь такое возможно только раз! А Христос простит, с него не убудет.

И она коснулась губ святого отца… Однако Рено, делая вид, что спит, из-под сомкнутых век наблюдал за ее манипуляциями и был начеку. Рука его осторожно легла на талию сестры Терезы. Предсказать реакцию было нетрудно: поцелуй тотчас прервется и юная монахиня испуганно шарахнется от койки, в изумлении выпучив глаза. Так подумал Рено. Но… человек предполагает, а Бог располагает. Тереза впилась жарким поцелуем в мужские губы, ее стан изогнулся и стал извиваться под рукой Рено, а сам он услышал протяжный, сладостный стон и уловил горячее, обжигающее дыхание юной девы, когда поцелуй закончился. Но дальше… Рено почувствовал, что еще немного, и он не справится с собой: сестра Тереза не только не отстранилась от него, что, кажется, и должно было произойти, а упала рядом, голова к голове. Ее губы оказались у самого уха Рено, и он, чувствуя, как кровь пульсирует в голове, слышал ее частое и прерывистое дыхание.

– Сестра Тереза, где ты? – послышался голосок одной из монахинь от самых дверей.

Юная невеста Христова вздрогнула и, тотчас вспомнив, кому она давала обет целомудрия, живо вскочила на ноги.

– Будь оно все проклято, – проворчал Рено.

– Я здесь, – отозвалась вся пунцовая от смущения монахиня, глядя на дверь. – Ты звала меня, сестра Христина?

Та тем временем подошла ближе и негромко сказала:

– Мы щиплем корпию, а тебя потеряли. Меня и послали за тобой. А что ты здесь делаешь?

– Я… – сестра Тереза, пытаясь справиться с замешательством, виновато заулыбалась. – Я поправляла отцу Рено повязку, она съехала набок, как раз чуть ниже плеча…

– Идем скорее, пора уже разносить больным питье.

Юная монахиня, успев бросить на святого отца мимолетный взгляд, тотчас порхнула от его койки, и обе исчезли.

Рене вздохнул:

– Как только встану на ноги, тотчас сниму обет с этой овечки. Интересно, какое у нее имя?.. Ах, Можер, друг мой, где ты сейчас, как ты? Мне столько хочется тебе рассказать…

…Можер, пока уносили раненых, помогал, чем мог, и даже, несмотря на продолжающееся кровотечение на шее, предплечье и бедре, донес двоих до коек, еще больше перепачкавшись их кровью. Убедившись, что его помощь больше не требуется, он повернулся, чтобы идти к себе… И тут вдруг все поплыло у него перед глазами, он еле удержался на ногах. Кто-то осторожно поддержал его, иначе он, вероятно, упал бы. Нормандец опустил голову и увидел сестру Монику. Она обеими руками вцепилась в него, на лице ее читался страх. Чуть не плача, она умоляла его, пробуя вести за собой:

– Господин граф! Что же вы делаете? Ведь совсем не жалеете себя! Ах, боже мой, боже мой!.. Вам надо в постель, вы можете умереть от потери крови!..

Можер слабо улыбнулся:

– А, это ты, Изабелла… Прости, девочка, я совсем забыл о тебе… А ты, оказывается, рядом… Говоришь, мне нужно в постель?

– Да, и скорее! Ну, быстрее же, прошу, умоляю вас! Ведь вы бледны, в лице ни кровинки, едва стоите на ногах!!!

– В самом деле, Изабелла? Ты не обманываешь меня? Не знаешь разве, какой я сильный? Хочешь, я сейчас пойду… еще и тебя возьму на руки. Хочешь? Ты мне не веришь? Смотри же…

Можер сделал шаг… и покачнулся. Сделал второй и, споткнувшись, едва не упал. Изабелла закричала. Потом заплакала, взяла руку Можера, другой обняла его как могла и, собрав все силы, плача, сама спотыкаясь, браня нормандца, что он, не послушав ее, пошел таскать раненых, будто без него это некому было делать, медленно пошла с ним. Правильнее было бы сказать, буквально потащила его к дворцу, туда, где были его покои. А Можер бледнел на глазах, все чаще припадал то на одну, то на другую ногу, но все же шел, чувствуя, что опирается рукой на нее, свою маленькую спутницу. А она, выбиваясь из последних сил и тяжело дыша, продолжала идти вперед и вела его к входу во дворец. А там еще лестница, галерея, поворот, а потом через весь зал… Но Изабелла не знала этого, она думала только, как бы поскорее довести до дверей этого человека, этого рыцаря, который вдруг непонятным образом ворвался в ее сердце и полонил его. Оно трепетало оттого, что он с нею рядом. И ее бросало в дрожь от мысли, что с ним может случиться беда, которую она не в силах будет отвести от него.

Они дошли-таки до входа, благо было недалеко, но тут их ждали ступеньки. Она попробовала сосчитать их, но сбилась. Снова начала, и опять… Плюнув, отвернулась. Не это важно сейчас, а как он преодолеет их? Сможет ли она ему помочь? Сумеет ли он поднять ноги, ведь у него – она ясно видела это – совсем уже не осталось сил!

Ее опасения оправдались. Едва Можер, кое-как подойдя к ступеням, поднял ногу, как тотчас потерял равновесие и рухнул наземь, увлекая и ее за собой, брызгая кругом кровью. Изабелла быстро поднялась и закричала:

– Помогите! Помогите же кто-нибудь! Во имя всех святых, во имя Христа!!! Кто-нибудь…

И сама упала рядом с Можером, обессиленная вконец.

К ним уже торопились слуги. Их обгоняли придворные. Они и раньше хотели помочь, но не очень спешили, думая, что тут ничего серьезного. Крик Изабеллы подстегнул их. Они подняли Можера. Он был в сознании, но без кровинки в лице. Его осторожно повели к покоям. Изабелла, не отставая, шла следом, размазывая рукавом слезы по щекам.

Наконец вошли в его комнату. Откуда-то появился Вален.

– На кровать! Скорее!

Можера уложили. Он тяжело дышал, глаза глядели в потолок. Вален склонился над ним, осмотрел, пощупал пульс. Вскочив на ноги, схватился руками за голову:

– Огромная потеря крови! Чудовищное перенапряжение сил! Ни один человеческий организм не выдержал бы такого… Ах, нормандец! Пресвятая Дева Мария, да каким же чудом ты еще жив?!

Он быстро обернулся:

– Горячей воды! Корпию, тряпки, бинты – все сюда! И вина! Скорее вина! Да помогите кто-нибудь его раздеть. Святые небеса, как он не задохнулся, ведь на нем столько железа! Не унесла бы и лошадь!

– Благодаря железу он и жив, – сказал кто-то. – Стрелы отскакивали от него, как от мраморной колонны.

– Но добрались до ног и головы, – мрачно обронил Вален. – Всё исколото, всё в крови… Его счастье, что целыми остались глаза.

Сколько времени пробыл врач с Можером, никто не смог бы сказать, но дело свое он сделал: кровотечение прекратилось. Вовремя. Еще немного, и нечему было бы течь…

А Можер все так же глядел перед собой, сознание его не оставляло. Он не проронил ни звука, когда Вален обрабатывал раны каким-то составом, от которого, как он сам выражался, можно было подпрыгнуть до потолка. И лишь тогда нормандец забылся сном, когда ему дали выпить вина. Но успел еще разлепить глаза и сказать:

– Монахиня со мной… Изабелла… Не отпускайте ее, пусть не уходит…

И провалился в бездну.

Глава 15

Гром средь бела дня

Сколько времени прошло с тех пор, как Можер заснул, Изабелла не знала. Была уже глубокая ночь. Подсвечник стоял на столе, и свет от пламени двух свечей падал на лицо спящего нормандца, казавшееся сейчас лицом мертвеца, на котором изредка играли неверные блики от пляшущих время от времени язычков огня.

В воздухе висела жуткая тишина, и Изабелле вдруг стало страшно. Сидя на стуле рядом и усердно молясь, она не сводила глаз с Можера, но знала, что он жив, потому что слышала его дыхание, хоть и слабое. Неожиданно оно прекратилось, и она, вздрогнув, отшатнулась. Глаза ее остекленели, уставившись в одну точку – на нос нормандца. Она вскочила со стула; в мозгу мелькнула быстрая, как бросок змеи, чудовищная мысль: «Умер!» Но тут же она взяла себя в руки, обругав за малодушие, и, склоняясь над нормандцем, подставила ухо. И облегченно вздохнула, улыбнувшись и на радостях осторожно проведя пальчиком по его щеке: он был жив! Его дыхание сделалось тише, только и всего. Она описала в воздухе крест, потом снова села и, уперев локти в колени и обняв ладонями голову, вновь устремила взгляд на лицо спящего нормандца, изучая на нем каждую черточку, каждый изгиб…

Ей припомнилась их первая встреча. Как она его испугалась тогда! Да и у кого бы не затряслись поджилки при виде великана, хладнокровно крушащего ворота обители? Затем, когда подошла настоятельница, страх прошел, уступив место любопытству, ну а дальше… Она глядела на сестру Инессу, которую этот гигант увозил с собой, и завидовала ей. Потом, когда она осталась одна, зависть зашагала рука об руку с ревностью. Вначале она не смела себе в этом признаться, но проходили дни, и она все чаще ловила себя на мысли, что думает об этом человеке и сестре Инессе. Уж не для себя ли увез он ее? По сердцу будто царапнули острым. Теперь она не находила себе места, мучимая этим неразрешимым вопросом, который донимал ее даже по ночам, не давая спать. Она хотела было поговорить об этом с настоятельницей, но не посмела; девичья гордость вкупе с самим укладом монастырской жизни не позволяли ей этого сделать. И все же одна мысль, будто лучина хоть слабо, но все же дающая тепло и свет, согревала ей сердце и в преддверии слабой надежды заставляла его биться чаще, вызывая загадочную улыбку на лице: он обещал вернуться. И притом за ней! Что как и вправду? Как же ей тогда себя вести? Сказать обо всем аббатисе? Попросить снять с себя все эти никому не нужные обеты, ни к чему не призывающие ее и не обязывающие? Которые она произносила словно в дурмане и не отдавая себе отчета в том, что хоронит себя заживо в этом монастыре. Ведь ей теперь не вырваться отсюда и не увидеть такой прекрасный, манящий, такой сладостный ее сердцу мир! И в этом мире живет он, этот огромный человек, которому она отныне вверит свою судьбу! Пусть только он приедет, пусть посмотрит на нее, хотя бы еще раз, и назовет при этом красоткой, а потом добавит, что она ему нравится!.. И она уже твердо знала, что не сможет отвечать за свои поступки, если это произойдет. И уедет с ним, как только он протянет ей руку. Куда? Она не знала. Зачем? Не имела понятия. Важнее другое: он будет рядом, а что дальше – не все ли равно? И она с трепетом стала ждать, когда же вновь появится у ворот их монастыря этот красавец-великан, образ которого совсем лишил ее покоя. Она даже стала просить настоятельницу, чтобы та чаще посылала ее к воротам, объясняя это тем, что хочет побыть одной и побеседовать с Богом. Просьбы эти с каждым днем становились все настойчивее, и однажды настоятельница, в коей шевельнулось смутное подозрение, попросила сестру Монику открыть ей свою душу, ибо она давно уже замечает смятение во взгляде юной послушницы. Но Изабелла промолчала, лишь залилась краской, потупив взор. И тогда старая аббатиса, догадавшись, напрямую спросила, не ее ли племянника она поджидает. Ведь тот, помнится, обронил на ходу, будто в следующий раз непременно заберет ее с собой.

Сестра Моника совсем побагровела и еще ниже опустила голову, не смея поднять глаз.

Мать Анна улыбнулась. Кто знает, чему? Быть может, вспомнила свою юность и первую безрассудную, всепоглощающую и нерассуждающую любовь?.. Она обняла сестру Монику; откинув капюшон, погладила по голове и сказала:

– Забудем на время, что мы в монастыре. Теперь скажи мне, как дочь матери, уж не влюблена ли ты?

Почуяв материнскую ласку, юная монахиня подняла голову. Сквозь пелену, застилавшую глаза, она взглянула в лицо аббатисы и промолвила:

– Простите меня, матушка. И пусть Бог простит меня…

– За что же?

Всхлипнув, Изабелла чуть слышно произнесла:

– Потому что я люблю его…

И спрятала лицо у аббатисы на груди.

Мать Анна, вздохнув, покачала головой. Бедное невинное дитя. С каким восторгом она произносит это слово! Какое упоение вносит оно в ее душу. Ведь она впервые его сказала! Любовь толкнула ее на это, не спрашивая, не рассуждая, ибо рассудок отказывается повиноваться сердцу, впервые познавшему сладкую силу любви, приходящей часто в радости, но порою и в муках.

Что же ответить ей? Ведь эта девочка для племянника всего лишь игрушка, которую, поломав, он с легким сердцем выбросит. Но как ей об этом сказать? Имеет ли она право таким образом растоптать юное девичье сердце, которое внезапно потянулось к ней, открыв свою сокровенную тайну? И аббатиса, вновь погладив Изабеллу по волосам, мягко сказала:

– Я догадывалась. И ты хорошо сделала, что открылась мне как исповеднику, не нарушив этим обета. Но вот что я тебе скажу. Не думай о нем и постарайся забыть. У вас обоих разные пути в этой жизни. Ты монахиня, а он воин. Ты посвятила себя служению Богу, а он – людям. Вашим путям не сойтись. К тому же… пойми меня правильно, девочка, и не подумай, что я хочу тебя обидеть. Там, в миру, у него, наверное, уже есть невеста. Боюсь, что не одна. Он сказал, ты понравилась ему, я слышала это. Но не думай, что это серьезно. Скорее всего, он уже забыл и о тебе, и о своем обещании.

По лицу сестры Моники заструились слезы.

– Значит, – подняла она глаза на аббатису, – он не вернется?..

– Думаю, что нет. Бог не хочет соединять ваши сердца, ведь ты невеста Его сына, а потому должна смириться и безропотно нести свой крест, как нес его Христос.

– Значит, я больше его не увижу?

– Может быть, это и случится, если он снова приедет. Но не строй воздушных замков. Повторяю, помни всегда, что ты невеста другого.

Сестра Моника судорожно вздохнула:

– Но если все же… если он приедет… тогда… матушка, пожалуйста, я прошу вас, позовите меня, чтобы я могла в последний раз поглядеть на него. А уж потом…

Больше она не смогла произнести ни слова. И аббатиса сказала ей на прощание:

– Я исполню твою просьбу, сестра Моника.

И она не обманула. Как только сарацины стали ломиться в обитель, первая, о ком подумала мать Анна, была юная монахиня, которой она дала обещание.

Вот что она сказала ей тогда. И то были ее последние слова:

– Настало время сдержать слово. Тебе, девочка, я доверяю честь монастыря и защиту его святынь от варваров. Скачи немедленно к королю и скажи ему о нашем бедствии. Ворота крепки, какое-то время они еще продержатся, а потом… Нас они не тронут, им нужно богатство монастыря – золотые оклады, драгоценные камни. Скачи же, золотко мое, торопись, пока свободна потайная калитка!.. Там, в Париже, ты и встретишь того, кого ждешь.

Изабелла помчалась, будто за ее спиной выросли крылья. И, сидя в седле в своем монашеском одеянии, думала о беде, грозящей их аббатству, и о том, что ей вверена его судьба. А перед глазами ее уже возникал образ нормандца.

И вот теперь… Как все же хитроумно переплетены нити человеческих судеб в этой жизни. Еще утром она и в мыслях не держала, что встретится с тем, кого вопреки всему продолжала тайно любить. Но прошел всего день, и вот он здесь, с ней рядом, весь в ее власти, и она может сколько угодно любоваться им, не уставая и, никого не боясь, даже поцеловать… Но она не осмелилась. Лишь смотрела, как тяжело вздымается его могучая грудь, и тут же хмурилась, глядя на пропитанные кровью повязки на шее, руках и ногах…

Чьи-то шаги вдруг послышались в ночи, негромкие, но торопливые. Остановились у двери. Изабелла подумала, что это Вален. Принес, наверное, свежие корпии.

Но вошел… король. Она поднялась. Движением руки Гуго усадил ее на место, подошел, склонился над спящим, долго всматривался в его восковое лицо.

– Он в беспамятстве?

– Да, государь, я так волнуюсь… Он очень плох.

– Мне рассказали. Славный Можер, сколько он сделал…

– Он совсем не щадил себя. Его раны кровоточили, а он…

– Знаю, девочка. Когда выкарабкается, я его расцелую. Его отцу напишу потом, пусть сначала поправится. Ведь примчатся оба, я знаю, а ему нужен покой.

– И питье, государь. Что-нибудь сладкое, это восстанавливает кровь. И еще свекольный сок, и бульон…

– Именно так мне и сказал врач. Но откуда ты знаешь?

– Нас учили в монастыре.

– Хорошо. Все это я принес с собой.

Король поставил на стол два кувшина, положил корпии.

– Меняй ему почаще. Вален чем-то пропитал их.

– Спасибо, ваше величество. Я все сделаю, можете быть спокойны.

– Ты так и не ложилась?

– Мое место здесь.

– Тебе тоже надо набраться сил.

– Я никуда отсюда не уйду. Кто подаст графу питье и будет менять ему корпии?

– Хочешь, я позову кого-нибудь из сестер?

– Нет! Я сама.

– Ты удивительная сестра. Что заставляет тебя так поступать?

Изабелла чуть было не сказала, но передумала:

– Мой долг, как невесты Христовой.

Король принес стул от кровати Рено, сел рядом.

– Кто ты, скажи. Как оказалась в монастыре?

Изабелла вздохнула, на лицо ее легла тень печали.

– Это совсем не веселая история, государь. Я жертва злой воли недобрых людей, хотя у меня есть отец.

– Кто же он? Как его имя?

– Граф де Бовэ.

Гуго даже отшатнулся:

– Ты дочь графа де Бовэ?!

– Незаконнорожденная. Я знаю отца, но не знаю матери. Меня растила мачеха. Мне не было и года, когда родная мать отнесла меня отцу и сказала, что я ей не нужна, меня нечем кормить. И ушла. Навсегда. Больше ее никто не видел. Сами теперь посудите, государь, была ли я желанным ребенком в семье?

– Кем же была у тебя мать?

– Не знаю. Отец называл ее шлюхой…

– Дальше!

– Через год мачеха родила мертвое дитя. Прошло несколько лет, и на свет появился еще один ребенок, мой сводный брат. Но он прожил только три года. И тут на меня посыпались упреки, будто я виновна во всех этих несчастьях. Я и раньше не была любима отцом, видела, что он мечтает от меня избавиться, а мачеха после смерти второго ребенка чуть не выгнала меня из дому. Она кричала, что я насылаю порчу, обзывала ведьмой. Отец молчал. Некому было за меня заступиться. И тут мачеха умерла во время третьих родов. Лет десять мне тогда было. Отец женился во второй раз. Но эта мачеха была ко мне добра. Уж не знаю, почему, наверное, потому что у них никак не появлялись дети, а отец кричал, что выгонит ее из дому, так как она бесплодна. В конце концов так и случилось: через несколько лет они разошлись. И отец женился в третий раз. Эта женщина сразу же поставила условие: либо я, либо она. «Пусть эта нагульная девка убирается отсюда, я не желаю кормить чужих детей!» – так она кричала, я хорошо запомнила это. И отец не стал возражать. Я ведь уже говорила, что была ему не нужна. Так я оказалась в монастыре, он сам меня отвез туда. Но я была рада: кончились мои страдания, никто больше не упрекнет меня лишним куском хлеба и не назовет «подзаборной ведьмой»… Меня приютили сестры, и я посвятила себя служению Богу.

Я вверила ему свою душу… И я знаю, что больше никто… никто… и никогда…

И Изабелла залилась слезами.

– Бедная девочка, – произнес Гуго, – как же ты страдала. Тебе не повезло с родителями; ты с детства выпила до дна горькую чашу мытарств, которые приносит нелюбовь, отчуждение…

– Бог судья моим родителям, государь, – ответила Изабелла, утирая платком слезы. – Я ни в чем их не виню и прощаю им, как учил прощать Господь. Я не знаю, что с моей матерью, жива ли ныне… да и не хочу знать. А отец… – Изабелла грустно улыбнулась, – наверное, уже и не помнит обо мне, ведь с того дня я его больше не видела. У них семья и скоро, должно быть, появятся дети… Господь с ними, пусть живут, как хотят. Мне никого из них не хочется видеть, да и им хорошо без меня. Пусть так и будет; видно, Господу это угодно.

– Может быть, все так и осталось бы, как ты говоришь, – с улыбкой возразил на это король, – если бы не эта история, которую ты рассказала. Поначалу я недоумевал, зная то, о чем тебе еще неизвестно, но теперь рад, что все встало на свои места и нашлась наконец законная хозяйка. Думаю, она не откажется от столь заманчивого предложения, сделанного ей королем.

Изабелла, выразив легкое удивление, спросила:

– О чем это вы, государь? Хозяйка… заманчивое предложение… Я вас не понимаю.

– Сейчас поймешь. Но скажи прежде, – Гуго кивнул на Можера, – наш герой выкарабкается?

– Если он еще не умер, значит, уже не умрет.

– Это правда? Ты уверена?

– Ведь я рядом, как могу я такое допустить? Но если это случится…

– Что тогда?

Изабелла не могла себе этого даже представить. Не хотела. В ее маленькой головке – еще там, в монастыре – навсегда угнездилась мысль, которой она уже не изменит. Выбора быть не могло.

Она повела головой, указала глазами на пол:

– Здесь, у кровати, лежит его меч… Мне незачем будет жить.

– Значит, – Гуго был удивлен, – ты так сильно любишь его?

Она устремила взгляд на нормандца. Заглянув в ее глаза, король понял, каков будет ответ. И услышал:

– Больше жизни, государь! Я отдала бы ему свою кровь, если б могла, пусть берет, сколько надо… но я не знаю, как это сделать.

– А если бы ушла вся твоя кровь? Ты пожертвовала бы собой?..

– Кому нужна моя жизнь? – усмехнулась Изабелла, нежно расправляя пальцы на руке Можера. – А он должен жить, чтобы защищать нашу землю от врагов.

– Прекрасный ответ! Ты истинная дочь франкского народа.

– Только я прошу вас, государь, – Изабелла умоляюще посмотрела на короля, – не передавайте ему нашего разговора. Пусть он сам поймет… и тогда уже решит, как ему быть.

– Хорошо, если его сердце отзовется на твою любовь, – сказал Гуго, – но что как наоборот? Возьмет и скажет, что не нужна ты ему, у него и без тебя женщин хватает.

Изабелла долго не отвечала. Наконец, опустив голову, промолвила:

– Тогда я снова уйду в монастырь. Что останется мне, бедной, жалкой монахине, никому не нужной, всеми забытой? Что значу я перед теми, кого он, наверное, уже любит – высокородными герцогинями и графинями, красивыми, богатыми?..

– Высокородными, говоришь? – загадочно улыбнулся король. – Что ж, здесь ты, конечно, права, ну а красотой, скажу честно, вряд ли кто сравнится с тобой. Ведь ты прекрасна! Даже в своем монашеском одеянии. Разве Можер тебе этого не говорил?

– Говорил, государь, как же, – вздохнула Изабелла, горько усмехнувшись, – только что в ней, если, кроме монашеского платья, белого платка на голове и веры в Бога, у меня ничего нет. Есть только я сама… и моя любовь.

– Полагаешь, этого мало?

Она поглядела на Можера:

– Для него, боюсь, что так.

– Да ведь он граф и может сделать тебя богатой, – возразил Гуго. – Об этом ты не подумала?

– Подумала, государь, и отвечу так: я ему неровня, а среди знати это не приветствуется, и он… – Изабелла снова уронила голову и, разглядывая свои руки, сложенные на коленях, грустно продолжила: – …Никогда не полюбит меня.

Гуго тихо засмеялся, но так, чтобы это не было заметно.

– Ну а если бы ты была, к примеру, знатной дамой, скажем, графиней? Что сказала бы тогда? Как поступила? Тотчас открылась бы Можеру и стала ждать, когда он предложит тебе стать его женой?

– Нет, государь, – был ответ. – Никогда! Но если бы увидела, что я ему дороже жизни…

– Что ж, – молвил король, – в таком случае, нормандцу придется нелегко. Мало того, что он должен встать на ноги, ему предстоит еще влюбиться в тебя, иначе он так никогда и не узнает, что в графстве Бовэ появилась новая хозяйка, которую зовут… Изабеллой. Но я вижу, ты не понимаешь меня. Сейчас поясню. У твоего отца и его третьей жены так и не было детей. В марте прошлого года отец погиб при осаде Реймса, – возможно, поэтому он и не смог навещать тебя, – а его супруга скончалась полгода спустя от лихорадки. Умирая, граф не оставил завещания, и его земли должны были перейти к младшему брату, если бы не стало известно, что у графа осталась дочь. Пусть она и незаконнорожденная, но согласно законам франков она является прямой наследницей состояния отца и его земель. Однако никто не знал, куда подевалась дочь покойного графа и почему она не вступает в права владелицы. Суд постановил, что если в течение двух лет законная наследница не отыщется, город передадут брату покойного. Однако наследница отыскалась, и нашел ее сам король, черт побери! – смеясь, воскликнул Гуго. – Ну, теперь тебе, надеюсь, все понятно?

Изабелла, часто моргая, глядела на короля, не в силах поверить. Вот так разительная метаморфоза! Смела ли она мечтать о таком? Думала ли увидеть это в самом радужном сне? Ужели король не шутит, и это правда?..

– Так, значит… – все еще не веря своим ушам, проговорила она. – О, государь, если вы не посмеялись над бедной сиротой, и всё, что сказали, правда…

– Можешь мне верить, девочка. Я и сам удивлен не меньше твоего. Ведь дело случая, что ты рассказала о себе.

– Но если так, то выходит, что я… что я…

И Изабелла даже прикрыла рот рукой, боясь выговорить свое новое полное имя и громкий титул.

Глядя в ее расширенные глаза, Гуго закончил то, что она не решалась сказать сама:

– Ты теперь не монахиня, а знатная дама и являешься законной хозяйкой земель, которые принадлежали твоему покойному отцу. Сестра Моника стала графиней Изабеллой де Бовэ! Теперь, приветствуя тебя, иные дамы из королевского дворца будут делать реверансы. Однако вначале сними свое монашеское одеяние. Ведь, если не ошибаюсь, ты не собираешься больше в монастырь? Отлично, я вижу ответ по глазам. Так вот, подберешь себе согласно титулу мирское платье, и мы немедленно оформим все необходимые документы, в которых сказано о твоих правах. Они ждут только, чтобы ты их подписала в присутствии канцлера, секретаря и доверенных лиц. Но это завтра, а сейчас отдохни, у тебя очень усталый вид. Для этого вполне подойдет, я думаю, постель нашего священника напротив.

– Но, государь, я не могу, – тотчас запротестовала Изабелла. – Что если раны графа Можера вдруг откроются? А если он проснется и захочет пить? А я в это время буду спать?!

– Ну, вряд ли он проснется до утра, как сказал Вален, – ответил король, вставая и собираясь уходить. – А впрочем, вам, графиня, решать самой.

– Государь! – рывком шагнула к нему Изабелла и остановилась в смущении. – Мне это так непривычно… Ну, какая я графиня? Ведь я еще монахиня, сестра Моника…

– Посмотрим, что ответит Можер, когда то же самое ты скажешь ему! – негромко воскликнул король. – Особенно, когда скинешь свои монашеские одежды.

Изабелла живо представила себе это и тихо засмеялась, прыснув в кулачок.

– А произойдет это завтра. Впрочем, уже сегодня. Итак, утром, когда раненый очнется от сна и вы смените ему корпии и дадите питье, я жду вас, графиня, у себя.

И король, улыбнувшись и поглядев на спящего Можера, ушел.

Изабелла еще некоторое время стояла на месте, ошеломленная неожиданным известием и озадаченно глядя на дверь, за которой скрылся король. Но недолго предавалась она размышлениям о своем внезапном величии. Усмехнувшись и пожав плечами, она вернулась на свой пост. Посидев немного, встала, подошла к окну, выглянула во двор. Там хозяйничала теплая майская ночь, лишь вдали кое-где мерцали огоньки – то ли путник освещал себе дорогу, то ли молился кто в церкви.

Она вернулась, подошла к кровати отца Рено, поправила подушку и, зевнув, подумала, что неплохо бы прилечь, не так уж много у нее сил, а завтра, похоже, будет беспокойный день. И тут же встрепенулась и, по привычке описав крест, встревоженно поглядела на другую кровать. Нет, не до сна сейчас, как бы не проспать свою любовь. Ведь нормандец может проснуться и попросить пить или пошевелится во сне и собьется при этом одна из повязок… Да мало ли что еще? Хороша же она будет в роли сиделки, которая уснула, да еще и развалившись на чужой кровати! И Изабелла, тряхнув головой и отогнав сладостные мысли о сне, вновь уселась на стул. Чтобы чем-то занять себя, стала вспоминать.

О детстве ей думать не хотелось, ничего хорошего там не было: бесконечные упреки, ругань и издевательства. Что еще можно увидеть от неродных матерей? Монастырь стал для нее избавлением. Здесь никто не оскорблял, не попрекал лишней тарелкой супа и не выгонял на мороз колоть дрова. Сестры были добры и обходительны с юной послушницей, видно, самим приходилось когда-то нелегко, а настоятельница сразу же приняла в ней живое участие, постаравшись заменить ей мать. Да так оно и было. Называя ее матушкой, никто из монахинь не кривил душой, и такое обращение, рекомендованное уставом и одобренное Господом, было мило их сердцам, отринутым миром.

Они безропотно выполняли предписания монастырской жизни, строго по времени вставая по утрам, совершая молитвы и свято чтя память святых. По праздникам, когда аббатиса запиралась у себя в келье, усердно молясь Богу, а потом отдыхая, монахини гурьбой высыпали во двор и предавались своим нехитрым девичьим развлечениям. Они бегали друг за дружкой, купались в маленьком монастырском прудике, собирали на лужайках цветы и плели венки. Потом либо занимались рукоделием, либо, усаживаясь в кружок, делились своими чувствами – женскими секретами и воспоминаниями из далекого детства, как правило, безрадостными.

И вот всему этому пришел конец. Враг ворвался в обитель и разрушил, предал огню и мечу их безмятежный мирок, растоптав самое святое, что было у них – их дом, маленькое божье царство. Черные сердца сарацин не дрогнули, когда они срывали иконы и бросали их в огонь; хищные губы нечестивцев растягивались в плотоядных улыбках при виде невест Христовых, ушедших от мира и посвятивших себя Богу. Их руки, держащие кривые мечи, не знали жалости, когда они отрубали головы юным послушницам – невинным ангелам, не успевшим, не сумевшим познать радость жизни. И, молясь в последний раз Богу и с его именем на устах, прощались они с миром, вверяя свою душу царю небесному.

Об этом Изабелла узнала от тех оставшихся в живых монахинь, которых привезли оттуда. Боже, какими перекошенными были их лица, какой страх читался в глазах! А их тела?.. Они были в крови, и у этих девочек не было ни сил, ни времени, чтобы смыть с себя эту девственную кровь… Изабелла цепенела от ужаса, слушая это. Одному Богу известно, сколько проклятий призвала она тогда на этих неверных, орды которых где-то там, далеко, и на головы их матерей, из чрева которых выползают на свет такие чудовища. Но что проклятия, если б не сила, которая сокрушила врага, развеяла по ветру пестрые тюрбаны и отомстила за них, невинных! И сила эта, этот ангел мести – франки! Ее народ! Он отомстил за поругание, за смерть безвинных. И впереди всех – нормандец! В глазах его огонь ненависти, в руке он держит меч правосудия, а конь стрелой летит на врага! Можер! Ее возлюбленный! Теперь уже не грех так сказать. Сколько же врагов он уничтожил! Сколько сил отдал, чтобы отомстить, не жалея своей крови, думая о ком угодно – воинах, монахинях, лошадях, – только не о себе! Сколь же он силен, благороден и смел, коли жертвовал собой во благо другим!

Изабелла глядела на восковое лицо Можера и не могла удержать слез. Не напрасно, значит, ее девичье сердце трепетно забилось в груди, когда он приезжал к ним в монастырь. И любовь, которая его зажгла, не была минутной прихотью, миражом и, несмотря ни на что, не являлась для нее чем-то запретным. Уже тогда она знала, что полюбила этого человека. Она увидела воина, героя, идеал ее девичьих грез, которым она предавалась, не в силах уйти от них.

И вот теперь он здесь, этот могучий Самсон, лежит без движения, без сил, которые отдал за них всех. Как же выразить ему всю степень благодарности за то, что он сделал?.. Силу своей любви, о которой он, похоже, даже не догадывается!.. Так пусть Бог подскажет ему, когда увидит, сколь сильна ее любовь…

И Изабелла, склонившись и замирая от волнения, поцеловала Можера в губы. А потом, глядя в его лицо, подумала: «Ах, если бы он открыл глаза!.. Поцелуй, наверное, был бы слаще».

Его губы были теплыми, и она улыбнулась, ликуя в душе от ощущения этой теплоты. Это был ее первый в жизни поцелуй – крохотный, несмелый, но ей показалось тогда, что нет ничего в жизни милее этого.

Но Можер не открыл глаза. Наверное, он ничего не почувствовал, подумала Изабелла и решила, что не скажет ему об этом. Видел это один Бог, который конечно же откроет нормандцу, как она, трепеща от блаженства, поцеловала его в ночи…

Однако сладкий плод, как известно, всегда хочется надкусить еще раз. И, немного помедлив, Изабелла вновь наклонилась… как вдруг ей почудилось, будто Можер вздрогнул. Она отпрянула. И тут увидела, что у него вздрагивают плечи, за ними руки, а потом и сам он весь мелко задрожал. Пальцы его стали нащупывать покрывало, словно он хотел натянуть его на себя и никак не мог. Изабелла глухо вскрикнула, прикусив губу. Как она могла забыть?.. Обучая их в монастыре врачеванию, аббатиса говорила, что больной, когда слаб, начинает зябнуть и тут его немедленно надо согреть – чем угодно, лучше теплым одеялом. Но такого не было, Можер был укрыт лишь легким покрывалом. Тогда Изабелла быстро сняла такое же с постели Рено и накрыла им нормандца. Подождала некоторое время, следуя совету настоятельницы, но увидела, что он по-прежнему дрожит, причем не просыпаясь. Значит, организм, понимая, что на голову рассчитывать не приходится, сам начинает бороться со слабостью, противостоять ей, и посылает сигнал. Это должно либо заставить человека проснуться и принять необходимые меры, либо указать на озноб постороннему. И об этом упоминала мудрая аббатиса.

Изабелла заметалась по комнате, ища, чем еще накрыть дрожащего нормандца, но ничего не нашла. Зимние одеяла словно испарились; наверное, их убрал дворцовый кастелян до будущих холодов. Но что же делать? Должен быть какой-то выход!.. Растопить камин? Бог знает, сколько уйдет на это времени, к тому же нет дров. Пойти к кастеляну? Но где она его найдет в незнакомом дворце, да еще поздно ночью? От отчаяния Изабелла закусила палец на руке.

Нормандец крупно дрожал, не приходя в себя. Изабелла искусала палец до крови, вот-вот готовая разрыдаться от бессилия, сознания непоправимой беды, которую она не может предотвратить. И тут она снова вспомнила аббатису, ее последний совет. Мать Анна сказала тогда, что если унять озноб не удается, то остается одно – раздеться и лечь рядом с больным, согревая его своим теплом.

Изабелла почувствовала, как кровь прилила к щекам. Даже сердце ее как будто остановилось, задумавшись на мгновение. Однако не время было рассуждать. Это и в самом деле было последним, что ей оставалось. И она, решительно тряхнув головой, сбросила монашеское одеяние, юркнула под оба покрывала и обняла Можера, согревая его своим теплом и горячим дыханием. И, уже проваливаясь в неведомую бездну, сотканную из всевозможных нелепых ситуаций, она успела подумать: «Что скажет он? Ведь я ему понравилась монахиней, а не графиней. Вдруг я перестану ему нравиться? Что если он любил во мне лишь сестру Монику, а знатная дама ему вовсе и не нужна? Ведь вон их сколько, полон двор! А он никого не выбрал себе. Почему? Быть может, графини его вовсе не интересуют? Коли так, то не надо мне ничего…»

Утром, когда комната давно уже была озарена ярким дневным светом, Можер проснулся. Хотел было встать, но, едва пошевелился, как почувствовал, что ноют руки и ноги и не поднимается с подушки голова от тянущей боли на шее. И тут он вспомнил все, что произошло вчера. Вот, оказывается, в чем причина: раны не дают ему подняться. И вдруг… что это? С усилием повернув голову, он скосил глаза. Кто-то лежал рядом и, крепко обнимая его, мирно посапывал у него на груди. Можер увидел длинные русые волосы и руку с изящными маленькими пальчиками, и все понял.

– Вот так лекарь у меня, – пробормотал он негромко, стараясь не разбудить девушку. – Коли она так станет меня лечить, я живо поднимусь на ноги. Но какова девчонка! Такой и вообразить нельзя. Давала обет Господу, а сама нырнула ко мне под одеяло. Зачем? Что могло заставить ее? Впрочем, догадываюсь: наверное, устала. Ведь сколько времени был я в беспамятстве, а она, верно, сидела рядом и охраняла, а потом…

Он поглядел на стул, увидел брошенное на спинку монашеское одеяние и улыбнулся. Потом продолжил:

– А ведь это она меня спасла. Помню, тащила изо всех сил. Затем какие-то люди помогли ей… Но неужто бедняжка так и просидела возле меня всю ночь, ведь спит, как убитая! К этому времени у них в монастыре все на ногах…

Тут Можер замолчал, потому что Изабелла глубоко вздохнула и пошевелилась. Кажется, просыпается. Что же будет дальше? Как она себя поведет? Притвориться спящим, чтобы она, не чуя подвоха, смогла потихоньку уйти? Ни в коем случае! Играть следует в открытую; здесь не двор, фальши места нет.

И Можер стал ждать. Изабелла, чуть изменив положение, неожиданно приподняла голову и увидела его широко открытые глаза. Первым же ее побуждением было немедленно вскочить, а потом выбежать вон… Нет, сначала надо все-таки надеть платье… Но тут же она овладела собой. К чему? Чего уж теперь… Все же попыталась убрать руку с груди Можера и отодвинуться от него, но он вдруг тихо запротестовал:

– Не надо. Оставь все как есть. Чертовски приятно видеть и чувствовать, как ты обнимаешь меня. Даже раны ныть перестают. Я бы и сам тебя обнял, но… ты уж извини, не могу пошевелить руками. Должно быть, им здорово досталось. Да и голос у меня совсем слабый, тебе, наверное, и не слышно…

– Ну что ты, – прошептала Изабелла, глядя ему в глаза и гладя по щеке. – Зачем ты так?.. Тебе нельзя шевелиться. А голос – это потому, что нет сил.

– Ты, наверное, поздно уснула. Сколько сидела возле меня?

– Откуда мне знать? Светать уже начало…

– Бедная девочка… Но ты вся дрожишь. Замерзла?

– Нет, мне тепло рядом с тобой. Просто… просто это… я ведь никогда не лежала в постели с мужчиной.

– Почему же легла?

– Потому что тебя бил озноб, ты никак не мог согреться. Я стала искать одеяло и не нашла. Что мне было делать? Могла я разве допустить, чтобы ты замерз?

– Вот оно что. Выходит, ради меня ты пожертвовала собой?

– А разве ты собой не пожертвовал?

Можер промолчал, глядя на нее. Как жалел он в этот миг, что не может обнять эту славную девушку! А ведь она, наверное, сейчас найдет причину, чтобы оставить его одного.

Так и случилось. Изабелла вдруг встрепенулась:

– Я встану. Надо сменить корпии, смотри, они уже никуда не годны. А вчера приходил король, принес сладкое вино и свекольный сок. Ты должен выпить…

– Не торопись, побудь еще со мной, Изабелла, – попросил Можер. – Так хорошо, когда ты рядом. Я забываю обо всем.

– Ну, ладно, – сказала Изабелла и вновь улеглась. – Не холодно? Хочешь, я обниму тебя еще крепче?

– А сможешь?

– Боюсь только, это причинит тебе боль.

– Это доставит мне лишь радость, поверь, и будет лучшим снадобьем для моих ран.

– Правда? – просияла Изабелла. – Если так, то я рада. Знаешь, честно сказать, мне и самой не хочется уходить, ведь это так прекрасно, так хорошо… – Помолчав, она продолжила, крепко обняв нормандца и пряча лицо у него на груди: – Только прости меня, пожалуйста, Можер… ведь я должна называть тебя «господин граф» и обращаться на «вы»… Но уже не получается. Мне почему-то кажется, что так и надо. Наверное, ты сердишься на меня за это?

– Ничуть, – улыбнулся Можер. – Поверь, я даже рад. Мне это нравится.

– Так общаются только близкие друг другу люди. Но если нас это не смущает, значит, мы с тобой уже близки?..

Нормандец удивлялся и одновременно восхищался наивностью юной Изабеллы, вопросы которой порой ставили его в тупик. Но он знал, что именно в этом и заключается прелесть этого милого, нежного создания, не искушенного в светских беседах, не отравленного завистью, ложью, показным стыдом. Он хотел уже ответить, но в это время в коридоре раздались шаги, приближавшиеся к двери. Изабелла живо юркнула под покрывала.

– Можер, прошу тебя, кто бы это ни был, не выдавай меня!

Вошел Вален.

– Как чувствуешь себя, граф? Можешь говорить? Я знаю, ты еще слаб, потерял уйму крови, значит, и голос.

– Сам видишь, не могу подняться: весь в повязках, – тихо ответил Можер. – Не получается даже крутить головой, шею будто изрезали на ремешки для сандалий.

– Тебе здорово досталось. Другим тоже.

– Все живы, никто не умер? Игра была нешуточной.

– Благодарение Богу, отпевать никого не пришлось, хотя один совсем плох. Нам пришлось попотеть, иным кусками пришивали кожу. Много увечий: нет пальцев, ушей, одному срубили полноса. Все кругом в крови, до ночи мыли полы. Помогали монахини, да еще как! Без них мы едва управились бы до утра.

– Славные девчонки, замуж бы им. Но скажи, Вален, как дела у моего друга?

– Отца Рено? Его плечо здорово ноет, рана стала еще больше. Острие стрелы глубоко засело в тканях, пришлось вытаскивать его, толкая по ходу.

– Ты проколол ему плечо насквозь?

– Иного выхода не было. К счастью, острие оказалось не отравленным.

– Бедняга Рено, как он, должно быть, страдал…

– Тебя тоже вчера дотащили не в лучшем виде. Мне рассказали. Это чудо, что ты остался в живых. Но теперь дело пойдет на поправку, я уверен.

– Когда удастся поставить на ноги Рено? Скоро ли я увижу его?

– За него не беспокойся, все самое страшное уже позади; обе раны в плече и на груди я зашил. К тому же у него хорошая сиделка. Полагаю, ей удастся то, чего не в силах сделать все врачи Европы: поднять его с постели через десяток дней.

– Кто же она? Сестра милосердия?

– Сестра, ты угадал. Только она монахиня, одна из тех, которых привезли. Не отходит от святого отца. Уж не влюбилась ли? Хотя им это запрещено, ведь они давали обет целомудрия.

– Ну, это легко исправить, – сказал Можер. – Ее милый, человек духовного звания, снимет с нее это проклятие.

– Пожалуй, ты прав, но твоя сиделка тоже монахиня. Ей впору ноги целовать: если бы не она, беседовать бы тебе сейчас с Господом на небесах. Король говорил, что приходил к тебе глубокой ночью. Она не спала, сидела и глядела на тебя, как на ангела с небес. Так говорил король. А вот как скажу я, и ты меня послушай: так глядят и ведут себя только те, кто по уши влюблен.

Оба покрывала на Можере слегка зашевелились.

– Как! Ты уже пробуешь двигать рукой? – изумился Вален, поглядев в это место. – Не советую. Потерпи немного, не то разбередишь раны, и они откроются. Монахиня дала тебе выпить то, что я прислал? Старые корпии поменяла? Кстати, почему ее не видно? Она ушла?

– Да, Вален, – пробормотал Можер. – Кажется, она пошла умыться. Но как только вернется, я скажу ей…

– Это будет не скоро, – оборвал его врач и решительно направился к кровати. – Знаю я, как умываются женщины, а потому сам сейчас займусь врачеванием.

– Нет, не утруждай себя, – попытался остановить его Можер, – лучше позаботься о других. Изабелла, право же, скоро вернется…

Но Вален, не слушая, уже протянул руку к стулу, который хотел подвинуть, чтобы сесть поближе. И вдруг рука его замерла в воздухе: он увидел на спинке стула доказательство того, что сестра Моника явно не торопилась идти умываться. Застыв, Вален выразительно поглядел на Можера. Тот, улыбнувшись, лишь слегка приподнял брови. Вален понимающе кивнул и сделал шаг назад, говоря при этом:

– А впрочем, пожалуй ты прав и мне не стоит вмешиваться. Свое дело я сделал, теперь пусть она поухаживает за тобой, ведь ей, насколько я понимаю, это доставляет удовольствие? Но не забудь напомнить, пусть регулярно дает питье. А вечером я приду – сменим еще раз корпии и осмотрим раны. Но в случае чего пусть твоя Изабелла немедленно идет за мной: все же со здоровьем шутить не следует.

И Вален, покосившись на покрывала, улыбнулся, покачал головой и ушел.

Едва закрылась за ним дверь, Изабелла вынырнула из своего укрытия.

– Боже мой, я чуть не задохнулась, – были ее первые слова. – А какого страху натерпелась! Если бы он увидел меня… Что подумал бы он о невестах Христовых, которые, давая обет целомудрия, отреклись тем самым от всего мирского?

– Это правда? – спросил ее Можер.

– Что? – не поняла Изабелла. – О чем ты?

– Что ты влюблена в меня?

Она долго молчала, не зная, как ответить. Потом, вся во власти своего искреннего чувства, приподняла голову и, чуть не касаясь его губ, прошептала:

– А разве ты сам этого не видишь?

Их губы слились. То был второй в жизни поцелуй Изабеллы, и она отдалась ему страстно, самозабвенно, вложив в него всю нежность и пылкость, которые диктовала ей юная, неискушенная еще плоть.

– Видишь, какая я, – нежно водила она пальчиками по лицу Можера. – Ты хотел меня увезти, а я сама пришла к тебе.

– Моя Изабелла… – прошептал нормандец, и она вновь обняла его, положив голову ему на грудь и вдыхая сладкий запах его тела.

Глава 16

Воля небес

Вскоре Изабелла ушла, сказав, что ее звал король.

Можер недоумевал: что надо королю от монахини? И зачем он приходил ночью? Уж не хочет ли запретить ей приходить сюда? От этой мысли нормандец пришел в негодование. Еще чего! С какой стати? Разве она плохая сиделка и не помогает тем самым Валену, у которого и без того хватает забот? Да и с чего вдруг вздумалось монарху вмешиваться в его личную жизнь, ведь ему так хорошо с сестрой Моникой и он быстрее поднимется на ноги под ее присмотром! Вместо этого, что же, его хотят оставить одного умирать в этой комнате, где, кроме него, нет ни души? И Можер решил, едва появится король, потребовать, чтобы Изабелла осталась.

Перед уходом сестра Моника дала выпить раненому куриный бульон, а потом напоила целебным отваром, и теперь правнук славного Роллона чувствовал себя значительно лучше. Жизнь возвращалась к нему и, хотя раны продолжали ныть, ему захотелось петь. Сделать этого, конечно, он не мог, тем не менее чувствовал, как голос мало-помалу возвращается.

Внезапно Можер поймал себя на том, что думает о сестре Монике. Вначале он решил, что не стоит уделять их отношениям особенного внимания: подумаешь, мало ли таких было у него? И чуть не каждая объяснялась в любви. Возьми хоть Вию. Или Эмму. Но тут… – и брови нормандца едва не сошлись на переносице – …тут было нечто иное. Что именно, он так и не смог себе объяснить, как ни напрягал мозги. Но чувствовал, что эта юная монахиня буквально ворвалась к нему в душу, будто свежий ветер заполнил душное помещение, вытеснив оттуда затхлый воздух, да так и остался там, не позволяя ничему иному занять свое место. За то немногое время, что они были вдвоем, она заставила его восторгаться собой, думать о себе, быть может, даже любить… Но последнее было чуждым, неизвестным Можеру чувством, весьма далеким от понимания его власти над разумом. Он всегда хохотал, когда говорили о любви, и не понимал, почему люди безумствуют, одержимые ею, почему совершают чудеса, подвиги, теряют голову, порою даже не жалеют жизни, опьяненные ею, у нее в плену! При этом они нисколько не жалеют о том, что уже не владеют собственным сердцем, оно отдано другой, перед которой они стоят на коленях, готовые целовать ей ноги, а поймав ее благосклонную улыбку, едва не сходят с ума от счастья.

Будущее Можер рисовал себе весьма просто: невеста, свадьба, дом, дети, старость, смерть. Так было всегда и со всеми, будет и с ним, и не имеет значения, какова собой невеста: светлая или темная, рябая или с идеальным лицом, высокая или карлица. Важно, что знатна, остальное в расчет не идет. Ни о какой любви речи нет. Появится – хорошо, нет – и не надо. Главное – иметь наследника. Ты должен продлить род – вот приоритет всему, а о своих чувствах можешь забыть. Так было принято среди знати, и к этому готовил себя Можер, иного пути не мысля.

Поэтому сейчас, лежа на кровати и глядя в потолок, он с улыбкой думал о своем новом любовном приключении и не представлял, к чему оно приведет. Ему было хорошо с этой девушкой, льстили ее слова о любви, но сам он не любил и трогательную заботу Изабеллы приписывал единственно одному – желанию выходить его. Такова ее благодарность от имени всех сестер за помощь, которую он оказал им при спасении от рук убийц. Что же касается любви… И Можер усмехнулся, подумав, что все женщины одинаковы, ему не встречались иные: едва юркнут под одеяло, как тут же клянутся, что влюблены.

И все же… Можер снова нахмурился. Почему ее так долго нет? И отчего, черт возьми, вот уже сколько времени он думает только о ней, разве больше не о чем? Он попытался переключиться на мысли о доме, святом отце, его критике Библии и Евангелия, о Лане, наконец, где его тоже любили… И горько усмехнулся, поймав себя на том, что вновь видит сестру Монику и слышит ее голос, шепчущий слова любви.

Можер вздохнул. А вопрос не уходил, все настойчивее стучал в сердце, тревожил сознание: где же она, когда вернется, и он вновь с восторгом будет слушать ее и смотреть на это лицо богини? Красивее он не видел: тонкие, изогнутые полукружьями брови; маленький, ровный римский нос; теплые, нежные губы цвета спелой вишни. А глаза! Кто мог бы описать ее глаза, рассказать, что в них? Найдется ли второй Овидий[29], чтобы поведать об этом? Или другой Катулл[30], чтобы воспеть божественную красоту ее глаз в стихах!..

Размечтавшись, Можер не услышал, как открылась дверь, и не увидел, как вошла Изабелла. Она была уже не в монашеском облачении, а в великолепном, игравшем позолотой, зеленом платье с узкими рукавами и кружевными манжетами. На ногах ее – оливкового цвета башмаки с нарядными пряжками, на голове – прическа по последней моде. Когда она подошла совсем близко, нормандец медленно повернул голову и от удивления раскрыл рот.

– Ты меня не узнаешь? – улыбнулась Изабелла, садясь прямо на кровать.

Можер наконец обрел дар речи:

– Если бы я не знал, что ты сестра Моника, то сказал бы, что мне явилась сама Грация – одна из дочерей Зевса и Геры.

Она засмеялась, кокетливо повела плечами.

– Тебе нравится мой наряд?

– Еще спрашиваешь, искусительница! Но как идет тебе это платье! Ты в нем прекрасна! А впрочем, совсем без платья еще лучше.

Изабелла стыдливо потупила взор. Потом спросила:

– Тебе не холодно? Ведь покрывало теперь одно.

– Покрывало?.. – машинально пробормотал Можер, не сводя с нее глаз. И вдруг слегка повысил голос: – Чего ради ты этак вырядилась? Зачем сняла монашеское платье и облачилась в мирское? Разве вашим уставом это не запрещено?

Изабелла виновато улыбнулась:

– Я сделала это ради тебя. Думала, тебе понравится. Но, если хочешь, я его сниму и надену свое…

– Где ты его взяла? И зачем тебя звал король?

– Это он подарил мне платье.

– За этим и звал?

– Не только. Еще он сказал, что я… – она помедлила, задумавшись на мгновение и играя пальцами рук на коленях, и продолжила: – …Что мне не следует покидать тебя, во всяком случае, надолго. Он доверил мне заботу о сыне герцога Ричарда и пообещал, что голову мне снимет, если с ним что-то случится.

– Так и сказал? – рассмеялся Можер.

– Теперь мне от тебя нельзя и шагу.

– Черт возьми, знаешь, девочка, я этому рад. Ведь я подумал как раз наоборот и уже представил, как мне будет плохо без тебя.

Лицо Изабеллы озарилось счастливой улыбкой:

– Значит, ты думал обо мне?

– Ну что ты, – с придворной манерой лукавить ответил нормандец, – я думал о том, как мы бились с сарацинами.

У нее потух взгляд. Она опустила голову и, уже рассеянно слушая Можера, безмолвно уставилась на свои ладони поверх колен – безжизненные, бескровные, показавшиеся ей ненужными. А ведь она совсем иначе представляла себе эту их встречу. С присущей ей наивностью, она полагала, что как только восхищение ее нарядом пройдет, он скажет, что думал о ней и ждал ее. Она хотела еще раз поцеловать его, а в ответ услышать ласковые слова и, быть может, даже признание в любви… Но ничего этого не произошло, и Изабелла почувствовала вдруг, что не нужна ему. Ведь он не ждал и даже не думал о ней… А она так мечтала об этом, так торопилась, чтобы снова увидеть его, быть рядом!.. Ей бросилось в глаза новое платье, носки башмаков из-под него. И вдруг все это показалось ненужным, смешным, просто отвратительным!..

Она быстро поднялась с кровати.

– Мне нужно выйти.

– Зачем? – удивился Можер. – Ведь ты только пришла.

Но она уже направилась к двери, обронив на ходу:

– Я вернусь.

– Когда?

Ответа Можер не услышал. Дверь за сестрой Моникой захлопнулась, наступила тишина.

И тут Изабелла дала волю слезам. Она плакала, прислонившись к одной из колонн, и казалась себе гадкой. Потом ей стало жалко себя, перед глазами вихрем пронеслись картины прошлого: печальное детство, путь в монастырь, первая встреча с нормандцем у ворот, разговор с настоятельницей, потом ее просьба скакать в Париж. И дальше: телеги в крови и в них люди, она слушает сбивчивый рассказ сестер, следом Можер, лестница, его покои… и эта дивная ночь, а за нею утро! И во что все это превратилось? Она, оказывается, ему безразлична. А она-то, как дура, думала, нашла свою любовь… Да еще вырядилась в это дурацкое, никому не нужное платье!..

Вскрикнув, Изабелла рванулась с места и бросилась бежать по коридору.

Неожиданно она остановилась. Куда же теперь? Что делать? Ответ нашелся тут же: прежде всего, скинуть с себя это платье; оно жгло огнем, душило, вызывало в ней омерзение. Вернувшись туда, где его надела, она, к удивлению кастеляна, вновь обрядилась в свое монашеское одеяние и отправилась обратно. Дойдя до зала, откуда шел поворот к комнате Можера, она приостановилась было, но тут же решительно пошла дальше вдоль галереи, потом по лестнице сбежала вниз и вскоре была уже в лазарете.

Сестры, ликуя, окружили ее и тотчас засыпали вопросами: где была, как спала, как чувствует себя нормандец? Изабелла обрадовалась встрече, это отвлекло от невеселых дум. Обнаружив, что среди товарок нет сестры Терезы, ее приятельницы, сестра Моника спросила о ней. Монахини захихикали и указали на одну из коек, рядом с которой сидела на стуле девушка в белом одеянии. Потом, объясняя свою веселость, сообщили, что их подруга очень привязалась к раненому священнику и прямо-таки не отходит от него. Кажется, он ей понравился. Сестра Моника выразила удивление: как же это? Ведь она приняла обряд посвящения от самого епископа! Дала обеты!

– Она уже готовится к расторжению этих обетов, – ответили монахини.

Мельком подумав о чем-то похожем на собственную историю, сестра Моника тихо пошла вдоль ряда коек, на которых лежали раненые. Все они были в повязках и под легкими одеялами. Одни спали, другие, тихо постанывая, пытались шевелить руками или ногами, третьи молча ласкали взглядами проходящую мимо них одну из сестер.

Подойдя к койке, на которой лежал с перебинтованной грудью монах, сестра Моника в нерешительности остановилась. Причина повышенного внимания подруги к раненому стала ясна: сестра Тереза внимательно слушала святого отца, а ее пальчики покоились в его ладони.

Рено сразу узнал, кто подошел, и с улыбкой произнес:

– А вот и наша отставшая от стада овечка.

Монахиня стремительно обернулась:

– Сестра Моника! Боже мой, как я рада тебя видеть!

И они обнялись. Перекинувшись несколькими общими фразами, обсудив состояние раненых и их предполагаемое окончание выздоровления, подруги повернулись к Рено. Обе, как по команде, уставились на стул. Но тут же решили проблему: он достался сестре Монике, а товарка присела на кровать.

– Ну, рассказывай, как твой нормандец? – загорелись глаза у сестры Терезы. – Поправляется?

– Вовсе он не мой, с чего ты взяла? – равнодушным тоном попыталась погасить интерес у подруги Изабелла, поведя при этом плечиками.

– Вот еще, кого ты хочешь обмануть! Нам все известно. Приходили слуги и рассказали, как ты пыталась в одиночку дотащить его до дворца, а там он упал, обессиленный от потери крови, и его принесли без сознания в комнату.

– В самом деле, так и было… – попыталась отвести взгляд в сторону Изабелла. – Мы остались вдвоем, господину графу стало плохо. Как мне было оставить его, вот я и помогла…

– Что не помешало тебе, однако же, остаться у него на всю ночь. И после этого говоришь, он не твой?

– Как ты узнала?

– Все уже знают.

Сестра Моника, слегка покраснев, бросила быстрый взгляд на монаха и, увидев, как тот внимательно смотрит на нее, смущенно потупила взор.

– Почему ты не рассказываешь нам обо всем? – с живостью продолжала сестра Тереза. – Удивлена, что я говорю «нам»? Хочешь, открою тебе тайну? – она повернулась к святому отцу. – Брат Рено, я могу это сделать?

– Да, дочь моя, – и Рено в знак согласия прикрыл глаза.

– Так слушай же, Моника! Помнишь, как мы вдвоем хотели покинуть стены нашей обители и больше туда не возвращаться? Помнишь, ты говорила, что мечтаешь уйти с этим великаном все равно куда, только бы с ним? Я завидовала тебе и отвечала, что тоже с радостью ушла бы, но не знаю с кем, потому что сердце мое еще не тронуто мирскими соблазнами. Время это пришло! Я поняла, что с недавнего времени утратила склонность к монашеству, дух благочестия не посещает меня более, он давно во мне угас! Я отказываюсь от нелепых обетов, расторгаю их! Я больше не послушница и возвращаюсь в мир! Обряд совершит брат Рено, ведь он священник, всё в его власти. Осталось совсем немного, всего несколько дней, как он встанет на ноги, и вот тогда… Меня станут звать моим настоящим именем, ведь я Констанция! И буду женой священника.

Сестра Моника, улыбнувшись, протянула ей руки:

– Я так рада за тебя, Констанс… Правда же, поверь, ты будешь счастлива…

Но улыбка не держалась на губах Изабеллы, медленно гасла, как затухает одинокий уголек от костра. Сестра Тереза опешила, брови ее изогнулись дугой:

– А ты? Почему бездействуешь, ведь мы так хотели обе!.. Да что с тобой? Ты изменила нашей мечте и хочешь вернуться в монастырь?!

Сестра Моника не отвечала. Что она могла сказать? Ей было так горько в эту минуту, и она лишь вздохнула, чувствуя, что предательские губы не хотят растягиваться в улыбку.

Рено в продолжение разговора с интересом следил за выражением лица Изабеллы и ее поведением. Сделав выводы, он внезапно сказал, обращаясь к ней:

– А ну-ка, дочь моя, сядь поближе. Не делай удивленных глаз, а двигай лучше свой стул.

Изабелла покорно исполнила просьбу святого отца и теперь с любопытством ждала, что же за этим последует.

– Вот так, правильно, – одобрил ее действия Рено. – А теперь слушай меня внимательно, не отводя глаз, и отвечай, как на исповеди. Готова ли ты?

– Да, святой отец, – молвила сестра Моника.

– Что произошло? Догадываюсь, это связано с твоим подопечным. Тень пролегла меж вами, я вижу это по твоему лицу. Ты не пришла бы, будь небо по-прежнему безоблачным, но на нем появилась туча, и ты тотчас оставила раненого воина, хотя еще совсем недавно это не входило в твои планы. Взгляд упал, значит, я не ошибся. Я догадался об этом, внимательно наблюдая за тобой. Глаза, голос, жесты, даже то, как ты ломаешь пальцы на руках, противоречат установившимся между вами теплым отношениям. Одна твоя вымученная улыбка открыла бы глаза и менее проницательному наблюдателю, нежели мне. Поэтому, дочь моя, ты обязана рассказать духовному лицу, что за беда с тобой приключилась. Потом, хорошенько взвесив сказанное и вопросив небеса, мы найдем путь к решению сложной задачи, омрачившей твою душу. Итак, я слушаю тебя, сестра Моника.

И Изабелла, собравшись с духом, поведала святому отцу обо всем, начиная с визита короля и кончая последними словами Можера. Рено, не перебивая, слушал и, когда исповедь подошла к концу, воскликнул, стараясь придать голосу суровость, навеянную осуждением:

– И это ты нашла достаточным основанием для того, чтобы оставить без внимания раненого воина? Что если он сейчас истекает последней кровью, не в силах помочь себе сам и тщетно зовя на помощь ту, которая ему дороже всех сокровищ Креза! Так-то ты платишь человеку, отмстившему за всех вас, невест Христовых, за вашу обитель, за поруганную честь сестер и смерть тех, кто не имел сил, чтобы постоять за себя!

Изабелла задрожала и, упав на колени, сложила руки на груди. Кровь отлила у нее с лица, ее лихорадило, она забыла начальные слова молитвы, которую собралась читать.

– Можешь не пытаться, – продолжал Рено. – Бог не услышит твою молитву, ибо ты совершила великий проступок, пойдя против воли небес!

– О Пресвятая Дева! Святой отец, в чем я виновата?.. – простонала сестра Моника, с мольбой глядя на священника.

– Разве только что ты не слышала гласа Божьего? Или не веришь, что духовное лицо, которому исповедуешься, может сообщить кающемуся волю небес? Знай же, Бог сердит на тебя за поступок, которому нет оправдания, пока ты не искупишь свой грех!

– Чем же, святой отец, я смогу искупить вину? – пролепетала, дрожа от страха, сестра Моника. – Молитвой?

– Нет! – вскрикнул священник. – Не этого хочет от тебя Господь! Ибо не только словом славит человек Господа и служит Ему, но и делами своими, угодными небу! Тебя же, коли не исполнишь тотчас волю Божью, ждет кара небесная!

Изабелла, все еще стоя на коленях, вдруг, распластав руки, рухнула прямо на койку. Благо не на грудь Рено, где была рана. Святой отец переглянулся с сестрой Терезой. Та, укоризненно поглядев на него, покачала головой.

– Поднимись, сестра, – уже не так грозно продолжал Рено, – ибо я только что слышал глас Божий, приказывающий тебе повиноваться во всем своему духовному отцу. Сейчас ты узнаешь волю небес.

– Повинуюсь вам, святой отец! – будто на икону, воззрилась на него сестра Моника, держа молитвенно сложенные руки на груди. – Ибо глас ваш – воля Господа!

– Воистину! – осенил ее крестом Рено. – Но прежде, дабы не только дух твой, но и разум постиг то, что произошло меж вами, я открою тебе маленькую тайну. Узнав ее, уверен, ты простишь нормандца и тотчас забудешь о своей обиде. Ныне, когда я услышал волю небес, Бог приказал мне говорить с тобою по душам как светскому лицу. Исполняя волю Господа, я и приступаю к этому. Готова ли ты к новому испытанию?

– Да, – прошептала Изабелла.

– Итак, теперь я буду наставлять тебя не как духовное лицо, а как товарищ потерпевшего. Пойми, Можер не франк, он норманн. Викинг! Знаешь ли ты, каковы эти люди, какая в них кровь? Они бывают грубы, но для них это в порядке вещей; они отличаются злостью, и это вызвано особенностью их дикого нрава; наконец, они часто говорят бездумно, не заботясь о чувствах окружающих, порою даже самых близких людей. Можер сказал, что вовсе и не думал о тебе? Он солгал. Почему? Так принято при дворе, где лицемерие в моде, и он впитал атмосферу двора, не замечая этого, поэтому, совсем не желая тебя обидеть, и сказал так. Хочешь знать, как было на самом деле? Слушай же. Едва ты вышла, в душу его закралось беспокойство, он стал спрашивать себя, что могло случиться, почему ты ушла, зачем понадобилась королю? Он страдал, беспрестанно думая об этом, взывал к Господу, чтобы ты скорее вернулась! Потому что ты нужна ему, как лани – лес, рыбе – вода, птице – небесные просторы. Это, наконец, понятно? Да, он сказал неправду, и тут его вина, но стоит ли винить мужчину за то, что он не спешит выказать своих чувств? За то, что язык его немеет при встрече с любимой, и он говорит порою совсем не то, что хотел сказать и корит себя впоследствии за это? Наконец, за то, что он груб, потому что воспитан воином, а не мокрой курицей, и обучен рубить мечом, а не отдаваться на волю чувств и вести тонкую светскую беседу? Чего же ты ждала от него? Чего хочешь от человека, не искушенного в вопросах любви? Норманна, которому неведомо это слово! Зато он хорошо знаком с такими словами, как враг, кровь, смерть!.. Но ныне впервые у его ложа оказалась прекрасная нимфа из садов Гесперид, и он оробел, а его разум, непривычный к общению с женщиной, восстал, и язык стал неподвластен ему. А ты уж и губы надула! А если еще учесть, что его раны надсадно ноют, без конца давая о себе знать тупой болью, – так вправе ли ждать от него теплых слов, нежного взгляда, разумного решения? Лишь кровь способна дать ему силы на это, но ее нет! Она ушла, и нужно возвратить ее, а кто это сделает кроме тебя?! Или думаешь, она сама вернется к нему без твоего участия, ласкового взгляда, теплого слова, ухода, твоей любви, наконец! Скажи, так думаешь?! А теперь вспомни, кто ты? Женщина, и рождена, чтобы покорять сердце мужчины! А ты? Вильнула хвостом и ушла! Не стыдно позорить женский род?!

Изабелла заплакала. Хотела что-то сказать, но лишь судорожные рыдания вырвались из груди. А за ними – вопль, из самых недр души:

– Значит, я оказалась самой настоящей дурой?..

– Ты не будешь ею, коли исправишь свою ошибку. Иди же к нему, сестра, и верь: он ждет, думает о тебе и зовет, ибо никого нет у него сейчас ближе тебя. Не заставляй же раненого звать напрасно.

Изабелла торопливо припала губами к руке Рено, поднялась на ноги и, забыв даже попрощаться, с возгласом «Господи! Простит ли он мне?!», помчалась меж коек к выходу из лазарета.

Глава 17

Самая прекрасная!

Она бежала туда, где лежал без сил, без движения раненый нормандец, и думала о том, как бросится перед ним на колени и станет умолять простить ее за глупую выходку. Она торопилась, подгоняемая мыслью, что ему пора уже сменить корпии и дать питье, которое так необходимо, но его некому подать. Она летела вперед, не разбирая дороги, и молила Бога, чтобы он не спал, чтобы видел, как она любит его!

Вот и галерея. Вдаль уходил ряд колонн. У последней надо повернуть налево, потом еще немного – и там, в конце, его дверь… Изабелла быстро миновала галерею, и только собралась было обогнуть колонну… как вдруг застыла, оцепенев от ужаса: нормандец стоял в дверях и, держась рукой за косяк, делал очередной осторожный шаг.

– Можер!!!

Он поднял голову. И, увидев ее, неловко улыбнулся.

Она подбежала, обняла его, а в глазах – страх, тревога! И голос – полный отчаяния, чуть ли не крик:

– Куда ты?!..

– За тобой.

– Ты с ума сошел… Как же ты поднялся?

– Тебя долго не было…

– И ты пошел меня искать?

Он кивнул. И почувствовал, как она вся затряслась, а руки ее обвили его еще крепче.

– Изабелла…

Она подняла к нему заплаканное лицо:

– Тебе надо в постель… Идем… Я помогу… Пойдем, Можер… Ну, смелее…

Он повернулся, и они вошли. Дойдя до кровати, Можер тяжело опустился поверх покрывала. Взглянув на его руки и ноги, Изабелла испуганно вскрикнула:

– Святые небеса! Ведь у тебя опять всё в крови! Что же ты наделал?! Ну, зачем?.. Господи, и где ты ее только берешь, свою кровь…

– Пустяки, Изабо, – усмехнулся нормандец, не сводя с нее теплого взгляда, – ведь главное, ты пришла…

– Вот глупенький… Ну конечно же, обещала ведь…

– Помню, только это было грустное обещание.

– Можер, ляг, я сменю корпии и повязки, смотри, какие они!

– Не лягу, пока ты не простишь меня.

– Простить? Но за что же?

– За неправду. Я ведь тогда солгал. Знаешь, как я тебя ждал? Если бы ты знала, как… Я ненавидел потом себя.

Она упала на колени, улыбнулась, обняла его ноги.

– Сумасшедший… Я давно уже простила…

– Правда? – Можер хотел обнять ее, но руки не слушались, он едва не взвыл от боли. Мало того, быстро стали мокнуть, темнея, еще две корпии на предплечье.

– Скорее же ложись! – взмолилась Изабелла, увидев это и помогая нормандцу улечься. – Посмотри только, на кого ты стал похож: весь в багровых пятнах! Пресвятая Дева! Тебе так нужна кровь, половину ее ты потерял вчера, а вторую – хочешь сегодня?

Можер наконец улегся, и Изабелла занялась врачеванием. Приходилось отдирать старые, присохшие к ранам тампоны, и нормандец сжимал зубы, чтобы не застонать от боли, думая при этом, что получать раны значительно легче, нежели потом залечивать их.

– Тебе, наверное, больно, – сама морщась, будто это были ее раны, тихо говорила Изабелла, осторожно отдирая корпии. – Но я аккуратно, очень-очень нежно, видишь, я даже смачиваю их водой, иные не оторвать. Но так надо. Потерпи, миленький мой, ну, пожалуйста… Зато потом раны быстрее будут заживать. Вот эта, от стрелы, еще куда ни шло, отверстие мало, а эта… Матерь Божья!..

И Изабелла, вздыхая и качая головой, что-то бубня под нос, продолжала кропотливо выполнять свою нелегкую работу. А Можер смотрел на нее и чувствовал, как волна нежности, неизвестно откуда взявшаяся, затапливает его сердце. Он не отрывал от нее взгляда, готов был слушать ее бесконечно, обнимать, целовать ее губы и глаза, а потом говорить такие слова, которые вызывали бы у нее счастливую улыбку и теплый, как луч солнца, ласковый взгляд. И вдруг он почувствовал, что эта юная монахиня, непостижимой волей судьбы оказавшаяся рядом и проявляющая о нем такую заботу, стала ему бесконечно дорога! Понял, что милее этой девушки никого в жизни не встречал и уже не встретит! Ее образ столь полонил его сердце, не знавшее доселе ничего подобного, что ни о чем другом уже и думать было невозможно! Можеру захотелось сказать ей в эти мгновения какие-то нежные, трогательные слова, чтобы выразить благодарность за всё… Но он не знал таких слов, они никогда не слетали с его губ за ненадобностью. А сейчас они ему стали нужны, но он, порывшись в памяти и не найдя их, сказал лишь одно слово, которое нашлось у него:

– Изабо…

Она подняла голову, оторвавшись от повязок. И, глядя в ее глаза, он прочел в них, что слово это заменило собою все, которых он не знал. И это обрадовало его.

Изабелла молчала. Но улыбка говорила вместо слов. Она была рада, что он смотрел на нее совсем другими глазами, не как тогда, когда она пришла к нему в мирском платье. Теперь они источали боль, раскаяние и… она увидела в них то, что заставило ее сердце затрепетать от радости – нежность!

– Изабелла… – тихо повторил Можер.

Она положила пальчик ему на губы:

– Не мешай мне.

– Какая ты милая… – он с трудом взял ее ладонь, сжал пальцы: – И такая красивая… Ты самая прекрасная из женщин.

Сияя от счастья, она потянулась к нему и поцеловала в губы.

– Еще… – попросил Можер, глядя в ее глаза. – Ну, пожалуйста…

– Потом, – прошептала она, – сначала твои раны, а потом питье…

Можер в ответ улыбнулся. И вскоре, дождавшись обещанного поцелуя, уснул с кроткой улыбкой на губах. Изабелла потихоньку отошла, сняла монашеское платье, легла в кровать Рено и, едва успев натянуть на себя покрывало, погрузилась в глубокий сон.

Глава 18

Откровения

Прошла неделя, вся в хлопотах и беготне. К концу ее Вален облегченно вздохнул: некоторые пациенты уже свободно передвигались по палате и даже выходили во двор. Но дозволял он это только тем, чьи раны были зашиты нитками. Остальным путешествия пока возбранялись, хотя разрешалось совершать небольшие прогулки по проходу между коек.

Генрих Бургундский оправился быстрее всех. Его бедра были защищены кожаными бляшками, а в одной руке он все время держал щит, оттого раны были незначительны. Маникор, выбирая щит, второпях не надел боевых поножей, в результате получил много ран. К тому же щит он вскоре обронил и, не найдя его, схватил первое, что попалось под руку – чей-то меч. Но он чувствовал себя уже вполне прилично и, рискуя вызвать гнев Валена, часто отлучался из лазарета на прогулку. Субизу отсекли пол-уха и сильно порезали нос. В остальном он отделался царапинами, да еще ухитрился где-то поломать руку. Вилье рассекли предплечье до самого локтя. Вален зашил ему рану крепкими нитками крест-накрест и через несколько дней обещал снять швы. Бедняга Вилье сильно переживал из-за двух пальцев на левой руке; их отрубил сарацин, когда Вилье всадил ему в грудь кинжал.

Рено все еще плохо действовал правой рукой, тем не менее, осмотрев рану на груди, Вален разрешил ему встать и прогуляться. Обрадованный, монах тотчас заторопился к Можеру. Нормандец к этому времени тоже уже вставал – иногда даже без помощи сиделки – и вполне сносно ходил по комнате, правда, под бдительным оком сестры Моники. Таким и застал его Рено – размеренно шагающим от кровати до окна, – а рядом зорко наблюдала за ним неизменная сиделка. Обрадовавшись встрече, друзья чуть не бросились в объятия, но между ними тотчас встала Изабелла.

– Да вы что, с ума сошли? Нет, поглядите на этих больных: один едва стоит на ногах, а другому вспороли грудь – и оба собрались обниматься! А ну-ка, марш по местам: вы, святой отец, садитесь на стул, а ты, рыцарь, ложись в постель, довольно уже мотаться, как зверь в клетке.

Ну что тут поделаешь, поспоришь разве с медициной? Оставалось только выполнять ее предписания. И оба, с улыбками разводя руками, отправились на указанное каждому место.

Наговорившись, Рено ушел лишь под вечер, да и то не без окрика Изабеллы, указавшей ему на дверь. На другой день Можер вместе с Изабеллой нанес ответный визит.

Так прошла еще неделя, и в конце концов время – этот, по выражению Галена[31], лучший помощник врача – сделало свое дело. Раны затянулись, кровь восстановилась, и теперь в лазарете осталось только двое: один с перерубленной рукой, кость на которой срасталась очень медленно, другой с раздробленными пальцами на ноге, из-за чего не мог ходить. Однако не всем удалось выжить. Старуха-смерть, витавшая над койками раненых в поисках добычи, утащила-таки одного в свое темное царство; он умер на другой день после битвы. Меч сарацина вспорол бедняге живот. Ему затолкали внутренности обратно, сказав, что обойдется, но Вален, осмотрев страшную рану, лишь удрученно покачал головой. Не разделяя надежд соратников, он приказал послать за родственниками этого раненого, в присутствии которых тот и скончался в мучениях.

Осмотрев святого отца, Вален порекомендовал ему тренировать тело и мышцы, и тот, под неусыпным наблюдением сестры Терезы, морщась от боли, добросовестно выполнял предписания врача. Однажды он со своей сиделкой отправился в церковь, где совершил положенный и давно решенный обряд. Его спутница, сияя от счастья, вышла из храма Божьего уже Констанцией, как звали ее в миру. И тотчас помчалась поделиться радостью с подругой. Остальные монахини, видя, что их присутствие уже без надобности, вскоре простились с нею и сестрой Моникой, а потом и со всеми и, не желая порывать с монашеством, вернулись в монастырь, который к тому времени вычистили и подновили. Туда прислали другую настоятельницу, а прежняя вместе с ее убиенными «дочерьми» была похоронена здесь же, на монастырском кладбище. На прощание Гуго щедро одарил монахинь согласно тому, чего каждой из них хотелось.

Ну а нормандец… С ним творилось что-то непонятное, и он все чаще предавался размышлениям о той, которой – он твердо уверовал в это – был обязан жизнью. Впервые он всерьез задумался об их отношениях сразу же после свидания с Рено. Перед ним тотчас возникли ее глаза!.. Они точно разорвали пелену, обволакивающую до сих пор его сознание и не позволяющую сквозь мириады искусственных драгоценностей распознать настоящую. Затем ее слова, жесты, поступки… Всё не так, как у других. Они влекли, притягивая к себе внимание, заставляя вдумываться, вглядываться, действовать иначе, нежели с другими. И она дает повод восторгаться собой, думать о ней, быть может, даже любить! И нормандец чувствовал, что в его душе произошел перелом, природу которого он тщетно пытался себе объяснить. От него ускользала какая-то невидимая нить, связующая звенья некой цепи, которая медленно и неуклонно выстраивалась в его сознании начиная с того дня, когда он впервые увидел эту юную монахиню у ворот монастыря. Но тогда он не придал этому значения, превратив это в игру, которая забавляла его. А игра обернулась чем-то серьезным, что заставило смотреть на нее теперь уже под другим углом.

Сейчас, спустя еще неделю, Можер вновь вернулся к своим размышлениям. Глядя на Изабеллу, сидящую за столом и занятую вышиванием, он вдруг отчетливо осознал, что в этой девчонке воплотилось для него отныне все то, к чему вел его жизненный путь. Это было конечным пунктом дистанции, которую он год за годом преодолевал. И он подумал: если бы сказали сейчас, что ей грозит опасность, он вскочил бы с постели и, невзирая на раны, помчался бы, чтобы спасти ее из беды, заслонить своей грудью, услышав в ответ ее такой милый, нежный голос со словами признательности. А если бы ей вздумалось покинуть его, уехав далеко-далеко, он вскочил бы на коня и поскакал к ней, ибо не мыслил уже иначе…

С этими думами Можер пошел к Рено и все ему рассказал. Под конец спросил, есть ли этому объяснение, ведь такого с ним никогда не было!

Приятель с улыбкой выслушал «исповедь» нормандца и тотчас объяснил причину неведомой напасти:

– Дело в том, друг мой, что ты уже давно и безнадежно влюблен. Это случилось после того, как ты очнулся в своих покоях.

– Значит, Рено, это любовь?.. И я ее люблю?

– Так и должно было произойти. Право, я бы удивился, если бы твое сердце не дрогнуло.

– Отчего же оно дрогнуло?

– Оттого, что услышало зов другого сердца. Ведь Изабелла давно уже влюблена в тебя, она бредила храбрым викингом еще в монастыре.

– Откуда тебе известно?

– Она призналась мне в этом на исповеди.

– На исповеди? Когда же это?

– На следующий день после нашего возвращения с битвы.

– Припоминаю… Я тогда нагрубил ей, и она покинула меня… И пришла к тебе, Рено?

– Она плакала, Можер. Ее возмутило твое грубое к ней отношение. Девчонка отдала тебе сердце, свою любовь, а ты прогнал ее. Кому же ей было пожаловаться, как не духовному отцу?

– Я поступил как последний негодяй, – опустил голову нормандец. – И понял это уже потом, когда она ушла. И я пошел ее искать, Рено, чтобы вымолить прощение.

– А Изабелла… Вообрази, друг мой, ее любовь: она сама собиралась просить у тебя прощения, что ушла тогда.

Можер помрачнел, вспоминая все это. Глядя на него, монах сказал:

– Тебе надлежит стоять перед нею на коленях и целовать ей ноги. Своей любовью она вытащила тебя из могилы.

Нормандец тряхнул головой:

– И я сделаю это, Рено! Это мой долг! Моя честь взывает к этому!

– На твоем месте я пошел бы дальше, – обронил монах. – Я женился бы на ней.

Можер оторопело уставился на него. А Рено продолжил:

– Лучшей жены и пожелать нельзя, говорю тебе как друг.

– Это невозможно.

– Почему? Ведь ты любишь ее и, как признаешься, она тебе дороже жизни. Или мечтаешь жениться на другой, нелюбимой, а думать об этой?

– Да, я люблю ее, Рено, теперь я это понял. Клянусь прахом своего предка, я не пожелал бы себе другой жены!.. Но огромная пропасть разделяет нас. Я сын герцога, сиятельный граф. Я принадлежу к знати, а ее законы суровы. Как посмотрит она на мою супругу, незаконнорожденную дочь вельможи, который выгнал ее из дому, отправив в монастырь? К тому же я не посмею нарушить волю отца, ты ведь знаешь, он собрался женить меня на какой-то графине. Я не желаю выслушивать его проклятия и стать изгоем, как Карл Лотарингский.

– Что же ты думаешь делать? Как скажешь Изабелле об этом?.. Впрочем, уверен, она даже не заведет такого разговора. А когда ты уедешь к себе в Нормандию, она снова уйдет в монастырь, чтобы лить там горькие слезы о своей первой и последней любви.

– Но как же быть, Рено? Увезти ее куда-нибудь подальше и жить вдвоем, вдали от людских глаз? Это единственное, что мне остается, ведь я не могу без нее, она стала для меня всем, понимаешь ты, всем! Подругой, сестрой, матерью… женой, наконец!

– Ну, так и женись.

– Ты издеваешься, монах! Ведь я только что говорил…

Рено поднял руку. Можер умолк, выжидая.

– Не припомнишь ли, граф, тот день, когда ты обидел ее?

– Я вижу его, словно это было вчера.

– Тогда ты должен вспомнить и то, в каком платье она пришла.

Можер наморщил лоб.

– На ней было что-то такое… светло-зеленое. Я еще спросил, откуда она его взяла.

– И что она ответила?

– Что подарил король.

– А почему он его подарил?

– Этого она не сказала.

– А ты не догадался спросить?

– Нет… Что за глупые вопросы, Рено! При чем тут какое-то платье? С чего вдруг ты спрашиваешь меня об этом?

Монах загадочно улыбнулся.

– Это платье, друг мой, откроет тебе глаза и укажет дорогу в будущее. Оно хранит в себе тайну, в которую посвящены лишь трое: сестра Моника, король Гуго и отец Рено. Однако, зная, что это напрямую касается тебя, я все же не открою этой тайны, ибо она доверена мне, как священнику, на исповеди. Король тоже не скажет ничего, поскольку дал слово. Остается последний человек – твоя возлюбленная. Спроси ее об этом. Но помни: одно неосторожное слово, малейшая попытка к принуждению – и ты не узнаешь ничего. Этот день станет последним днем счастья для тебя и для нее.

Так ничего и не поняв из сказанного, Можер, махнув рукой, отправился обратно. Изабелла, зная, куда он пошел, ждала его на скамейке у входа в церковь. Увидев ее, Можер улыбнулся. Она подошла, обняла его, уткнувшись лицом в грудь. Потом подняла голову и, слегка нахмурившись, спросила:

– Отчего ты так смотришь на меня, будто впервые видишь? Хочешь что-то сказать?

– Да, Изабелла.

– Что же? – она игриво смотрела на него, жмурясь на солнце. – Знаю, что-то хорошее, ведь плохого я не слышала с того самого дня.

– И больше никогда не услышишь, потому что я… – Можер стал задыхаться, слова не шли с губ. – Давай присядем.

Он сел первым, а ее, несмотря на протест, усадил на колени.

– Можер, здесь же церковь! Святотатство…

– Плевать! Рено простит нам, Бог тоже.

Изабелла засмеялась, погладив его шрам на щеке.

– Нет, ты неисправим. Истинный норманн, для тебя нет ничего святого.

– Есть, Изабо. Это ты и…

Она молча ждала, улыбаясь, бегая взглядом по его глазам.

– …наша любовь, – выдохнул нормандец.

– Можер… – ее глаза так и сияли из-под густых, чуть загнутых кверху ресниц, – ты никогда не говорил, что любишь меня.

– Но что не люблю, тоже не говорил.

– Значит… это правда?

– Как и то, что я произношу это слово впервые.

Она обвила руками его шею:

– И ни одна женщина не слышала его от тебя?

– Нет, Изабо.

– Это так? Ты не обманываешь меня?

– Клянусь тебе!

– Любимый мой!.. – Изабелла еще крепче обняла нормандца и страстно приникла к нему теплыми, чуть влажными губами. Потом, торопливо отстранившись и со смущенной улыбкой оглядевшись по сторонам, испуганно зашептала: – Мы сошли с ума! Ведь я в монашеском одеянии! О, небеса! Монахиня целуется прилюдно, да еще и чуть ли не в храме Божьем! Можер, давай скорее уйдем отсюда, ведь если увидят… что скажут обо мне?

– Тебя смущают твои одежды? Так сними их.

– И остаться голой? Не лучше ли снять их в твоих покоях?

И оба, рассмеявшись, чуть не бегом устремились к дворцу.

Глава 19

Тайна зеленого платья

В комнате было тепло. Лежа поверх покрывала, Изабелла разглядывала шрамы на шее Можера и – не длинный, но глубокий – на щеке.

Они говорили о своей любви. О чем еще можно было рассуждать в постели? Вспоминали всё: от появления нормандца с монахом у ворот монастыря до сего дня. Изабелла казалась безмятежной; она ничего больше не желала, найдя наконец свое маленькое женское счастье, и довольно улыбалась, глядя на спокойное лицо возлюбленного и слыша его дыхание. Вдруг ее обуяла неясная тревога: складки собрались на лбу у нормандца и задумчивым стал взгляд. И вот он – сакраментальный вопрос; другого не придумала еще ни одна женщина с того времени, как люди научились говорить:

– О чем ты думаешь?

В иное время Можер рассмеялся бы, не преминув отпустить колкость или остроту по этому поводу, отлично зная, что в таких случаях ждут не менее традиционного ответа: «О тебе». Но сейчас промолчал. Потом сказал:

– О том, что ждет нас с тобой.

Ему казалось, это должно ее встревожить и заставить задуматься о будущем. В самом деле, что же дальше? Что ожидает ее, когда он уедет, а ведь случится это очень скоро… Но она и бровью не повела. Спокойно, словно речь шла о чем-то незначимом, спросила:

– И что же нас ждет?

– Разлука, – обронил Можер.

Изабелла подняла голову, посмотрела ему в глаза.

Скосив взгляд, он удивился: ни малейшей тени волнения на ее лице, будто бы он сказал о погоде за окном.

– Я уже говорил, ты первая, в кого я по-настоящему влюбился, клянусь рогом дьявола! И единственная, с кем хотел бы жить вместе… Похоже, я начал уставать от прогулок, Изабо.

– А я рада, – тихо ответила она. – Рада тому, что мы первые друг для друга. Ведь я тоже никого еще не любила, ты же знаешь… и хочу иметь от тебя детей.

– И непременно мальчиков, – в тон ей добавил Можер. – Двоих. Или троих.

Изабелла засмеялась, но ничего не ответила.

– Это грустный смех, ведь мечтам этим не суждено осуществиться. Так предписывает мне право рождения, – констатировал Можер. – Ты ведь знаешь, что я сын герцога. Род мой знатен. И я не могу на тебе жениться, ведь ты незаконнорожденная дочь придворного, а мать, наверное, простая служанка, которая отказалась от тебя. Так ли излагаю?

– Именно так, ты ничего не перепутал, – согласно кивнула Изабелла.

– Представь, что скажет отец, узнав, что сын пошел против его воли. Ведь он мечтает женить меня на дочери какого-то графа, владеющего землями неподалеку от Шартра.

– Ну а ты? – с интересом спросила Изабелла. – Согласен?

– Гм! Согласен ли я! Станут ли меня спрашивать? Отцу нужны родственные связи, новые вассалы. Его слово – закон для сыновей. Только так знатные люди королевства увеличивают свои владения. Иначе для чего им рожать детей?

Изабелла не отвечала. Ждала, не скажет ли Можер что-нибудь еще, о них, например, или о ней. Не дождавшись, спросила:

– И что же, велики земли у дочери графа?

– Не очень. Но ее владения граничат с Нормандией, и у нее громкий титул. Я стану богатым землевладельцем, у меня будут крестьяне и вассалы – мелкие бароны и виконты.

– Заманчивое будущее, – кольнула Изабелла. – Такой, я полагаю, ты и представлял себе дальнейшую жизнь? Одного не пойму: как можно жить с той, которую не любишь? Которую даже не видел? Рассчитываешь, что любовь придет сама или будешь гулять от нелюбимой жены, которая принесла тебе лишь земли и богатство, но не любовь?

– Так живут многие, Изабо. Продолжить род, иметь титул, землю, людей, быть таким, как вся знать, а значит, не потерять ее уважения – вот что уготовано отпрыскам знатных фамилий.

– И ты пойдешь по тому же пути? Станешь жить с чужой, нелюбимой? Подчинишься неписаным законам богатых, чтобы ничем не отличаться от них, быть своим в их среде?.. А как же я, Можер? Ведь ты оставишь меня с разбитым сердцем, и мне не останется ничего другого, как вновь уйти в монастырь, потому что я окажусь никому не нужной, никем не любимой!.. А я так хотела забыть монашество, мечтала о радостной, мирной жизни с человеком, которого люблю и которому хотела народить кучу детей. А ты, значит, меня бросаешь, потому что тебя влечет земля и рабы, потому что так хочет твой отец? Выходит, моя любовь ровно ничего для тебя не значит, как пустой бокал из-под вина, который в пьяном угаре можно запросто разбить или зашвырнуть в угол? Такова цена твоей любви? А может, мечтаешь держать меня в любовницах и, изредка навещая, заставлять жить на твоих подачках? А потом у меня появится такая же незаконнорожденная дочь, как я сама, и через несколько лет ты определишь вполне достойное ее положению место – монастырь!

«Сейчас он взорвется», – так подумала Изабелла, зная буйный нрав нормандца. Но вышло по-другому, что вызвало у нее слезы умиления. Взяв ее руку и покрыв поцелуями, Можер сказал:

– Нет, Изабо. Я все обдумал. Я не стану жить с той, которую не хочу ни знать, ни видеть. Мне наплевать, что подумают влиятельные люди королевства. Я пойду против воли отца и надеюсь вымолить у него прощение; в конце концов, брат Ричард старше, и его жизнь важнее, поскольку он – будущий герцог Нормандии. Может быть, я стану изгоем и от меня отвернутся друзья; возможно даже, вместо замка мне придется жить в лачуге, зарабатывая на хлеб службой у богатого сеньора… Но все это ничто в сравнении с тем, что мы будем вместе. И я не стану корить судьбу и завидовать иным, у кого богатство, земли, замки. Знаешь, почему? Потому что у меня есть ты! Моя Изабо!.. И ты мне дороже всех замков и земель, вместе взятых!.. Но ты в слезах… Не плачь, малышка… Мы как-нибудь проживем вдвоем, Можер что-нибудь придумает…

И не смог договорить, потому что Изабелла закрыла ему рот поцелуем. А потом пальчиками, пахнущими лавандой, вытирала с его лица свои слезы.

– Знаешь, – продолжал Можер, гладя ее волосы, – я думаю, отец простит меня. Поможет мать, я у нее любимчик. А потом я попрошу его дать мне какую-нибудь землю, пусть не самую богатую, где мы с тобой будем жить. Должен же он в конце концов подарить что-нибудь сыну, не каменное ведь у него сердце, черт возьми! Как думаешь?

Он посмотрел на нее и не мог скрыть восхищения:

– Бог мой, какая ты у меня красивая! Да за твою улыбку, такую вот, как сейчас, я готов биться до последнего вздоха со всеми сарацинами, что еще остались! Нет, Изабо, можешь мне поверить, я стану счастливейшим из людей, потому что ни у кого не будет такой жены, как у меня! И никого я уже не полюблю.

– А меня не спрашиваешь? – не в силах сдержать восторга, без устали целовала Изабелла его лицо. – Мои чувства не волнуют тебя?

– Да разве я не знаю, как ты меня любишь?

– Больше жизни, больше всех сокровищ мира, мой любимый!

– Ради этого стоит жить на свете, клянусь дьяволом! – воскликнул Можер. Потом, помедлив, прибавил: – А знаешь, какое чудо сотворит твоя красота? Сломит его гордыню. Вот на чем мы сыграем.

– Ты о ком?

– Об отце. Он обожает красавиц. Его слабость. Одному богу да мне известно, сколько их перебывало у него в постели. Увидев тебя, он сразу сдастся.

– А не боишься, что он и меня утащит в свою постель, как и тех красавиц? – рассмеялась Изабелла.

– Я буду защищать тебя своей грудью, – крепко обнял ее Можер. – Пусть только покосится на мою жену похотливым взглядом!..

– Можер, – сказала Изабелла, – хочешь, я открою один секрет?

– У тебя есть от меня тайны?

– У какой женщины их нет?

– И то правда. Тогда говори. Черт возьми, любопытно все же приоткрыть завесу одной из женских тайн, которая конечно же полна очарования и, быть может, сумеет чем-то помочь.

– Это касается нас двоих. Когда ты обо всем узнаешь, то не станешь просить отца подарить тебе землю. Сам преподнесешь ему такой подарок.

– В самом деле, вот так секрет… – озадаченно пробормотал нормандец. – Но я ничего не узнал, объясни же…

– Это тайна зеленого платья. Оно откроет тебе ее.

И тут Можер вспомнил, как Рено, напутствуя его, упоминал о каком-то платье, но что это значило – осталось загадкой. Хлопнув раз, другой ресницами, нормандец проговорил:

– Хорошо бы внести ясность во все это…

– Скоро узнаешь.

– Скоро? Когда же?

– Как только я вернусь.

И Изабелла, вскочив с постели и облачившись в свое монашеское одеяние, побежала к двери.

– Куда ты? – привстал с кровати Можер.

– Я ненадолго. Ожидай меня, – и она исчезла.

Можер сел за стол, выпил вина. Подумал, что за странный сегодня день! Будто оба – Рено и Изабелла, – сговорившись, решили объявить ему что-то важное, решающее в его жизни, но скрытое при этом какой-то тайной, которую хранит в себе загадочное зеленое платье. Так и не придя ни к каким выводам, он налил еще бокал, и тут в комнату вошла сияющая, цветущая, прекрасная Изабелла! На ней было то самое зеленое платье. Можер так и застыл с бокалом в руке. А она подошла и села к нему на колено.

– Черт меня подери, если мне на колени не села сама Афродита – богиня любви и красоты! – воскликнул нормандец. – Но откуда это платье, Изабо? Второй раз я вижу его! Что это означает?

– Это значит, – с улыбкой ответила Изабелла, – что я уже не монахиня из обители Христовых невест, которую звали когда-то сестрой Моникой, и не несчастная девчонка, подкинутая беспутной матерью горе-отцу. Ты видишь перед собой Изабеллу де Бовэ, владетельницу одного из графств севернее Парижа и восточнее Руана. Я графиня, Можер!

Бокал выпал из рук нормандца и разлетелся вдребезги.

– Клянусь прахом моего прадеда!.. Изабо… Я не верю своим ушам. Повтори еще раз, что ты сказала!

Она повторила. Можер дотронулся до нее рукой, словно не веря, что перед ним живой человек, а не призрак, созданный его воображением.

– Но, черт возьми… Как это может быть? Что произошло?.. Расскажи мне все! Скорее, Изабо, я хочу знать, как из монахинь становятся королевами!

И Изабелла поведала ему, о чем сообщил ей король в ту ночь, когда он лежал на этой кровати без сознания. Едва она закончила, как тут же очутилась в объятиях нормандца.

– Выходит, девочка моя, ты теперь знатная невеста? Лакомый кусочек, как выражаются наши придворные?

– И кусочек этот твой, мой благородный рыцарь, – ответила Изабелла. – Ты долго боролся за свое счастье, которое по праву заслужил. Теперь я твоя невеста перед Богом и людьми, которые вместо осуждения станут завидовать тебе.

– А отец! – вскричал Можер, обхватив Изабеллу и поднимая в воздух. – Вообрази, как он обрадуется! Ведь он мечтал через мою женитьбу прибрать к рукам еще одно графство, а выходит, мы с тобой сами преподнесем ему такой подарок! Но самое главное, что мне не надо будет жениться на той, которую я не видел и видеть не желаю! Ведь я нашел себе жену, причем такую, что мне станут завидовать все боги Олимпа! Если они еще живы, черт побери!

Внезапно нормандец вновь опустился на стул, усадил Изабеллу на прежнее место и вполне серьезным тоном проговорил:

– Это прекрасно. Но я полюбил монахиню, а не графиню и все равно женился бы на тебе, так и знай.

– Знаю, ведь я так долго испытывала тебя. И поняла, что тебе нужна я, а не мое богатство. В награду за мучения я подарила сыну герцога Ричарда графство.

– Ты умница, Изабо! Однако помни всегда, для всех ты графиня, а для меня, прежде всего – ненаглядная, светлоокая, красивая, прекраснейшая из женщин – моя Изабелла!

– И я, наверное, самая счастливая, Можер, – с улыбкой обвила она ему шею руками. – Ведь ни одна, я уверена, не слышала в свой адрес столько приятных слов.

– Потому что ты их достойна, любовь моя.

– Однако что же делать, ведь на мне еще висят церковные обеты: послушания, бедности, целомудрия… Я должна избавиться от этого.

– Все это ты давно уже нарушила, – рассмеялся Можер. – Но знаем об этом только мы оба, и чтобы твое отречение выглядело в рамках закона, надо совершить его как подобает – в церкви и с попом. Церковь рядом, поп на месте, поэтому идем сейчас же, ни к чему с этим тянуть.

– Я прихватила с собой монашеское платье, – Изабелла кивнула на узелок у двери. – Вдруг отец Рено заставит меня переодеться?

– Весьма предусмотрительно, – одобрил Можер. – Кто знает, какие у них в этом плане порядки?

И они, прихватив узелок и взявшись за руки, отправились в храм. Но вошли туда вчетвером: нужны были два свидетеля. Ими охотно согласились стать Констанция и Маникор.

Рено не удивился, увидев в проходе между скамьями сестру Монику и с нею трех спутников. Казалось, он ждал этого, давно готовый к тому, чтобы совершить обряд расторжения. Однако он был готов и еще к одному обряду, в котором уже не сомневался.

Влюбленные подошли, и Можер тотчас объявил:

– А ну, святой отец, живо снимай с бывшей монахини эти нелепые церковные проклятия!.. Тьфу ты, дьявол, я хотел сказать – обеты смирения, послушания… чего там еще?

– Церковь скорбит, сестра Моника, что теряет в твоем лице верную дочь Господа и невесту Его сына, – произнес Рено, обращаясь к Изабелле со ступеней алтаря. – Однако Христос милосерден и добр. «Прощайте, и вам простят», – сказал Он. – «Радуйтесь и веселитесь, ибо вы – соль земли и свет мира». И добавил еще Христос устами посланца своего небесного, явившегося ко мне нынешним утром: «А моего стада не убудет, ибо дух Божий с вами».

И Рено провел надлежащую церемонию по разрешению от обетов. Но парочка не собиралась так скоро покидать стены храма. Сойдя с алтаря, Рено с улыбкой повернулся к обоим и сказал:

– Знаю, чего еще хотите просить у церкви, дети мои. И давно готов к этому, ибо просвещен Духом Святым.

– А коли просвещен, то венчай нас поскорее, святой отец! Не видишь разве, как мы торопимся? Не правда ли, дорогая? – и Можер, повернувшись к Изабелле, взял ее за руку.

Юная графиня лишь с улыбкой кивнула в ответ.

Рено дал знак причетнику. Тот, раскрыв на аналое пергамент, приготовился скрипеть гусиным пером.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… – затянул монах.

Когда наконец и с этим было покончено, Можер, обняв Рено и Маникора, объявил:

– Сегодня вечером во дворце праздничный ужин, друзья мои! Мы выпьем за наших новообращенных дам Изабеллу и Констанцию и наш брачный союз с графиней де Бовэ! Приглашаются все желающие!

А святому отцу сказал на ухо:

– Не забудь, дружище, вручить мне документ, как весомое доказательство моей женитьбы.

– Ты повезешь Изабеллу в Нормандию?

– Должен же я ее представить своим!

– Одобряю, – кивнул Рено, поглядев на Изабеллу. И сказал ей: – Ну вот, графиня, ты и нашла свое счастье. Молодец, что пришла ко мне тогда…

Графиня склонилась и поцеловала ему руку.

За праздничным столом королева Сусанна, глядя на молодоженов, мрачно изрекла:

– Какую красотку отхватил себе этот нормандец! А ведь я хотела прибрать его к рукам.

– Теперь слишком поздно, – ответила ей Ирэн. – Прибирайте вашего мужа.

– Какие же еще уловки мне изобрести?

– Никаких, мадам, – промолвила Агнес. – Это уже ни к чему не приведет. Юнец успел увидеть в вас врага, выбить эту дурь у него из головы, боюсь, будет невозможно.

– Осталось одно средство, – подсказала Ирэн, – имя ему – ревность. Найдите себе любовника. Узнав об этом, супруг поймет, что надо делать.

Сусанна задумалась.

Глава 20

Кровь викингов

На другой день герцог Бургундский позвал Можера в зал для заседаний Королевского Совета. Там уже были архиепископы, епископы, герцоги, графы – знать королевства. Нормандец пожелал узнать, в чем дело; Генрих в ответ протянул руку, приглашая войти.

Оба подошли к столу, встали рядом с Гуго. Тот повернулся, спросил:

– Ты сказал ему, Генрих?

Брат отрицательно мотнул головой.

Король мрачно поглядел на нормандца:

– Дурные вести, Можер: Лан захвачен врагом.

– Как! Снова мусульмане?! Проклятая саранча! Но на сей раз я уже не десяток, сотню тюрбанов срежу своим мечом! А-а, так вот, значит, в чем дело: захват монастыря был всего лишь отвлекающим маневром?

– Успокойся, это не мусульмане.

– Кто же еще может быть нашим врагом? – опешил нормандец.

– Карл Лотарингский.

Если бы сказали сейчас, что остров Сите стремительно уходит под воду, Можер не так удивился бы, как этому известию.

– Вот дьявол, он все-таки не успокоился!

– Я не стал говорить этого вчера, дабы не омрачать твой праздник, друг мой.

– Но как же так, государь? Ведь мы с Карлом друзья, как он может!..

– Ваша дружба здесь ни при чем. Он намерен стать королем. Один из нас должен найти смерть в этой войне.

Они замолчали. Тишину разрезал гневный возглас Адальберона:

– Я созову Церковный Собор. Карл и Арнульф, как выступившие против миропомазанного избранника Божия, будут отлучены от церкви!

– Кто такой этот Арнульф? – тихо спросил Можер у Генриха.

– Племянник Карла, бастард. Это он сдал город дяде.

– Значит, имело место предательство?

– Лан неприступен, ты же знаешь; взять его – дело безнадежное.

– Как же король узнал?..

– Сообщил гонец. Еще позавчера. Архиепископ был уже здесь, он узнал раньше.

– Значит, война?

Генрих кивнул.

– Когда выступаем?

– С ума ты спятил! Даже и не думай. Первый же взмах мечом – и ты истечешь кровью.

– Вздор! Я готов хоть сейчас!

Герцог опустил руку на плечо нормандца:

– Обойдемся без тебя, Можер. Ты норманн, к чему тебе ввязываться в наши распри? Езжай домой, там залечишь свои раны. Я не шучу.

Дождавшись окончания совета, Можер решил поговорить с королем. Они втроем были в кабинете: оба монарха и герцог Генрих.

– Государь, – начал сын Ричарда прямо с порога, – нормандец уже не нужен? Его можно выбросить за борт, как ненужный хлам? Что я скажу отцу? Что франки отправились воевать, а я остался дома?

Гуго усадил его на скамью, сел рядом.

– Если бы даже мы пошли на сарацин, я и то не взял бы тебя с собой, мальчик мой. Ты слишком дорог мне, чтобы я послал тебя на верную смерть, а она не станет церемониться, тебе не снести даже пары голов… Я беседовал с Валеном. Услышав об этом, он вытаращил глаза и замахал руками. Как минимум с месяц тебе надо находиться в покое, всякие резкие движения противопоказаны, иначе поползут швы – и тогда конец.

– Государь, но я чувствую себя вполне здоровым, и я готов воевать…

– С кем? С франками? Выходит, ты, викинг, пришел сюда, чтобы их убивать? Зачем посылал тебя отец?

– Помочь Карлу…

– Тогда, может, поскачешь к нему и обнажишь меч против меня?

– Никогда, государь!

– А со мной пойдешь убивать Карла?

Наступило молчание. Можер почувствовал, что стал в тупик. Как из него выйти, он не знал.

– Герцог Лотарингский – мой враг, а с твоим отцом мы друзья. Так кто же тебе Карл?

– Выходит, враг…

– Но ведь вы расстались друзьями. Как же ты посмеешь обратить свое оружие против него? К тому же Ричард Нормандский обязан ему жизнью.

Можер растерялся. Что предпринять? Ответить, пожалуй, смог бы отец…

– Что же мне делать, государь? Как быть? С кем пойти? Словно прочитав его мысли, Гуго ответил:

– Твой отец сказал бы: «Бог рассудит франков, а правда всегда на стороне сильного».

– Но хватит ли у вас сил, государь? И сколь силен Карл?

– Сильна крепость, а войско его мало. Осада Лана – вот задача, которая стоит передо мной. Войдя в город, я одержу победу, войск у меня достаточно.

– Что же станет потом с Карлом?

– Он окончит свои дни в тюрьме. Иного выхода нет. Неизвестно, на что он надеется. Кругом него враги, и самый страшный – империя. Жаль, что он не уяснил одной простой вещи: старые корни уже не дадут побегов.

– А я, государь?.. Роберт! Брат! Что же делать? Я словно попал в лабиринт, из которого не могу выбраться! Война – мое ремесло, мне нельзя сидеть без дела!

– Нет, Можер, – подошел к нему Роберт. – Отец прав: эта война не для тебя. Останутся и те, с кем ты ходил на сарацин; что толку вести в поход израненных да искалеченных? Пусть поправляются, оставаясь дома; их немного; нам нужны еще будут воины. А пока мы рассчитываем собрать около пяти тысяч – целую армию! А ты мой брат и спас мне жизнь… позволь же мне вернуть долг.

– Значит, брат, ты не хочешь посылать меня на эту войну?

– Я дарю тебе жизнь в обмен на свою – это первое. Я запрещаю тебе именем короля – это второе. Пойти против воли монарха – значит стать государственным преступником, место которому на плахе под топором палача.

Нормандец поднялся:

– Спасибо, брат.

– Не сердись, Можер. Ты знаешь, как я люблю тебя. Мы все тебя любим, а потому не хотим твоей смерти. Набирайся сил, ты еще слишком слаб. А с Карлом мы уж сами…

Можер отвернулся и, опустив голову, вышел. Постоял, глядя вдаль и думая о родной Нормандии, отце, матери, молодой жене… о себе. Потом вдруг встрепенулся, резко взмахнул рукой, как бы рубя… и охнул, а перед глазами поплыл туман, какие-то круги… Мало того, по шее, стекая под рубаху, поползло что-то теплое, отвратительное. Он приложил ладонь, поглядел… и скрипнул зубами. Ладонь была в крови. Зажав платком разверзшуюся рану, Можер отправился к Валену.

Тот пришел в ужас, узнав причину кровотечения:

– Надо вовсе лишиться ума, чтобы вытворять такое! Кто тебя надоумил? Чего тебе вздумалось размахивать рукой? Вообразил себя Самсоном? Может быть, пойдешь и взвалишь на плечи ворота Газы? К черту все мое лечение, – ворчал Вален, налаживая иглу с нитью, – столько трудов впустую! Еще месяц – и ступай хоть на битву с лернейской гидрой!..

– Что ты собираешься делать, Эскулап? – в страхе воззрился Можер на толстую металлическую иглу с острым жалом и нитью.

– Что? А ты не догадываешься? Зашивать твою рану, пока ты не истек кровью и не упал в обморок, вот что!

– Вален, ты душегуб! Мне же будет больно…

– Зато останешься жив, сумасшедший, и впредь будешь думать, когда соберешься размахивать руками.

– Вален…

– Молчи, безумец! Ты в руках у врача, и твои возражения для меня ровно ничего не значат. Ты сделал свое дело, а теперь я буду делать свое.

Нормандец замолчал и стиснул зубы.

– Ничего, – приговаривал Вален, протыкая кожу и накладывая шов, – думаю, это не больнее, нежели удар меча. Угораздило же тебя пропустить его.

– Их было много, целая орда.

– Утешай себя хотя бы тем, что вы их всех положили.

– Долго ли еще, Вален?

– Последний шов. И – в постель! Полежишь с недельку – и домой, на отдых. Там снимут шов.

– Домой?!

– Куда же еще? Уж не на войну ли собрался? Обойдутся без тебя. Воюют сильные, здоровые, а ты на данном этапе похож скорее на живого мертвеца, чем на солдата. Прежним станешь через месяц, никак не раньше, как и те, с кем ты ходил на монастырь. Всё. Это мое последнее слово. Но если хочешь оставить вдовой молодую жену, доставить горе близким, а самому лечь в сырую землю – возьми в руки меч и отправляйся. Я сумасшедших не держу. Постой! – остановил он уже собравшегося уходить нормандца. – А это? – и он указал на бедра и правое предплечье. – Ляжешь в кровать, чтобы пропитать ее своей кровью, которую удалось восстановить с таким трудом? Вот корпии. Отдай жене, пусть глаз с тебя не сводит. И пусть пройдется кнутом по твоей заднице, чтобы вправить тебе мозги. Ступай! И сразу в постель, не ходи к Рено, не то истечешь кровью!

Можер внял благоразумному совету и отправился к себе. Открыв дверь, остановился у порога, глядя на жену. Изабелла, сидя у стола, копалась в куче белья.

– Что это? – спросил нормандец.

Мельком взглянув в его сторону, графиня де Бовэ весело ответила:

– Подарок Адельгейды. Целый ворох одежды, пробую разобраться, что к чему… – и вдруг, увидев бледное лицо супруга и повязку на шее, которую он прижимал рукой, она вскочила и бросилась к нему: – Можер! Что случилось?.. У тебя опять пошла кровь?

– Я лягу, – пробормотал нормандец. – Вот корпии…

– Корпии? Их дал Вален? Столько много? Зачем?

Можер взглядом показал на предплечье и ноги. Задрав ему рукав и рубаху, Изабелла вскричала:

– Матерь Божья! Все начинается сначала! Быстрее снимай с себя одежду и ложись!

Супруг послушно выполнил требование и присел на кровать. Изабелла забегала, захлопотала, накладывая корпии и обматывая повязки вокруг руки и бедра.

– Что произошло? Как тебя могло угораздить?..

Можер рассказал. Изабелла округлила глаза:

– Ты что, сумасшедший? Кто тебя просил? Или вообразил себя Гераклом, вышедшим на битву с критским быком? Ведь прошло всего десять дней, раны едва затянулись, чем ты думал, когда махал рукой?..

– Изабелла…

– Замолчи сейчас же, и слышать ничего не хочу! Ненормальный, ты же чуть снова себя не погубил! Боже мой, я вышла замуж за идиота; разве всякий другой смог бы так издеваться над собой и собственной женой? Ну, скажи, зачем ты потащился к королю? Кто тебя просил, что ты там забыл?

– Мне сказали, что Карл объявил войну королю…

– Я слышала об этом, но ты-то тут при чем? Франки собрались воевать между собой за трон, какого черта ты суешь нос в это дело? Полагаешь, без тебя не обойдется?

– Пойми, я рожден воином, я должен держать в руке меч и умереть вместе с ним! Такая смерть – высшее счастье для норманна!

– Ах, ты уже умереть собрался? Едва выйдя из церкви, хочешь оставить меня вдовой? И это называешь любовью? Скажи, зачем ты женился на мне?

– Изабелла, ты ведь знаешь, я люблю тебя…

– И во имя этого собрался на войну? Догадываюсь, тебя отговорили, не все же такие умалишенные в королевском дворце.

– Изабелла, подай меч, я хочу взяться за рукоять. Кровь викингов кипит во мне…

– Меч?! Ты его больше не увидишь! – она бросилась в дальний угол комнаты, нашла меч и выбросила за дверь. – А рукой лучше возьмись за голову и постарайся привести в порядок свои мозги.

– Изабелла, ты убиваешь меня… Ведь я сейчас встану и…

– Только попробуй! – она замахнулась на него тряпкой. – Я в ответе за тебя перед Господом и родителями и, пока я жива, не позволю тебе распоряжаться собственной жизнью! Она принадлежит мне и твоему народу! А если ты еще заведешь речь о войне, я уйду и больше не вернусь, так и знай! Зачем мне муж, голова которого вместо мозгов набита соломой и который думает только о себе?

Можер молчал, зная, что возражать бесполезно и только тяжело вздыхал. В таких случаях не следует подливать масло в огонь, лучше подождать, покуда он, не получая пищи, не затихнет сам. Так и вышло. Исчерпав все свое негодование и видя, что для новых взрывов не находится причин, Изабелла успокоилась. Теперь она, сидя рядом, лишь тихонько журила Можера, заботливо вытирая кровь и позволяя улыбающемуся супругу целовать свои руки.

– Не сердись на меня, милый, – негромко говорила она, – но ты так меня напугал! Ведь я чуть не лишилась рассудка, снова увидев кровь! Зато ты теперь уже никуда от меня не уедешь. Уверена, Вален тоже тебе запретил. Что он сказал? Наверное, обругал, как и я?

– Было… Я сказал ему, что собрался на войну.

– Нет, ты и в самом деле безумец. Он этого не говорил?

– Советовал уехать с молодой женой в Нормандию. Вернее, в твой замок. Сроку дал месяц.

– А потом?

– Не знаю, Изабо. Как скажет отец. Быть может, мы выступим в поход.

– На кого? На короля франков?

– Ну что ты!..

– Тогда на Карла? Того, который спас жизнь твоему отцу?

– Нет конечно же…

– Так с кем ты собрался воевать?

Можер молчал. Повторилось то же, что и у короля.

– Я отвечу тебе, – сказала Изабелла. – Никакой войны не будет. Во всяком случае, для тебя. Уверена, так скажет и герцог Ричард. Его ты, надеюсь, послушаешь?

– Да, Изабо, если он прикажет. Воля отца священна, так заведено у норманнов… Знаешь, я бы хотел послушать Рено. Он умнее меня и многих, я ему доверяю. Хочешь, расскажу тебе… впрочем, он просил не говорить. Так позови его, может быть, он у себя.

«У себя» – значит, рядом. Как только Рено совершил обряд, он переселился в комнату по соседству и жил теперь там вдвоем с Констанцией.

Выслушав о том, что произошло и качая головой, Рено повторил то же, что говорили короли, герцог Генрих, Вален, Изабелла – словом, все. И добавил:

– Воздух Парижа становится для тебя вредным, Можер. Поезжай к себе, это будет самым наилучшим. – Он поглядел на Изабеллу, сидящую рядом. – Ей-богу, имея такую жену, меня бы здесь только и видели.

– Черт возьми, – пробормотал нормандец, – я так хотел попасть в Лан, и такой случай подвернулся…

– Попадешь еще, – незаметно подмигнул ему Рено. Он был в курсе любовных приключений друга и сразу сообразил, что тот попросту хотел кое с кем попрощаться. – Война эта, боюсь, надолго. Карл не стал бы с ничтожными силами выступать в поход.

Можер наконец сдался.

– Благодарю тебя, Рено. Ты мой самый верный друг, и мне нужен был твой совет. Я последую ему. Мы уедем с Изабеллой в ее графство, будем жить там (Изабелла так и засияла от счастья). Кажется, я и в самом деле нынче никуда не гожусь. Но я еще побуду здесь дней десять, ведь путь предстоит неблизкий, к тому же, мы сначала поедем в Руан: познакомлю отца и мать с невесткой.

– Вот и хорошо, Можер. Поступай, как решил. Но мы пока не прощаемся. Приходи ко мне, я всегда к твоим услугам.

– И ты заходи, Рено. Мы давно не пили вина, черт возьми.

Монах кивнул, пожал приятелю руку и вышел.

А Изабелла, присев к супругу, принялась расспрашивать его, что это за земля такая – Нормандия?

Глава 21

Прощание

Адальберон не стал откладывать дела в долгий ящик, и Карл Лотарингский был отлучен от Церкви вместе с племянником. Однако это не возымело действия, герцог лишь рассмеялся. И тут бы ему задуматься: ведь, начав с такого явного неповиновения Церкви, он тем самым уже обрек себя на погибель! Ибо Церковь, этот мощный институт власти над людьми, не простит ему и не допустит к трону, мобилизовав против него армии иноземных государей и в первую очередь – империи. «Богоотступник! Враг христианства!» – вот лозунги, которыми духовенство подняло бы против Карла своего мирского союзника, свою защиту – карающий меч!

Карл этого не понял, увлеченный идеей захвата власти, которой его лишили. В Нижней Лотарингии и южных областях Франции он набрал сторонников, разжалобив их стенаниями о судьбах своих маленьких детей и собственной. Те до сих пор не желали признавать над собой власти Капета; сыграв на этом, последний Каролинг ослепил их щедрыми подачками. Сформировав, таким образом, порядочную армию, Карл двинулся на Лан – столицу королевства. Устроить деморализацию власти – вот мысль, завладевшая его умом. Это непременно подорвет престиж Капета, и от него отшатнутся. В самом деле, что за король, позволивший врагу захватить столицу королевства? Однако Лан был хорошо укреплен, безуспешный штурм мог оттолкнуть от Карла кое-кого из его приверженцев, наиболее благоразумных. Подумав так, Карл заслал в город шпионов. Те быстро нашли его племянника и недовольных налогами Асцелина горожан, которые пообещали открыть ворота, если новый властелин отменит грабительский налог и вознаградит их. Карл пообещал, и ночью его войска вошли в город. И тотчас герцог, хорошо зная лисьи повадки Герберта, всегда старавшегося угодить тем и другим, дабы в любом случае не остаться в проигрыше, отправил ему послание, желая заручиться его поддержкой.

Падение Лана и в самом деле нанесло удар по авторитету обоих королей; Гуго понял это и тотчас стал собирать армию. К середине июня вокруг Парижа уже стояла шеститысячная конница, с которой оба короля и отправились осаждать Лан.

За день до этого Можер вместе с Изабеллой уехал к себе в Нормандию. Друзья гурьбой пришли проститься. Нормандец пообещал, что обязательно вернется показать им сына, которого уже носит в своем чреве Изабелла.

Пришел Рено. Долго молчал, глядя в лицо Можера, будто стараясь запомнить до конца, до последнего часа…

– Мне будет не хватать тебя, – сказал он, опустив взгляд. – Нам всем будет не хватать… Ведь ты будто вихрь ворвался, закрутил всё, завертел, поставив с ног на голову, заставил говорить то, что всегда молчало, а кому надо умел закрыть рот… Тобою восхищаются, боготворят и тебя здесь никогда не забудут, нормандец. Ты храбрый воин, отважный норманн и… – Рено осекся, то ли сбившись, то ли от волнения. Потом, сглотнув слюну, продолжил: – Ты мой верный друг и останешься им навеки. Я буду ждать сына Ричарда к себе в гости. И тебя, Изабелла, – поправился он. – Я жду вас обоих и не забуду никогда… То есть я хотел сказать, мы ждем: я и моя жена Констанция.

– Почему она не пришла, брат Рено? – заволновалась Изабелла. – Разве она не знает?.. Я немедленно пойду за ней!

В это время вошла Констанция и сразу же бросилась подруге в объятия. Обе плакали, шепча что-то, обещая, целуясь.

– Ну а что короли? – спросил Рено. – Простился ты с ними и с обеими королевами?

– С одной. Для другой, думаю, это небольшая утрата. Что касается отца и сына, то я еле вырвался от них. Роберт прослезился и сказал, что вечером пойдет к тебе; вы будете вспоминать меня. А отец горячо обнял и, поцеловав, выразил сожаление, что вынужден отпустить воина, который заменил бы ему добрый десяток из его охраны…

– По-моему, он занизил число. Впрочем, он ведь не видел, как ты бился.

– Ты так и останешься при церкви? – спросил Можер. – А жена?

– Рядом стоит дом, где жил когда-то каноник. Мы поселимся там. А церковь… куда же мне еще? Меня хорошо знают, и я уже знаком со всеми прихожанами. И потом, ведь это мой хлеб, Можер, что там ни говори. Мой пример – сущность духовенства: всех тех, кто нацепил на себя рясу, не желая работать. Что касается меня, то и в самом деле, что я умею, кроме как махать распятием, кадилом и мечом? Но меч, боюсь, уж долго не поднять: проклятая рана все никак не заживает, чуть забудешься – дает о себе знать.

– Если тебе станет плохо, приезжай ко мне, Рено. Вы с Констанцией всегда будете самыми желанными гостями.

Во дворе послышалось конское ржание, голоса людей.

– Это твой жеребец, – кивнул монах в сторону окна, – тот, которого ты выбрал. Жаль, нет корабля, хотя бы лодки: Сена живо доставила бы вас к Руану.

– Мне тут кое-кто остался должен… Я предъявлю счет, вот только подлечусь.

– Ах да, помнится, ты хотел повесить епископа.

Можер усмехнулся:

– Нет, Рено. Подумать – он не сделал ничего плохого, пусть живет. А вот викарий – тот, что стегал тебя плетьми…

– Ты его, видно, здорово треснул тогда. Недавно он отдал Богу душу; всё жаловался, что болят ребра и раскалывается голова.

– Что ж, значит, двумя стало меньше. Остался Адальберон.

– Перестань, зачем тебе это? Хочешь нажить еще врагов?

– Я обещал Людовику. И я убью архиепископа.

– Что ж, как знаешь. Позови меня, быть может, тебе нужна будет помощь.

– Еще Герберт. Не нравится мне его хитрая рожа с лисьими глазками. Как-нибудь я его тресну, пусть размажет мозги по колонне.

– Двуличная душа, не упустит своего. Чересчур осторожен, такого не поймать. Но и умен, в этом не откажешь. Поверь мне, он далеко пойдет, с легкостью прошагав по трупам тех, кто мешает.

– Да, чуть не забыл, Рено, остался еще некий монах. Раньше он был в Лане, при церкви святого Павла, а теперь где-то тут, в Париже, никак его не встречу. Я пообещал утопить его, когда он пытался помешать мне спасти Роберта.

– Оставь его, дело прошлое. Мало ли дураков на свете, всех не перетопишь, не хватит жизни. Да, вот еще что, Можер… Мне приятно было найти в твоем лице единомышленника в вопросах духовного порядка, только не слишком высказывай свои взгляды на людях, можно поплатиться головой. Кто-то смолчит, а другой затаит зло. Церковь ныне набирает силу и безжалостно убивает тех, кто против нее, невзирая на божью заповедь о милосердии. Посмотри на меня. Скажешь разве, что я безбожник? Что считаю Библию и Евангелие бредом тупых фанатиков, а церковников – обыкновенными жуликами? У нас в монастыре часто жгли костры, а потом выбирали из них угли и складывали в одно место. Как-то я спросил, для чего это? Монахи ответили, что выдадут эти угли за останки костра, на котором горел один из мучеников, скажем, святой Фома. Я возразил, что это грозит разоблачением, но они, расхохотавшись, ответили, мол, пусть только кто попробует – пригрозят карой небесной, судом Божьим.

– Дьявол меня забери! Что же дальше? Они продают эти угли?

– Попробуй не купи, если не хочешь навлечь на себя гнев церкви. Как-то монахи показали мне некий пояс и спросили, хорош ли? Я ответил, что пояс и в самом деле не плох: обшит узорами, усыпан драгоценностями. Спросил, чей он? Оказалось – Богородицы! Я вытаращил глаза. Тогда они, рассмеявшись, объяснили, что нашли этот пояс в сундуке, в одной из сгоревших деревень. Конечно, он был не таким, а самым обычным, который крестьяне надевают зимой, чтобы не пробирал холод. Но они придали ему надлежащий вид и выставили в церкви ко дню Рождества Богородицы. Успех превзошел все ожидания. Желающих увидеть этот пояс, а за отдельную плату потрогать, да еще и приложиться к нему губами было столько, что весь монастырь на эти деньги гудел от пьяных оргий с местными потаскушками до самого Рождества. Однажды меня угораздило спросить об этом викария. Откуда, мол, здесь такой пояс? Да и о чем вообще мы говорим? Ведь Богородица жила тысячу лет назад, где могли разыскать такую реликвию? Впрочем, я не удивлюсь, если монахи однажды станут показывать или продавать нижнее белье вышеупомянутой девы, отобранное у одной из крестьянок сборщиками налогов.

– Теперь я понимаю, почему викарий хотел с тобой расправиться, – рассмеялся нормандец.

– Еще бы, ведь ему с тех смотрин перепал немалый куш. Так что если бы ты не подоспел, меня могли засечь до смерти. То же может произойти и с тобой, Можер, помни это, а потому умей притворяться, учись у духовенства. Ей-богу, неплохая позиция в наше время. Будь как все, не выделяйся, делай вид, что веришь любым басням, с тебя не убудет, а жизнь свою сохранишь.

– Значит, если человек внезапно умер от болезни, то вместо того, чтобы выявить причину, я должен воскликнуть: «Ах, это Бог не услышал молитв!», «Так Богу было угодно», «Ах, покойник, вероятно, вовремя не исповедался или не проявлял при жизни должного почтения к церкви, не соблюдал постов, не молился, вот Бог и забрал его к себе!» А если больной выживет, то это означает, что Бог услышал чьи-то молитвы? Так я должен сказать?

– Во всяком случае, не возражать, если хочешь, чтобы голова подольше оставалась на плечах.

– Но ведь это бред!

– Такое нынче время, Можер, и таков мой тебе совет. Церковь – колосс, которого уже не свалить. Он управляет людьми, что и нужно власти. Да ты и сам понимаешь. И видишь всю лживость и продажность этого колосса.

– Что ж, спасибо, Рено. Буду помнить. Но архиепископу все же сверну башку.

– Он уже стар. Говорят, часто болеет. Сам уйдет скоро. Береги лучше себя, Можер, ты всем нам дорог. Я не встречал человека искреннее, добрее. Ты умеешь радоваться жизни, зажигать все вокруг, неси и дальше это знамя… А теперь прощай!

– Прощай, мой славный монах!

И они от души обнялись.

Можера и Изабеллу вышли провожать все, никого не осталось во дворце.

Огибая Сторожевую башню, нормандец в последний раз оглянулся. Рено и Констанция, стоя у изгороди, посылали рукой прощальный привет.

Глава 22

В Руане

Можера встречали как триумфатора, как Цезаря, вернувшегося в Рим из похода в Британию. И так же, как год назад в Париже, из замка высыпали придворные – все норманны и каждый с титулом. Мужчины в знак приветствия взмахивали мечами, издавая гортанные крики; женщины, раздувая ноздри, не сводили глаз с сына Ричарда. Иные, глядя на Изабеллу и строя гипотезы, задирали носы и надменно оглядывали ее с головы до ног.

Тотчас посыпались вопросы, из которых Можер понял, что тут, оказывается, известно обо всех его похождениях.

– Какого черта! – вскричал он. – Кто вам рассказал?

– Сам герцог, – ответили из толпы придворных. – А ему, наверное, писал король.

– Или его жена писала герцогине Гунноре, твоей матери, – добавили еще.

– А вы, бездельники, уже успели позавидовать!

– Еще бы! Ведь ты у франков приобрел славу Одиссея!

– Скажи лучше Аякса, тот тоже был непобедим.

– Ну, довольно! – поднял руку сын герцога. – Дай вам волю, вы разорвете меня на части.

– Как ты сарацин?

– Почему ты не позвал нас, Можер? Мы тоже обагрили бы мечи кровью мусульман!

– А что за красотка рядом? Ты привел с собой дочь франков? Покажи нам ее, мы поглядим, уступают ли в красоте франкские женщины нормандским.

Можер рассмеялся:

– Вы еще успеете прийти к единому мнению. Я познакомлю вас с этой очаровательной представительницей франкского народа, как только повидаюсь с отцом и матерью.

– Иди скорее! Им побежали доложить о тебе.

– И живее возвращайся, нам не терпится послушать твои рассказы.

– Кто они, Можер? – негромко спросила Изабелла, смущенная от любопытных взглядов. – Их так много, и у них такой устрашающий вид…

– Это мои друзья, Изабо, – улыбнулся нормандец. – Скоро они будут и твоими.

– А женщины? Боже, как они меня разглядывают!..

– Они удивлены. Ты пока для них – загадка.

– У них такие свирепые лица! Как бы они меня не растерзали… Мы что же, пройдем мимо них?

– Другого пути нет. Видишь этот замок? Здесь живут мои отец и мать.

И, взяв за руку Изабеллу, Можер повел ее к главной башне.

Проходя мимо фрейлин, провожающих незнакомку любопытными, насмешливыми, презрительными, гневными и вызывающими взглядами, Изабелла чуть не лишилась чувств. Ей казалось, будто она пробирается сквозь толпу эриний[32], и стоит лишь супругу отпустить ее руку, как они мигом набросятся и станут пить ее кровь. Мысленно она тут же сделала сравнение и вывела для себя: не женщины – амазонки; им в руки щит, меч, копье – и любая вражеская армия дрогнет. От одного взгляда этих фурий[33], кажется, могла бы загореться земля под ногами.

Когда они вошли, она облегченно вздохнула и поделилась с мужем своими впечатлениями. Он расхохотался:

– Ты преувеличиваешь, Изабо. Они милые дамы, правда, чуть диковаты, могут кусаться. Но ведь ты среди норманнов, помни это. Здесь не Париж, и тебе придется привыкать. На первое время повесишь у пояса кинжал, это охладит пыл кое у кого. Но коли дойдет до схватки, зови меня.

– Как! – Изабелла затряслась от страха. – Мне придется с ними драться?

– Что поделаешь, таковы нормандки – на дух не переносят соперниц.

– Так я для них соперница? Почему ты им не объяснил?..

– Успею еще. Но пока ты со мной, тебя никто не тронет, они знают мою руку.

– А когда я останусь одна?..

– У тебя ведь будет кинжал.

Изабелла, остановившись, вцепилась в рукав супруга.

– Можер! Уедем отсюда! Сейчас же! Боже мой, мне кажется, я попала к дикарям, которые пожирают людей живьем…

– Повторяю, ты попала к норманнам, это такие же люди, как и все и, уверяю тебя, они не едят человеческого мяса. Ты привыкнешь к ним.

– Привыкну? Так мне придется здесь с ними жить?

– Недолго, успокойся. Никуда от нас не денется твой замок.

Изабелла, выпустив руку Можера, поникла головой:

– Я пропала. Меня убьют эти воинственные женщины, я чувствую это. И мне никогда уже не увидеть моего графства и тихой семейной жизни. Боже мой, и зачем только я согласилась уехать из Парижа, там такой рай, а здесь… Кругом викинги, их злобные лица!.. Я будто в царстве Аида! И эти женщины… Они похожи на воинов. Они ходят с мечами на боку, Можер, а за плечом у каждой колчан со стрелами…

– Что за выдумки! С чего ты взяла?

– Я видела у одной из них в руке кинжал…

– Пустяки, тебе показалось. Но вот мы и пришли.

Изабелла поглядела вперед. Перед ней высокие двери с массивными дубовыми ручками, по краям – два великана в полном вооружении и с непроницаемыми лицами сфинксов; вдоль коридора – узкие окна с арочными сводами.

– Герцогу доложили, что приехал его сын? – спросил Можер одного из стражей.

– Государь давно уже ожидает вашу светлость, – был бесстрастный ответ.

Нормандец усмехнулся: его отца стали величать как монарха.

– Можер, я не пойду туда! – вдруг заупрямилась Изабелла.

– Вот еще новости! Почему это?

– Я чувствую себя неловко, поверь, меня всю трясет. Ты иди, а я встану здесь, у окна. Надо будет, позовешь меня.

– Хорошо. Но не смей никуда уходить.

И Можер, открыв двери, вошел в покои герцога Нормандского. В комнате были камин, стол, ряд стульев; стены украшали картины на библейские сюжеты, висело оружие. Сколько раз Можер заходил сюда!

Герцог сидел в кресле, спиной к окну; супруга стояла рядом, с пушистой собачкой на руках.

– Вот и наш герой явился! – Ричард поднялся, обнял сына. – Я рад тебя видеть, Можер.

Опустив собачонку на пол, подошла герцогиня:

– Наконец-то наш сын с нами, – и подставила щеку для поцелуя. – Я так и думала, что он похудеет. А шрам на щеке?.. Откуда он?

– Голова сарацина, пролетая мимо, вцепилась зубами.

– Франки уже выступили в поход? – спросил герцог.

– Я уехал днем раньше. Король не взял меня с собой.

– И правильно сделал. Прежде чем расстаться с головой, сначала надо ею подумать. Норманны не вмешиваются в дела франков, пока те не попросят их. Но Гуго не пошлет за помощью, Лан – столица его королевства, вот и пусть отвоевывает ее у брата Лотаря. Это дело его чести. Позови он на помощь союзников – и от него отвернутся: тоже мне, король, не смог отобрать собственный город.

– Я и уехал оттуда, потому что началась эта война. Что мне было делать в пустом дворце, слушать болтовню фрейлин?

Мать, чуть сощурив глаза, внимательно вгляделась в сына:

– Только потому ты и покинул Париж? Или по иной причине?

– Какая может быть еще причина, матушка, ведь я только что сказал…

– А ну, посмотри мне в глаза! А это что? – герцогиня указала пальцем на шрам на шее, вернее, на часть его, видневшуюся из-под туники. Она сдвинула тунику и ахнула, увидев весь шрам: – Откуда это, Можер? Тебя ранили? Ты ходил на войну?

– Да ведь Гуго писал, что он рубился с сарацинами, – вступился Ричард. – Или ты не помнишь?

– Как же! Могу сказать слово в слово: «Ваш сын жив и здоров, лишь небольшие царапины на теле». Этот шрам в полшеи он называет царапиной? Я так и знала, что дело добром не кончилось и наш сын пострадал больше всех.

– Пустяки, матушка, не стоит обращать на это внимания. Или ты видела викинга без шрамов?

– Я не видела норманна, от которого за милю несло бы кремами, пудрами и мазями, как от тебя! Что скажешь на это матери? А откуда волос на плече? Да, да, вот этот самый!

И Гуннора, сняв с плеча Можера волос, поднесла его к глазам сына.

– Должно быть, это мой, – улыбнулся Можер.

– Такой длинный? А почему белый? Разве ты сед?

– Как бы тебе сказать, матушка… Дело в том, что я…

– Можешь не продолжать, я и так тебе скажу: вместо того, чтобы первым делом поздороваться с отцом и поцеловать мать, ты помчался к одной из своих шлюх, которых здесь оставил! Святой Боже, я-то думала, мой сын отправился к франкам, дабы явить им образец сильного, смелого, сурового воина, а он вернулся оттуда еще более беспутным, чем был до того!

– Матушка, ну почему ты меня не выслушаешь? – Можер повернулся к отцу. – Она мне и рта не дает раскрыть.

– Гуннора! – прикрикнул на жену герцог. – Сейчас же угомонись, не то я выведу тебя отсюда!

Герцогиня сразу остыла: гнев супруга был ей хорошо известен.

– Не сердись на мать, – обратился Ричард к сыну, – ведь она так ждала тебя, теперь не может налюбоваться, да вот обнаружила какой-то волос. Объясни, чей он, и оставим это.

– Дело в том, – начал Можер, – что я приехал не один…

– А-а, понимаю, – закивал герцог, – ты привез с собой, вероятно, друга? Что ж, пусть поживет у нас, найдем ему место. А пока хочу сказать тебе кое о чем. Пришло письмо от императрицы Феофано. Она рада была познакомиться с сыном герцога Ричарда. Пишет, что восхищена его умом, смелостью, силой и не теряет надежды свидеться вновь. Я читал и диву давался: уж не спал ли ты с ней, что она прониклась таким вдохновением?

– Почему бы и нет? – пожал плечами Можер. – Разве она не такая же женщина, как все?

– Можер! Ты что же, затащил в постель саму императрицу?!

– Наоборот, это она затащила меня.

Герцог от души расхохотался.

– Но за каким чертом ты потащился в Ахен? – немного погодя спросил он. – Что ты там забыл?

– Хотелось посмотреть, так ли хороши в постели императрицы, как дочери и жены аристократов.

– И что же?

– По-моему, ничуть не лучше остальных.

Герцог снова закатился смехом.

Гуннора бросила на него укоризненный взгляд, потом перевела глаза на сына и покачала головой:

– Можер, отец посылал тебя к франкам, чтобы ты помог Карлу Лотарингскому, спасшему его однажды от смерти. А ты чем занимался? Ублажал принцесс, королев и добрался даже до самой императрицы!

– Не говоря уже о придворных дамах двух королей: последнего Каролинга и первого Капетинга, – в тон ей добавил герцог.

– Ради бога, прости меня, матушка, если я в чем-то провинился, – проговорил Можер, целуя руку матери, – но что же я могу поделать, если они виснут на шее? К тому же пост, который я занимал при юном короле Роберте, просто обязывал меня…

С любовью глядя на сына, герцогиня глубоко вздохнула:

– Нет, Можер, пора тебя женить, пока ты не добрался до соседних государств.

– Но, матушка, ведь именно об этом я и хотел сообщить, потому и приехал…

– Я ведь сказал, что вызову тебя нарочным, когда придет время, – перебил герцог. – Твоя невеста еще не подросла.

– Она уже подросла, отец. Мало того, она скоро родит вам внука.

Герцог – точно статуя Фидия – ни слова в ответ. Мать же как подменили: кротко улыбнувшись, она подошла к сыну:

– Можер, мой мальчик, ты хочешь сказать, что женился?..

Можер, зная по опыту, каким методом можно заполучить надежного союзника в лице женщины, вновь припал губами к руке матери:

– Да, матушка. Я взял в жены дочь франков, – и поглядел на отца.

– Что ты хочешь сказать? – нахмурился герцог. – Что женился на четырнадцатилетней дочери графа?..

– Ей вовсе не четырнадцать, она старше.

– Значит, это не та, о которой у нас с тобой шел разговор? – лицо Ричарда стало багроветь. – Что ты натворил? Как посмел?! Как дерзнул нарушить волю отца!..

– В чем выражалась эта воля? Напомни-ка мне, отец! – сдвинул брови Можер. – Быть может, я ее забыл или неверно истолковал?

– Как смеешь ты так говорить со мной! – вскипел герцог. – Забыл, чей ты сын?!

– Как смеешь ты кричать на меня, своего наследника! – не менее резко, но еще громче ответил Можер. – Или для тебя новость, что я давно уже не малыш, что мне двадцать четыре года, и я ударом кулака могу разбить этот стол и вышвырнуть в окно?! Ты по-прежнему желаешь подчинять сына своей воле, но забываешь, что у меня есть своя, и твой указ лишь тогда побудит меня к повиновению, когда острием меча ты укажешь мне на врага!

– Можер!!!

– Отец!!!

На выручку пришла Гуннора:

– Ну, довольно вам, сцепились, как бродячие псы. Это называется, целый год не виделись. Как не стыдно! Жаль, что у норманнов не принято вести беседу в присутствии придворных, как у франков, вы не стали бы тогда бросаться друг на друга с кулаками.

Отец и сын повернулись в разные стороны. Один, играя желваками, мрачно уставился на стену; другой уперся глазами в картину.

Герцогиня подошла к супругу, дотронулась до его плеча:

– К чему теперь шуметь, дело сделано. Можер прав, он давно уже не ребенок, и ему пора иметь жену и детей. Слава богу, наконец-то он перестанет пропадать в чужих постелях.

– Постель здесь ни при чем! – все еще не оборачивался герцог. – Как он не понимает, что не только нарушил волю отца, но и отнял у Нормандии графство! Я завожу сыновей, женю их на девицах из знатных фамилий, чтобы увеличить свои владения, свою мощь, а он… Я ведь нашел ему супругу, за ней в приданое целое графство! Еще полгода, и оно отошло бы к Нормандии, а Можер был бы женат на графине! Что же вместо этого?

Он обернулся; сделав шаг, другой, встал напротив сына:

– Что вместо этого принес ты в дом, ответь! И какого черта тебе вздумалось жениться?

– Отец, мы любим друг друга. Династические браки не всегда приносят счастье, помнится, ты сам так говорил. Наш союз скреплен любовью, и не надо при этом гадать, какова будет собою невеста, которую выберут тебе родители, да и мила ли окажется, либо стороной станешь ее обходить.

– Ты ее очень любишь, сынок? – осторожно спросила мать.

– Прекраснее я не встречал, матушка.

– И она тебя, я полагаю?

– Разве женился бы я тогда?

– Да, но ведь легко ошибиться. Знаешь, к каким уловкам может прибегнуть женщина в погоне за добычей, к какому коварству? А ведь ты сын правителя Нормандии.

– Она не хищница и не охотник, ее любовь чиста, и в этом я не ошибаюсь или я ни черта не смыслю в женщинах.

– Она хоть красива собой? – взгляд матери застыл на лице сына.

– Думаю, матушка, вам понравится.

– Главное, нравится тебе. А ростом – как? Не слишком мала?

– Да нет же, говорю тебе, она вовсе без недостатков.

– Как ее зовут?

– Изабелла.

– Боже, какая прелесть, будто колокол звонит. У нас таких имен нет.

– И вы с ней… что же… уже венчались в церкви? – спросил Ричард.

– Как бы иначе я стал звать ее своей женой, отец?

– Можер, ты разрываешь мне сердце, – не унимался герцог. – Я ведь уже договорился, и тебя ждут… Теперь все пошло прахом. Завидная была партия и территория близ Парижа, просто рука дружбы из Нормандии во Францию! Но теперь… – брови отца по-прежнему были сдвинуты, взгляд суров. – Кто хоть она? Дочь крестьянина? Лавочника? Винодела? Я не говорю о знатных, этого быть не может. Ее родители тотчас сообщили бы нам.

– Ричард! – вдруг схватила мужа за руку Гуннора. – Слышал ли ты, чтобы крестьяне давали детям такие звучные имена? Станет ли лодочник называть дочь именем, присущим лишь знатному роду? Можер, что скажешь ты? Права ли я? Или теперь на это никто не смотрит?

– Права, матушка.

– Как! – Ричард заглянул сыну в глаза, взгляд его потеплел. – Уж не хочешь ли ты сказать, что твоя жена… твоя Изабелла…

– Она графиня де Бовэ. Ее графство как раз на границе Нормандии и владений короля Гуго.

На миг оба – герцог и герцогиня – застыли в немой сцене с полуоткрытыми ртами, с удивлением в глазах. Отец первым обрел дар речи:

– Так твоя жена – графиня Изабелла де Бовэ?! Что же ты молчал до сих пор, негодяй! Ты ведь чуть не загнал в могилу своего отца!

– Да ведь вы и слушать меня не хотели, – возразил Можер. – То одна кричит, то другой командует… Я и слова вставить не мог.

– Слава богу! – шумно выдохнул отец, легко толкая в плечо сына. – А я было совсем осердился на тебя, думал, ты и вовсе без ума! А ты, значит, не посрамил наш род, теперь не стыдно будет похвастать таким союзом! Но погоди, откуда же она взялась, Изабелла твоя? Куда подевался ее отец? А мать? Есть ли у нее кто – из родных?

– Она сирота, не знает матери, и она – единственная законная хозяйка земель, которые достались ей по смерти отца. Дарственная подписана королем Франции, секретарем, канцлером и нотариусом и скреплена Большой Королевской печатью.

Гуннора обняла сына, глаза ее подернулись грустью.

– Так она сирота?.. Бедная девочка! Тебе надо было привезти ее с собой, Можер, как ты не подумал? Где ты оставил ее? Ах, до чего же мне хочется на нее поглядеть. Сколько ей?

– Она на семь лет моложе меня.

– Боже мой, совсем юная!.. Можер, что ты наделал! Ну почему ты ее не привел? Я так хочу увидеть свою невестку!..

– Нет ничего проще, матушка. Изабелла стоит за дверьми, у окна.

– Как «за дверьми»… Так она здесь?! Бессердечный!..

– Она постеснялась войти, боясь, чтобы ее не выгнали…

– Постеснялась? Выгнали?! Да в своем ли вы уме, черт вас возьми обоих! – вскричал герцог и тут же вышел в коридор.

Изабелла, стоя у окна, глядела вдаль на Сену. Ей было грустно. Эта река несла свои воды от Парижа – города, который был ей так мил, с которым у нее было связано много воспоминаний. Звук шагов вывел ее из задумчивости. Она повернула голову. К ней шел человек роста выше среднего, с пышными усами, окладистой бородой и носом, похожим на клюв хищной птицы.

– Тебя зовут Изабеллой? – спросил герцог, подходя совсем близко и с интересом разглядывая незнакомку.

– Да…

– А я Ричард Нормандский, отец Можера, – он с улыбкой подал ей руку. – Мой сын не соврал, ты и вправду красавица. Идем же со мной.

Изабелла безропотно повиновалась.

Едва они вошли, герцог подмигнул Можеру и кивнул в сторону гостьи:

– Эта?

– Если другой там не было, значит, это она.

Ричард приложился губами к ручке Изабеллы:

– Я рад приветствовать в нашем замке графиню де Бовэ. Мой сын говорил, его супруга хорошенькая. Я нахожу это излишне скромным, ибо твоя красота выше всяких похвал. Смею надеяться также, в одном ряду с нею идет и твоя добродетель.

Лицо Изабеллы слегка порозовело, она мило улыбнулась в ответ.

Гунноре гостья сразу понравилась. Есть люди, с первого же взгляда располагающие к себе, вызывающие доверие, симпатию. Так произошло и тут. Герцогиня взяла руки Изабеллы и, пожимая их и лаская ее взглядом, проговорила:

– А я мать твоего супруга, зовут меня Гуннорой. Наш сын немного рассказал о тебе, нас тронула эта история… Но не это главное, а то, что вы вместе и влюблены, ведь правда же?

– Конечно, ваша светлость, – ответила Изабелла, – что может быть сильнее и важнее любви? Так, во всяком случае, мне представляется. Если бы не это, как бы мы смогли найти друг друга? Вернее было бы сказать, это он меня первый нашел… – и она смутилась, не зная, как продолжить.

Герцогиня, все с той же добродушной улыбкой, ласково молвила:

– Не удивляйся, что мы не говорим на «вы». У норманнов это не принято. К тому же нам вовсе незачем придерживаться правил светского обращения, ведь ты теперь наша невестка. Но скажи, Изабелла, ты что же, и вправду не знаешь своей матери?

– Она отказалась от меня, когда я была совсем маленькой… – тихо ответила юная графиня, – просто вышвырнула, выбросила вон, я была ей не нужна. Ведь я… незаконнорожденная, ваша светлость.

– Не называй меня так, – Гуннора обняла невестку за плечи, чуть притянув к себе. – Ты ведь теперь мне как дочь, а я для тебя, если хочешь, стану матерью…

– Ах, мадам, вы так добры… – глаза Изабеллы увлажнились. – Я, право, не знаю… слово «мама» никогда не слетало с моих губ, мне некому было его сказать, я всегда была чужой, всегда одна!..

– Бедное дитя! – Гуннора с материнской нежностью прижала к себе хрупкое тело Изабеллы. – Как тебе, должно быть, было несладко…

– Матушка, Изабелла спасла мне жизнь, – произнес Можер. – Сдается мне, это еще больше должно поднять ее в ваших с отцом глазах.

– Это правда?.. – герцогиня впилась взглядом в глаза невестки. – Это и в самом деле так?..

– Ваш сын несколько преувеличил… – смущенно пролепетала Изабелла. – Я всего лишь исполнила свой долг…

– Она скромничает, – добавил Можер. – Без нее я давно бы подох, как собака. Я расскажу потом.

Герцогиня дала волю чувствам:

– Ах ты, голубка наша, девочка дорогая, какая ты умница!.. Дай же я тебя расцелую, доченька!

Изабелла расплакалась: она впервые почувствовала материнскую ласку, услышала слово, с которым никто и никогда не обращался к ней. Всю жизнь она была подкидышем, и вот теперь – дочь!.. Она лила слезы, не в силах унять их, а герцогиня платком утирала их и что-то тихо шептала невестке, поправляя ей волосы, гладя лоб, щеки.

Мужчины отвернулись: сентиментальность была им не присуща.

В это время в комнату вбежали две маленькие девочки лет этак пяти и семи. Что-то щебеча, хотели направиться к герцогу, потом к герцогине… и застыли, обескураженно поглядывая на гостей, больше на Изабеллу, нежели на родного брата, которого тут же вспомнили.

– А вот две наших дочурки, последние, – пояснила герцогиня, отвечая на удивленно-восхищенный взгляд невестки. – Не правда ли, они милы? Ну что у вас там случилось? – обратилась она к ним. – Говори ты, Эмма, как старшая.

– Мы играли с кошкой, а она от нас убежала, – сказала Эмма.

– Вот, значит, что. И вы решили, что кошка непременно скрылась в кабинете отца?

– Но она побежала в эту сторону…

– Почему же она от вас удрала?

Эмма сочла благоразумным промолчать по этому поводу, ограничившись пожатием плеч. Но сестренка, наивно похлопав глазками, тут же выдала секрет:

– А Эмка ее за хвост потащила, а потом шлепнула рукой по заду.

Свекровь и невестка рассмеялись. Изабелла присела на корточки и вся засветилась улыбкой, перебегая глазами с одной девочки на другую.

– Боже, что за прекрасные у вас малютки! Чудные детки, настоящее сокровище! Сколь они хорошенькие, дивные, – не переставая, восхищалась она. – Ах, какая вы счастливая, мадам!.. Как это прекрасно! Как тебя зовут, девочка? – обратилась она к младшей.

– Беатрис, – неуверенно ответила та, не решаясь подойти, только глядя с удивлением на незнакомую тетю.

– А я Изабелла. Хочешь, будем дружить? И с тобой тоже, – перевела взгляд невестка на другую девочку. – Ведь тебя зовут Эммой, да? Идите ко мне, мои хорошие, мне так хочется вас обнять!

Девочки несмело подошли, и Изабелла с чувством обняла обеих.

– А я приехала с вашим братом, и теперь мы будем жить вместе, а с вами я буду играть и рассказывать сказки и всякие интересные истории. Я жила в королевстве франков, где бывает много всяких чудес. Там высокие дворцы со шпилями до неба, а на порталах сидят диковинные птицы с лапами львов и человеческими головами. Вам приходилось когда-нибудь видеть таких?

– Не приходилось, – ответили вразнобой обе, во все глаза глядя на гостью и уже проникаясь к ней симпатией.

– А у франков есть море? – спросила вдруг Эмма.

– А горы? Большие у них реки? – решила не отставать и Беатрис. – А кошки есть? А в лесах водятся олени? Ты нам расскажешь?

– Конечно же, мои милые, непременно! – горячо воскликнула Изабелла, лаская взглядом детей. – Но не сейчас, хорошо? Я ведь только приехала, мне нужно переодеться и немного отдохнуть. А вечером мы обязательно где-нибудь уединимся, я посажу вас к себе на колени и буду рассказывать, как Бог создал землю и людей, а потом послал к ним своего сына, который многому их научил. Ну как, договорились?

– Договорились! – обрадованно воскликнули сестренки и, тут же упорхнув, побежали по коридору, продолжая весело щебетать.

Гуннора не сводила умиленного взгляда с невестки. Та, провожая глазами до самых дверей обеих малюток, неслышно вздохнула. Потом, улыбнувшись, задумалась о чем-то. Герцогиня подошла, погладила ее волосы:

– Ничего, Изабелла, и у вас скоро будут детки.

Вечером за ужином встал вопрос об отъезде. Можер мечтал уехать через пару дней, мать настаивала на неделе. Что касается Изабеллы, то они со свекровью произвели друг на друга столь приятное впечатление, что ей не хотелось торопиться. Гуннора не оставляла ее своим вниманием, была ласкова, предупредительна, одним взглядом лаская и любя. И невестка потянулась к ней всей душой, как цветок тянется к свету, думая при этом: что если бы и в самом деле герцогиня была ей матерью? Как бы она ее любила, чего бы ни сделала для нее!

Перед сном, придя к молодым пожелать спокойной ночи, герцогиня поцеловала сына в щеку и шепнула на ухо:

– Спасибо, сынок, что порадовал мать. Ты и сам не знаешь, какое сокровище привез от франков!

Утром перед завтраком свекровь и невестка пошли прогуляться по саду. Детишки резвились рядом, гоняясь за бабочками и жуками. Едва сели за стол, герцогиня сдвинула брови:

– Можер, почему ты обманул мать? Твоя жена мне рассказала: руки и ноги у тебя в шрамах, ты ранен стрелой в шею, на щеке и голове рубцы от ран, и Изабелла дважды спасала тебя от смерти! И ты еще хочешь завтра отправляться в свой замок?! Запрещаю! Останешься здесь до тех пор, пока врач не скажет, что ты вполне здоров.

– Матушка, – начал было протестовать сын, – клянусь, мне ничто уже не угрожает. Разве посмел бы Вален отпустить меня?

– Не смей возражать матери! Беспутный обманщик! Командовать станешь в своем замке, а здесь будешь выполнять то, что прикажут тебе отец и мать!

И перевела взгляд на супруга. Поглядел на отца и Можер, надеясь втайне на его власть над женой и решающее слово, которого ждал. Но… ошибся.

– В самом деле, Можер, – произнес герцог, обменявшись взглядом с Гуннорой, – мать права. И не думай, что я стану на твою защиту. Пробудешь здесь столько, сколько потребуется. Успеешь еще к своей земле и крестьянам.

Это было маленьким заговором двух женщин, который вполне удался. Объяснялось все просто: свекровь, без ума от невестки, не хотела ее отпускать; Изабелла, уже полюбившая герцогиню, не торопилась ее оставлять.

Можеру осталось только тяжело вздохнуть.

Однако этим дело не кончилось. Заговор продолжал расти и вылился в следующую тираду, которую произнесла герцогиня спустя неделю:

– Мои дорогие, я еду с вами, это решено! Вы молодые, неопытные, на первых порах вам нужен будет мудрый наставник по ведению хозяйства.

Изабелла, не сдержавшись, захлопала в ладоши. Герцогиня одарила ее обаятельной улыбкой. Можер, нахмурившись, проворчал было по поводу дальней дороги и чего-то еще, но мать быстро заткнула ему рот:

– Ты сам еще не понимаешь, какое тебе выпало счастье. Вам ничего и делать не надо будет, я за всё возьмусь сама. Можешь мне поверить, я знаю, как вести дела и руководить людьми, мы с вашим управляющим найдем общий язык, а вам останется только рожать детей. Графство это совсем рядом, и мы с отцом решили, что в самом скором времени снесем старый деревянный замок Бовэ и поставим новый, из камня. Он будет окружен рвом и обнесен высокой стеной с подъемным мостом. Одним словом, устроим все так, как и здесь, в Руане. Ну, как тебе мое предложение? Посмей только возразить матери!

Можер с тоской подумал о прежней беззаботной жизни. На какой-то миг у него возникло сожаление и даже в какой-то степени жалость к себе, но реальность быстро одержала верх, и прошлое померкло. Начиналась другая жизнь, он отдавал себе в этом отчет и не желал теперь уже ничего менять. Когда-нибудь это должно было произойти, и он, положив на полку воспоминаний свое прошлое, с надеждой устремил взгляд в будущее.

Глава 23

Узница королевского замка

В конце августа герцогиня собралась отбыть в Руан; это было уже не в первый раз с тех пор, как она приехала в Бовэ.

– Навещу малюток, – объяснила она Можеру и Изабелле, – погляжу, как живут Ричард с Юдит, повидаюсь с Робертом и Жоффруа, а заодно поговорю с Гедвигой. Бог мой, в который уже раз! Поведение твоей сестры, Можер, пугает меня: ее постель не успевает остывать, с каждой вечерней зарей у нее новый любовник! А ведь ей восемнадцать, скоро замуж. Хороша же невеста с такой репутацией! Хоть бы ты поговорил с ней, как старший брат.

– Что же я могу, коли она столь безнравственна? – пожал плечами Можер. – Наша бабка Спрота Бретонская в этом отношении тоже была далеко не ангелом, любовники один за другим выпархивали из ее спальни, будто голуби из клетки. Ее кровь передалась потомкам, с этим уж ничего не поделаешь. Хоть лозой стегай Гедвигу – из нее не выбьешь бешенства плоти.

Гуннора вздохнула и, посетовав еще немного, а потом пройдясь на той же волне в адрес супруга, наконец отбыла в Руан, пообещав вернуться через полмесяца.

Вечером в замок приехал барон де Марфор – вассал Можера и его приятель. Изабелла преградила ему путь в покои мужа.

– Марфор, вы из-под Лана? Привезли дурные вести? Хотите, чтобы мой супруг отправился на войну?..

– Право же, вы преувеличиваете, ваша светлость, – с поклоном ответил барон. – Ничего такого, что побудило бы вашего мужа отправиться под стены Лана, в моем сообщении нет. Я расскажу ему обстановку на театре военных действий, только и всего.

– Король проиграл битву?

– И да, и нет.

– Идемте. Я буду присутствовать при разговоре.

– Но, мадам…

– Я хочу знать все, и не смейте мне перечить!

– Слушаюсь, графиня.

И они вошли. Можер сидел за столом, перебирая пергаменты, что-то вписывая в них, иное вычеркивая.

– Марфор, наконец-то! – он сдвинул документы в сторону, поглядел на жену: – Изабелла, зачем ты здесь?

– Разве мне запрещено знать, как идет осада Лана? Или я не дочь франкского народа?

Поразмыслив, Можер кивнул. Потом указал Марфору на стул.

– Итак, что там происходит? Рассказывай, барон, я должен знать.

– Им не удалось войти в город, – начал Марфор. – Карл хорошо укрепил стены и надолго обеспечил армию продовольствием. Король соорудил огромный таран, таким впору сокрушить стены Трои. Но, как известно, Лан на горе; так и не удалось втащить туда этот таран. Два месяца бесцельно стояли королевские войска, ни одна атака на стены не удалась. К тому же было из рук вон плохо с пропитанием; сам знаешь, урожай погиб. Пользуясь этим, лотарингцы совершили вылазку и нанесли осаждающим немалый урон: сгорели палатки, телеги, оружие, погибло много воинов. Гуго собрал остатки и ушел. Вернется, как поговаривают, к ноябрю.

– А что Карл? Какова его дипломатия?

– Он бросил в темницу Асцелина, захватил городскую знать и пленил королеву Эмму (Можер вздрогнул). С ней, говорят, он обращается весьма жестоко, мстя за какие-то былые обиды. В тюрьме нет света и тепла, узницу почти не кормят, никуда не выпускают, с ней никто не разговаривает, а у дверей дежурит стража.

– Чего он хочет? – глухо обронил Можер. – Зачем она ему?

– Я же говорил, месть…

– Я знаю герцога. Он не станет мстить женщине.

– Тем не менее такова молва. Это по ее приказу брат удалил Карла от трона, так говорят повсюду. Но не исключено, что он держит ее под замком как заложницу: все-таки неплохой козырь. Феофано пишет письма Каролингу, пытаясь добиться освобождения королевы Эммы, о том же просил и Гуго…

– И что же герцог?

– Остался глух. Королева по-прежнему в тюрьме. Там единственное окно, оно выходит на Париж. Говорят, будто видели, как Эмма часто и подолгу стоит у этого окна и глядит вдаль…

Можер вскочил с места; пальцы, сжатые в кулаке, хрустнули. Изабелла застыла в удивлении. Марфор, не понимая, не решился продолжать.

– Если он не отпустит ее, я его убью! – негромко произнес нормандец.

– Можер! – вскричала Изабелла, бросаясь к нему. – Что ты задумал? Говори сейчас же, что ты собираешься делать? Ехать к Карлу?..

– Никто не вправе запретить викингу держать в руке меч!

– Значит… на войну?..

– Нет, Изабелла. Мне плевать на королевские войска и на епископа со знатью, но я должен помочь женщине, попавшей в беду.

– Должен? Что это значит? И почему именно ты, разве больше некому?

– Кроме меня – да!

– А ее мать? Свекровь Феофано? Ужели она не предпримет ничего для спасения дочери?

– Ей безразлична судьба Эммы. Такова бургундка. Мне кое-что известно об этом.

– Можер! Ну почему тебе всё везде надо? Вечно ты повсюду суешь свой нос! Зачем тебе нужно это королевство и эта женщина?

– Я обязан вернуть ей долг. Она в плену, и я освобожу ее.

– Да ведь там целая армия! Тебя убьют!

– Пусть только попробуют, я покажу им, на что способен норманн!

– Но ведь ты еще не столь силен!.. Твои раны едва зажили!..

– Это не остановит меня, я принял решение.

– Святые небеса! Боже всемогущий, помоги мне вразумить этого безумца! – заломила руки Изабелла. – А что я скажу матери, когда она вернется? – предприняла она последнюю попытку. – Да ведь она помчится за тобой!

– Я вернусь до ее приезда. Она ничего не узнает.

– Значит, ты ненадолго? И скоро вернешься?

– Думаю, мне хватит одного дня. От силы двух.

– Но у нас мало воинов. Вдруг на тебя нападут?

– Я поеду один.

Изабелла захлопала глазами:

– Как один!.. Ты сошел с ума! И никого с собой не возьмешь?

– Хочешь, поедем вдвоем! – воскликнул барон. – Всегда легче проливать кровь на пару, нежели одному.

– Нет, Марфор! Я норманн, риск – мое ремесло. Опасность лишь веселит мне душу.

Изабелла выдохлась, слов уже не было. Она уронила голову.

Марфор вздохнул и покачал головой.

– Я еду завтра, с рассветом, – поставил точку Можер.

К городским воротам нормандец подъехал после полудня и сказал стражникам, чтобы известили герцога: с ним желает говорить граф де Бовэ. И стал ждать. Вскоре к нему вышел офицер, который, внимательно оглядев незнакомца и поглазев по сторонам, приказал открыть ворота. Можер тронул коня, офицер вскочил на своего, и они поскакали в сторону королевского дворца.

Здесь оба спешились. Можер огляделся. Всё, как было год назад, когда он уезжал отсюда – конюшни, прачечная, прочие хозяйственные постройки, широкий замковый двор, парадный вход… и чужие люди кругом, которых он не знал. Собравшись кучками, они с любопытством глядели на гостя.

Офицер пригласил нормандца войти, и они направились на королевскую половину тем самым маршрутом, которым ходили когда-то Людовик и Лотарь и которым шли Можер с Карлом после встречи на брюссельской дороге больше года тому назад. Они остановились у дверей, откуда выносили в прощальный путь последнего Каролинга, племянника Карла Лотарингского, который занимал теперь его место. Офицер вошел, доложил и, выйдя, попросил гостя в кабинет.

Карл, сидевший за столом Людовика, увидев посетителя, вскочил:

– Можер, ты? А мне сказали, граф де Бовэ…

– Я и есть граф де Бовэ.

Они обменялись рукопожатиями и обнялись, но сдержанно, без открытых улыбок, сулящих взаимное доверие. И тут выяснилась причина некоторой холодности Карла:

– Тебя послал Гуго? Не сумев взять город силой, отправил курьера?

– Я не за этим к тебе, Карл. С королем мы не виделись уже два месяца.

– С королем… И ты его признал? Но не хочет признавать народ, во главе которого я встал. Капет узурпатор, его власть незаконна, он отобрал ее у меня! На троне должен сидеть брат Лотаря, а не герцог франков! Что можешь ты возразить мне на это?

– Ничего. Я пришел не за тем, чтобы выяснять ваши отношения, до которых мне нет никакого дела. Но у меня есть к тебе просьба, Карл. Помня о нашей дружбе, надеюсь, ты не откажешь мне.

Сощурив глаза, Карл покосился:

– Ты явился, чтобы просить меня освободить город и заслужить тем самым похвалу из уст своего короля? Если так – уходи!

– Мы расстались тепло, но холодно встретились, герцог. Стужей веет от тебя. Не заставляй же и меня мерзнуть. Норманн не терпит над собой ни высокомерного тона, ни издевательств. Видя это, он обнажает меч!

– Ого! – усмехнулся Карл. – Ты смеешь угрожать? И это несмотря на мою охрану? – он кивнул на двух безмолвных стражей у трона.

Настала очередь усмехнуться Можеру:

– Ты ведь меня знаешь, Карл, я не охоч до сантиментов. Мне ничего не стоит схватить тебя за ноги и, размахивая тобою как дубиной, уложить на месте обоих аргусов. Невеселым окажется конец брата Лотаря. Не поздоровится, конечно, и мне, но прежде чем отдать богу душу, я уложу не меньше полусотни твоих соратников. А потом, узнав об этом, Ричард Нормандский сотрет в порошок всю твою армию и сожжет этот город. Я доходчиво объяснил, герцог, или ты чего-то не понял?

Карл насупил брови, шагнул назад и сел на трон, скрестив руки на груди:

– Я думал, меня навестил прежний друг.

– Я и пришел к тебе как друг, но ты принял меня как враг. Я ведь ничем не провинился перед тобой, за что ты стал меня ненавидеть?

Опустив взгляд, Карл долго молчал, хмуро глядя в пол. Потом сказал:

– Я слишком долго смирялся, Можер. Настала пора ненавидеть. Но не тебя, ты прав. Ты тут ни при чем, – он подошел к нормандцу, взял за руку повыше локтя. – Забудем…

– И мою просьбу тоже?

– Чего ты хочешь?

– Прежде всего, вновь увидеть в тебе друга. Проходя по дворцу, я не встретил Вии. Где она и что с ней?

– О, она теперь баронесса, Эмма сделала ее знатной дамой.

– И поплатилась за это тюрьмой, в которой ты ее держишь?

– Тебе даже это известно?

– Отпусти ее, она тебе не нужна.

– За этим ты и пришел?

– Я пришел к Каролингу, который должен считать для себя унижением воевать с женщинами.

– Да, я помню… – задумчиво проговорил Карл. – Помню, Можер, что у вас с ней было и, может быть, согласился бы с тобой… Но она мой враг! Это она нашептала Лотарю, чтобы он изгнал меня из своего окружения. Это по ее милости я стал изгоем вместо того, чтобы быть королем. Это ей обязан Гуго тем, что я захватил его столицу, которая по праву принадлежит мне.

– Чем же вызвана была ее ненависть к тебе?

– Кто-то нашептал Эмме, будто я обличил ее перед мужем в любовной связи с епископом Асцелином. Желая обелить себя, она этаким пушистым котенком потерлась о ножки моего брата и напела ему, что это мои козни. Брат, обрадовавшись благовидному предлогу избавиться от того, кто, как он считал, метил на его место, тотчас лишил меня прав на царствование. Теперь ты понимаешь, что я не могу ее отпустить? Она мой враг, которому я пытаюсь найти подходящий вид казни, а до тех пор держу взаперти.

– Эмма не виновна, – спокойно сказал Можер, усаживаясь на скамью.

– Не виновна? – Карл Лотарингский присел рядом. – Откуда это известно? Она нашептала?

– Хочешь, поведаю одну историю. Это прольет свет на твои глаза, и они наконец прозреют.

Можер помолчал, собираясь с мыслями. Карл терпеливо ждал. И вот что услышал:

– Однажды мы с Эммой сидели на скамейке в парке. Моросил дождик. Я предложил ей уйти, но она, очнувшись от своих дум, в которые была погружена, вдруг сказала:

«Мне больно… Ведь я так и осталась для Карла врагом».

Я попросил ее объяснить. И она рассказала мне следующее. Как-то раз Лотарь поделился с ней тем, что давно мучило его, не давая покоя. «Карл стоит у меня поперек дороги. Карл – кость у меня в горле. Он хочет моей смерти, метит в короли, я вижу это. Я ему мешаю, и он замышляет убить меня. Надо принять меры и навсегда избавиться от него». Эмма спросила, зачем он это ей говорит. Лотарь продолжал: «Я хочу единовластия, и я уберу с дороги Карла! А поможешь мне в этом ты. Или он уничтожит нас обоих». Что она могла возразить на это любимому мужу? Ничего. И она стала слушать. Лотарь сказал: «Мы подстроим сцену твоего якобы любовного свидания с епископом Асцелином, пусть Карл увидит это. По совету людей, которых я к нему подошлю, он станет обвинять тебя в измене мужу. Ты поднимешь голос возмущения и потребуешь наказать клеветника. Я проведу расследование и, убедившись, что брат солгал, чтобы опорочить тебя в моих глазах, сошлю его куда-нибудь подальше. Он не сможет оправдаться, я найду свидетелей, которые принесут клятву в достоверности слов Карла. Так я стану единым правителем всей Франкии, и никто больше не посмеет мне угрожать». На этом их разговор закончился. Что было дальше, ты знаешь не хуже меня.

Карл стал бледнеть. Казалось, кровь стремительно покидает его тело и начала с лица. Не отрывая взгляда от Можера, он глухо проговорил:

– Все так и было… именно так. Но доказательства! – вдруг воскликнул он. – Не солгала ли она тебе, с нее станется.

– Не вижу в этом смысла. Я ее не просил, она сама начала этот разговор. Наверное, преступное прошлое тяготило ее, не давая покоя, и ей надо было выговориться. Но я еще не закончил. Я попросил Эмму поклясться, что она говорит правду, что невиновна в твоем изгнании. Она поклялась на маленьком крестике, что висел у нее на груди. Но мне этого показалось мало. Знаешь, что она ответила? «Можер, я повторю клятву, но уже не здесь, и если я лгу, то буду проклята небом, и душе моей гореть в аду». Мы пошли с ней в церковь. Там она упала на колени перед алтарем и в присутствии священника, не сводя глаз с распятого Христа, поклялась, что сказала правду о гнусном замысле мужа, который сделал ее пособницей в своих планах. Потом стала просить у Бога прощения. Но простил он или нет, мне неведомо.

Глядя во все глаза на Можера, точно на икону, которой собрался возносить молитвы, Карл, задыхаясь, произнес:

– О небеса!.. Я всегда знал, что он лукав, нечестен как со мной, так и с другими, но чтобы так… – он вцепился в нормандца обеими руками. – Ужели это правда, Можер?

– Ты знаешь, Карл, норманны не привыкли хитрить. Они не знают, что такое интриги, искусству этому не обучены. Козни – орудие придворных у франков; норманнам же оружием всегда и везде служили меч, топор и копье! Поэтому я ничего не выдумал, это слишком тяжелая работа для головы викинга. Ты, конечно, можешь спросить саму королеву, но ведь не поверишь ей. Так верь же мне, своему старому другу. Если хочешь, я поклянусь тебе. Но это будет лишним. Норманн редко может сказать неправду, другу же он никогда не солжет.

– Почему ты раньше не сказал мне об этом? Почему говоришь только сейчас?

– Да ведь тебя тогда уже не было в Лане.

– Но ты знал, что я возвращаюсь в Брюссель. Мог бы найти меня там.

– Кто знал, что ты пойдешь на Лан и засадишь в темницу невинного человека?

Карл резко поднялся. Не глядя на Можера, коротко бросил:

– Идем.

Они молча пошли коридорами, потом галереей, свернули в какой-то проход и остановились против двери, с обеих сторон которой тускло горели два факела.

Карл повернулся:

– Обещай, что не выступишь против меня, Можер.

– Я не могу дать тебе такого обещания, Карл.

– Значит, мы будем врагами?

– Я не стану воевать против тебя, пока не прикажет мой сюзерен.

– Король Гуго?

– Мой отец.

Немного помолчав, Карл сказал:

– Ты обещал Людовику свернуть шею Адальберону. Я освобождаю тебя от этой клятвы. Не трогай архиепископа, он мне нужен. К тому же он стар, болен, сам долго не протянет.

– Будь по-твоему, Карл.

Герцог отодвинул засов, и они вошли. Можер думал, что попадет в комнату, а очутился в узилище: на высоте семи футов скупое на свет решетчатое окно, близ него изъеденный жучком ветхий деревянный стол, табурет рядом, гнилая солома с тряпками поверх в углу. Тусклый луч света от факелов сквозь раскрытую дверь протянулся по полу до этой соломы и выхватил из тьмы полусогнутые ноги под туникой.

– Куда ты меня привел? – поморщился Можер. – Здесь камера смертников или жилище замковых крыс?

При звуке его голоса что-то зашевелилось на соломе, поднялось, шагнуло, и рядом с нормандцем послышался скорбный и в то же время обрадованный голос:

– Можер!..

– Эмма! – вскрикнул нормандец, глядя на входящую в луч света королеву. – Ты?

Она подошла и устремила на него свой теплый взгляд. Сухие губы с трудом разлиплись:

– Я знала, что не умру, не повидав тебя.

Можер повернулся к Карлу:

– Как ты посмел! Ведь ты Каролинг, и она жена твоего брата! Да есть ли у тебя сердце?

Карл молчал; не поднимая глаз, глядел перед собой в угол. Эмма перевела на него взгляд и хмуро обронила:

– У него нет сердца. Он давно его потерял.

– Эмма, – Карл поднял на нее глаза, – я пришел, чтобы вымолить у тебя прощение. Я ничего не знал, поверь, Можер рассказал мне. Я был оклеветан своим братом и винил во всем тебя. Лотаря я проклял, как бы ты его ни любила, тебя же прошу, умоляю, если хочешь… прости! Впрочем, можешь проклясть, как сделал это Бог, отвернувшись от меня.

Эмма молчала, опустив голову. Потом тихо произнесла:

– Я сама виновата… Но я любила своего мужа.

И замолчала. Да и что было ей говорить? Она взглянула на деверя:

– Я думала, ты пришел меня мучить.

– Я возвращаю тебе свободу. Ты вольна в своих действиях. Прости же меня еще раз и прощай!

Он уже сделал шаг, собираясь уходить, но внезапно обернулся:

– Благодарю тебя, Можер. Ты снял с моей души тяжкий грех.

И стремительно вышел. Шаги быстро затихли в глубине коридора.

Можер взял Эмму под руку, и они медленно пошли. Выйдя, Эмма остановилась, в свете факела подняла взгляд, полный невысказанного страдания, разбитых чувств:

– Я так ждала тебя, Можер… мечтала сказать, как я тебя люблю… А ты, наверное, забыл обо мне в Париже… ни одной весточки.

Они пошли дальше – тихо, молча, и остановились теперь уже в галерее, у одного из окон, немного не доходя до покоев бывшей королевы франков.

– Ты приехал за мной? – повернулась Эмма. – Скажи, и я уеду с тобой куда хочешь, стану служанкой, рабыней, буду целовать тебе ноги… Только возьми меня, увези отсюда! Здесь на всем лежит печать проклятия, забвения, здесь повсюду витает смерть!

– Я пришел, чтобы освободить тебя, Эмма.

– От жизни или от смерти? – невесело обронила она.

– Что за мысли? Ведь ты теперь свободна, и ты снова королева!

Ее руки безжизненно упали с его груди. Отвернувшись, она горько усмехнулась:

– Я никто и никому уже не нужна. Даже тебе. Не пытайся возражать, я вижу… Ты молчишь, значит, это так. Наверное, нашел себе другую, правда ведь?.. А меня забыл. Кому нужна старая, одинокая королева, если даже родная мать не хочет слышать о ней.

– Адельгейда?..

– Она и пальцем не шевельнула, узнав, что Карл держит меня в заточении. Лишь Феофано проявила участие. Но Карл остался глух.

Можер глядел на нее, с трудом узнавая: впалые щеки, темные круги вокруг глаз. От прежней Эммы мало что осталось; перед ним стояла надломленная горем одинокая женщина с повисшими безвольно руками, с поникшей головой. В ее глазах не играл уже былой задор, они потухли, в углах явственно протянулись нити морщин. Улыбка теперь не трогала ее губы; застывшие, будто мертвые, они раскрывались лишь для того, чтобы спросить или ответить и тотчас смыкались. И румянец, игравший когда-то на щеках, исчез, вытесненный бледностью. Все это наложило отпечаток и на ее речь: слова она произносила с трудом, глухим голосом.

– Ты исхудала, Эмма. Остались одни глаза.

– Меня почти не кормили. Хлеб, вода… горох.

– Какая же он скотина! Разве Бог не велел прощать?

Она подняла глаза, в них читалась мольба.

– Обними меня, любимый… крепко, крепко, – внезапно попросила Эмма. – А теперь… поцелуй. Ведь больше я тебя не увижу.

Их поцелуй длился целую вечность. И долго еще Эмма не хотела открыть глаз, словно запоминая сладкое мгновение, собираясь унести его с собой…

– Как тогда… в галерее, при всех. Помнишь? – слабо улыбнулась она.

– Помню, Эмма. То был первый наш поцелуй.

– А теперь последний.

– Я буду навещать тебя, Эмма. Мое графство недалеко. Бовэ. Слышала, конечно?

– Да, знаю, – кивнула она. Потом спросила с ноткой зависти: – Твоя жена красива? Впрочем, что я спрашиваю…

– Ее зовут Изабеллой. У меня скоро будет наследник.

Она ничего не ответила, лишь вновь кивнула.

– А Вия тоже замужем. Ее муж – барон. Я дала ей хорошее приданое.

– Она умница и заслужила это.

– Я люблю ее, она мне как дочь… Но она ушла, и я осталась одна… – печальная улыбка вновь появилась на губах Эммы. – Как я рада, что ты приехал… Все-таки не забыл.

– Я буду помнить о тебе… моя королева.

– Твой образ навсегда останется со мной, любимый…

– Ты говоришь так, будто прощаешься.

Ее улыбка медленно затухла, губы сложились в тонкую линию.

– Больше ты не приедешь ко мне. Это наше последнее свидание…

– Не говори так, я никогда не…

Она закрыла ему рот рукой и возбужденно заговорила:

– Хочешь, останься у меня… поедешь завтра утром. Но я не принуждаю, лишь спрашиваю…

Но взгляд погас, упав вниз, сопровождаемый вздохом. В его глазах читался ответ, ставший для нее приговором. И она уже не удивилась, лишь горько улыбнулась, услышав:

– Нет, Эмма. Карл рядом, меня это выводит из равновесия. Я не воюю против него, но чувствую, мы становимся врагами. Король подарил тебе Дижон; уезжай отсюда. Не скоро прекратится грызня из-за Лана. Это город новых королей, тебя попросту растопчут.

– Меня уже растоптали, – тихо произнесла Эмма и замолчала.

Подняв ей голову за подбородок, Можер увидел ползущую по щеке слезу. Смахнул ее. Она схватила его ладонь и приникла к ней губами.

– Можер… я никогда тебя не забуду. Ты моя единственная, настоящая любовь. Я никого не любила так, как тебя…

Нормандец поглядел в окно. Старый Гийом стоял у его лошади и глядел, как она жует траву. На дворе быстро темнело. Недоумевая, Можер взглянул на небо: по нему грозно и неумолимо, будто орда сарацин, ползли на запад одна за другой клубящиеся, черные тучи.

– Мне пора, Эмма.

– Я знаю… – обреченно промолвила она.

– Прощай. Мы еще увидимся.

Она подняла на него глаза, в которых уже не было ничего земного. И, обвивая ему шею руками и даря поцелуй, она произнесла свои последние слова. Слова, с которыми, казалось, отлетает ее душа:

– Прощай, моя любовь…

Оставшись одна, Эмма долго смотрела в грозовое небо. Она не желала уже ничего, не мечтала ни о чем и не замечала слез, струящихся по щекам. Печальным взором она словно старалась проникнуть сквозь толщу облаков, увидеть, что там, за ними, в недосягаемой выси, куда уже стремилась ее истерзанная душа. Но они не выдавали своих тайн, только безмолвно надвигались на нее, все больше чернея. Наконец она медленно повернулась… и пошла. Какие-то люди шли мимо нее, глядя с удивлением на эту изможденную, уставшую женщину с безжизненным лицом. Не видя никого из них, она равнодушно шагала по полутемным коридорам, будто сомнамбула – без чувств, без мыслей, устремленная к какой-то цели, не ведомой никому, лишь ей одной и Господу Богу. Проходя, люди оглядывались, молча пожимали плечами и шли себе дальше, тут же забыв об этой женщине, которая была когда-то королевой, а теперь, всеми покинутая, стала похожа на призрак, безмолвно бродящий по ранее оживленным, а ныне тихим, унылым коридорам.

Так она дошла до лестницы, ведущей туда, где воины, прячась меж зубцами стен, метали стрелы во врага, стоявшего внизу, на булыжниках. Лестница была крутой и вилась вокруг главной башни. Здесь царила темнота, факелов не зажигали. Первая площадка имела выход на зубчатую стену, окружавшую замок, вторая – к дозорным, что ходят по кругу с зубцами поменьше, с третьей и последней, куда выходило слуховое окно, путь был один – на ничем не защищенный выступ в четверть туаза шириной. Он шел бордюром по квадрату самой высокой конической башенки. Именно сюда и пришла Эмма по этой мрачной, пустынной лестнице с факелом в руке. Дальше идти было некуда. И когда она вышла на эту маленькую площадку и, положив на камни факел, поглядела вниз, у нее закружилась голова. Больше она не стала смотреть и ступила на этот выступ, где мог разместиться лишь один человек.

Здесь вовсю гулял ветер, а над головой Эммы осуждающе, насупившись, висело черное небо. Низкие рваные тучи тяжело ползли, едва не касаясь шпилей башен, ветер трепал платье Эммы, раздувая его, заползая за грудь, в рукава, а она стояла и с тихой улыбкой на губах смотрела туда, где за городскими стенами вилась дорога на Бовэ. Она хотела увидеть на ней одинокого всадника на серой лошади. Она мечтала выхватить своим взором, полным страдания и любви, маленькую точку на горизонте, которая, быть может, замрет на мгновение, увидев ее прощальный взгляд, услышав последний вздох, посылаемый ему… Но не увидела ничего. Пустынной была дорога, лишь клубы пыли вились по ней, и две слезинки торопливо скатились на губы Эммы и растворились в них.

В эти мгновения, короткие и быстрые, как взмах меча, перед ней пронеслась вся ее жизнь: итальянская принцесса, франкская королева, первый сын Людовик, второй – Оттон… И три смерти одна за другой: муж, младший сын, за ним старший. Всего год от лета до лета – и нет ни одного. Одна… И она поняла, что небесам так угодно, теперь они ждут последнюю, дабы душа ее, соединившись с теми, обрела покой. Она слышит уже зов отца, мужа, детей… Она видит перед собой Людовика – старшего, любимого. Вот он встает из гроба, смотрит на нее, тянет к ней белые руки и зовет: «Мама! Мама! Иди скорее! Я жду!» И, не в силах противиться этому зову, веря, что это ее единственный, правильный и неизбежный путь, Эмма воздела руки к небу и воскликнула:

– Сын мой, я иду к тебе!

Громовой раскат в это время огласил все окрест, и, успев в последний раз бросить взгляд на дорогу, с возгласом: «Любовь моя, прости и прощай навсегда!», Эмма шагнула в пропасть…

Эпилог

Следующий этап в истории восшествия на престол первого короля из династии Капетингов – борьба Гуго Капета с Карлом Лотарингским. И можно было бы об этом рассказать, причем во всех подробностях, но… здесь не будет ни Можера, ни Изабеллы, ни других героев, с которыми я познакомил читателя и к которым он, смею надеяться, уже привык. Конечно, я мог бы бросить кого-нибудь из них в самую гущу событий и довести свое повествование до 991 года, когда эта война наконец закончится. Однако количество страниц романа при этом удвоится, а мне не хотелось бы утомлять и без того уже уставшего читателя. Кто хочет, пусть прочтет обо всех перипетиях борьбы последнего Каролинга с первым Капетингом в документах, относящихся к той эпохе. Остальным я лишь вкратце расскажу об этом, не привлекая сюда лишних действующих лиц, число которых огромно.

Епископу Асцелину удалось бежать из заточения, и он нашел приют у Гуго, который в конце октября вновь осадил Лан, имея на этот раз войско чуть не вдвое больше прежнего. Однако снова король потерпел неудачу, встретив отчаянное сопротивление. Окрыленный успехом, Карл вышел из города, победным маршем прошел по окрестностям, захватил Суассон, угрожал Реймсу и, награбив, сколько мог, с огромной добычей вернулся в Лан. Адальберон, потрясенный всем этим, внезапно слег и написал Гуго, чтобы тот приехал защитить Реймс. Король выехал, но опоздал: 23 января архиепископ Адальберон умер. Я уже говорил о том, чьим интересам служил этот человек и чего добивался. Это по его вине Лотарингия не вошла в состав франкского королевства. Ныне я предаю это имя забвению.

Герберт Орильякский всегда и везде вел двойную игру, стараясь угодить и тем, и другим. Так было и теперь. Неудивительно, что этот лис вскоре станет папой. Однако Реймсским архиепископом, вопреки чаяниям Герберта, Гуго назначил Арнульфа, внебрачного сына Лотаря. Выгода двойная: первая – этим он разъединил Каролингов, и Арнульф тут же предал Карла. Вторая заключалась в том, что это благодетельство сыну Лотаря заглушало в нем укоры совести по поводу узурпации трона.

Так решил король, и с этим не могли не согласиться жители Реймса. Рукоположение в сан архиепископа совершилось в последних числах февраля. Но Арнульф предал Гуго и сдал город Карлу. Дальше – сплошная череда обманов, интриг, предательств, лицемерий, даваемых и тут же нарушаемых клятв верности то королю, то Карлу, то империи. Ворох писем при этом! И целый сонм действующих лиц – архиепископы, епископы, аббаты, клирики, графы и т. д. В основном, как видим, – духовенство: лукавое, порочное и продажное. В глазах рябит. Опустив все эти перипетии объемом на добрый том страниц в пятьсот, иду к финалу.

В бессильной злобе на Карла, Гуго принялся громить и опустошать Ланскую область. Карл с малочисленным войском вышел ему навстречу. Казалось бы, вот она, победа! Но Гуго смалодушничал и ушел. Снова укоры совести? Кто знает.

Развязку трехлетнего противоборства можно смело назвать «ночью скорби и вероломства». Действующих лиц трое: Карл Лотарингский, епископ Асцелин, архиепископ Арнульф. Именно в ночь на 30 марта 991 года в результате коварства Асцелина Карл вместе с женой, племянником и тремя детьми был захвачен в плен и препровожден в темницу. Замечательная сцена, прекрасный сюжет для пьесы! Или романа, у кого достанет сил.

Что стало с пленниками дальше – известно лишь Богу. Поговаривали, что их отправили в Орлеанскую тюрьму, и там Карла не то удавили, не то он сам умер в следующем году. Его старший сын Оттон, все это время остававшийся в Брюсселе, после смерти отца стал герцогом Нижней Лотарингии, а жену Карла и его двух дочерей Гуго отпустил, но оставил в тюрьме Арнульфа. Тот, верный своей вероломной натуре, пару лет спустя решил совершить переворот, убрав Гуго и посадив на его место Людовика. Однако заговор не удался. Что касается дочерей Карла и судьбы Людовика, то нет смысла, на мой взгляд, прослеживать их дальнейший жизненный путь; предоставляю это на воображение читателя.

30 марта 991 года история последних Каролингов закончилась.

О Римской империи. Она еще дышала, но уже подбирались к ее старому, обрюзгшему телу два страшных врага, которым она стала мешать. Церковь, чувствуя себя в положении вассала, начала наступление; довершил разгром колосса, державшего вот уже столько веков в повиновении всю Западную Европу, другой – феодализм. Бороться с этим было бессмысленно. Так диктовал ход истории.

И несколько слов о героях романа, в большинстве своем сильных, смелых и добрых людях, которых я силой воображения заставил восстать из праха и вдохнул в них жизнь.

Можер вернулся домой и целиком посвятил себя семейной жизни. Изабелла родила ему крепкого розовощекого малыша, а вслед за ним и дочь. Нормандец был счастлив и носил жену на руках. Она была его первой и последней настоящей любовью.

Роберт, вконец потеряв терпение от настойчивых и, как он сам говорил, бесстыдных домогательств супруги, отправил ее в монастырь. Потом, влюбившись без памяти в Берту Бургундскую, избавил ее от мужа и, разведясь с супругой, женился. Сусанна – уже Розалией – отправилась к себе во Фландрию, а Роберт был отлучен папой от церкви за женитьбу на двоюродной сестре, что запрещалось. Изрядно промучившись в связи с этим, Роберт развелся с Бертой и женился в третий раз на Констанции Арльской, дочери Прованского графа. От этого брака родилось семеро детей, среди них – Генрих, следующий король, чьей женой станет дочь киевского князя Ярослава Мудрого Анна.

А Рено через некоторое время стал аббатом. Констанция родила ему троих детей. Он не забывал друга и часто навещал его, Можер отвечал тем же. Оба прожили долгую жизнь и часто, сидя вечерами у камина с женами и детьми, вспоминали времена восшествия на престол Гуго Капета.

Примечания

1

Ариадна – дочь царя Миноса, покинутая Тесеем. В переносном смысле – брошенная жена.

2

Геликон – гора в Греции, обиталище муз. В обществе муз забывали о прошлом, внимая лишь их танцам и пению.

3

Римский локоть – 67 см.

4

Пилястра – колонна, одной стороной вделанная в стену.

5

Кальцони – разъемные широкие штаны-чулки до колен и длиннее.

6

Псалтерий – античный струнный щипковый инструмент треугольной, иногда квадратной формы (21 струна).

7

Труверы – в Х – XIV вв. странствующие поэты-певцы в Северной Франции.

8

Фигляры – в старину: акробаты или фокусники.

9

Колокольцы – музыкальный инструмент, набор колокольчиков.

10

Хорум – духовой инструмент, род волынки.

11

Кароле – танец у народов Западной Европы наподобие хоровода.

12

Хлоя – героиня пасторального романа древнегреческого писателя Лонга (ок. III века), возлюбленная Дафниса; оба – нарицательные имена страстных любовников.

13

Аркатурный пояс – ряд декоративных ложных арок на стенах внутри помещения или на фасаде здания.

14

Гностики – раннехристианские еретики; критиковали Библию, толкуя ее совсем в ином смысле.

15

Манихеи – в III–IV вв. последователи еретического религиозного учения о борьбе добра и зла, света и тьмы как изначальных и равноправных принципах бытия.

16

Павликиане – приверженцы еретического движения в христианстве, возникшего в VII в. в Византии.

17

День святого Мартина – 11 ноября.

18

День святого Эньяна – 17 ноября.

19

Солид – римская золотая монета, чеканилась с 309 г. Позднее – су, в Италии – сольдо.

20

Геката – в греческой мифологии трехголовая богиня ночи, властительница чудовищ и привидений. По ночам она бродила по дорогам и у могил, окруженная сворой чудовищных стигийских собак с берегов Стикса.

21

Елисейские поля – в греческой мифологии место пребывания в блаженстве душ праведных людей после смерти, соответствующее представлению о рае.

22

Полифем – одноглазый свирепый великан (циклоп), сын Посейдона, живший обособленно от других циклопов на острове Сицилия (греч. миф.).

23

Гарпии – в греческой мифологии полуженщины, полуптицы отвратительного вида. В переносном смысле – злая, мерзкая женщина.

24

Паризатида (Парисатис) – персидская царевна; предавала своих любовников мучительной смерти, принося их в жертву силам ада. Будучи женой царя Дария, оставалась коварной и жестокой.

25

Каннелюры – вертикальные желобки на колонне или пилястре.

26

Супруга Геракла легковерная Деянира, мечтая вернуть любовь мужа, дала ему надеть плащ, пропитанный кровью кентавра Несса. Но кровь была отравлена ядом лернейской гидры. Надев плащ и не выдержав мук, Геракл приказал сжечь себя на костре.

27

Согласно Библии, орудуя ослиной челюстью, Самсон убил тысячу филистимлян, нападавших на него.

28

Министериалы – должностные лица при дворе каждого знатного сеньора, в данном случае – короля.

29

Овидий (43 до н. э. – ок.18 н. э.) – римский поэт, автор любовных элегий, посланий, поэм «Наука любви», «Средства от любви».

30

Катулл (ок. 87–54 до н. э.) – римский поэт, воспевающий любовные чувства.

31

Гален (ок.130–200) – великий римский лекарь, искусный хирург.

32

Эринии – богини мщения, обитательницы Аида (греч. миф.).

33

Фурии – богини мести (рим. миф.). В переносном смысле – разъяренная женщина.

Content

Владимир Москалев
Король франков

От автора

Глава 1 Прощание

Глава 2 Монах-раскольник

Глава 3 В королевском дворце

Глава 4 Откровения Рено-богослова

Глава 5 Первая любовь наследника престола

Глава 6 В гостях у христовых невест

Глава 7 Свекровь и невестка

Глава 8 Из одной крайности в другую

Глава 9 Еще одна победа короля

Глава 10 Легко ли быть королем?

Глава 11 Невеста из Фландрии

Глава 12 Первая брачная ночь юного короля

Глава 13 Фламандская вдова начинает действовать

Глава 14 Сестра Моника

Глава 15 Гром средь бела дня

Глава 16 Воля небес

Глава 17 Самая прекрасная!

Глава 18 Откровения

Глава 19 Тайна зеленого платья

Глава 20 Кровь викингов

Глава 21 Прощание

Глава 22 В Руане

Глава 23 Узница королевского замка

Эпилог

Примечания