Всеволод Бенигсен

Раяд

Раяды – племя древних номадов (кочевников), обосновавшихся в начале VI века на территории северо-восточной части современной Москвы. Тогда же ими было основано и поселение, именуемое Раядом. Однако убедительных доказательств существования раядов до сих пор нет. Советские историки эту теорию отвергают как лживую и антинаучную.

«Большая Советская Энциклопедия», 1927 год

«Ангелы летят!» – вскричали бесы,

В страхе побросав багры и вилы.

А вдали угрюмою завесой

Демоны летели чернокрылы.

Неизвестный поэт, XIX век

I

Стояла ранняя московская весна, слякотная и промозглая. Субботним вечером около московского кинотеатра «Планета Кино», взметнув фонтан серой жижи, затормозил черный «мерседес». Из него вышел высокий темноволосый мужчина, одетый в черное пальто. Следом из машины вышла его жена, невысокая крашеная блондинка, а за ней их сын, мальчик лет семи. Мужчина взял за руку сына и направился к дверям кинотеатра. Следом, испуганно озираясь, засеменила женщина.

И хотя улица перед кинотеатром была не малолюдна и прекрасно освещена, мужчина явно торопился как можно быстрее пересечь открытое пространство от мостовой до дверей здания.

– Пап, а пап! А попкорн мне купишь? – несколько раз дернул отца за руку ребенок, с трудом поспевающий за широкими шагами мужчины.

Тот, не сбавляя темпа, кивнул головой.

Зайдя в кинотеатр, все трое направились к кассам, где глава семейства, наклонившись к окошку и протягивая тысячерублевую бумажку, сказал:

– Три, пожалуйста. Один детский, два взрослых. На 19.00.

Молодая кассирша с плохо скрываемым удивлением посмотрела на троицу, а затем несколько раз оглянулась по сторонам, словно не решаясь выполнить просьбу.

– Я неясно выразился? – процедил мужчина, кажется, теряя терпение.

– А вы на меня голос не повышайте, – ответила кассирша, беря деньги. – Не нравится, идите в другой кинотеатр.

Мужчина побледнел и сжал зубы, так что желваки ходуном заходили под небритой кожей щек. Он стал судорожно придумывать ответный выпад, но не успел – кассирша распечатала три билета и молча протянула их вместе со сдачей в окно.

Мужчина сгреб деньги и билеты, потоптался на месте, видимо, все еще придумывая, как «срезать» кассиршу, но тут его дернул за руку сын.

– Пап, мы попкорн хотели, – напомнил он.

– Да-да, – рассеянно кивнул мужчина и направился к буфету.

Жена покорно двинулась следом, опустив глаза.

У стойки с «киноснедью» он попросил большую порцию попкорна.

– Эй, куда без очереди-то? – неожиданно раздался за спиной чей-то голос.

Мужчина оглянулся. Сзади стояла троица молодых людей.

– А где тут очередь? – спросил он.

– А мы что, не очередь? – сказал худой белобрысый парень и нагло посмотрел мужчине прямо в глаза.

– А что ж вы стоите и ничего не берете? – спросил мужчина, невольно сжав огромной ладонью маленькую руку сына.

– А мы, может, думаем, – ответил приятель белобрысого. – А ты подходишь, как будто у себя дома, никуда не смотришь. Я приеду в твою Армянию и начну без очереди лезть, мне, поди, секир-башка сделают. Да-нэт? По-русски понимаешь?

Мужчина инстинктивно дернулся, но почувствовал, что жена держит его за локоть.

– Не надо, – тихо сказала она.

– Ты жену слушай, – усмехнулся белобрысый, – дольше проживешь.

Мужчина сделал глубокий вдох-выдох и процедил:

– Ну ладно... Еще поговорим.

– Была бы охота, – хмыкнул белобрысый.

– Короче, хотите что-то взять, берите быстрее, – добавил мужчина, сверкнув глазами.

– Ни хера ж се! – возмутился белобрысый. – Ты мне еще прикажи.

– А мы передумали, – сказал вдруг приятель белобрысого. – Бери что хочешь, разрешаем.

Сын, которого совершенно не интересовала перепалка взрослых, нетерпеливо дернул отца за руку:

– Пааап! Ну давай уже! Фильм начинается!

Мужчина перевел глаза на сына, затем на продавца и наконец выдавил:

– Нам большую порцию попкорна. Сладкого.

Тот лениво зачерпнул пластиковым ковшом белесый попкорн и наполнил картонный стаканчик.

У входа в кинозал молодая билетерша взяла протянутые билеты, но, прежде чем оторвать корешки, тоже несколько раз взглянула на мужчину и нерешительно-вопросительно посмотрела по сторонам, словно ждала чей-то подсказки. Мужчина кинул на нее холодный взгляд и вошел в зал.

На экране шел анонс будущих фильмов и большая часть зрителей уже сидела, хлюпая кока-колой и хрустя попкорном. Мужчина пропустил вперед себя сына и жену, и они стали продвигаться к своим местам по ряду, переступая через ноги сидящих. Зрители неохотно вжимались в спинки кресел, пропускали опоздавших, однако ног не убирали.

Во время сеанса мужчина несколько раз опускал правую руку на левое бедро, как будто щупал подкладку пальто. При этом он не отрывал взгляда от экрана и даже пару раз засмеялся, наблюдая за комедийными коллизиями. В какой-то момент он зачерпнул из корзинки сына горсть хлопьев и напряженно посмотрел по сторонам, но быстро вернул взгляд к экрану, тем более что там началась громкая и полная спецэффектов сцена погони. Мгновенно застыли жующие попкорн челюсти, зависли в воздухе пластиковые стаканы с кока-колой, и весь зал замер в ожидании развязки. В тот момент, когда оркестровое сопровождение дошло до звукового предела, мужчина вдруг ясно услышал за спиной чей-то хрипловатый голос:

– Ну что, обезьяна черножопая, весь свой выводок привел?

Мужчина попытался обернуться, но неожиданно вздрогнул всем телом и обмяк. Его правая рука безжизненно повисла на ручке кресла и горсть попкорна заструилась с ладони на пол. Сразу после этого сидящий сзади молодой человек в бейсболке нахлобучил на голову капюшон, встал и двинулся по рядам на выход. Поглядывая на экран, он дошел до двери, где скрылся за темными бархатными шторами.

Еще через пару минут сын, глядя на экран, начал дергать отца за рукав.

– Па-а-ап! Я хочу в туалет! Па-а-а-ап!

От очередного толчка сына мужчина начал заваливаться набок и неожиданно рухнул всем телом на пол. Изо рта темным червем выползла струйка крови, а в прорезь распахнувшегося во время падения пальто стала видна кобура с торчащей из нее металлической рукояткой пистолета. Жена с криком бросилась к нему. Сеанс был остановлен, а зрители выведены из зала. Потом прибыли милиция и скорая. Следователь стал лениво осматривать место преступления, врач – труп мужчины. Прибывший со следователем фотограф щелкал цифровой камерой. Санитары стояли у дверей и курили. Один из милиционеров записывал показания наиболее сознательных граждан.

Наконец следователь потянулся и, крякнув, повернулся к врачу.

– Ну что там?

– Что-что, – пробурчал тот, поднимаясь с колен. – Проникающее ранение сердца острым предметом, предположительно заточкой.

– Мгновенная смерть?

– А то! Заточка прошла через спинку кресла, да еще и почти вышла через грудную клетку. Силу удара представляешь?

– Представляю, – кивнул следователь и неожиданно зевнул. Потом тряхнул головой.

– Блин, ни хера не выспался, две смены подряд дежурю. И надо же – 105-я нарисовалась. Что он тут делал-то?

– Кино смотрел, – мрачно ответил врач.

Следователь снова зевнул и раскрыл паспорт мужчины.

– Оганесян Ашот Аствацатурович. Ну и отчество. Хера лысого выговоришь.

Один из милиционеров подошел к следователю и сказал что-то на ухо, кося глазами на паспорт погибшего мужчины.

Следователь замотал головой:

– О-ой, блин, что ж ты раньше молчал?

Милиционер пожал плечами.

– Ну всё. Теперь налетят к нам чекисты. А жена с дитем где?

– Увезли. Она в полуобморочном состоянии была. Чего с нее толку?

Следователь еще поцокал языком, потом кивнул врачу и вышел из зала. Врач в свою очередь кивнул курившим санитарам.

Один из санитаров толкнул второго, кивнув на носилки:

– Бери гамак, пошли чебурека забирать. Зачехлили его.

Они протиснулись между рядами и стали приподнимать тело мужчины, но из-за узости прохода несколько раз стукнули его головой об кресла.

– Алло, эскулапы, – поморщился, заметив это, следователь. – Вы бы его еще пинками к скорой гнать стали. Поднимите нормально. Это важная шишка.

Наконец труп был вынесен.

Между пустыми рядами осталась только небольшая темная лужица крови. В ней белыми корабликами плавали хлопья выпавшего из руки попкорна.

II

Е. ВИНОГРАДОВ – МОСКОВСКОМУ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРУ С. К. ГЕРШЕЛЬМАНУ

7 января 1908 года

Дорогой Сергей Константинович,

поелику знакомы мы не первый год, смею надеяться, подобное обращение не будет воспринято Вами как фамильярность. Вы знаете, что я не имею привычки беспокоить Вас по пустякам. Тем более понимая Вашу занятость. Впрочем, мы, историки, склонны к долгим вступлениям и философствованиям. Посему к делу.

У меня к Вам огромная просьба. Мой ученик, чрезвычайно талантливый молодой человек Александр Переверзин, собирается в ближайшее время приступить к археологическим раскопкам фактически на территории Москвы. Не утомляя Вас деталями, скажу, что в недавно найденных им летописных хрониках монаха Даниила Волжского обнаружилось мимолетное упоминание о неких раядах, предположительно славянском племени, жившем как раз на территории Москвы. Он, как и я, полагает, что это не частность, не рядовое уточнение, которое просто требуется внести в учебники по истории Древней Руси, это нечто большее. Вы лучше меня знаете, с какой бумажной волокитой ему придется столкнуться. Я Вас очень прошу. Для московских чиновников Ваше слово весит больше всех исторических доводов. Окажите моему ученику в этом нелегком начинании содействие. Как Ваше здоровье? Ваш покорный слуга, профессор Е. Виноградов

А. ПЕРЕВЕРЗИН – Е. ВИНОГРАДОВУ

15 июля 1913 года

Горячо любимый и уважаемый Евгений Осипович, Россия объявила войну Болгарии, начался новый виток российской волокиты. Тем не менее, то, что достигнуто в результате нашей работы, трудно будет отрицать даже самым скептичным критикам – раяды существовали. Как существовали кривичи, древляне, поляне, радимичи, вятичи. Основной вопрос, конечно, в том, что это было за племя, как жило и куда исчезло. Но одно то, что их политический центр Раяд находился почти на территории Москвы, факт удивительный и несомненный. (...) Также несомненно и то, что раяды обладали письменностью. Однако пока специалисты по праславянским рунам дешифруют эти записи, пока мы сможем получить информацию, что называется, из первых рук, пройдут десятилетия. А что делать нам? Видимо, набраться терпения. Тем не менее хроники Феофана Затворника, найденные в Новгородском монастыре профессором Любашевым, продолжают преподносить сюрпризы. Одна из самых обширных его записей, известная как «Радоват'е», оказывается, совсем не есть размышления Феофана о некоем абстрактном государственном управлении. По всем приметам, эта запись целиком и полностью посвящена раядам, и только им. Более того, подлинное название этого труда совсем не «Радоват'е», а «Раядован'е», но некоторые горе-исследователи предпочли закрыть глаза на непонятную им закорючку между буквами «а» и «д». По этому поводу у меня вышел забавный спор с ассистентом профессора Кожемякина Коршуновым. Коршунов, который, как известно, быстро теряет самообладание, когда исчерпывает все аргументы, вошел в ярость столь неописуемую, что с досады швырнул в окно стул. На его беду под окнами стоял экипаж какого-то полицейского чина, кажется замдиректора департамента полиции. Стул вылетел в окно и приземлился прямо на голову несчастному извозчику, который как раз дожидался это высокопоставленное лицо. Поднялся шум. Бедного Коршунова обвинили в покушении на жизнь государственного чиновника и забрали для расследования по факту революционного терроризма. Если бы не Кожемякин и не мое свидетельствование, пришлось бы ему худо.

Надеюсь, я вас немного позабавил.

Искренне Ваш,

Александр Переверзин

III

Пол и потолок. Земля и Небо. Привычные заменители Ада и Рая. Две наглядные крайности существования человека. В потолок мы глядим редко. На пол чаще.

Человек вообще есть существо приземленное. Homo terranius, так сказать.

Он проходит по жизни, устремив взгляд вниз. Его так с детства приучили родители. «Смотри под ноги», – говорила мама и ловила за капюшон, когда человек падал, споткнувшись об какую-нибудь корягу. И была права. От земли только и ждешь, что она выкинет какую-нибудь пакость – яму, колдобину, коровью лепешку. Короче, что-то мерзкое и до боли (часто в прямом смысле) подлое. Нет, конечно, сверху тоже падают всякие пакости, типа птичьих «сюрпризов». Но это вещи малопредсказуемые. Земля же предсказуема. Надо только под ноги смотреть. Мы привязаны к земле, мы от нее зависим. Земля – это конкретика. Небо – это абстракция, бесконечная и непознаваемая. Мы знаем, что уйдем в землю, но верим, что попадем на небо. Потому что земля – это постоянное надоедливое напоминание нашей бренности, а небо – намек на возможную вечность. Земля подчеркивает бессмыслицу и копеечную простоту нашего бытия, небо дает веру в смысл и сложность. «Витать в облаках» – плохо, но «ползать по земле» унизительно. Все люди в глубине души хотят летать, как птицы, и верят, что после смерти их мечта (пусть и без привычной оболочки) осуществится и они взмоют ввысь. Андрей Болконский, например, смотрел на небо. Это стимулировало его предсмертный мыслительный процесс. Что, если б он лежал, уткнувшись носом в землю? Испачканное лицо и заляпанные глаза. Полная темень и отсутствие каких-либо мыслей. Нет, земля – это проза. Небо – поэзия. «Боже мой», – закатываем мы глаза к небу. «Тьфу ты, черт», – плюем мы на землю. Рай и ад, таким образом, обретают вполне конкретные формы. Между ними – наша жизнь. Потом человечество построило дома и создало мини-суррогаты Земли и Неба: пол и потолок. Но мы по-прежнему «возводим глаза к небу», хотя над нашими головами потолок, и по-прежнему «роем носом землю», даже если речь идет о работе в офисе, – ну не пол же носом рыть. Конечно, пол не может полностью заменить землю с ее притяжением, а потолок не может заменить небо с его манящей перспективой. Тем не менее лежать на кровати и смотреть в потолок (а иногда и поплевывать в него) – это вроде нормально, а вот лечь на живот и устремить свой взгляд за край кровати на пол – это уже странно: то ли депрессия, то ли сумасшествие...

Но именно так, лицом вниз и устремив взгляд на пол, лежал Костя. Он проснулся час назад, чувствуя себя разбитым и невыспавшимся, но заставить себя снова заснуть так и не смог. В голове была звенящая пустота, и только одна мысль каучуковым мячиком колотилась о стенки черепа – мысль о Веронике.

Самым сложным было принять ее смерть как факт.

Ее нет. Но не просто здесь и сейчас. Она не у матери, она не у подруги, она не в больнице... Ее больше нет. Вообще. Нигде. Нельзя ее увидеть. Нельзя услышать ее голос. Нельзя отослать эсэмэс с просьбой перезвонить. Ничего нельзя. Он вспомнил, что когда-то, еще до рождения Леночки, они с Вероникой сильно разругались. Она ушла ночевать к подруге, он к другу. Зачем надо было уходить обоим, если в их распоряжении была отдельная квартира и один из них прекрасно мог бы в ней остаться, он до сих пор не понимает, но на то она и молодость, чтобы совершать странные поступки. И все это время, пока они снова не помирились, он знал – она есть. Просто где-то есть. Не важно где. От одной этой мысли было хорошо. Он не был ревнив.

Костя лежал на животе, свесившись через край кровати, чувствуя, как кровь расплавленным свинцом приливает к голове и, казалось, еще немного и, следуя знаменитому закону Архимеда, вытеснит эту невыносимую мысль о Веронике. Но голова все тяжелела, а мысль нисколько не собиралась покидать насиженное место. Глядя на пол, он неожиданно вспомнил, как когда-то в детстве старший брат дал ему маленькое зеркальце и предложил приложить его к носу, чтобы, глядя в него думать, что идешь по потолку, а не по полу. Люстры вдруг превращались в торчащие из земли препятствия, дверные притолоки в барьеры, через которые надо было перешагивать, а фотографии на стенах висели вверх ногами. Он шел, воображая, что идет по потолку. Это было ни с чем не сравнимое ощущение невесомости. Но, шагая «по потолку», он не заметил оттопырившийся угол ковра на полу и, споткнувшись об него, упал. Побег в иллюзорный мир оказался болезненным – из носа брызнула кровь. С тех пор он старался не отрываться от реальности. И что в результате? Реальность ударила его куда больнее. Он бы предпочел улететь в любую иллюзию, лишь бы там была Вероника. Но не мог. Ему даже сны не снились. Может, потому что он почти не спал. Так, дремал с полузакрытыми глазами.

О смерти Вероники Костя узнал, находясь в служебной командировке в Беларуси. Дурацкий обмен опытом между российскими и белорусскими спецслужбами. Когда ему позвонили из Москвы и сообщили страшную новость, он только переспросил внезапно осипшим голосом: «А Лена?» Это был принципиальный вопрос. Если бы в тот злополучный день, а точнее момент, Лена оказалась, не дай бог, рядом с мамой, он мог бы натворить глупостей. И даже совершить то, что некоторые люди считают признаком слабости, а некоторые, наоборот, силы. Но Лена была в порядке, и надо было как-то жить дальше. Жизнь с Леной без Вероники – это другая жизнь, но все же жизнь.

В тот же день он вылетел в Москву.

В самолете Костя попытался напиться до потери пульса, но организм отчаянно саботировал появление алкоголя в крови. И сколько Костя ни вливал в себя бесцветную жидкость, предложенную услужливой стюардессой, не ощущал ничего, кроме растущего внутри напряжения. По опыту он знал, что принадлежит к тем, кого алкоголь совершенно не расслабляет, но других средств в запасе не было.

Кроме этого полета, все остальное до похорон Вероники прошло в каком-то тумане и стерлось из памяти напрочь.

После же похорон Костя перешел в состояние полусна. Отводил Лену в школу, сидел перед телевизором, почти не понимая, о чем там говорят, затем забирал Лену из школы и снова садился перед телевизором. Пару раз он наведался в прокуратуру к следователю, чтобы выяснить, не удалось ли найти ту самую «копейку», которая сбила Веронику и скрылась с места преступления. Но следователь разводил руками – свидетелей мало, а «копеек» в Москве предостаточно. Один из очевидцев утверждал, что водитель притормозил, заметив, что сбил пешехода, но, видимо, испугавшись, дал деру. Другой говорил, что водитель не притормаживал и, возможно, даже не заметил, что задел кого-то, – улица без фонарей, а время суток темное. Тем более что Вероника была в черном плаще, а «копейка» ехала с тусклым ближним светом. По городу шныряют стаи бродячих собак, и глухой удар о крыло для водителя еще не повод, чтоб тут же тормозить. Ничего не выяснив, Костя оставил следователя в покое и вернулся к своему затворничеству, но через некоторое время понял, что сойдет с ума, если продлит непредвиденный отпуск еще на неделю. И он твердо решил в понедельник выйти на работу. Сегодня был понедельник.

Он лежал на кровати, свесив голову через край, глядя на ворс потертого ковра на полу. Когда-то здесь стояли домашние тапочки Вероники – два лопоухих серых слоника. Теперь их носит Леночка. Они ей до смешного велики.

Погруженный то ли в свои мысли, то ли в полудрему, он только сейчас заметил, что будильник на мобильном телефоне отчаянно пищит. Надо было вставать. Лене в школу. Ему на работу. Костя вернул голову на подушку и с полминуты лежал с закрытыми глазами. Вероника была там, а Лена здесь. Земля и небо. Ад и рай. Пол и потолок. Костя разрывался между ними.

IV

Целый год Кроня провел в Казахстане, занимаясь расчетами для строительства защитных конструкций на местной атомной электростанции. Оторванный от мира (по крайней мере, цивилизованного), он так глубоко погрузился в область своей любимой прикладной математики, что потерял всяческую связь с политическими, экономическими, культурными и прочими событиями, которыми полна повседневная жизнь простого человека. За это время он отрастил бороду, похудел, загорел и был скорее похож на южноамериканского повстанца, прячущегося в джунглях от правительственных войск, нежели на ученого специалиста, озабоченного проблемами прикладной и строительной механики. По Москве первое время он скучал, проклиная контракт, связавший его по рукам и ногам, но часто звонил отцу, за которым ухаживала дальняя родственница, и смотрел российское телевидение. Затем пообвыкся, пообтерся, выучил несколько фраз по-казахски и ушел с головой в привычную расчетную деятельность. Год пролетел довольно быстро.

С деньгами его, конечно, надули. Заплатили в два раза меньше, чем обещали. Кроня отнесся к этому по-философски, то есть попытался набить морду главе фирмы, занимающейся строительством. До мордобития, впрочем, дело не дошло, так как на подступах к кабинету его просто задержали многочисленные охранники и секретари. А после вытолкали взашей. Но все-таки половину обещанного он получил (остальную половину вычли, якобы в счет расходов, связанных с его пребыванием в Казахстане, что в контракте вообще никак не оговаривалось) и теперь наконец мог вернуться домой в Москву. В день несостоявшегося мордобития Кроня неожиданно почувствовал такую страшную тоску по своей московской квартире, друзьям-приятелям, институту, что с ходу позвонил в авиакомпанию, чтобы заказать билет домой. Но, оказалось, что он, как назло, попал в какую-то сезонную давку, и билеты есть только на самолет, вылетающий через неделю. Как у заключенного, который за два дня до освобождения совершает идиотский с точки зрения трезвомыслящего человека побег, у Крони возникло непреодолимое желание выбраться из этого опостылевшего провинциального городка любым способом – хоть пешком, хоть автостопом. Желание было тем сильнее, что через пять дней Кроне исполнялось сорок лет, а встречать второй день рождения подряд на чужбине было уже выше его сил. Но, слава богу, в отличие от воздушного транспорта, железная дорога оказалась не так загружена, и уже на следующий день Кроня со всем своим немногочисленным скарбом сел в поезд Астана—Москва.

Его соседом по двухместному купе оказался хмурый мужик лет сорока пяти русской наружности и плотного телосложения, который проигнорировал появление Крони и первые несколько часов упрямо молчал, лежа на своей полке и качаясь в такт поезда. Кроня же, слегка отвыкший за год фактического отшельничества от разговоров, к молчанию соседа отнесся уважительно и со своей стороны тоже не проявлял никакой активности. Так они пролежали, каждый на своей полке, пять часов кряду, безмолвно уставившись в потолок и отчаянно изображая сон.

На шестом часу разлитое в воздухе обоюдное молчание, подобно затвердевающему от смешивания с водой цементу, стало обретать неприятную плотность и походить на скрытую и невнятную угрозу. Кроне даже показалось, что дышать стало тяжелее. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, кашлянул и постарался отвлечься привычным хобби. Хобби заключалось в том, что Кроня вспоминал случайно оброненные фразы или увиденные объявления и представлял их в виде названия какого-нибудь литературного или кинопроизведения. А также переделывал известные пословицы и поговорки на юмористический лад. Сейчас ему пришло в голову такое объявление: «Исправляю горбатости и прочие деформации. Доктор Могила».

Довольный удачным началом, Кроня погрыз заусенец на указательном пальце правой руки и продолжил мыслительную гимнастику.

Но тут сосед вдруг скинул ноги на пол и предложил выпить. Кроня, удивленный его неожиданным пробуждением, сначала вяло отмахнулся, но потом тоже присел за столик.

– Кронид. Можно просто Кроня, – протянул он руку слегка подобревшему соседу.

Сосед вопросительно вскинул брови, но руку пожал.

– Кузнецов. Можно просто Кузя.

– Да нет. Кронид – это не фамилия, – засмеялся Кроня. – А имя. Сокращенно – Кроня. Полное – Кронид. Болгарское вроде. Но я не болгарин, – тут же поправился он. – В честь деда, в смысле моего прадеда, назвали. А его так назвал мой прапрадед, его отец. И никто толком не знает, что оно значит. А вообще я Кирилл.

– Ничего не понял. А Кронид? – удивился сосед.

– Ну, это так родители назвали, но я, когда паспорт получал, переправил на Кирилла. Да ну его, этого Кронида...

Но в итоге, понимаешь, все равно для всех Кроней остался. Так что вроде как два имени.

– А-а, – мрачно протянул сосед. – Ну тогда я Леня. Я – человек простой. Из рабочей семьи. Моим родителям было наплевать на всякие семейные традиции. Значит, русский?

– Ну да, – кивнул Кроня. – Говорю же, просто болгарское имя дали.

Леня достал бутылку водки, отвинтил крышку и молча заполнил Кронин стакан из-под чая до половины. Кроня поморщился от такой щедрости, но останавливать соседа не стал. Из такого стакана, да еще и в подстаканнике, можно было не опорожнять за раз, а тихонько отпивать по мере надобности, не провоцируя при этом традиционное русское «обижаешь» или «так не пойдет».

– Ну? За что выпьем? – заискивающе-панибратски поднял свой стакан Кроня и добавил осторожно: – За Родину?

Кроня решил, что раз он оказался в купе с представителем народа, надо выпить за что-то высокое – по его мнению, простой русский человек любит пить за высокие, но ясные материи типа «За Россию», а интеллигенция, наоборот, за что-нибудь вызывающе вычурное, типа «За трехстопный ямб с перекрестной рифмой».

– Ой, нет, – неожиданно поморщился сосед. – За Родину пить не буду, как, впрочем, и за «народ», «свободу», «человека с большой буквы» и прочую хрень.

– Почему? – опешил Кроня, чья теория прямо на глазах дала трещину.

– Потому что терпеть не могу ни Родину, ни человечество. А народ так просто ненавижу.

– Какой? – удивился Кроня.

– Да любой.

И сосед неожиданно хрястнул кулаком по столу.

Кроня нервно вздрогнул и тихо спросил:

– Что, вообще любой?

– Ага, – шмыгнул носом Леня. – Не люблю я вот этих обобщений. Когда пьют за народ, у меня ощущение, что пьют за какую-то безликую серую массу. А зачем я буду за них пить? Они – для меня, как яйца, из которых ничего не вылупилось. Вот я вылупился. Вырос в бараке, детство провел в военном городке, студентом жил в общаге. И везде какая-то хлюпающая серая масса. В гробу я ее видел. А главное, знаешь, что удивительно? – Сосед слегка наклонился вперед и шепотом, словно доверял великую тайну, сказал, глядя Кроне в глаза: – Она везде одинаковая. Понимаешь? Я ж мотаюсь по всем этим республикам нашим бывшим. Да и по городам разным. Тоска, одним словом. А мы бегаем и типа счастье для них строим. А зачем? Ведь жизнь дается один раз. А один раз – не пидорас. Но эта масса наступает и чего-то требует. А это, может, я от нее хочу чего-нибудь потребовать. Ты понял, нет?

Кроня смущенно кивнул, но промолчал – сосед оказался философом. Правда, к какой философской школе можно отнести подобные путаные мысли, Кроня сказать затруднялся.

– В общем… будем! – поднял свой стакан Леня.

– Ну да, – поддержал Кроня, радуясь, что они наконец добрались до выпивки.

И они выпили.

В течение следующего часа Кроня вывалил на соседа историю всей своей жизни, включая развод с женой и последний год контрактного отшельничества. Сосед кивал (причем вполне уместно, а не, как большинство выпивших, невпопад), изредка подливал водки и беззвучно выпивал свою порцию, но, кажется, совершенно не пьянел. Кроню же быстро развезло. Вскоре он уже сыпал невнятными проклятиями в адрес руководства казахской электростанции, не заплатившего ему положенной суммы, расхваливал ум и красоту бывшей жены, а между проклятьями и комплиментами пытался доказать важность математической физики в приложении к вопросам строительства и архитектуры. И даже попытался что-то начертить на салфетке, но та быстро порвалась, и Кроня, скомкав ее в шуршащий комок, резким размашистым движением отбросил к окну и с досадой сплюнул.

– Ну и хрен с тобой, – сказал он вдогонку неудавшемуся эскизу и полуприкрыл глаза.

– Значит, целый год вдали от дома, цивилизации и тому подобное? – спросил сосед.

– Ага. И тому подобное, – пьяно качнул головой Кроня, отчаянно пытаясь удержать в стабильном положении неумолимо опускающиеся веки глаз.

– Не понравилось, значит, в Казахстане?

– Ннне-а, – мотнул головой Кроня и, смирившись с неизбежным, закрыл глаза. – А деньги… ну и хер с деньгами. Еще… заработаю. Меня тут… пригласил… знакомый… точнее, реме… рекомендовал.

– Понимаю, – как-то уж совсем неприлично трезво откликнулся сосед. – Деньги – не главное.

Кроня приоткрыл один глаз и вопросительно посмотрел на соседа.

– Ты думаешь? – спросил Кроня, слегка склонив голову набок, как пес, получивший невнятную команду от своего хозяина. – Нет, конечно… правда твоя, но... Слушай... меня что-то здорово раз… развезло.

Сосед пропустил эти слова мимо ушей.

– Прости, – собрав остатки воли в кулак и неестественно артикулируя, сказал Кроня. – А ты, собсна, чем занимаешься?

– Я? Бизнесмен, – ответил сосед и закурил.

– А поконкретнее?

Последнее слово далось Кроне особенно тяжело и прозвучало как «пакретнее».

Леня, впрочем, смысл разобрал.

– Сейчас вот ездил в Астану заключать контракт с нашими партнерами по поставке шарикоподшипников с одного российского завода.

– У них что, нет своих шарикошип... – Кроня поморщился, но справился, – шарикоподшипников?

– Есть. Но говеные, – сказал сосед и расхохотался.

Кроня слабо улыбнулся.

– Ну, не только шарикоподшипники. Мы еще строим. Консультируем. Много чего. Впрочем, это скучно, – сказал сосед и резко задавил почти целую сигарету в кусочке фольги из-под сигаретной пачки.

– Ну-у-у... не то чтоб скучно, – решил не обижать соседа Кроня. – Но… конечно, не сравнить с моей математикой.

И залился пьяным смехом – шутка показалась ему очень удачной.

Сосед улыбнулся.

– Но вообще, – продолжил Кроня, насупив брови, и мотая головой из стороны в сторону, как китайский болванчик. – Шаки... шарикошипники – тема интересная. Может, мы могли бы… э-э-э... посор... посотрудничать.

На это сосед вообще никак не отреагировал. Кроня почувствовал, что несет бред, и попробовал исправиться.

– Ну и как тебе Казахстан? – спросил он из последних сил.

– Да ну их, – брезгливо отмахнулся сосед. – Уроды раскосые. Так и норовят кинуть.

– А русские не норовят?

– Не-а, – засмеялся сосед. – Русские норовят быть кинутыми. А это большая разница. Хотя все одно – биомасса. А ты-то сам – москвич?

Кроня кивнул головой так, что стукнулся подбородком о грудь.

– И где в Москве?

– Что? Живу? – приоткрыл один глаз Кроня. – В этом… – он махнул правой рукой куда-то в сторону серой занавески на окне, – в Северо-Восточном, ну, в общем, Щербинская... улица.

– А-а, – понимающе кивнул сосед.

– А ты что, знаешь?

– Знаю, знаю. Даже лучше, чем ты думаешь. Я там жене квартиру оставил, когда мы развелись. Жене и детям.

– Да? А у тебя их много? В смысле детей.

– Да я понял, что не жен. Сын и дочь. Взрослые уже. Сын – охламон, а дочь учится. Только неизвестно, что хуже. Горе от ума. Вот она и радеет за вот это вот все.

– Что?

– Ну что, что? Россия, народ, счастье. Тьфу! Терпеть не могу эту болтологию. Последний раз по телефону говорил с дочкой – нулевой контакт. Как будто на разных языках говорим. А она все пытается меня в чем-то убедить. Потому что книжек умных начиталась. А я говорю: каждый за себя. Возделывайте, блядь, свой сад и будет много садов. Так нет, давайте один на всю Россию все вместе и сразу. Чушь. Ты просто давно в России не был. Тут за год многое изменилось. Приедешь – не узнаешь. А вообще смешно, что ты из того же района, что и жена моя. Мир тесен. Дай я тебя обниму!

– Ну-у-у... не надо, – испугался Кроня, вяло отстраняясь от объятий соседа.

Но тот уже схватил в охапку Кроню и стиснул так, что хрустнули кости.

– А знаешь что, – сказал сосед, возвращаясь на место и глядя в левый глаз инженера, который был еще полуоткрыт, в отличие от безнадежно закрывшегося правого. – Неизвестно, как там повернется. А я через месяц в Киргизию еду – консультировать завод один. Ты мог бы там пригодиться. Я тебе дам свою визитку. На всякий пожарный.

– Давай, только я не могу дать тебе свою, – печально развел руками Кроня. – У меня нет визиток.

И он печально цокнул языком.

– Не беда, – усмехнулся сосед и положил свою визитку на столик.

Кроня соскреб ее с поверхности стола и, щурясь, как при близорукости, попытался сфокусироваться на тексте, в ней помещенном. Но буквы отчаянно лезли друг на друга, норовя слиться в любовном экстазе, и сколько Кроня ни пытался напрячь зрение, прочитать он ничего не смог. Единственное, что сумел отметить – это игривое оформление карточки: основной текст обрамляли свисающие по краям цветочки неизвестного происхождения.

Сосед, почувствовав временную неспособность Крони к какому-либо роду чтения, аккуратно вытянул из его рук визитку и сунул в карман Крониной куртки, висевшей на крючке у двери.

– Вот, кладу, – прокомментировал он свое движение. – Чтоб не потерялась.

– Ч-чудесно, – мотнул головой Кроня, исчерпав все вопросы и обессилев в борьбе с левым глазом, который упрямо не желал открываться. Какое-то время он сидел, прикрыв веки и причмокивая пересохшими губами, а затем рухнул всем туловищем на полку (ноги его при этом остались на полу).

Сосед поднял Кронины ноги и уложил отключившегося инженера в горизонтальное положение.

На следующий день Кроню неумолимо тошнило и голова раскалывалась так, как будто между полушариями мозга был вбит деревянный клин. Из всего вчерашнего разговора Кроня помнил только самое начало и, как ни странно, самый конец. Все, что было между, исчезло безвозвратно. Восстанавливать разговор у него не было никакого желания, и потому, запив таблетку от головы крепким сладким чаем, Кроня завернулся в казенное вагонное одеяло и уснул. Так и проспал весь второй день пути.

На третий день проснулся оттого, что его тормошил сосед – они подъезжали к Москве.

– Спасибо, что разбудил, – сказал Кроня, зевая и натягивая ботинки.

– Не за что, – сказал сосед (он уже был явно собран и готов к выходу). – Конечную остановку довольно трудно проспать.

Через пару минут поезд начал финальный скрежещущий тормозной путь, словно машинист только сейчас заметил, что дальше рельсы не проложены.

На платформу Кроня вышел отоспавшимся и посвежевшим. Он намеренно задержался в купе, как бы что-то ища, дабы сосед мог попрощаться и уйти – Кроня ужасно не любил прощание с малознакомыми людьми и всегда испытывал какую-то неловкость оттого, что придется обменяться телефонами. Случайный сосед тем и хорош, что видишь его первый и последний раз. Тем более если изливаешь ему подробности своей жизни. Но сосед, слава богу, не стал ничего предлагать – ни продолжить знакомство, ни зайти в кафе отметить возвращение. Видимо, будучи деловым человеком, он посчитал визитную карточку достаточным подтверждением установленного контакта. Он стиснул Кронину руку и, пожелав удачи, вышел первым. Пару минут спустя покинул купе и Кроня.

По мере приближения к зданию вокзала росло количество предлагающих свои услуги таксистов. К концу платформы они уже откровенно дергали за ручки сумок пассажиров, усмехались, услышав встречные предложения о сумме, и нервно бегали глазами в поисках идеального клиента, который не будет торговаться. Кроня был коренным москвичом и потому знал, что, стоит отойти пару сотен метров от вокзала, и любой частник подвезет его за сумму в два раза меньше той, что заламывают таксомоторные мафиози. Оттого и лицо Крони по мере приближения к концу платформы приобретало железобетонное выражение. С таким выражением было проще отшивать хитромордых таксистов или же торговаться с ними, не теряя времени на политес.

«Вот русского человека часто обвиняют в хмурости и неприветливости, – думал Кроня, чувствуя резь от впившейся в плечо лямки сумки и каменея лицом. – Это несправедливо, ибо те, кто обвиняют, просто не знают правила игры, которые русский человек навязал самому себе. Выходя из дома, русский человек заранее готовится к встрече с гипнотизирующими цыганами, обвешивающими продавцами, беспардонными автолюбителями и лохотронщиками всех сортов и потому еще до выхода натягивает на свое сонное лицо маску глубокой депрессии тире агрессии. Особенно это маска бывает уместна при встрече с милиционерами».

И Кроня с улыбкой вспомнил, как его (один-единственный раз в жизни) остановил в московском метро милиционер. Прощаясь после проверки документов (а также сумки), Кроня решился спросить, почему же именно его из всей толпы выбрал бдительный страж порядка. «А вы улыбались, – ответил, не смутившись, милиционер. – Я подумал, может, обкуренный».

«Таким образом, – размышлял Кроня, – мне напомнили о позабытых мною правилах игры. Улыбаться можно только тогда, когда ты либо имеешь дело с представителем власти, либо уверен в доброжелательности окружающих. Первое возможно, второе сомнительно. Во всех остальных случаях улыбка свидетельствует о том, что ты – либо лох, либо полный кретин, либо иностранный турист».

Так, размышляя о природе мрачности русского человека, Кроня добрел до конца платформы, где вышел в открытый космос большого города.

Город, как бы в подтверждение Крониной теории, встречал блудного сына хмуро и неприветливо. Накрапывал серый дождик. Свинцовое небо сонно качалось над головой. Стоял апрель, месяц по-среднероссийски переменчивый.

Вокруг суетились мрачные люди, добывая хлеб насущный. Из киосков, заполненных пивными банками и бутылками всевозможных сортов, словно в городе проходил бесконечный фестиваль пива, доносилась привычная умца-умцающая попса. Угрюмые милиционеры останавливали для проверки документов всех, кто, не дай бог, начинал озираться перед спуском с платформы.

На привокзальной площади Кроня огляделся в поисках стоянки для маршруток, а когда нашел, втянул ноздрями копченый воздух московского вокзала и двинулся, то и дело поправляя врезающуюся в плечо сумку.

V

Костя натягивал джинсы, тряся головой от недосыпа, прыгая и чертыхаясь. Параллельно он то начинал застилать кровать, то бежал на кухню и принимался готовить омлет. Ему казалось, что такая экзальтированная активность отвлечет его от неприятных мыслей. Лену он разбудил двадцать минут назад, но с тех пор она так и не вышла из комнаты.

– Ленка! – крикнул он, натягивая носки. – Ну что ты там копаешься? Мы же в школу опоздаем!

Надев рубашку, Костя снова забежал на кухню.

Омлет безнадежно пригорал. Костя, чертыхаясь, торопливо выключил конфорку и сдернул сковородку с плиты.

– Лена! Что происходит, в конце концов? Я дождусь какой-нибудь реакции сегодня?

Ответа снова не последовало, и он заглянул в комнату дочки. Та лежала под одеялом и вставать явно не собиралась.

– Это что такое?! – удивился Костя. – Ну-ка, быстро подъем. Или без завтрака в школу пойдешь.

– Я и без завтрака и с завтраком в школу не пойду, – ответила Лена и отвернулась к стенке.

– Как это? – опешил Костя. – Это что еще за новости? А?

Он присел на кровать и легонько потормошил Лену за плечо.

– Э-эй! Я с тобой говорю. Почему это ты не пойдешь?

– Потому что там Ринат.

– Какой Ринат?

– Такой. Он дразнится. И обзывается.

– Как обзывается?

– Русской обзывает.

– Как? – растерянно переспросил Костя, решив, что ослышался.

– Русской, – ответила Лена, по-прежнему лежа лицом в стену.

– А в чем оскорбление-то?

– Да, но он это так говорит… я не знаю…

– А он не русский, что ли?

– Он нет.

– Ничего не понимаю. А кроме того, что ты «русская», он ничего не говорит?

– Да нет… ну так, толкнет иногда, и все.

– А других?

– И других обзывает.

– Как?

– Русскими.

Костя понял, что ничего не понял. Конечно, какая-то логика в этом была, но логика довольно путаная. Если, объективно говоря, «нерусский» не является оскорблением (а почему, собственно, американец должен оскорбиться, что его назовут нерусским?), то слово «русский» тоже не может быть оскорблением. С другой стороны, «нерусский» все ж таки может быть оскорблением, если его употребить в связке, скажем, со словом «морда» – например, «морда нерусская». Но можно ли в таком случае считать оскорблением «морда русская»? Прилагательное не усиливает слово «морда», а скорее нивелирует его. В отличие от первого случая. Впрочем, к черту филологию.

– Хорошо, – сказал Костя, сдернув одеяло с дочки, – вставай. Я обещаю, что это больше не повторится.

Ленка повернула лицо и, театрально вздохнув, опустила ноги на пол.

В школе Костя отвел Ленку в класс, а сам пошел искать директора. Но директорский кабинет был закрыт, и дежурная нянечка, заметив молодого человека, дергающего ручку, пояснила, что директор на каком-то совещании и вернется не скоро. Тогда Костя направился в кабинет завуча, что по соседству с директорским, но тот тоже оказался запертым.

– Там тоже никого, – сказала все та же дежурная. – Ремонт там.

– Ну хорошо, ремонт, – начал злиться Костя, – а мне тогда куда идти?

– А вам кто нужен?

– Ну если директора нет, то хотя бы завуч. Если завуча нет, то замзавуча. Если замзавуча нет, то замзамзавуча.

«Зря я так раздражаюсь, – мысленно одернул себя Костя, – бабка-то тут ни при чем».

– А вы в медицинский кабинет идите, – совершенно не обидевшись на «замзамзавуча», откликнулась дежурная. – Вон та дверь слева по коридору, а я вам пока Валентину Федоровну поищу.

И она зашаркала прочь.

Зайдя в медкабинет, Костя сначала присел на один из многочисленных стульев, выставленных по периметру комнаты, но через две минуты почувствовал, что сидеть больше не может. Он встал и начал ходить по кабинету взад и вперед. Потом стал бродить вокруг стоматологического кресла, стоявшего в центре комнаты. Затем подошел к окну. За окном был школьный двор, но сейчас он пустовал – первый урок уже начался.

Костя постучал пальцами по подоконнику. Затем принялся изучать настенные плакаты, посвященные большей частью почему-то именно стоматологическим проблемам. Кариес, пародонтоз и прочие неприятности полости рта были представлены на этих плакатах в виде мультяшных картинок и аляповатых четверостиший. Например, проблема пломбирования представала детскому взору следующим образом. В центре композиции располагается рот, в котором явно недоставало одного зуба. Последний убегал в нижний правый угол плаката. При этом он хитро подмигивал зрителю, как будто говорил: «Посмотрим, как вы без меня». В левой части композиции была нарисована пломба (как должна изображаться пломба, автор, видимо, не очень понимал и потому нарисовал белый квадрат, на котором просто написано: «Пломба»). Пломба тоже улыбалась, но не хитро, как убежавший зуб, а добродушно и открыто. То, что и у пломбы есть свой рот, должно было, вероятно, удивить всякого любознательного малыша. Тем более что зубов во рту у пломбы не наблюдалось. Комментарий в виде четверостишия был следующий:

Не секрет, что так бывает,

Зубы тоже убегают,

Вставим пломбы там и тут,

Будет в ротике уют.

Костю умилила строчка «Вставим пломбы там и тут». Этой фразой автор явно готовил бедного ребенка к печальному факту, что пломб в его жизни будет много, и нечего по этому поводу нюни распускать. «А пломбы всё ставят и ставят, а зубы бегут и бегут», – мысленно переделал известные поэтические строки на стоматологический лад Костя. Но все это было бы мило и забавно, если бы не еще один плакатик, висевший рядом. На нем был все тот же призыв чистить зубы и лечить пародонтоз и кариес, но картинка. Картинка была запредельной. На ней вышеупомянутые болезни изображались в виде бесформенных человечков, которые живут во рту. Один, в кепке-аэродроме, с большими усами и с надписью «КАРИЕС» на груди, стоит за прилавком, где выставлены детские зубки, и на каждом стоит ценник. Пафос картинки понятен – вот, мол, как болезни лишают нас зубов, но кавказская внешность усатого продавца смущала. К тому же диковато выглядело то, что он эти зубы еще и продает. То есть наживается. «М-да, – подумал Костя, – до дружбы народов здесь еще срать и срать».

В этот момент в кабинет вошла завуч. На ней был строгий бордовый костюм, а на голове возвышалась допотопная укладка, которую во времена Костиного детства школьники называли «вшивый домик».

– Здравствуйте, – сказала завуч дружелюбно и протянула руку для пожатия. – Извините, что не могу принять вас у себя. Ремонт.

На слове «ремонт» она развела руками и тут же проверила сохранность прически легким прикосновением пальцев.

– Ничего страшного, – сказал Костя и сел на стул у стены.

Завуч села на стул напротив.

– Меня зовут Константин. Я отец Лены Васильевой.

– Леночки? А-а. Ну что же… девочка хорошая, прилежная. У нас с ней проблем нет.

– Зато у нее есть проблемы, – сказал Костя и с досадой подумал, что это прозвучало резче, чем он того хотел.

– С нами? – удивилась завуч, несколько наигранно приподняв брови.

Костя вздохнул и попытался изложить суть претензии, хотя это далось ему нелегко – «чувства к делу не пришьешь», как любил говаривать Разбирин. Однако завуч поняла Костю с полуслова.

Вот только реакция ее была не такой, какую ожидал Костя.

– А что вы хотите, чтобы я сделала? – с легкой усмешкой спросила она его.

– А вы считаете, что ничего делать не надо?

Костя почувствовал, что снова говорит излишне агрессивно, но сдерживать себя уже не хотел.

– Послушайте, – ответила завуч и вдохнула. – В ее классе двадцать три человека. Из них почти три четверти – дети выходцев с Кавказа, с Востока, из Китая, черт-те откуда, уж извините за такую неполиткорректную приставку. Но вы как русский меня поймете.

– И что?

– Ничего, – удивилась она. – Они сбиваются в свои компании, создают свою территорию. Ничего удивительного, что остальные чувствуют себя меньшинством. И потом не забывайте, что в национальных вопросах мы особенно уязвимы – у нас штат укомплектован наполовину из учителей разных национальностей. А где, я вас спрашиваю, мне других за ту же зарплату найти?

– Ну хорошо, а мне-то, мне-то что делать?!

– А мне?

Завуч помолчала, затем пожала плечами и добавила:

– Ищите другую школу.

– Я?! – возмутился Костя. — Я должен искать другую школу?!

– Послушайте, Константин, вы взрослый человек. Ситуация по нынешним временам вполне обычная. В конце концов, поверьте, бывает и хуже. Вон, в 23-й школе процент соотношения еще хуже. В восьмом классе всего один русский.

И ничего. Опять же, я, конечно, могу поговорить с классом, попросить их быть терпимее, но дети это воспримут как ябедничество со стороны Лены, а это приведет к гораздо более неприятным последствиям. Вы этого хотите? И потом… ее же никто не бьет.

Костя почувствовал, что в голове у него что-то закипело, и он решил промолчать, дав себе несколько секунд, чтобы остыть.

– Простите, просто я вас раньше не видела. Я все больше с Леночкиной мамой. Вероника, кажется.

– Да, Вероника, – сказал Костя сквозь зубы.

Завуч кивнула, порадовавшись собственной памяти.

– Очень милая женщина. С ней все в порядке? – искусственно взволнованно спросила завуч, чуть наклонившись вперед.

– Нет... то есть да... с ней все в порядке...

Посвящать завуча в семейные дела почему-то не хотелось.

В этот момент заверещал звонок на перемену, и Костя, сухо попрощавшись, вскочил и вышел в коридор, оставив за спиной недоумевающую женщину.

Широкими шагами он двинулся по направлению к кабинету, где сидел Ленкин класс.

Подойдя ближе, Костя увидел, что дверь кабинета уже распахнулась и оттуда с дикими воплями вылетает стая учеников. Вывалившись, как разваренные пельмени из закипевшей кастрюли, они понеслись по вестибюлю школы, словно рвались к какой-то одним им ведомой цели, хотя на самом деле никакой цели не было. Им важно было не «куда», а «откуда». А сорок пять минут для второклассника – это почти убийственное сдерживание бьющей через край энергии. Костя внимательно вглядывался в пролетающих мимо него детей. Как выглядит Ринат, он не знал, но счастья можно было попытать.

– Стоять, – схватил он одного из мальчишек за плечо. – Ты Ринат?

– Нет, – махнул тот рукой, – я Тенгиз.

Костя отпустил его и схватил следующего, кто, по его мнению, мог бы быть Ринатом.

– Ты Ринат?

– Я? Не, я Ваня.

– Ваня? – удивился Костя несоответствию русского имени и отчаянно южной внешности паренька. – Ладно. Слушай, Ваня, а покажи мне, кто тут Ринат.

Смуглый Ваня завертел головой в разные стороны, словно она была на шарнирах.

– А вон он, – вытянул он руку в сторону одного из бегущих.

Костя отпустил Ваню и бросился догонять Рината. Поймать того удалось только у дверей туалета.

– Ринат? – спросил Костя, легонько дернув темноволосого парнишку за плечо.

– Ну, – сказал тот развязно, недоверчиво развернувшись лицом к незнакомому мужчине. – Че надо?

– Ишь ты, деловой, – усмехнулся Костя и присел на корточки. – А я тебе сейчас скажу, «че надо». А ты меня очень внимательно слушай. Лену знаешь?

– Ну.

– Баранки гну, – твердо, но без агрессии сказал Костя, по-прежнему держа Рината за плечо и даже слегка сдавливая его по мере разговора. – Лена – это моя дочка. Так вот. Если она мне хоть раз на тебя пожалуется, что ты ее обозвал, толкнул, поставил подножку или кому-то из своих приятелей сказал, чтобы они это сделали, и все такое прочее, то я, друг мой Ринат, сделаю очень плохо. Тебе. Или твоим родителям. Я доступно говорю? Так что даю установку на ближайшие десять лет, а желательно и на всю жизнь: сделай так, чтобы Лена, приходя домой, не говорила, что ее дразнят или обижают. Русский язык понимаешь?

Ринат, чувствуя, что разговор серьезный, промолчал.

– По глазам вижу, что понимаешь, – сказал Костя и нарочито заботливо поправил загнувшийся ворот рубашки Рината.

В этот момент он заметил идущую по коридору Лену. Она оживленно болтала с подружкой. У Кости возникло желание подвести ту для пущей наглядности, но потом он передумал и встал в полный рост.

– А теперь ступай. С Аллахом или кто там у вас.

И он легонько хлопнул Рината по плечу.

– Давай,дорогой.

Ринат напряженно посмотрел Косте в глаза, но ничего не сказал. А затем побежал, то и дело оборачиваясь на глядящего ему вслед Костю.

Сначала Костя ждал от него какой-то реакции типа высунутого языка или среднего пальца, но Ринат добежал до двери туалета, ничего не показав.

Болтающая с подругой Лена прошла мимо, не заметив папу.

Костя посмотрел на часы. От школы до работы минут сорок езды. Все нормально.

VI

– Рад тебя видеть, – Разбирин крепко обнял Костю, когда тот вошел в кабинет.

– И я вас, – сказал Костя сдавленным от крепкого объятия голосом.

В нос ударил табачный запах прокуренного кителя Разбирина.

– Ну и, конечно, мои соболезнования, – спохватился подполковник. – Ты знаешь, я не очень люблю все эти казенные фразы, но... В общем, ты понял. Время лечит.

Костя ожидал от Разбирина чуть больше сочувствия, но так как не очень представлял, в какой именно форме, то просто кивнул и, сев в кресло, огляделся. В кабинете у Разбирина ничего за месяц не изменилось. Более того, там, кажется, вообще ничего не менялось, кроме самого Разбирина, который лысел из года в год.

– Самое смешное, что я тебе собирался звонить, – усмехнулся Разбирин, открывая ящик стола и доставая оттуда что-то. – Да. А ты как почувствовал. Это хорошо. Пять за твою знаменитую интуицию.

– Да это здесь ни при чем, – отмахнулся Костя. – Просто не могу больше сидеть в четырех стенах.

Разбирин понимающе кивнул головой и запер ящик стола на ключ.

– Тогда на ловца и зверь бежит. Держи.

И он каким-то небрежным гусарским жестом шлепнул перед Костей на стол стопку бумаг.

– Что это? – удивился Костя.

– Про Оганесяна слышал?

– Да. В новостях что-то передавали.

– Ну так вот. А здесь, братец, то, что в новостях не передавали. Тут у нас такая каша заварилась. Врать не буду, я очень на тебя рассчитываю.

Костя вздохнул и приступил к чтению.

– Читай, читай, я подожду.

Разбирин был хроническим курильщиком. Но как всякий «хроник», он периодически пытался бросить вредную привычку или хотя бы сократить количество сигарет. Правда, единственное, на что его хватало, это максимально оттягивать сам момент закуривания. То есть он доставал сигарету, долго крутил и мял ее в пальцах, время от времени подносил к носу, нюхал, потом снова мял, покуда та не превращалась в бесформенную бумажку, затем комкал и выбрасывал. А после доставал новую и уже ее курил. Никакой логики или, тем более, оздоровительного смысла в этой процедуре не было, но она уже стала привычкой. Вот и сейчас, он катал пальцами уже изрядно мятую сигарету и задумчиво поглядывал на подчиненного.

Сначала Костя просто лениво листал страницы дела – это были какие-то отчеты, свидетельские показания, рапорты, накладные и прочая уголовно-справочная беллетристика. Но Разбирин его не торопил, и Костя стал изучать документы более внимательно. После столь длительного перерыва и отсутствия какой-либо мыслительной работы голова соображала хреново, и Костя буквально силком заставил себя погрузиться в это варево разных человеческих историй. Как иностранец, который тяжело воспринимает русскую литературу из-за бесконечных отчеств, и начинает путать, скажем, Иван Петровича с Иваном Павловичем, так и Костя блуждал среди различных имен и биографий, пытаясь выстроить стройную картину происходящего. Выстраивалась она, прямо сказать, не без труда. Какие-то кавказцы с их не всегда запоминающимися именами, какие-то уголовные клички, какие-то свидетели.

К тому моменту, когда Костя все отсмотрел, Разбирин скомкал смятую сигарету, достал свежую и с наслаждением закурил.

– Дочитал? – спросил он Костю, затягиваясь.

– Пожалуй.

– Разобрался?

– Пока не очень.

– В общем, так, Костя. Все очень хреново. Или, если в двух словах, пиздец.

– Это одно слово, – заметил Костя.

– Такое одно стоит десятка. Теперь без шуток. Я вчера был на совещании у помощника мэра Жердина. Он, по сути, должен теперь курировать все дела, связанные с СевероВосточным округом, то есть объединять ФСБ, МВД, муниципальные власти и так далее. Префект округа – некто Красильников. Я его знать не знаю и знать не хочу. Ясно одно – мы в эпицентре событий. Убитый в кинотеатре Оганесян – мой подчиненный. Стало быть, член моей команды. А это вызов, который требует ответных действий. И кому, как не ФСБ, расхлебывать эту малосъедобную кашу.

– Я ничего не понимаю.

– Молчи и слушай, – перебил его Разбирин и, выпустив струю дыма, задавил сигарету в пепельнице. – С февраля этого года из района улиц Щербинская и Ивановская, а это приблизительно шестнадцать многоэтажек в двадцать один этаж, несколько девяти– и пятиэтажек, в связи с давлением, угрозами, а иногда и просто хулиганскими действиями со стороны неизвестных лиц выехало более двух тысяч человек. Цифра ясна? Район, прилегающий к этим улицам, включает в себя автозаправку, больницу, торговый центр с кинотеатром, небольшой парк, школу, а главное, участок шоссе с оживленным движением. Я уже не говорю про многочисленные продуктовые магазины, рынок, парикмахерские, ларьки и киоски и, кстати, находящуюся неподалеку станцию метро. Некоторые оставляют там свой бизнес или продают его за копейки. Обменены или проданы на крайне невыгодных, подчеркиваю – на крайне невыгодных условиях более пятидесяти квартир. Заморожены десятки строительных проектов из-за дороговизны, связанной с привлечением российских работников, так как гастарбайтеры из ближнего зарубежья отказываются работать в районе, прилегающем к этим улицам.

– Откуда эта информация?

– Это из последнего рапорта следователя Оганесяна, который я получил за день до его гибели. Оганесян был направлен следователем в этот район примерно месяц назад. Должен был навести справки, начать сотрудничество с 69-м отделением милиции – это в том самом районе. Короче, эти несколько кварталов фактически блокируют работу целого Северо-Восточного округа столицы. Транзит транспортных средств снижен до рекордной отметки. Я уже молчу про бесчисленные угрозы в адрес работников местного отделения милиции, прокуратуры и простых жителей, про атмосферу нетерпимости, про десятки умышленных поджогов квартир, машин и гаражей. И все это, по крайней мере по нашим сведениям, на почве национальной вражды. Да, да, и нечего на меня так смотреть. Убийство Оганесяна – последняя капля. Мэр дал Жердину, Красильникову, а по большому счету нам месяц сроку, чтобы навести порядок в этом районе. Через месяц район должен функционировать, как все остальные районы города Москвы, ясно?

– Более или менее, – выдавил слегка обалдевший от обилия информации Костя.

– Тогда держи на десерт.

И Разбирин вытащил из ящика стола пухлую папку и толкнул ее по гладкой поверхности по направлению к Косте. Тот прихлопнул ее на подлете.

– Что это? – спросил он.

– А это дело конкретно Оганесяна. Мы его забрали из 69-го отделения милиции.

Костя придвинул папку и стал листать уголовное дело.

– И что, есть подозреваемые? – спросил он, отворачивая угол очередного подшитого документа.

– Подозреваемые есть. Например, некто Гремлин. Раньше состоял в нацистской группировке «Четвертый рейх». Слыхал о такой?

– Нет. Мало ли их развелось.

– Ну вот. А теперь он вроде как на вольных хлебах.

– А зовут как?

– Кого?

– Гремлина этого.

Разбирин рассмеялся.

– Так это фамилия у него такая – Гремлин. А ты думал что, погоняло? Леонид Гремлин. Если перевернешь еще одну страницу, увидишь его фото.

Костя мысленно подивился разбиринской наблюдательности – до этого казалось, что подполковник вообще не следит за его действиями. Костя перевернул страницу и наткнулся на лицо Гремлина. Узкий лоб, широко посаженные глаза, взгляд из-под бровей. В деле, правда, было две фотографии Гремлина – одна, где он с волосами, и другая, где он уже выглядел как заправский скинхед – бритая голова, татуировка на шее.

Но на первой Гремлину было не больше шестнадцати и выглядел он, как обычный «трудный» подросток.

– Если есть подозреваемые, то в чем тогда проблема? – оторвал он глаза от папки.

– Ты, Кость, меня, видимо, плохо слушал. Я сказал, что есть подозреваемые, а не обвиняемые.

– То есть?

– А то, что у нас на это дело в таком виде, – кивнул в сторону папки Разбирин, – никто даже смотреть не будет.

– В смысле?

– Поясняю.

Разбирин наклонился над столом, сложив пальцы рук в замок.

– Ты знаешь, что такое «свидетель»?

Костя пропустил этот вопрос мимо ушей как риторический.

– Так вот, в этом деле нет ни одного свидетеля по факту присутствия гражданина Гремлина в кинотеатре, где произошло убийство, зато есть куча людей, подтверждающих железное алиби гражданина Гремлина Леонида, чтоб ему провалиться в тартарары. Странно? Ха! Еще как!

– Да, но ведь Оганесян был убит на глазах у десятков людей, – ткнул пальцем в дело Костя. – Есть билетерши, есть кассирши, есть зрители, в конце концов.

– Есть, есть, – перебил его Разбирин. – В этом и незадача. Оганесяна они видели, а Гремлина нет.

– То есть как?

– Да так! – взорвался неожиданно Разбирин. – Не было его там, и всё! В это время его видели во дворе дома 18 по Водной улице. Куча свидетелей на то имеется. Да-да, я знаю, Костя. За дачу ложных показаний, статья 307 УК. Все это я знаю, не мальчик. Тут интересно другое. Что такое «алиби»? Правильно, нахождение подозреваемого в момент совершения преступления ля-ля-ля. Но главное не это, а что? А то, что алиби должны обеспечивать люди какие? Правильно. Незаинтересованные. А теперь перелистни пару страниц.

Разбирин выдержал почти театральную паузу, дожидаясь, пока Костя дойдет до нужной страницы.

– И почитай. Кто эти люди, которые видели Гремлина Леонида Алексеевича в 19.20 – время убийства Оганесяна – во дворе дома 18 по Водной улице? Друзья? Родственники? Знакомые? Не-а. Это случайные люди, которые с ним даже близко не были знакомы. Причем обрати внимание на их количество. И моя интуиция мне подсказывает, что, опроси ты любого из этого дома, каждый бы подтвердил, что в какой-то момент он выглянул в окно и увидел товарища Гремлина во дворе делающим куличики в песочнице. С чего бы это?

Костя поднял глаза от дела.

– Так, может… ну его, это дело?

– То есть? – удивился Разбирин.

– То есть взять этого Гремлина за жабры да тряхнуть посильнее.

– Ты свои чеченские замашки брось, – поморщился Разбирин. – И потом. Куда свидетелей девать? Гремлин – что, по-твоему, маньяк-одиночка, за которого почему-то все заступаются? А, как известно, возьмешь мелкую рыбу – спугнешь крупную, если таковая, конечно, в этом омуте водится. Он, может, никого и не знает лично. И что ты из него выбьешь? Точнее, выбить можно что угодно, но ведь на суде он плечами пожмет и заявит, что признание было сделано под давлением, и что? Нет, Кость, тут нужно аккуратно и деликатно. В общем, ты уж прости, что все это так попало на твою личную ситуацию, но сам видишь – дело-то тут паршивое. Если не сказать, очень паршивое. И боюсь, что на данный момент лучшей кандидатуры, чем ты, у нас просто нет.

Он пристально посмотрел на Костю, но тот спокойно выдержал «проникающий» взгляд подполковника.

– Я скажу тебе так, – продолжил Разбирин, не опуская глаз. – Убийство Оганесяна меня сейчас волнует меньше всего. Потому что если мы вскроем, что там происходит, что за организация за этим стоит, то виновники автоматом всплывут. Меня интересует ситуация в районе. Меня интересует, где находится мотор этой организации, ее сердце. Ее цели, ее масштаб. Кто принимает решения, кто отдает приказы. Короче, мне нужна группировка со всеми потрохами. Фашистская, нацистская, футбольная, хуёльная, мне по барабану. Мы тебе сделаем новые документы, если надо будет, устроим официально на работу. Ну, если понадобится. Для справочки. Имя-фамилию менять не будем, они у тебя распространенные, а излишне суетиться тоже вредно. Официальным путем через Оганесяна, как видишь, ничего не вышло, а ты выглядишь сильно моложе своих лет – значит, сможешь вписаться в ситуацию без понтов. Сколько тебе дают?

– Если побриться и бейсболку напялить, могу и за двадцатилетнего сойти.

– Во! То, что надо.

– Извините, товарищ подполковник. Разрешите?

– Да, да, – раздраженно перебил Разбирин, – давай без церемоний, иначе мне голову открутят раньше, чем мы с тобой беседу закончим.

– Почему я? Я не разведчик, если, конечно, не считать короткий период в Чечне, да и в следователях я без году неделя. У меня опыт был немного иного рода. Военного, что ли. Горячие точки и все такое. Что я вам-то рассказываю?

– А для меня, Костя, там война, – делая большие глаза, сказал Разбирин. – Самая настоящая. С жертвами. С военными действиями, акциями или что там. И твой опыт здесь о-о-очень даже уместен. И потом. Ноев ковчег построил любитель, а «Титаник» профессионалы. Так вот, одного профессионала мы туда послали – чем закончилось? Мне не нужен следователь. Мне нужен человек, который, не размахивая корочкой, может понять изнутри, что там происходит. В таких делах человек менее опытный может оказаться в сто крат полезнее. Тем более что ты не солдафон, а хомо сапиенс. Журфак закончил. Короче. Зайдешь к майору Хлыстову в 69-е отделение – Оганесян ему вроде доверял. Всю остальную информацию возьмешь у Антипенко. Получишь ключи от квартирки на Щербинской улице в башне девятиэтажной. Она чистая. В пятиэтажку не надо соваться – там слишком мало народу, будешь как бельмо на глазу. А в больших зданиях все разделены, разобщены, никто никого не знает. Тебе будет проще вписаться. Связь держи по мобильному, номер дадим тебе чистый, ну, в общем, что я тебя учу? Въезд, слава богу, туда пока еще свободный, – усмехнулся Разбирин, – так что всё в письменных рапортах и личных беседах. Не злоупотребляй телефоном – хер знает, как у них там это дело поставлено, я уже ничему не удивлюсь. Письменные отправляй по электронке. У Антипенко возьмешь всю необходимую информацию, а также документы по факту убийства Оганесяна, личную информацию. Если что, все запросы делаешь у Антипенко. Он будет на подхвате. Мне нужно: все сведения, связанные с настроениями в районе, с преступлениями, то есть поджогами, угрозами, молодежными организациями, вообще всякими неформальными организациями – кто входит, кто руководит. И на какой территории все это происходит? Только ли в этом микрорайоне или еще где-то? Срок смешной, конечно. Три недели. Я, конечно, попытался что-то вякнуть. Но Красильников, который префект Северо-Восточного округа, на короткой ноге с Жердиным, а Жердин. В общем, меня никто и слушать не хочет. Месяц, и всё.

– Ну хорошо, – согласился Костя, чувствуя, что диалог, начатый в виде просьбы, плавно превратился в приказ, – но у меня дочка.

– Оставишь на жену, – удивился Разбирин и тут же спохватился. – Ай, прости. Кстати, а что следствие говорит?

– Ничего. Ее сбила машина, – сказал Костя максимально сухо.

– Переходила.

– Прямо на тротуаре.

– И...

– Водитель скрылся. Следствие идет. Говорят, «копейка». Вроде видели за рулем брюнета. Может, гастарбайтер. Хер знает. Я даже не хочу об этом думать. Не в этом дело.

– Кавказец?

– Так что с дочкой-то? – спросил Костя, торопливо меняя тему.

– Бабушек-дедушек нет?

Костя помотал головой.

– М-да... Ну, брать ее, конечно, с собой не надо, мало ли что. Ладно, я найду женщину, которая поживет пока с твоей дочкой. Это я беру на себя. Еще вопросы?

– Нет, – сказал Костя после паузы, – не надо никаких женщин.

– В смысле?

– Я возьму с собой. Я ее никогда не оставлял на такой длинный срок. Одну, – добавил он для ясности. – И сейчас не хочу. Ну не горячая ж там точка.

Разбирин почесал переносицу.

– Да это как сказать. Вообще-то я вначале подумал, что дочка будет лишней – там наверняка тусовка молодежная, она тебе мешать будет, но… с другой стороны, с дочкой ты становишься… более достоверным, что ли.

– Именно, – сказал Костя, – Тем более там и школа, как я вижу, имеется.

– Ну смотри.

Разбирин вынул из пачки сигарету и начал мять ее пальцами так, что табак коричневым конфетти посыпался на стол.

– Ты знаешь, Кость, ведь Оганесяна, мир праху его, я недолюбливал. Конечно, о покойниках либо хорошо, либо никак, но мы не на поминках среди друзей и родственников, посему я тебе прямо и говорю. Оганесян был слишком самолюбив и по-восточному горяч. Нанял себе шофера, как звезда, епти. Вел себя как наместник в захваченной стране. К тому же терпеть не мог бумажную работу, а из нее, как ты знаешь, состоит восемьдесят процентов любого дела. В итоге после него остались какие-то непонятные вопросы, зависшие в воздухе, какая-то недоговоренность. Нюх у него был неплохой. Да и везло ему, гаду. Но… когда он шел по следу, он сам не оставлял следов, понимаешь? С одной стороны, оно, конечно, понятно – когда гончая бежит за раненым волком, у нее нет времени строчить отчеты по каждому кусту, но с другой стороны – мы не гончие. После убийства Оганесяна я не могу отделаться от ощущения, что он вел какую-то игру. Нет, не против нас, не подумай дурного. Но какую-то свою. В детали он никого не посвящал и тем самым сильно затруднил нам жизнь, да, в общем, и расследование собственной смерти. Ты – человек интеллигентный. Во всех смыслах. Тут и твоя семья, и твой склад ума. А мне не нужны ни костоломы, ни тупые гончие. Я очень рассчитываю на тебя. Поэтому будь осторожен, спокоен и… адекватен, что ли.

Разбирин понюхал мятую сигарету, скомкал и бросил ее в мусорное ведро.

– И побольше энтузиазма, Кость. Вспомни Чечню, в конце концов.

«Если я вспомню Чечню, – подумал Костя, – у меня не то что энтузиазм, а всякое мало-мальское желание пропадет».

Но вслух ничего не сказал.

VII

А. ПЕРЕВЕРЗИН – Е. ВИНОГРАДОВУ

10 августа 1914 года

Дорогой Евгений Осипович,

на войне как на войне. Ничего веселого. Третий день небо свинцовое. На ногах лапти. Пехота, называется. Немцы в голос смеются, когда в плен берут. У них обмундирование дай бог. Я, правда, австрийскими ботинками недавно разжился. Жмут, но все лучше, чем вот так. Еды шестые сутки нет. И, кажется, не предвидится. Сначала готов был землю есть, а на третий день стало все равно. Какая разница, от чего здесь умирать? От голода, пули, штыка, заражения крови или осколка шального. На прошлой неделе меня ранили в плечо. Рана гноиться начала, а бинтов не хватает. Последний раз перевязка два дня назад была, и то с мертвого какого-то бинт грязный сняли и на меня. Гигиена – первое, что здесь забываешь.

Но даже это все ерунда, когда спрашиваешь: а за кого или за что мы здесь в окопах заживо гнием? После Луцка, конечно, настроение было другим. Тогда казалось, вот оно, переломное. А как на Стоходе встали, так все опять на круги своя вернулось. Голод, грязь. И с каждым днем все невыносимее и бессмысленнее это прозябание. На прошлой неделе соседняя рота целый день под обстрелом сидела. И только к утру поняли, что стреляют свои же! Тошно подумать, сколько по дурости народу зазря положили. Впрочем, все это уже описал в письме к родным – если что, они Вам расскажут.

Вам это покажется забавным, но среди окопной грязи у меня появились интересные соображения по поводу раядов. Точнее, именно все вышеуказанное и стало главной причиной этих соображений.

Я думаю, вы согласитесь, что простой русский человек менее всего склонен к самобичеванию. Осознание собственной вины в произошедшем (война, нищета, неурожай) приходит с большим опозданием, если вообще приходит.

Бичеванием в России, как известно, занимается русская интеллигенция, что у простого человека не может не вызвать злобы и ненависти. Он не желает понять простую вещь – русский интеллигент бичует и самого себя в том числе, ибо, как ни крути, он часть страны и ее самосознание. Но у простого человека возникает ощущение, что его бичует кто-то посторонний. А «посторонний» – самое нелюбимое слово для русского человека, «чрезвычайный раздражитель», как сказал бы Ваш хороший знакомый, академик Павлов.

Когда на русского человека сваливаются всяческие напасти, он первым делом озирается по сторонам. А по сторонам, как известно, находятся «посторонние». И тут уж кто под руку попадется. («Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», как писал Крылов). Кто же эти посторонние? Да кто угодно, кого можно обвинить в собственных неудачах. Вот, пожалуйста, «новейшая» история. Из прифронтовой полосы в массовом порядке депортируют евреев как потенциальных шпионов. Особо подозрительных всякий ротный имеет право расстреливать без суда и следствия (что сплошь и рядом происходит). Война? Война. Но война неудачная. Была бы удачная, так и не принялись бы искать шпионов. Надо ли говорить, что подобная «чистка» не сделает эту войну победоносной? А как насчет русских немцев, которые давным-давно живут в России? Ну что же, горе не беда. И вот уже принято предложение о ликвидации немецкой собственности в России. Но «посторонними» могут стать и вполне русские люди, им достаточно быть богаче, удачливее или умнее. Рано или поздно дойдет и до них очередь. Чаще всего сначала очередь доходит до интеллигенции, ибо кто как не она громче всех кричит о своей любви к народу, а сама его постоянно корит и побаивается. Да и можно ли любить целый народ? Ведь любить скопом – чушь, а любить отдельных представителей – тогда при чем здесь «народ»? Эти путаница и вранье раздражают простого человека, ибо он-то уж точно интеллигенцию не любит и совершенно этого не скрывает. И вот, когда приходит беда, тут-то самое печальное и начинается. И это не преувеличение, ибо нет другого такого народа, который был бы столь охоч до крайностей. Только в нашей роте за последний месяц произошло несколько стычек на национальной и, как теперь говорится, классовой почве. И вот немец и австрияк уже, выходит, не враги, а тот враг, до кого близок кулак.

К чему я так подробно описываю все эти печальные и без того очевидные вещи? И при чем тут, собственно, раяды?

Исчезновение раядов до сих пор представлялось мне результатом либо обычной ассимиляции, либо, на худой конец, жестокой агрессии со стороны. Но никаких свидетельств ни одной из этих версий пока нет. Нигде больше о раядах не было слышно – они исчезли почти незаметно (если следовать первой версии), но и никаких следов разрушения или насилия в Раяде нам не удалось обнаружить (это если брать вторую). Какова же третья? Моя версия – вырождение. Исчезновение раядов как таковых.

Но при этом Раяд (в том виде, в котором его обнаружили мы) находится в относительно неплохом состоянии. Не могли же они просто испариться?

Ответ на этот вопрос я, видимо, смогу дать только тогда, когда снова приступлю к работе.

С уважением и любовью,

Ваш Александр.

VIII

Было 12 часов дня. Кроня все еще лежал в постели в предвкушении свободного дня. Да, собственно, не только дня, а вообще жизни. Год, проведенный вдали от дома, давил на мозг. Иногда казалось, что его здесь не было вечность, иногда вся казахская эпопея представлялась сном, будто и не уезжал он никуда. Кроня еще какое-то время смотрел в потолок, отдавшись нахлынувшей волне воспоминаний о путешествии из Астаны в Москву и о мрачном попутчике, но эта волна как накатила, так и откатила, уступив место мыслям о насущном настоящем, а также не столь насущном будущем. В общем, надо было вставать.

Он зевнул, вытянулся в струну, потянулся, растопырив ладони рук, оскалился и издал что-то среднее между воем и рыком. Затем резко спрыгнул с кровати и прошлепал на кухню.

На кухне было непривычно тихо, и Кроня понял, что не хватает тарахтения холодильника – его он отключил перед отъездом. В принципе, в холодильник можно было не заглядывать, но Кроня тем не менее открыл дверцу. Внутри было девственно пусто, если не считать банки давно просроченной горчицы, которая забилась в нижний угол и теперь испуганно глядела оттуда, словно опасаясь, что ее могут выбросить или, того хуже, съесть. «Негусто», – подумал Кроня и вставил штепсель холодильника в розетку. Холодильник хрюкнул и мелко затрясся, набирая обороты.

Кроня еще раз потянулся и, почесывая загорелое пузо, выглянул в окно. Давно забытый пейзаж порадовал своей серой неизменностью. В то время как по всему городу то тут то там вырастали как грибы после радиоактивного дождя уродливые железобетонные гаражи и причудливые офисные здания, заросший пустырь перед Крониным домом поражал первозданной неухоженностью. Самое удивительное, что пустырь был огорожен металлической сеткой. От кого или для кого – не ясно. Возможно, от хищных и вечно страдающих от нехватки места автовладельцев, возможно, просто от нерадивых жителей, которые везде рады устроить помоечную свалку. Но за год отсутствия Крони ничего здесь не изменилось, и это радовало. Стабильность, даже если это стабильность неухоженности, все равно радует. В мире, где все меняется, где с космической скоростью стираются привычные границы между видами искусства, моральными принципами и так далее, любая константа вызывает невольное уважение – надо же, а это (этот, эта) еще стоит (лежит, торчит, болтается).

В тот момент, когда Кроня, как полководец, разглядывающий будущее поле битвы, обозревал раскинувшуюся перед ним пустошь и прикидывал, сколько может стоить такой огромный участок земли фактически в центре Москвы, зазвонил телефон. Кроня отвернулся от окна и схватил лежавшую на столе трубку радиотелефона. Из трубки раздалась невнятная женская скороговорка, по которой он сразу опознал дальнюю родственницу, у которой на время Крониного отсутствия пребывал его пожилой отец. Кроня вспомнил, что предупредил ее насчет даты своего прибытия. Родственница от дежурных вопросов по поводу Крониной командировки быстро перешла к делу, сообщив, что намеревается на неделе отбыть в длительный отпуск, посему сегодня же перевезет отца к Кроне. Кроме того, она хочет получить то, что ей полагается за уход за больным отцом, и потому просит Кроню приготовить деньги. Сумма была серьезная, но следить за его отцом – дело хлопотное, так что тут не могло быть никаких возражений.

После разговора с родственницей хорошее настроение не то чтобы улетучилось, но как-то потускнело, тем более что неожиданно заныл позвоночник.

Кроня тут же вспомнил, что еще в поезде его слегка тревожила эта странная боль. Кроня знал, что в спине есть какие-то позвоночные диски, и эта боль ему почему-то казалась сигналом того, что один из них стерся, хотя он понятия не имел, как это вообще происходит. Он вздохнул, положил трубку на место и потянулся, пытаясь вызвать боль для уточнения ощущений. «Надо латать, действительно, чего оттягивать?» – попытался убедить самого себя Кроня и посмотрел на часы. Половина первого. Вспомнив, что еще не умывался, он прошел в ванную. Выдавил зубную пасту на щетку (все было на месте со времени отъезда) и поднял глаза – из зеркала на него смотрел совершенно незнакомый бородатый мужик. Ничего тут необычного не было – в Казахстане Кроня уже привык к своему отражению, но в домашнем интерьере борода выглядела дико и неряшливо. В оттепельных фильмах так смотрелись спустившиеся с гор альпинисты или вернувшиеся из экспедиции геологи. Их корили заждавшиеся жены и подруги, нежно отстраняясь после первого поцелуя со словами «Ой, щекотно» или «Колючий какой». Такой вид был у Крони последний раз года четыре назад, после поездки в Сибирь. Тогда жена Крони ничего из вышеуказанного не говорила, даже (как показалось Кроне) была рада такой внешней перемене в муже. И хотя сейчас жены уже давно не было, Кроня на секунду подумал, не оставить ли ему бороду, но решил, что внешность отца Федора, забравшегося на скалу с куском колбасы, все-таки надо менять.

Он взял ножницы и начал долгий, но приятный процесс преображения. Через полчаса он уже фыркал, шлепая себя по щекам и ощущая непривычную гладкость кожи. Затем почистил зубы, принял душ и оделся в чистое белье, которое, к своему удивлению, обнаружил в шкафу.

Еще через полчаса, одетый и причесанный, он уже сидел на кухне, жадно глотая обжигающий чай и изредка заглядывая во вчерашнюю газету, купленную в ларьке напротив дома. Газета, как и всякая современная российская газета бледно-желтого отлива, пестрела светскими хрониками, уголовными сводками и сплетнями, оформленными в виде новостей из проверенных источников. Перепрыгивая глазами с абзаца на абзац, где всякая «достоверная» информация преподносилась почему-то с вводными словами «похоже», «видимо» и «возможно», он с удовлетворением отметил, что эту область человеческой жизни перемены, судя по всему, тоже не сильно затронули. Как и в пустыре за окном, здесь наблюдалась явная и непоколебимая устойчивость. На второй странице было большое интервью с каким-то крупным предпринимателем, скучное и пресное, как всякие заказные интервью (а это было явно заказное). На третьей тоже не оказалось ничего интересного – несколько коротких заметок на тему культурных событий столицы в сопровождении нечетких черно-белых фотографий. Вот кто-то вручает кому-то аляповатый приз за достижения в области чего-то, а вот уже сам призер на другом мероприятии вручает кому-то третьему награду тоже за достижения в области чего-то, но уже не за просто достижения, а за выдающиеся. Это было похоже на бесконечную игру, где известные люди передают друг другу одну и ту же премию, следуя известной басне про петуха и кукушку.

И эту страницу Кроня перелистнул, не моргнув глазом.

Четвертая страница была отдана на откуп рекламе, а также всевозможным объявлениям из серии «сниму-сдам-куплю-продам». Кроня быстро пробежался по ним глазами в предвкушении чего-нибудь смешного или необычного, но, как ни странно, из всей газеты именно эта часть была наименее развлекательной и наиболее грамотной с точки зрения русского языка. Было, правда, одно забавное объявление о продаже дефектного противогаза, применять который, ясен пень, в условиях химической атаки затея довольно рискованная, однако, если следовать старой шутке о том, что противогаз надевается для устрашения противника и подавления его боевого духа, то и в этом объявлении тоже не было ничего смешного. Кроня закрыл газету и уже было собрался отложить ее, как его внимание зацепила криминальная сводка на последней странице. Особенно один абзац:

«Позавчера в кинотеатре „Планета Кино“ на Щербинской улице во время киносеанса был убит сотрудник правоохранительных органов Ашот Оганесян. Больше никто из кинозрителей не пострадал. Убийце удалось скрыться с места преступления. Ввиду отсутствия свидетелей составить словесный портрет подозреваемого не удалось».

Следователь из Крони был, как из шахтера балерун, но его сильно озадачили как последняя строчка, так и весь пассаж. Во-первых, убийство в кинотеатре смахивало на какой-то детектив в стиле «Убийства в Восточном экспрессе» (там каждый внес в убийство посильную лепту) – в конце концов, зарезать можно было бы спокойно и в темном переулке. Во-вторых, если убийца скрылся незамеченным, то, значит, не было ни драки, ни скандала, то есть убили тихо. В-третьих, самое главное – заметка противоречила самой себе. В зале наверняка были зрители, они же и свидетели. Как образовалось «отсутствие свидетелей» и почему так сложно выяснить, как выглядел человек, купивший билет в кино (да еще наверняка под оком камер видеонаблюдения), Кроня искренне не понимал. Самое же неприятное, что упомянутый в статье кинотеатр «Планета Кино» находился всего через квартал по Крониной улице.

Кроня сложил газету вчетверо и выкинул в мусорное ведро. Посуду свалил в раковину, дав себе слово помыть ее после возвращения. Сейчас он хотел снять деньги для родственницы и заскочить в поликлинику.

На улице было непривычно тепло – весна теснила неповоротливую зиму. У весны в Москве короткий век. Она вообще не время года, а какое-то недоразумение. Сначала ей долго не уступает свое место зима – она обижает весну, замораживая едва появившиеся почки и распугивая едва вернувшихся с юга птиц. Но как только зима покидает насиженное место, на смену уже приходит лето, и выпихивает весну с такой же наглостью. В итоге московская весна пребывает в вечной обиде и недоумении, не понимая, зачем она, собственно, приходит, чем является и надо ли вообще приходить, если зима и лето давно не нуждаются в посреднике. При этом москвичи ждут именно весну и именно ей посвящают всякие дурацкие стихи и песни. Но иногда, редко-редко наступают такие дни, когда точно знаешь – это она. Тот самый миг, когда все отжившие представления о весне вдруг встают перед глазами, и хочется таки петь глупые песни и писать глупые стихи. Именно такие нелепые ощущения испытывал Кроня, выходя из подъезда и направляясь к отделению Сбербанка, чтобы снять с карточки деньги. Он шел, прыгая через проталины, уворачиваясь от капающих сосулек и чувствуя кислород всей глубиной прокуренных легких. Через десять минут он подошел к зданию банка.

Никакого банкомата снаружи Кроня не нашел и был вынужден открыть скрипучую дверь и войти внутрь. Внутри работало только два окна: одно для коммунальных услуг, другое для работы со счетами. На счастье, именно ко второму стояло всего три человека. К первому ж стояло человек десять. На всякий пожарный Кроня подошел ко второму окошку с традиционной фразой «я только спросить». Троица флегматично пожала плечами – каждый на свой лад, а стоявший у кассы парень слегка отодвинулся.

– У вас можно деньги снять? – спросил, наклонившись к вырезу пластикового окна, Кроня.

– Да, да, – вежливо ответила молоденькая кассирша, не поднимая головы.

– Спасибо, – сказал Кроня и занял место в конце очереди.

Буквально сразу же в сберкассу вошли две пожилые женщины.

– Вы последний? – спросила одна из них у Крони.

Кроня кивнул головой, и женщины тут же принялись обсуждать наиболее животрепещущие темы своей жизни, а именно: цены, пенсию, инфляцию и прочее. Как это бывает обычно, обсуждение носило характер поддакивающий, то есть обе женщины соревновались в претензиях к экономической политике властей.

– Все-таки пенсию-то повысили, – сказала одна.

– Да ну, – сказал другая, презрительно фыркнув, – повысили и что? Тут же хлеб подорожал.

– Это да. Это точно. А у нас особенно.

Кроня, который всегда внимательно ловил чужие разговоры, слегка подивился последней фразе. «У нас – это где?» – подумал он, но ответа в дальнейшем разговоре за спиной не нашел. Потом на него нахлынули собственные мысли – об отце, за которым надо ухаживать, о новой работе и вообще о предстоящей жизни.

Вскоре он заметил, что стоящий перед ним мужчина отошел от кассы, и он сам оказался у окошка – девушка работала на удивление быстро. Кроня просунул в окно заранее приготовленный паспорт с вложенной в него сберегательной книжкой.

– Двадцать тысяч, пожалуйста.

Девушка взяла паспорт, вынула книжку, пролистала ее, затем паспорт и подняла глаза на Кроню.

Показалось Кроне или в ее глазах мелькнуло что-то, что было похоже на… неприязнь?

– Имя-фамилию назовите, – сказала кассирша гораздо менее дружелюбно, чем когда отвечала на его вопрос в первый раз.

– Так я же паспорт дал, – растерялся Кроня.

– Ну, дал. И дальше что? Я буду в паспорт все время заглядывать?

Логика была какой-то странной. «Зачем же я его тогда давал?» – мысленно удивился Кроня, но вслух тихо ответил:

– Кирилл.

– Я же сказала, имя и фамилию, – с упором на последнем слове сказала кассирша.

– Аринбеков, – сказал Кроня. Сказал негромко, сам не зная, почему. Возможно, потому что в сберкассе стало тихо. Или ему снова показалось?

– Как? – переспросила кассирша нарочито громко.

– Аринбеков, – артикулируя, но не повышая голоса, сказал Кроня, чувствуя, как у него то ли от раздражения, то ли от волнения запульсировала в висках кровь.

– Аринбеков? – снова почему-то максимально громко переспросила кассирша.

Костя бросил растерянный взгляд на притихших людей, потом снова на кассиршу.

– Да, – выдавил он почти сквозь зубы, злясь на самого себя за секундную растерянность.

– Так и напишем, – произнесла кассирша невозмутимо и по-прежнему громко. – А-РИН-БЕ-КОВ. Ну и фамилия! – усмехнулась она. – Интересно, что она означает.

Кроня оставил этот вопрос без ответа, а кассирша начала, как показалось Кроне, с каким-то остервенением вбивать его имя в компьютер.

– Я спрашиваю, – неожиданно повторила свой вопрос кассирша, – интересно, что она означает?

– Да какая разница? Я не знаю, – ответил Кроня, смущенный наглой настойчивостью кассирши и чувствуя спиной какое-то неприятное напряжение, разлитое в воздухе сберкассы. Не последнюю роль играла и странная тишина, которая воцарилась с самого начала его беседы с работницей банка – только сейчас Кроня ощутил ее в полной мере.

– Вот так всегда у вас, – сказала кассирша, возвращая книжку с паспортом и глядя Кроне прямо в глаза, – сами про себя ничего не знаете.

– У кого это «у вас»? – опешил Кроня, чувствуя, что начинает терять самообладание.

– У нерусских, – усмехнулась кассирша, протягивая ему деньги, – у кого же еще?

Кроне показалось, что он ослышался. «У нерусских»?! У каких «нерусских»?! Это он – нерусский? Или его отец с четвертью таджикской крови? Кроня почувствовал, что в его мозге, как в каком-то сложном электронном механизме, один за другим отключаются блоки питания.

– Я русский, – стиснув зубы, произнес он и почти автоматически сгреб с металлического блюдца деньги.

– Ага. А я японка, – сказала кассирша и засмеялась.

Кроня, который ни в Казахстане, ни в России, да вообще нигде никогда не сталкивался с подобным сарказмом лично, с ужасом понял, что не знает, что ему противопоставить.

Но это было лишь полбеды. Остальные полбеды заключались в явном одобрении и даже хихиканье стоявших за его спиной людей.

Он схватил деньги и, не поднимая глаз, направился к выходу. Много позже, уже выйдя на улицу, он будет оправдывать это испуганное опускание глаз стыдом не за себя, а якобы за тех, кто одобрительным смехом поддержал отвратительную выходку кассирши. Но сейчас он прекрасно понимал, что стыдится все-таки своей фамилии, и это было гораздо отвратительнее любого смеха за спиной.

– Давай, давай, русский, – язвительно и зло прошипела ему вслед какая-то женщина в очереди. – Получил наши деньги, иди, отдай своей Гюльчатай.

Теперь в сберкассе засмеялись все.

IX

Костя укладывал вещи в спортивную сумку и радовался переезду – квартира давила воспоминаниями о Веронике. Как больному с ампутированной ногой кажется, что он может шевелить пальцами уже несуществующей ноги, так и Косте казалось, что Вероника еще есть. Итальянцы называют это «арто фантазмо» – воображаемая часть тела. Но если больному с ампутированной конечностью достаточно откинуть одеяло, чтобы лично убедиться, что ноги нет, Косте оставалось довериться лишь тому краткому моменту, когда он взглянул на мертвую Веронику, неподвижно лежащую в лакированном, как канцелярский стол, гробу. С этого момента единственным доказательством смерти Вероники было лишь ее отсутствие. Но даже самый близкий человек – это все-таки не часть тела, отсутствие которой очевидно и ежесекундно ощутимо. Какая-то особая упрямая область Костиного мозга продолжила жить дурацкой надеждой на ошибку, и область эта питалась воспоминаниями, которые возникали от бесконечного соприкосновения с привычной реальностью. Теперь эту часть мозга следовало обесточить, лишив ее питательной среды. Переезд был как нельзя более уместен.

Радовалась и Лена, хотя и не очень понимала причину столь внезапных перемен. Отец был немногословен, и за свою короткую жизнь она успела привыкнуть к этой его особенности. Более того, она знала, что «приказы не обсуждаются», и потому, уступая грядущим переменам, старалась не забивать голову лишними мыслями. Она упаковала свой рюкзачок, запихнув туда все самое необходимое: игрушки, фантики, карандаши для рисования, альбом с фотографиями и варежки, которые ей когда-то подарила мама. Затем взяла огромный полиэтиленовый пакет и стала набивать его тем, что не уместилось в рюкзак. Но и пакет оказался мал. Тогда Лена вытащила из-под кровати сумку на колесиках. Вскоре она стояла, окруженная многочисленными сумками и пакетами, посреди комнаты, словно беженец, которому дали возможность взять с собой все, что он сможет унести.

Окинув свой далеко не скудный скарб, Лена вынула варежки из рюкзака и надела на себя. Именно в таком виде ее и застал Костя, заглянув в комнату.

– А варежки-то зачем? – засмеялся он.

– А вдруг там холодно, – невозмутимо пожала плечами Лена.

– Где? – недоуменно спросил Костя.

– Там, куда мы едем. Пап, ну ты же не сказал, куда мы едем, – удивляясь Костиной недогадливости, сказала Лена.

– Да? Вот черт, – засмеялся Костя. – Точно. Забыл. Ладно. Мы вообще-то остаемся в Москве, просто… едем в другое место. На месяц. Там у тебя будет другая школа, новые знакомые, заодно отдохнешь немного от своих тенгизов и ринатов. В общем, небольшая смена обстановки, – добавил он, шутливо щелкнув Лену по кончику носа.

– А потом мы вернемся? – отмахнулась от щелчка, как от мухи, Лена.

– Ну, конечно. Я же говорю, это ненадолго.

– А зачем?

– Так надо.

«Вот оно, – с тоской подумала Лена, – сейчас будет "приказы не обсуждаются"».

Но Костя неожиданно взял ее за руку и присел на корточки.

– Мне нужно тебе кое-что сказать. Только обещай, что будешь делать так, как я тебе скажу. Иначе я поеду один, – шутливо-угрожающе добавил он.

– Обещаю.

– Это как… игра, что ли. Помнишь про Штирлица фильм?

Очень хотелось кивнуть, но фильм она не помнила.

– Э-э-э-э... нет, – склонила она чашу весов в пользу честности.

– Здрасьте, – удивился Костя. – Ну который разведчиком был.

– А-а... Ты теперь – разведчик?

– Ну да, получается, что я как бы Штирлиц. И мне нужна твоя помощь. Согласна?

Лена кивнула.

– Если кто-то будет спрашивать про меня, в школе, на улице, ты говори просто: «Мой папа – инженер», а где конкретно работает, ты не знаешь. Это будет наша тайна. А если спросят, почему переехали, скажешь, просто нашли квартиру и решили снять, а старая была слишком дорогая. Но сами мы из Москвы, на очереди стоим за квартирой. Все запомнила?

Лена обработала поступившую информация и кивнула.

Костя потрепал ее по голове и чмокнул в лоб.

– Ты готова?

– Да, – бодро выкрикнула Лена.

– Все свои вещи собрала? Где они?

– Вон! – гордо выкрикнула Лена и показала на разбухший рюкзак, сумку на колесиках и два огромных полиэтиленовых пакета.

Костя с улыбкой помотал головой.

– Лен, ну мы же не насовсем уезжаем. Я же просил, только самое необходимое.

Лена, вздохнув, принялась распаковывать вещи.

Когда они вышли из дома, солнце было в зените. Весенний воздух прохладным желе качался над землей. Но солнце припекало, и асфальт на улице был местами почти сухой. Лена, щурясь от яркого света, осталась стоять на тротуаре, а Костя побежал ловить машину. Долго ждать не пришлось – через пару минут напротив Кости, взвизгнув всеми деталями своего потрепанного организма, притормозил темно-синий жигуленок. Водитель кавказской внешности наклонился к окну.

– Куда едем? – сказал он с легким акцентом.

– Щербинская.

– Сколько?

– Триста.

– Далеко это?

– Чего ж ты цену спрашиваешь, если не знаешь где? Это на северо-востоке, за МКАД.

– Ладно, садись. Если дорогу покажешь.

– Ле-ен, – подозвал Лену Костя, приоткрывая заднюю дверь. Та подбежала и залезла, пыхтя от напряжения, на заднее сиденье. Костя после секундной паузы полез за ней.

– Короче, там, где Щербинский парк, – сказал водителю Костя, наклонившись вперед и стараясь не задеть Лену спортивной сумкой.

– Ясно, – ответил водитель и начал выворачивать руль, как вдруг ударил по тормозам.

– Ну что еще? – недовольно спросил Костя.

– Нет, брат, извини, туда не поеду.

– Как это не поедешь? Мы ж договорились! – разозлился Костя.

– Не, брат, извини. Туда не поеду. Куда хочешь поеду, туда не поеду.

– Блин, – выругался Костя. – А в чем дело-то?

– Знаешь, – раздраженно сказал водитель, – не хочу, чтоб мне шины прокололи или еще что-нибудь. Туда тебе другой нужен. А не такой.

И водитель, глянув через зеркало на Костю, многозначительно обвел пальцем овал своего лица.

– Какой не такой? – все еще не понимая, переспросил Костя.

– Такой, – раздраженно ответил водитель. Видимо, у него не было желания пускаться в объяснения по поводу своей «не-русскости».

– Черт, сразу, что ли, не мог сказать? – огрызнулся Костя и вылез из машины, вытаскивая за собой недоумевающую Лену.

Водитель ничего не ответил, но, едва дверь закрылась, нажал на газ с такой силой, что, казалось, мотор вырвется из капота жигуленка и улетит вперед в полном одиночестве, не дожидаясь корпуса.

Чувствуя Костино раздражение и нервозность, Лена решила воздержаться от расспросов, хотя ей было ужасно любопытно, что, собственно, означает жест водителя и особенно загадочная игра слов «такой – не такой».

Костя действительно начал нервничать – еще не хватало тут застрять. Он бы поехал на своей машине, но не хотелось привлекать излишнее внимание – надо было бы сначала проверить, что там за район – машина-то не казенная.

Водитель «девятки», которая притормозила следующей, был сговорчивей. Возможно, потому что был вполне славянской, можно даже сказать вопиюще славянской, внешности: курносое лицо, светлые волосы, большие глаза.

– Навестить, что ли, кого едете? – спросил он, едва они тронулись с места.

– Да нет, снимаю жилье там, – осторожно откликнулся Костя. – Старая квартира дороговата.

Соврав, Костя повернулся к Лене и на всякий случай заговорщически ей подмигнул. Лена уловила игру и попыталась подмигнуть в ответ, но у нее это вышло неуклюже и смешно.

Бросив короткий взгляд через зеркало заднего вида на вещи пассажиров, водитель хмыкнул и недоверчиво мотнул головой.

– Че-то вещей маловато для переезда.

– А мы уже основное перевезли, – уверенно ответил Костя.

– А-а… – мотнул головой водитель. – Ну, в общем, выбор неплохой.

– В смысле? – не понял Костя.

– О месте.

– Каком?

– Ну каком, каком! Куда переезжать собрались.

Возникший невесть откуда светофор, словно наслаждаясь властью над жалкими четырехколесными насекомыми, резко сменил зеленый на красный, и водитель, чертыхнувшись, вдавил педаль тормоза. После чего закурил, выставив локоть в открытое окно. Слегка наклонил голову набок и посмотрел на шофера притормозившей по соседству белой «волги» с помятым крылом. За рулем сидел классический южанин. Его лицо не выражало ничего, кроме скуки. Словно почувствовав на себе взгляд, он повернулся и вызывающе посмотрел на водителя «девятки».

Тот равнодушно стряхнул пепел на улицу и продолжил:

– У меня там теща живет. Мы с женой к ней время от времени заезжаем. Чисто там, спокойно, и рож вот этих черных нет.

И в качестве комментария неожиданно показал смуглому шоферу «волги» язык.

Тот выдержал этот жест с хладнокровием римского патриция, а затем невозмутимо перевел глаза на дорогу.

Светофор в этот момент наконец разродился зеленым, и «волга» с нечеловеческим визгом рванула с места, с ходу меняя левый ряд на правый, блокируя тем самым дорогу «девятке». Теперь надо было либо пытаться вписаться в сплошной ряд проезжающих слева машин, либо ехать за проклятой «волгой», которая начала преднамеренно тащиться, как катафалк.

– Во! Видали? – закричал водитель «девятки», отчаянно давя ладонью на гудок, чтобы заставить «волгу» двигаться быстрее. – Уроды черномазые. Только и ждут, как бы тебе в жопу без мыла вставить!

– Ну, ты со словами-то поаккуратней, – одернул его Костя, покосившись на Лену, которая, впрочем, не очень следила за происходящим и занималась каким-то своим невнятным рукоделием.

– Ай, – с досадой отмахнулся водитель.

– Значит, говоришь, там чисто и спокойно?

– В смысле?

– Ну в районе, где теща твоя.

– Ну да, – буркнул водитель, с трудом выруливая на левую полосу и вдавливая педаль газа в пол.

– А говорят, там убийство было.

– Да ерунда, – поморщился водитель. – Порезали какого-то хачика. Правильно сделали. Воздух чище стал.

Костя больше ни о чем спрашивать не стал – прислонился виском к окну и принялся рассматривать пролетающие мимо дома и улицы. Постепенно глаза устали, и пейзаж превратился в размытое импрессионистское полотно: дома, улицы, повороты, светофоры, люди, дома, улицы, повороты, люди.

– Почти приехали, вон за тем домом и начинается, – неожиданно нарушил молчание водитель, и Костя резко отдернул голову от стекла, поняв, что, кажется, умудрился задремать.

– Здесь притормози, – сказал он, глянув на Лену и протерев слипшиеся глаза.

– Зачем? – удивился шофер. – Мы ж еще не приехали.

– Так надо, спасибо.

Лена, услышав знакомую фразу, оторвалась от своих дел, а шофер, недоуменно пожав плечами, притормозил у тротуара.

Расплатившись заранее приготовленными купюрами, Костя вылез из машины, вытаскивая за собой сначала сумку, а затем отчаянно карабкающуюся наружу Лену.

– Мы уже приехали, пап? – спросила она, оказавшись на земле и просовывая руки в лямки рюкзачка.

– Почти, – сказал Костя и перекинул сумку через плечо – та с глухим шлепком стукнулась об спину. Затем подмигнул Лене и шутливо-услужливо выставив в ее сторону локоть: – Я хочу с вами немного прогуляться, мадемуазель. Вы не против?

«Мадемуазель» засмеялась. Именно таким она любила папу больше всего. Правда, под руку брать не стала – локоть был слишком высоко, взяла просто за руку.

Они шли по улице, разглядывая дома и витрины магазинов. Улица производила унылое впечатление: асфальт был усыпан окурками и обрывками газет, урны у фонарных столбов и подъездов давились горами сваленного в них мусора, витрины магазинов, матовые от пыли и грязных разводов, словно мстя за невнимание к себе, отказывались отражать в мутных стеклах окружающую реальность. Людей, несмотря на дневное время, было мало. Через сотню метров прямо напротив подъезда очередной хрущевки показался киоск с шаурмой, и Костя вспомнил, что с утра ничего не ел. Внутри киоска темноволосый продавец с безразличным видом крутил вертел, на котором спрессованным чучелом висело мясо.

– Шаурму сделаешь? – спросил Костя и быстро глянул по сторонам, словно уже выполнял секретное задание.

– Не вопрос, – ответил продавец с легким южным акцентом.

– Ты хочешь чего-нибудь? – спросил Костя у Лены, хотя, кроме шаурмы, тут ничего и не готовилось.

Лена, поморщившись, помотала головой.

Кавказец, изредка кидая взгляды то на Костю, то на Лену, начал срезать ломти мяса с вертела. Костя слегка побарабанил пальцами по прилавку и, еще раз глянув по сторонам, потрепал стоящую рядом Лену по голове.

– Не боишься? – спросил Костя максимально дружелюбно у продавца, кладя сотенную купюру на прилавок.

– Чего? – как будто испуганно обернулся тот.

– Ну, говорят, тут микрорайон стремный. Скинхеды бродят, нет?

– Боюсь, – сразу успокоился кавказец и пожал плечами, – но здэсь меня не трогают.

Костя удивленно вскинул брови.

– Они всэ там, – махнул продавец в направлении, куда направлялись Костя с Леной, – а здэсь Москва.

– А там, значит, не Москва? – удивленно усмехнулся Костя.

– Там нэт, – угрюмо отрезал кавказец, укладывая мясо в хлебную лепешку.

– А тут что, граница, может, есть?

– Есть, – снова пропустив Костин сарказм мимо ушей, ответил продавец, – вон угол дома видишь?

И продавец своим длинным ножом ткнул в конец квартала.

Костя посмотрел в направлении ножа – метров через триста от киоска начиналась Щербинская улица.

– И что? – удивился он.

– Вот это и есть граница, – сказал продавец, то ли улыбнувшись, то ли оскалившись, и протянул дымящийся сверток из лаваша Косте. – А это, – крутанул он глазами по стенам своего киоска, – последний киоск с шаурмой перед границей. Блокпост!

И снова то ли улыбнулся, то ли оскалился.

До Щербинской оставалось пара сотен метров, когда Костя поймал себя на мысли, что они, точнее он (Лене-то было все равно) идет по улице с какой-то осторожной оглядкой, словно герой вестерна, которому пыльные улицы опустевшего городка грозят то ли внезапным выстрелом из-за угла, то ли топотом копыт за спиной. Чтобы снять напряжение, Костя мысленно улыбнулся этому сравнению, однако внутренняя пружина не желала распрямляться – казалось, они и впрямь подошли к невидимой границе. Он выкинул недоеденную шаурму в ближайший мусорный бак и облизал лоснящиеся от жира пальцы.

«Подозрительность к другим вызывает подозрительность у других к тебе», – подумал он и решил не вертеть головой в разные стороны, словно и впрямь оказался в тылу врага. Но фиксировать реальность все же надо было. Подойдя к угловому дому, он первым делом мысленно отметил видеокамеру, установленную на уровне третьего этажа. Камера сканировала местность, поворачиваясь то вправо, то влево.

«Очень мило, – мысленно усмехнулся Костя, – безопасность превыше всего».

Следующее, что зацепило его внимание, было лицо какой-то бабки, маячившее в окне первого этажа. Бабка смотрела на него и Лену, не только не боясь «обнаружить» себя, но даже, похоже, гордясь своим проницательным и недоверчивым видом.

«Вот и первый пограничник, – хмыкнул Костя. – Видеокамеры, видимо, недостаточно. Не удивлюсь, если бабулька ведет журнал наблюдений. Остается только гадать, что она в него запишет». Отметил он про себя и небольшой бетонный столбик на тротуаре – низ его был выкрашен в российский триколор.

«Атас, – подумал Костя, – только КПП не хватает».

Обойдя угловой дом, они свернули на Щербинскую улицу. Костя стал вглядываться в номера домов, ища нужный. Лена послушно шагала рядом, бормоча себе что-то под нос. Сначала Костя даже не понял, что его так удивляет в открывшемся ландшафте. Дома как дома, улица как улица. Но что-то в ней было не так. Только что? Первым делом он отметил зашкалившее за всякую норму количество российского триколора на балконах и в окнах домов. Это было непривычно, но не более. Затем бросил взгляд на стоящие вдоль улицы машины и отметил аккуратность, с которой они были припаркованы. Особенно бросались в глаза белая разметка на асфальте для упорядочивания паркующихся машин и отсутствие гаражей-ракушек, которыми кишит каждый московский двор. Столбики, новенькие ограждения для дворов, отсутствие граффити на заборах и домах. Все правильно, но что-то еще. И тут на помощь пришла Ленка.

Она как-то восторженно присвистнула и, дернув Костю за рукав, сказала:

– Пап, глянь, как здесь чисто.

Точно! Костя мысленно поаплодировал Ленкиной наблюдательности. «Смотри под ноги», – говорила мама. И была права. Вокруг действительно была чистота. Никаких переполненных мусорных баков, никаких пустых пивных бутылок, никаких газет. Улица почти что вылизана. Понятия о чистоте у Кости были московские, то есть относительные. Окурки на асфальте или брошенная банка пива давно не задевает глаз рядового москвича. Но то, что было здесь, походило скорее на элитный район европейского города, нежели на «чистую» московскую улицу. Бордюры газонов не просто покрашены, а покрашены идеально, безо всякой аляповатости, которой обычно грешат маляры – ни подтеков, ни пятен от случайно пролитой краски. Газоны аккуратно подстрижены, кусты подровнены. Самым же поразительным был асфальт. Это не классический московский асфальт, который трещит по швам при первых перепадах температуры, потому что при его укладке разворовывается все – от гравия до битума. Это гладкий асфальт, одна ходьба по которому доставляет удовольствие – можно было только вообразить, что чувствует водитель, двигаясь по нему на машине. Было и еще что-то, что не имело отношение к чистоте, однако зацепило внимательный глаз Кости. Это были велосипеды. Их было не очень много, но большинство из них стояло прямо около подъездов. Оставляли ли их на ночь – вопрос, но то, что их днем не волокли в свои квартиры – факт. Факт, во многом поразивший Костю даже больше асфальта.

В тот момент, когда Костя окончательно увяз в размышлениях по поводу странностей местного бытия, мимо них прошла женщина с коляской. Женщина посмотрела на Костю, перевела взгляд на Лену и, дружелюбно кивнув, сказала:

– Привет.

– Привет, – растерянно сказала Лена в ответ и, переглянувшись с Костей, удивленно вздернула плечами.

Костя ответил Лене тем же пожатием плеч и удивленной гримасой.

Они стояли перед своим новым домом.

X

Кроня только сейчас заметил, что идет по улице, зажав в руке пачку снятых со счета денег. Он на секунду притормозил и запихнул купюры в карман джинсов. Но и этот жест не смог вернуть его в реальность – он по-прежнему стоял в отделении Сбербанка и слышал то голос кассирши, то смех посетителей. В голову приходили один за другим варианты возможных ответов на это хамство. Каждый новый казался ему точнее и язвительнее предыдущего. Кажется, это называется «лестничным остроумием». В какой-то момент он вывел идеальную формулу поведения и даже на секунду задумался, а не вернуться ли ему обратно и не выдать этой гребаной кассирше прямо в лицо все, что он с таким упорством придумал. Но возвращаться не хотелось. И даже не потому, что он боялся физического отпора со стороны клиентов или новой волны смеха, а того, что ему придется снова увидеть тех, кто был свидетелем его жалкого лепетания, его унижения и даже, можно сказать, позора. Если бы ему была дана гарантия, что он больше никогда в жизни не увидит ни этих людей, ни кассирши, это бы его вполне устроило. Но с другой стороны, хотелось реванша… или мести… или возможности вернуть себе хотя бы часть того достоинства, которое сливочным маслом по горячей сковороде размазали об стенку при всем честном народе. Хотя, при каком, на хер, честном? Именно этот честной народ и принял самое живое участие в его позоре. Кроню мучительно раздирала классическая дилемма интеллигента: с одной стороны, острое желание набить морду обидчику, а с другой – осознание собственного бессилия и, стало быть, невозможности подобной мести. Второе неизменно оправдывается известной сентенцией «Вот еще – руки марать!», хотя «руки замарать» очень даже хочется. Хомо сапиенс тем и отличается от хомо не-сапиенс, что всегда найдет высокое оправдание собственному фиаско или слабости.

Кроня стиснул зубы (ну, или ему показалось, что стиснул) и двинулся дальше. В голову снова полезла мстительная чушь.

В детстве он часто мечтал покарать обидчика, придумывая самые ужасные варианты мести. Он не был кровожадным ребенком, но в мечтах ему очень хотелось увидеть обидевшего его, стоящим на коленях и молящим о пощаде. Он придумывал разные пытки, при помощи которых он получит необходимое удовлетворение. Познания в области пыточных методов он почерпнул в основном из книжек про Вильгельма Оранского и испанскую инквизицию. Особенно его впечатлила пытка «испанским сапогом», в результате которой так растягивались сухожилия ног, что потом человек больше не мог ходить. Но длилось это мстительное обдумывание недолго. На следующий день жажда мести уступала какому-то тупому равнодушию, и достаточно было обидчику проявить мало-мальскую доброжелательность по отношению к нему, как Кроня размякал, и грозная тень его воображаемой мести скукоживалась и исчезла в складках мозга до следующей обиды.

Однако сейчас он чувствовал себя ребенком, которому мучительно хотелось ворваться в сберкассу и, положив всех лицом в пол, в упор расстрелять кассиршу. Но он знал, что желание невыполнимо, и вздохнул. Похожие чувства он испытывал последний раз, когда попытался набить морду обманувшему его директору завода в Казахстане. При этом Кроня прекрасно понимал, что, не задержи его широкоплечая охрана еще на подступах к кабинету директора, ничего бы он не сделал – он в жизни никого никогда не ударил и с трудом себе представлял, как это делается. Скорее всего, он бы просто прорвался к директору, наговорил кучу несуразной интеллигентской чепухи и был выпровожен из здания дирекции примерно тем же макаром, каким и был выпровожен в реальности.

«Что за чушь? – думал Кроня. – С чего она вдруг прицепилась к моей фамилии? В конце концов, не всем же быть Ивановыми. Да наверняка в самой очереди были какие-нибудь татары или украинцы. И главное, никому не было до меня дела. Даже больше того, прямо описались от восторга от ее шутки про японку. До этого никто на меня никакого внимания не обращал, и вдруг. Значит, дело было только в фамилии. Ну, уж конечно, не в моей внешности – я похож на русского, даже волосы достались светлые от матери. Вот отец… отец – да, скуласт, даже немного раскос… если приглядеться. Ерунда какая-то…»

Но было еще что-то, что отчаянно бередило его сознание. То ли дежа вю, то ли сходность ощущений. Что-то было в его нынешнем ощущении знакомое, почти свежее. Но что? Кроня мысленно перебрал все события последних дней. Казахстан? Да нет. Там ему вообще не намекали на его инородность – благо фамилия не русская. Поезд? Да тоже нет – сосед был мрачноват, но вполне дружелюбен. Вокзал? Да вроде тоже. Стоп. И тут его буквально пригвоздило к остановившемуся под ногами асфальту. Это ощущение гадливого бессилия он испытал там, на вокзале, точнее на привокзальной площади. Он еще тогда побежал на маршрутку, которая шла до более удобной станции метро. На стоянке газелей всех мастей и видов он быстро нашел нужную. Шофер маршрутки стоял рядом со своим «железным конем» и курил в ожидании пассажиров. Кроня не стал сразу залезать внутрь, а только кинул сумку рядом с сидением шофера (благо, вещей у него было немного) – в основной салон садиться не хотелось, все будут через сумку переступать и спотыкаться, входя и выходя. Кроня спросил у шофера, когда тот поедет. Шофер ответил, что минуты через три. Кроня решил тоже закурить. Пока он курил, стоя у водительской кабины, маршрутка постепенно заполнялась пассажирами. Лишь на передние места никто не претендовал, видя опершегося о дверь маршрутки Кроню. Наконец водитель сделал последнюю глубокую затяжку, запустил бычок куда-то в небо и, выпустив струю дыма, полез в кабину. Кроня тоже бросил недокуренную сигарету и полез на сиденье, как вдруг чья-то загорелая рука его слегка отодвинула, а из-за спины донесся голос, полный мрачного южного акцента: «Здэс занято». В ту же секунду двое смуглых гастарбайтеров нагло вскарабкались в кабину, а Кронину сумку вручили опешившему владельцу и захлопнули дверь перед самым его носом. Кроня чертыхнулся (ну не в драку же ввязываться?) и полез в салон. Но и тут ему пришлось пропустить вперед четырех таких же гастарбайтеров, которые лезли с шумом и смехом (видимо, они были из одной компании с теми, кто пролез на переднее сидение). Кроня вскарабкался последним. Водитель закрыл автоматическую дверь и только тогда Кроня понял, что мест в салоне больше нет – последние заняли те четверо. При этом все гастарбайтеры громко переговаривались друг с другом на своем гортанном языке, смеясь и мотая головами. Кроме одного, который молчал и в упор смотрел на Кроню, словно ему было любопытно, что тот будет делать. А делать Кроне было положительно нечего – маршрутка тронулась, а он так и стоял у дверей, пытаясь ухватиться за какой-нибудь поручень. При этом русские пассажиры подавленно молчали, а эти «приезжие» вели себя так, словно были у себя дома. И всю дорогу до метро Кроня чувствовал во рту горький привкус унижения и страха – вернувшись в Россию, он вдруг оказался иностранцем. Чужим.

Теперь этот привкус вернулся. И с той стороны, с какой Кроня его совсем не ждал. Теперь он вдруг оказался чужим и для «своих».

Погруженный в свои мысли, он только сейчас вспомнил про невропатолога, которого хотел навестить на предмет нывшего позвоночника, про отца, которого вечером должна привезти родственница, и про телефонный номер, который ему дал хороший знакомый. Последнее касалось новой работы, которая была бы очень кстати, учитывая, что Кроня недополучил половину из обещанных ему в Казахстане денег. Вспомнил он и про визитную карточку Кузнецова, соседа по купе (жена – двое детей – Киргизия), но ужасно не хотелось, едва вернувшись домой, тут же собирать вещи и снова лететь за границу.

«Остановимся пока на первом варианте», – подумал Кроня.

Он на ходу достал мобильный и стал перебирать занесенные номера, пока не наткнулся на нужный. Владимир Степанович Еремин.

«Вот у этого точно проблем в сберкассе не будет», – с горечью подумал Кроня и, присев на ближайшую лавочку, набрал номер.

В трубке после нескольких гудков раздалось какое-то шебуршание, а затем суровое «Алё».

– Э-э-э, Владимир Степанович? – спросил Кроня, все еще нервничая после неприятного инцидента в сберкассе и потому отстукивая правым ботинком – то пяткой, то носком – невнятный ритм.

– Я вас слушаю, – отозвался мужчина.

– Видите ли, меня зовут Кирилл… э-э-э. – Фамилию лучше опустить пока, подумал Кроня. – Мне ваш телефон дал мой знакомый, Андрей Хлебников.

– А-а... Да. А кто это? А-а. Да. Вспомнил. Нет, не вспомнил. Какой? Ах, этот. Да. И?

– Ну, собственно, – прорвавшись сквозь поток междометий и частиц, продолжил Кроня, – он говорил, что. В общем, я, видите ли, инженер. Занимаюсь расчетами.

– А! Да-да, точно. Хлебников мне говорил. Говорил. Очень хорошо, что позвонили. Вообще-то мы хотели его взять, но он работает на какую-то арабскую фирму и очень занят.

«Ага, щаз, – подумал Кроня, – арабскую фирму». Он-то прекрасно знал, что Хлебников давным-давно занимается нелегальной продажей оружия каким-то террористам. Но, видимо, на всякий случай, поддерживает имидж инженера по своей специальности – мало ли, как судьба повернется.

– А если не секрет, что за объект? – спросил Кроня, опустив свои соображения по поводу Хлебникова.

– Я не знаю, чем вы занимались, но мы говорим о довольно большом развлекательном комплексе – это и сеть бутиков, и парк, и бассейн. У нас подбирается довольно сильная команда, я буду рад, если вы присоединитесь. Специалисты нам нужны.

– Ну-у... – протянул Кроня, вкладывая в это загадочное «нууу» вопрос о зарплате. Как, ни странно, Еремин быстро расшифровал Кронино мычание.

– Насчет финансирования не беспокойтесь. Никаких задержек, никаких провалов и простоев. Если хотите конкретики, то подходите ко мне в офис, ну, скажем, на неделе, в любое время, и мы с вами обсудим детали. Только позвоните предварительно.

– Хорошо, приду.

– Приходите. Поговорим, побеседуем, пообщаемся.

В устах Еремина эти глаголы прозвучали как три совершенно разных действия.

– Ладно. Конечно.

– Кстати, наш офис находится в центре, но объект будет за МКАД. Вы москвич?

– Да, – ответил Кроня, хотя вопрос его почему-то покоробил – ему уже в любом вопросе мерещился скрытый подвох типа «Что означает ваша фамилия?».

– А где живете? – продолжил все тот же бодрый голос Еремина.

– На Щербинской улице. А какая, простите, разница? – спросил Кроня, чувствуя, что под левым глазом начинает дергаться лицевой нерв.

В трубке раздался смех.

«Та-а-ак, – подумал Кроня с раздражением, – сначала смеялись над моей фамилией, теперь над адресом. Если так и дальше пойдет, слова в простоте сказать нельзя будет».

– А что, собственно, смешного? – спросил он, нервно проведя рукой по лицу, словно смахивая это неприятное ощущение под глазом.

– Да нет, ничего, простите, – кашлянув, ответил Еремин. – Это я так. Думаю, когда мы с вами встретимся, это будет для вас приятным сюрпризом. Вы сами поймете.

– Ну хорошо, – сказал Кроня, мысленно пожимая плечами. Каким «сюрпризом»? что я пойму?

– Вы простите, Кирилл… э-э-э… не знаю вашего отчества.

– Николаевич.

– Кирилл Николаевич, вы простите, мне надо бежать. Буду ждать вашего звонка. Договорились? Всё. Удачи.

– Да, до свидания.

«Мутный какой-то», – подумал Кроня и, отключив трубку, откинулся на спинку лавочки. Оглядел с детства знакомую улицу и дома, что высились перед его глазами. Нерв под глазом утих, и Кроня сделал глубокий вдох и выдох, стараясь переключить мысли на что-нибудь отстраненное.

И это «что-нибудь» не заставило себя ждать, ибо чем больше Кроня вглядывался в знакомый пейзаж, тем больше его в нем что-то смущало. Дома как дома, деревья как деревья. И тут он понял. В окнах и на балконах, превышая все мыслимые нормы и пределы, висели российские флаги. В таком количестве они придавали дому какой-то южный колорит, словно все балконы и лоджии были завешены сушащимся бельем.

«Странно, – подумал Кроня, – наверное, какой-то праздник сегодня. Может, день России, нации или еще что-нибудь. Так, может, сегодня день подъема национального самосознания? А когда самосознание поднимается, надо срочно опустить тех, кто это самосознание не заслужил, то есть всяких аринбековых типа меня. Может, просто в этом дело, так сказать, юмор ситуации. У них какой-то праздник, а тут появляюсь я.»

Кроня почувствовал, что еще немного – и начнет оправдывать обидчиков.

«Ну и хрен с ними, – разозлился он. – Вылечу спину, приедет отец, пойду работать, а все остальное не важно».

Он хлопнул руками по коленям и встал с лавочки.

Он еще не догадывался, что именно это «все остальное» и важно. Очень даже.

XI

Они вошли в квартиру. Первым Костя, за ним Лена. На первый взгляд их новое жилище производило приятное впечатление, по крайней мере прихожая.

Костя поставил сумку на пол.

– Ну, как тебе наша берлога? – снимая куртку и помогая раздеться Лене, спросил он.

– Сейчас посмотрим, – сказала Ленка, стягивая ботинки. А затем зашлепала по коридору, заглядывая во все двери по пути следования. – Та-ак... Это спальня. Это будет моя комната. Ой, пап, смотри, тут ванна совсем-совсем новая.

– Ванна или ванная?

– А какая разница? – удивилась Лена.

– Ванна – это ванна, а ванная – это комната, где находится ванна.

Костя разулся и двинулся по коридору вслед за Леной.

– Смотри, тут даже ключ есть, – сказала Ленка, показывая на ключ в двери. – Запирается, значит.

– Значит, запирается, – сказал Костя и, потеряв интерес к ванной, прошел на кухню. Кухня была новенькая: плита, холодильник и стиральная машина блестели так, словно с них только что сняли упаковочную бумагу.

– Слушай, Ленок, – сказал он, включая холодильник.

– Что? – донесся откуда-то из глубины квартиры Ленкин голос.

Костя отодвинул занавеску и глянул в окно. Из подъезда в этот момент вышли две бабульки, которые тут же уселись на лавочку и принялись, по всей видимости, сплетничать. Мимо женщин прошагал дворник. Он, видимо здороваясь, кивнул им головой. Те кивнули ему в ответ.

– Что-о-о? – нетерпеливо повторила свой вопрос Ленка.

– Ты знаешь… я схожу в магазин, куплю чего-нибудь поесть, лады? А то тут шаром покати.

– Хо-ро-шо, – негромко, но отчетливо ответила Ленка.

Костя задернул занавеску и вышел в коридор, заглянув по пути в Ленкину комнату.

Лена сидела на кровати, доставала игрушки из рюкзачка и раскладывала их в одной ей ведомом порядке на подушке.

– Я пошел, ок? – сказал Костя, проверяя наличие бумажника в кармане.

– Ага, – не поворачиваясь, кивнула та, увлеченная своим «пасьянсом».

– Ле-ен, посмотри на меня.

Лена обернулась.

– Как я тебя учил?

– Дверь никому не открывать, к телефону не подходить, с незнакомыми людьми не говорить, – заученной скороговоркой выпалила та.

– А мобильный?

– А-а! – спохватилась Ленка и забавно стукнула себя ладонью по лбу, – вот я дура набитая!

Она порылась в рюкзаке и наконец достала мобильный телефон.

– Если что, нажать долго цифру один, это будет звонок тебе, – сказала она, засовывая мобильный в нагрудный карман рубашки.

– Верно, – сказал Костя и, подмигнув, подошел к входной двери.

Там он несколько раз дернул ручку и повертел ключом, проверяя надежность замков.

– Ле-ен! – крикнул он, щелкая верхним засовом.

– Что? – выглянула из комнаты Ленкина голова.

– Защелку видишь? На нее закроешь.

– Ок.

– И еще. Всегда смотри в глазок. Если все нормально, я буду стучать в дверь. А если звоню, значит, дверь ты не открываешь, даже если за ней я. Ты поняла?

Лена снова кивнула.

– Повтори, – тем не менее, сказал Костя.

– Смотреть в глазок. Тебе открывать, только если ты стучишь. Если звонишь, не открывать.

– Молчать и не открывать.

– Молчать и не открывать.

– Молоток, – сказал Костя и вышел на лестничную клетку. Закрыв за собой дверь, он замер на пару секунд, прислушиваясь. Наконец скрипнул засов, и, удовлетворенный этим звуком, Костя побежал вниз по лестнице.

Продмаг он обнаружил довольно быстро, хотя понятия не имел, где тот может находиться. «Боевая интуиция в бытовых условиях», – усмехнулся он про себя. Внутри магазина было темно и прохладно. Однако чистота, на которую он обратил внимание, когда впервые оказался в районе, и здесь бросалась в глаза. При этом она довольно резко контрастировала с обшарпанностью как внешнего, так и внутреннего убранства магазина. Скажем, стекло, за которым лежали так называемые скоропортящиеся продукты, было, видимо, треснувшим, так как аккурат в центре него тянулась коричневая полоска скотча, но при этом оно было выдраено до такой степени прозрачности, что, казалось, скотч висит в воздухе. Пол состоял из холодных каменных плит, которые были местами продавлены или стерты, но и их чистота не оставляла сомнений. Костя поздоровался с молоденькой продавщицей, которая ответила Косте со всей вежливостью, на какую была способна.

Пока он рассматривал витрину, отмечая про себя довольно высокие цены – такие и в центре-то не везде встретишь, – в магазин вошел молодой парень лет девятнадцати. Он бросили мимолетный взгляд в сторону Кости, поздоровался с продавщицей и попросил пачку сигарет. Та положила пачку на прилавок и ловким движением пробила сумму в кассовом аппарате. Парень еще раз мельком глянул на Костю и добавил, кладя сотенную купюру на прилавок.

– Ну и чипсов вон тех для ровного счета.

В этот момент дверь магазина отворилась и в проеме возникла голова еще одного парня, который свистнул в сторону покупателя и негромко окликнул того.

– Бублик! Буб-лик!

Парень у прилавка обернулся.

– Чего?

– Около двенадцатого во дворе жигуль с клиентом, – произнесла голова малопонятную фразу, бросила короткий взгляд на Костю и исчезла.

Парень тотчас схватил пачку сигарет и, крикнув продавщице «спасибо», выбежал за приятелем.

– Эй, а чипсы? – спохватилась продавщица, держа в одной руке сотенную купюру, а в другой маленький пакетик чипсов.

Костя на секунду замешкался, но затем быстро сориентировался.

– Эй, парень! – крикнул он давным-давно испарившемуся покупателю. Затем подбежал к прилавку и выхватил пакет с чипсами из рук застывшей продавщицы. – Давайте я отдам.

Прежде чем продавщица успела опомниться, Костя пулей вылетел из магазина. Для виду еще раз крикнул «Э-эй!», хотя не сразу сообразил, в какую сторону побежали те двое. А когда заметил, сунул чипсы в карман и рванул следом.

Зачем он бежит за ними, он еще толком не знал, но чувствовал, что так надо. Еще во время службы в Чечне он, будучи фактически неопытным пацаном, принимал решения, который впоследствии оказывались не просто правильными, а зачастую единственно правильными. Естественно, эти решения касались только его самого – переубедить командира на основании одних смутных ощущений он не мог. Но именно у него был почти собачий нюх на подозрительные машины, следовавшие через их блокпосты, именно он, когда их отряд оказался отрезанным от лагеря, интуитивно вывел людей из окружения. Сам он объяснял это простым везением, но в глубине души знал, что везение бывает разным – одно требует бездействия, другое действия. Его везение было всегда от действия – он чувствовал, что надо сделать. Бывали, конечно, и проколы. И самый большой из них сейчас висел неподъемной гирей на его сердце – это была его поездка в Казахстан и смерть Вероники. Конечно, от поездки он не мог отказаться, начальству виднее, да и вряд ли его отказ смог бы спасти Веронику – тут уже было ее невезение, – но все-таки не думать об этом он не мог. Даже сейчас.

Костя прыгал через какие-то палисадники, прикрывая лицо от веток, нырял в узкие проходы между гаражами, обегал припаркованные машины. Он не собирался догонять тех двоих – ему было важно не упустить их из виду. Но через пару минут, вынырнув из-за угла очередного дома, Костя понял, что забег подошел к концу: ребята стояли у потрепанного жигуленка и разговаривали с водителем – кавказцем лет сорока, который переминался с ноги на ногу и нервно поглядывал на окна дома.

– Ты чего, чебурек, адресом ошибся? – спросил тот, который покупал сигареты, и легонько толкнул кавказца ладонями в грудь.

Тот, и без того прижатый спиной к машине, вжался в корпус жигуленка.

– Я тебя спрашиваю, – повторил свой вопрос парень. – Слышь, Димон, он по-нашему чучмекает?

– Э-эй, погоди, – сказал кавказец и поднял руки, как бы сдаваясь. – Что такой злой? Я уеду сейчас. Друга дождусь и уеду.

– Нет у тебя здесь друзей, и не будет. Садись в свою калымагу и уебывай – на первый раз прощаем. Мой русский ферштейн?

Кавказец понимающе закивал головой, но при этом остался стоять как стоял.

– Ты че, лаваш, оглох?! – разозлился второй парень и толкнул кавказца в грудь.

– Зачем бьешь? – вскрикнул тот, морщась и потирая грудь. Затем развернулся к машине, начал открывать дверь. При этом движения его были медленными, а сам он все время поглядывал в сторону подъезда.

– Я не пойму, Бублик, он че, тупой, что ли? – разозлился Димон. – Че он туда пялится? Реально кого-то ждет?

– Да кого ему здесь ждать? – пожал плечами второй.

– Все, все, уезжаю, – забормотал кавказец, однако, несмотря на открытую дверь машины, все еще не торопился садиться за руль.

– Ну ты, бля, в натуре тормоз, – не выдержал Димон и со всего размаха ударил кулаком по боковому заднему стеклу машины. Стекло разлетелось брызгами осколков.

«Кастет», – подумал Костя и невольно дернулся вперед, но удержался – еще не вечер.

– Эй, ты что? – закричал кавказец, схватившись за голову.

– Так понятнее? – зло спросил Димон.

Кавказец посмотрел на разбитое стекло, затем на Димона и вдруг, пронзительно заверещав «Тейму-у-ур!», бросился на обидчика с кулаками.

Теперь уже завязалась вполне конкретная потасовка.

Костя снова дернулся, но только инстинктивно. По опыту он знал: вмешиваться в драку надо только тогда, когда точно знаешь, на чьей стороне будешь драться. Если же хочешь корчить из себя миротворца, тебя просто пырнут ножом сразу с двух сторон, и больше ничего. Миротворец в драке – первый враг для всех.

В этот момент из подъезда дома выбежал мужчина – по всей видимости, тот самый «Тейму-у-ур!», которого так отчаянно звал владелец жигуленка. Он, не раздумывая, бросился к машине и в мгновение ока расцепил боровшихся – тем более что комплекция у него была более чем внушительная. Впрочем, очевидно, массовая драка в планы кавказцев не входила, и потому водитель, вскочив на ноги, быстро нырнул в машину и завел мотор. При этом он что-то крикнул Теймуру, видимо, торопя того. Но Теймур, на которого насели сразу оба парня, оступился и упал. Водитель, чертыхаясь на своем языке, выскочил из машины с монтировкой в руке. Первым же ударом он заехал в голову Бублику, и тот, охнув, завалился набок, держась руками за окровавленный череп.

– Пора, – шепнул сам себе Костя и, выскочив из укрытия, понесся к дерущимся.

Как раз в этот момент Теймур сбросил с себя вцепившегося в спину Димона, и тот оказался лежащим на асфальте прямо у ног водителя. Защищаться ему было нечем. Водитель же размахнулся монтировкой, чтобы нанести, по всей видимости, финальный удар в этой драке. Именно в эту секунду к нему подскочил Костя и несколькими ударами отбросил к машине. Выпавшая из рук водителя монтировка зазвенела, упав на асфальт. Едва опомнившись, водитель забрался в машину, а Теймур, поняв, что подошла профессиональная подмога, запрыгнул на заднее сиденье и хлопнул дверью.

Машина, неуклюже дернувшись и взвизгнув лысыми покрышками, рванула с места, выпустив едкую струю выхлопного газа. В самый последний момент Димон схватил с асфальта монтировку и со всей силы бросил ее в уезжающий жигуленок. Но монтировка, пролетев мимо машины, с глухим стуком упала на газон.

Димон, видимо, обессиленный этим последним броском, стоял, наклонившись вперед, и тяжело дышал. Восстановив сбитое дыхание, он стянул с правой руки кастет и стал разминать затекшие пальцы.

– Суки, – держась за окровавленную голову и пытаясь встать на ноги, сказал Бублик.

Костя протянул руку и помог тому подняться с земли.

– Живой?

– А-а, нормально, – отмахнулся тот. – А ты вообще кто?

– Твой ангел-хранитель.

– Да? – усмехнулся тот. – У меня ангел-хранитель в секцию карате ходит?

– Ангелы не ходят, – сказал Костя, – ангелы летают.

Все трое отошли к детской площадке и уселись на скамейку. Первым закурил Бублик. Время от времени он мотал головой, стряхивая с волос кровь, как собака воду.

– Тебе б в травмпункт, – сказал Костя, сам закуривая.

– А-а, – вытирая окровавленные руки прямо о джинсы, ответил тот, – нормально. Это ж голова, там, даже если поцарапаешься, крови будет море.

– Что это вы не поделили? – спросил Костя, выпуская струю сигаретного дыма.

Парни едва заметно переглянулись, но от Костиного внимания это не ускользнуло.

– Что? Типа странный вопрос? – спросил он с наигранным удивлением.

– Живешь здесь? – спросил Димон.

– Ну да… только переехал. В 15-м по Щербинской.

– А-а... ну, у нас, знаешь, просто этих здесь нет.

– У нас здесь визовый режим, – засмеялся, ощупывая голову, Бублик.

– Этих – это кого? – спросил Костя.

– Кого, кого, хачей нерусских, кого ж еще? – удивился тот и добавил: – Я, кстати, Бублик. А это – Димон.

– Бублик? – переспросил Костя.

– А тебя что, фамилия интересует? Ну Черняев.

– Да ладно, – усмехнулся Костя. – Мне-то что?

– А тебя как звать?

– Костя.

– А ты грамотно тому чурке въехал. Правда каратист, что ли? – спросил Бублик после паузы.

– Ага. В кружок ходил.

– Кройки и шитья? Понятно. Слушай, Костя, – сказал Бублик, вставая, – я, кажись, правда, протекаю слеганца… мне это… надо пойти… перебинтоваться...

– Завтра у Геныча на тусне будешь красавцем, – засмеялся Димон.

– Это точно, – хмыкнул Бублик.

– Что за тусня? – спросил Костя со скучающим видом и потянулся для пущего эффекта.

– Да так... – неопределенно ответил Бублик, – обычная тусовка. Пиво, водка, потанцуем.

– А-а... закрытая вечеринка, – понимающе кивнул Костя и кинул бычок в урну.

Бублик переглянулся с Димоном. Димон пожал плечами.

– Да нет, – сказал Бублик после паузы. – Если хочешь, приходи.

– Это куда?

– А ты у любого спроси, тебя скажут, – сказал Бублик. – В Рыбьем переулке в девятиэтажке. На первом этаже, там увидишь. Вечерком завтра и подгребай.

– Спасибо, может, зайду. Но не обещаю.

Димон встал вслед за Бубликом и протянул руку Косте.

– Ну спасибо. Держи краба.

Костя пожал руку Димону, не вставая. Бублик хотел было тоже протянуть руку, но, заметив, что она вся в крови, просто кивнул головой на прощание.

Когда они отошли на пару метров, Бублик вдруг обернулся.

– Слушай, ты ж в магазине был, я помню. Как ты здесь-то нарисовался?

Костя посмотрел на Бублика и заметил, что, несмотря на усмешку, взгляд у того был напряженный.

– Ты чипсы забыл, – сказал Костя и достал из кармана шуршащий пакетик.

– А-а, – сказал Бублик уже более дружелюбно и вернулся к скамейке. – Прям мать Тереза. И от смерти спас и накормил. Лан, спасибо.

Проводив глазами новых приятелей, Костя опомнился и вскочил на ноги.

«Вот черт! Ленка ж дома! За хлебушком сходил, называется».

И, озираясь, попытался сориентироваться в пространстве.

XII

А. ПЕРЕВЕРЗИН – ГЛАВЕ НАРКОМПРОСА А. ЛУНАЧАРСКОМУ

25 сентября 1919 года

Уважаемый Анатолий Васильевич!

Сейчас, когда книгами топят буржуйки, музеи превращены в складские помещения, а знаменитый возглас римской черни «Хлеба и зрелищ!» впору перефразировать в «Хлеба и еще хлеба!», вероятно, кажется странным и нелепым писать жалобные письма о каких-то раядах, раскопках, исторических изысканиях и пр. Но ситуация складывается критическая, если не сказать катастрофическая. Мы с таким трудом возобновили работу по исследованиям политического центра племени раядов и добились таких больших успехов за малые сроки, что бросать все сейчас кажется немыслимым. Но и проводить дальнейшую работу невозможно. Какие-то люди из ВЧК постоянно вмешиваются в нашу работу, дергая людей с поводом и без повода. Повод им, впрочем, дает некто господин Биркин (увы, не знаю имени-отчества сего государственного мужа), председатель то ли ревкома, то ли профкома, то ли рабкома (в этой новой терминологии я, простите, не силен), постоянно пишет доносы, в которых именует нас не иначе как «околокадетскими прихвостнями» и обвиняет в контрреволюционной деятельности, мотивируя это тем, что мы своими раскопками мешаем работе их антирелигиозного кружка. В чем заключается их работа и чем, собственно, мы им мешаем, я, сколько ни переписывался с Биркиным, выяснить так и не смог. Возможно, это удастся Вам.

Люди мои и так работают на голом энтузиазме. Я не могу добиться для них элементарных вещей, хотя речь не идет о чем-то исключительном, поверьте.

Племя раядов имеет важное историческое значение. Только сейчас мы наконец подошли к пониманию не просто бытоустройства, но и психологических особенностей этого племени. Не хотелось бы раздувать сенсацию на пустом месте, но на данном этапе я ищу подтверждения своему предположению о том, что племя раядов могло оказаться напрямую связанным с российской государственностью. Дело в Рюрике, который, согласно общепринятой теории, положил всему начало. Однако происхождение Рюрика (и его сподвижников) до сих пор вызывает жаркие споры в исторической среде. Я пока не смею утверждать, что Рюрик был напрямую связан с раядами, однако приблизительный анализ некоторых исторических документов (точнее, их переосмысление в свете обнаружения раядов) указывает на то, что одна часть раядов после какой-то пока необъяснимой катастрофы действительно направилась в сторону Великого Новгорода. И было это именно в то время, когда там появились так называемые «варяги». Впрочем, это пока всего лишь теория. Но надо двигаться дальше.

Если же работа прекратится, продолжить ее будет некому. Хотелось бы в завершение сказать что-то высокопарное насчет не прощающих потомков, но в случае остановки работы потомки ни простят, ни не простят, потому что просто ничего никогда не узнают.

К письму я прикладываю список с перечислением того, что нам жизненно необходимо для продолжения этой важной государственной работы.

С уважением и надеждой, профессор Александр Переверзин.

В. ЛЕНИН – А. ЛУНАЧАРСКОМУ

15 октября 1919 года

Т. Луначарский,

Ваше письмо прочитал. Относительно первого пункта и профессора Переверзина. Вы пишете: «Племя, которое он изучает, может стать существенным подспорьем в нашей революционной деятельности. Теория о том, что основы российской государственности заложили люди, жившие на территории Москвы, перекликается с антинорманнской теорией Ломоносова, отрицавшей западное происхождение Рюрика». А затем приводите мои собственные слова о том, что «положение на идеологическом фронте не столь безоблачно, чтобы сейчас расшвыриваться кадрами, могущими (по крайней мере, на данном этапе) принести пользу делу большевицкой революции». Да, я готов повторить, что нам не следует отталкивать тех, кто пока (подчеркиваю, пока) шагает с нами в ногу.

Однако, похоже, мы по-разному трактуем понятие «идеологического фронта». В то время, когда большевики яростно кричат об интернационале, мировой революции и объединении всех пролетариев, вы призываете поддержать профессора Переверзина, который фактически пытается доказать обособленность и «национализм» российской государственности. Было бы хорошо, если бы профессор понимал важность момента и перестал заигрывать с «националистическими» идеями.

Помощь, впрочем, оказать ему надо. Интеллигенцию необходимо приучать к революции, как дикую свинью приучают к жизни в зоологическом саду. Приучать и приручать.

Для большей ясности я бы хотел процитировать собственные слова о том, что интеллигенция, в силу своей природной склонности к национальной буржуазности и отрицанию интернациональной антибуржуазности пролетарской революции, скорее интернационально антиреволюционна, нежели национально антибуржуазна. Думаю, яснее уже не скажешь.

P. S. Что касается вашего ходатайства о помиловании академика Г. Учудина, ничем не могу помочь. Верховный ревтрибунал под председательством заместителя председателя ВЧК И. К. Ксенофонтова приговорил его к 10 годам заключения до окончания Гражданской войны за связь с т. наз. «Союзом возрождения России». Союз этот наконец прекратил свое жалкое и вредное существование. И именно благодаря усилиям работников ВЧК (которых Вы, кажется, не очень жалуете) был уничтожен и растоптан этот рассадник контрреволюционной заразы, этот уродливый отросток буржуазного прошлого, паршивое кадетское сборище, в котором всякая интеллигентская сволочь и примкнувшие к ним околокадетские недобитки, подобно вшам, откладывали свои яйца в еще неокрепшем организме нового социалистического государства.

P. S. Кстати, как Вы питаетесь? Не забывайте про свежие овощи и фрукты.

В. И. Ленин (Ульянов)

А. ПЕРЕВЕРЗИН – Е. ВИНОГРАДОВУ

25 октября 1919 года

На меня постоянно давят какие-то, мягко выражаясь, околонаучные органы с требованием выступить с моей теорией о раядах. При этом их совершенно не интересуют детали и историческая важность моего открытия. Им нужно, чтобы я объявил раядов первыми большевиками, а Раяд – первой трудовой коммуной. И я не шучу и не преувеличиваю. А ведь факты, которыми я на данный момент располагаю, гораздо глубже и интереснее всех их идиотских лозунгов. Более того, буквально на днях я пришел к выводу, что раяды были племенем почти неорганизованным и при этом, четко делящимся на определенные, если хотите, сословия. Мне удалось обнаружить зачатки философии и литературы среди немногочисленных документов, оставшихся после исчезновения племени. Дешифровать эту клинопись пока затруднительно, однако там присутствуют и рисунки, которые свидетельствуют о подобной культуре. Самое же удивительное, что среди всех этих безусловно самобытных записей встречаются знаки, отсылающие нас к рунам аваров (то есть представителей тюркской группы), византийцев, а также еще нескольких различных этносов и народностей. Что, конечно, не могло не вызвать у меня изумление. Более того, среди найденных нами предметов обнаружены монеты с изображением византийского императора Юстиниана I, бронзовые височные кольца (идентичные тем, что принадлежат культуре кривичей), а также традиционные предметы обихода булгар, скифов и даже древних персов.

Иными словами, разнообразие, которое предстало моему взгляду, просто потрясает. Каким образом все это сосуществовало в этом едином организме, именуемом раядами, мне пока не понятно.

Теперь о главном. В записях средневекового летописца, известного под именем Феоктист, в той части ее, где он говорит о кривичах, мне удалось найти интересный абзац, который ранее интерпретировался иначе, чем интерпретирую его я.

«В 582 г. предводитель племени кривичей Ярослав попытался захватить Город. Однако так и не смог найти никого, кому бы мог объявить о пленении – у жителей Города не было ни князей, ни каких-либо иных вождей. В итоге он был вынужден довольствоваться лишь сожжением изб и захватом домашнего скота. Когда же Ярослав собрался покинуть Город, оказалось, что большая часть его войска разбрелась по поселению, решив остаться в Городе, ибо, как сказал удивленному Ярославу один из его сподвижников: "Зело люб духу нашему вольный живот жителей сих"».

Традиционно считалось, что речь идет о вятичах, с которыми кривичи не всегда ладили, однако среди упоминаний о вятичах нет и не было никаких упоминаний ни о каком «Городе». Сопоставив некоторые факты, я пришел к выводу, что только об одном городе здесь могла идти речь, а именно о Раяде. Более того, этот эпизод как нельзя лучше характеризует или, точнее, объясняет те находки, о которых я писал Вам выше.

С нетерпением жду Вашего мнения,

Ваш А. Переверзин.

XIII

Электричка неслась, буравя змеиным телом немое и безвоздушное пространство ночи. Она содрогалась всем своим расшатанным существом, но упрямо следовала логике проложенных для нее рельсов. В вагоне электрички, трясясь в унисон, сидело четверо: пожилая женщина, супружеская пара и мужчина лет сорока. Все они, как и полагается незнакомым людям, находились в разных отсеках, занимаясь каждый своим делом. Пожилая женщина то и дело поправляла сползавшие от тряски очки и ловкими, почти механическими движениями заполняла бесконечные клеточки нехитрого кроссворда. Супружеская чета, сидящая через отсек от нее, почти в самом центре вагона, устало дожидалась своей остановки: мужчина смотрел в окно, женщина читала дамский роман. Изредка она вскидывала глаза на мужа, словно проверяя, на месте ли он, а затем, успокоившись, снова погружалась в чтение. Четвертым пассажиром был мужчина в самом конце вагона. Он спал, уткнувшись в угол, надвинув широкую кепку на лицо и скрестив на груди руки. Время от времени его расслабленное тело сползало вниз, и тогда, вздрогнув, он приподнимал кепку, обнажая смуглое лицо с глубоко посаженными глазами, озирался, вглядывался в окно, смотрел на часы, а затем снова надвигал кепку на глаза и засыпал.

Неожиданно двери вагона резко раздвинулись, и в вагон стали неторопливо входить молодые ребята. Их было человек восемь. Но входили они не поодиночке, а как будто все сразу, оттого возникало ощущение, что их больше, чем есть на самом деле. Некоторые из них были в куртках с капюшонами, некоторые в темных майках. Объединяло их одно – выбритые наголо головы. Пожилая женщина, сидевшая к распахнувшимся дверям спиной, оторвалась от кроссворда и обернулась, но, встретившись взглядом с молодчиками, ссутулилась и поспешно уткнулась в журнал. Обернулся и скучающий мужчина, смотревший до этого в окно. Жена, сидевшая лицом к вошедшим, цыкнула на него, и он послушно вернулся к пролетающим за окном телеграфным столбам и деревьям. Единственным, кто никак не отреагировал на появление новых пассажиров, был мужчина в кепке, спавший в дальнем углу.

Вошедшие шли по вагону, не переговариваясь, лениво глядя по сторонам. Они миновали любительницу кроссвордов, почти не удостоив внимания, затем прошли мимо супружеской пары. Дойдя до мужчины в кепке, они сначала остановились, а после начали располагаться кто рядом с мужчиной, кто напротив. Один даже залез на спинку сиденья. Все это они проделали с исключительной деликатностью, явно не собираясь будить мужчину раньше времени.

Заметив их интерес к спавшему мужчине, женщина, читавшая дамский роман, приподнялась и легонько дернула мужа за рукав.

– Лёш, пойдем, нам выходить скоро.

Лёша был мужчиной довольно крепкого телосложения. Он сначала отмахнулся от ее суетливой руки, но затем тихо чертыхнулся и видимо, не желая лезть на рожон и используя давление жены как неприятную, но вынужденную необходимость, последовал примеру выходящей в проход супруги. Они двинулись к противоположному концу вагона. Следом за ними встала и пожилая женщина. Через минуту в вагоне остались только спящий мужчина в кепке и окружившие его ребята.

– Алло, чурка деревянная, – сказал тот, кто сидел напротив мужчины и был в компании за главного. Он легонько пнул спящего в ногу и сдернул кепку.

Почувствовав отсутствие головного убора, мужчина сонно ощупал голову, чем вызвал хохот у всей компании. От громкого смеха мужчина мгновенно открыл глаза и испуганно уставился в лицо сидящего напротив. Лицо это ничего хорошего не предвещало. Точнее, оно предвещало исключительно нехорошее. Сон как рукой сняло. В ту же секунду он дернулся, попытался вскочить, раздался треск рвущейся материи, и он тут же рухнул обратно на сиденье – чья-то рука крепко держала воротник его куртки. Компания снова загоготала.

– Ты поездом не ошибся, урод черножопый? – спросил сидящий напротив почти добродушно, даже нарочито ласково. – Это не Махачкала—Тбилиси. Это Москва– Калуга. – Он поднял глаза на открытую верхнюю створку окна и добавил: – А то, ну если ты вдруг ошибся, мы можем тебя пересадить.

Эта реплика в соединении с растерянным видом пассажира вызвала очередной взрыв хохота.

Главный подмигнул сидящему на спинке и тот, ловко прощупав куртку мужчины, выудил из внутреннего кармана несколько документов и передал главному. Тот первым делом принялся листать паспорт.

– Та-а-ак, – протянул он, – Холамлиев Михаил Юсупович. Смотри-ка, имя русское себе приделал. Для конспирации. А это у нас что? Права? Машина, значит, имеется? А ездишь на электричке. Чего это?

– Погодите, – слегка заикаясь, но без малейшего акцента заговорил мужчина. – Я сейчас объясню... Машина есть… просто сломалась.

– Знаем, как она сломалась, – подмигнул остальным главный. – Разбил свою «копейку» о первый столб, вот и сломалась. Вы же, козлы, и сами водить не умеете, и другим не даете. Уроды криворукие.

Он передал документы сидящему на спинке и мотнул головой в сторону открытого окна. Тот жест понял и в ту же секунду метнул всю пачку в глухую темень пролетающего за окном пейзажа.

– Эй, вы что?! – вскочил пассажир, но несколько крепких рук пригвоздили его обратно к спинке.

– Куда это он? – с удивленным смешком обратился главный к остальным. – Вроде за документами хочет, а?

Шутка показалась удачной, и все заржали.

В этот момент за их спинами распахнулись двери, и в вагон вошел пожилой мужчина с большим полиэтиленовым пакетом в руке. Компания настороженно замерла, но мужчина, быстро оценив происходящее, только взглянул на смуглого перепуганного пассажира и сказал:

– Правильно, правильно, ребят. Так их и надо. Житья нет.

После этого он невозмутимо отправился дальше по вагону и вскоре исчез за дверями.

– Слыхал, что ветеран сказал? – спросил главный, глядя мужчине прямо в переполненные ужасом глаза.

Тот неуверенно кивнул. Можно было только предполагать, какая мыслительная работа велась его перепуганным мозгом в тот момент. Вряд ли, впрочем, подобную работу можно выразить словами – скорее всего, выйдет невнятный набор междометий и обрывков фраз. Единственное, что он понимал точно – это то, что сидевший перед ним был главный, а стало быть, и беседу, если, конечно, подобное слово в такой ситуации возможно, вести надо именно с ним. Но как раз по лицу главного было ясно, что никакая беседа невозможна. Единственное, что возможно и даже необходимо – это постараться не усугубить ситуацию неправильной реакцией. Но какая в такой ситуации должна быть реакция, он тоже не знал.

– Погодите, ребята, – сказал он и приподнял руку, будто защищаясь. – Я. подождите. Я – не кавказец. Я – русский. По матери. А отец – да… ингуш, но я его даже не видел… он ушел от нас.

Речь его не произвела никакого впечатления на сидевших вокруг.

– Ну ты мне еще всю свою родословную расскажи, – усмехнулся главный. – Я тебя спрашиваю еще раз: ты понял, что дед сказал?

Мужчина на секунду растерялся, но потом неуверенно кивнул головой.

– А если понял, накажись, – сказал главный и, упершись локтем в ногу, выставил внушительных размеров кулак прямо перед лицом пассажира. Кулак был обернут в прозрачный полиэтиленовый пакет, в которые упаковывают фрукты в супермаркетах.

– Как? – испуганно спросил мужчина, уставившись на кулак.

– Эх, всему вас, чучмеков, учить надо, – вздохнул вожак и поднял глаза на парня, сидящего на спинке сиденья рядом с перепуганным пассажиром. – Покажи ему.

Тот положил руку на затылок жертвы и в ту же секунду резко толкнул голову несчастного вперед на кулак. Мужчина вскрикнул и откинулся назад. Из разбитого носа у него текла кровь.

– Теперь понял, как? – переспросил вожак.

Тот кивнул, шумно втягивая ноздрями кровь, как будто пытался вернуть на место то, что вытекло.

– Ты руки-то потом вымой, – сказал вожак сидящему на спинке, – а то я с тобой здороваться не буду.

– Ну а теперь сам, – сказал он окровавленному пассажиру.

Понимая, что деваться некуда, тот несильно стукнулся об кулак лбом.

– Ты че, макака, в детском саду, что ли? – разозлился главный. – Быстро наказался! И не лбом, бля, а рожей своей неумытой!

Тот попытался еще раз удариться, но вышло по-прежнему неуклюже.

– Сильнее, сука! – заорал главный.

Мужчина, зажмурившись, ударился еще раз.

– Сильнее, я сказал!!!

Следующий удар был встречным. Кровь брызнула в разные стороны, и все повскакивали с мест. Мужчина откинулся назад, держась за разбитое лицо и раскачиваясь от боли.

– Бля, сука! – завопил тот, что сидел на спинке. – Всего, блядь, меня заляпал!

И он со всей силы двинул пассажиру кулаком в ухо.

От удара тот опрокинулся набок, ударившись головой о стекло. Его потянули за рукав куртки, возвращая в вертикальное положение. Теперь его голова болталась на плечах, как у тряпичной куклы. Он попытался сплюнуть выбитый зуб, но тот завяз в стекавшей с нижней губы красной слюне и повис на кровавой нитке. Он попытался еще раз сплюнуть, но у него снова ничего не вышло, и он рукой смахнул кровавую жижу на пол. После чего он откинулся назад, закрыв глаза и стеная от боли.

– А теперь пересаживайся, – сказал главный.

– Что? – испуганно приоткрыл глаза пассажир, тяжело дыша.

– Глухой, епти? Пересаживайся на обратный поезд. Ты же хотел за документами в окно? Ну вот и давай.

– Что?

– Бля, вот ты заебал. Ты по-русски не понимаешь, что ли? Ну, ты, бля, совсем тупой. Лезь в окно. Мы добрые, подсадим.

– Слышь, Гремлин, на хера париться? – подал голос один из компании. – Еще застрянет. Или нас всех соплями своими зальет. Пусть из тамбура сигает.

Главный стянул окровавленный пакет с кулака и брезгливо сбросил на пол. Затем сплюнул и чертыхнулся.

– Ладно, считай, что сегодня тебе выпал счастливый билет. Полетишь с комфортом.

Встав, он подал знак остальным, и те, схватив несчастного кто за капюшон куртки, кто за рукав, потащили его в сторону тамбура. Тот, только сейчас поняв, что избиением дело не кончится, начал упираться и причитать, обращаясь к главному.

– Пожалуйста, не надо. Э-э-э… я тебя прошу. Я деньги все отдам – хочешь деньги? Забирай!

– Нахуя мне твои вонючие деньги? Мне нужно, чтобы ты исчез вместе со своими сраными деньгами.

– Куда его? – спросил один из державших, когда они вытащили жертву в тамбур.

– Давай налево, там столбов больше, – равнодушно отозвался главный.

Двое из компании тут же бросились к дверям и стали растягивать их в разные стороны. Двери сначала не поддавались, но потом со скрипом распахнулись, и свежий ночной ветер влетел в тамбур, пузыря майки и куртки. Один из компании встал около двери в соседний вагон, другой напротив. Еще двое держали кавказца за рукава куртки.

– Ну че, бля? – перекрывая стук колес, закричал главный. – Небось наложил уже в штаны? Не ссы, ниже земли не упадешь.

Один из дежуривших у дверей достал железный прут и ловко вставил его между дверьми, блокируя их.

Кавказец продолжал говорить что-то просящим тоном, но из-за шума ничего невозможно было разобрать.

– Давай, прыгай, рожа черная! – закричал главный. – Эй, отпустите его – он сам прыгнет.

Двое державших пассажира разжали руки, и тот остался стоять один, шатаясь на подпрыгивающем полу электрички. Он растерянно глядел на раскрытые двери, за которыми в вечерней темноте пролетали деревья и дома.

– Давай, урод, сам прыгай или я, бля, тебя, суку, по частям буду сбрасывать! – заорал главный.

Перепуганный пассажир облизал пересохшие губы и окинул взглядом узкое пространство тамбура. Деваться было некуда. Разве что.

То, что произошло дальше, оказалось полной неожиданностью для нападавших. Поезд еще мотало на стыках, как вдруг окровавленный пассажир подпрыгнул к торчащему на стене стоп-крану и изо всей силы рванул рукоять экстренного тормоза вниз. Сила инерции бросила всех стоявших на ногах куда-то вперед, и лишь виновник этой неожиданной остановки остался стоять на ногах, держась за ручку стоп-крана, как за спасательный круг.

Раздался нечеловеческий скрежет колес, и, прежде чем кто-либо успел оправиться после столь резкого броска, «кавказец» подбежал к дверям и с криком неуклюже вывалился наружу.

– Бля, сука! – закричал главный, подбегая к дверям.

За ним бросились и все остальные. Поезд отчаянно скрежетал колесами, готовясь к последнему отрезку тормозного пути. Вглядываясь в непроглядную тьму весенней ночи, бритоголовая компания увидела метрах в двадцати фигуру «выпавшего» – он ковылял по направлению к густым зарослям придорожных кустов.

– Прыгай! – заорал главный одному из стоявших около двери.

– Да ты че, Гремлин?! Да и смысл какой? Он вон где! Мы пока его найдем, он заляжет где-нить, и привет.

Через пару секунд поезд встал.

– Бля, сучара, повезло, – сказал главный и вдруг схватил стоявшего рядом приятеля за шею и притянул к себе, уткнувшись головой лоб в лоб, глаза в глаза.

– Плинтус, бляха-муха, – «нежно» протянул он. – Хули ты меня палишь? Я же предупреждал – никаких кличек, тем более если она – фамилия. В следующий раз сам прыгать будешь.

– Извини, Гремлин, – жалобно протянул тот.

– Ладно, замнем для ясности.

Гремлин отпустил приятеля, сплюнул на пол тамбура и посмотрел на остальных. Те переминались с ноги на ногу, опустив глаза.

– Ну че встали, как бляди на параде? – подмигнул он им и усмехнулся. – Сейчас менты пойдут проверять, кто стоп-кран дернул. Все равно съебываться надо.

Он вздохнул и первым спрыгнул в открытую дверь.

XIV

В кабинете майора Хлыстова было накурено – хоть топор вешай. Окна были закрыты, вентиляция отсутствовала как явление. Тем более что само помещение – от силы двадцать квадратных метров. Почти полкабинета занимал массивный дубовый стол. Хозяин кабинета был ему под стать – огромен, тяжел, уверен в себе.

Костя сидел напротив и старался смотреть майору прямо в глаза. Хлыстов ему не понравился с первой секунды. Никаких особых предпосылок для неприязни у Кости не было – майор оказался вполне любезным и словоохотливым. Но, как говаривал какой-то философ, человек говорит для того, чтобы скрыть то, что он думает. А майор говорил много. При этом он не бегал глазами, не суетился, вел себя вполне раскованно, дружелюбно, часто смеялся и легко «держал» Костин пристальный взгляд. Но именно это и было тем самым, что смущало Костю больше всего. Глаза Хлыстова. Они были абсолютно пусты. Не глупы, не хитры, не бесстрастны, а именно пусты. Если принять за истину пословицу «Глаза – зеркало души», то либо у майора они были из тонированного стекла, либо у него не было души. В его глазах ничего не отражалось и ничего не выражалось. Ни напряжение, ни работа мысли, ни любопытство. Ничего. Со стороны могло даже показаться, что майор безнадежно слеп – настолько отсутствующе глядели его глаза в пространство.

«Вот уж точно, – думал Костя, слушая говорливого Хлыстова, – такому бы я бы даже план сортира в Кремле не доверил – продаст. Если найдет покупателя, конечно».

В этот момент Костя понял, что Хлыстов, кажется, рассказывает ему какой-то анекдот.

– А она мужу в ответ: «А тапочки твои я давно выкинула!»

Это была явно финальная фраза, и майор засмеялся. Глаза его при этом по-прежнему оставались пустыми, как у мертвеца.

«Чисто зомби», – внутренне поежился Костя, но вслух ничего не сказал, только улыбнулся, изображая, что понял юмор рассказанного анекдота.

Хлыстов заметил искусственность улыбки и, откашлявшись, задавил бычок в переполненной пепельнице.

– Ладно, – сказал он, придавая лицу серьезный вид. – Шутки в сторону. Значит, не дает покоя наш район? Все звонят да присылают. Что на этот раз?

Костя выдержал необходимую актерскую паузу, по-прежнему стараясь смотреть майору в глаза, а затем усмехнулся:

– А что, первых двух разов недостаточно?

– Ну во-первых, если вы про Исмамбекова, – сказал Хлыстов, доставая новую сигарету, – то есть если мы говорим о первой смерти – это чисто несчастный случай. Это вы там наверху горазды из искры пламя раздувать. А я могу напомнить. Исмамбекову было семьдесят шесть лет. Плюс-минус. Около подъезда его дома с ним случился инфаркт. Он упал и умер.

– И никто не вызвал «скорую», – добавил Костя задумчиво, словно говорил сам с собой, – Хотя в это время суток во дворе были десятки людей, прохожие.

– А вы что, хотите кого-то за это посадить? – услужливо спросил майор, чувствуя скрытую агрессию собеседника.

– Было бы неплохо, – ответил Костя, улыбнувшись и откинувшись на спинку стула.

Хлыстов пропустил это пожелание мимо ушей и зажег сигарету, затянувшись так, что щеки, казалось, вот-вот встретятся у него во рту.

– А что касается Оганесяна, – перебил майор, выпустив густую струю едкого дыма, – то дело его у вас. Мы всё, что было в наших силах, сделали. Плюс-минус. Я лично Оганесяну помогал как мог. Ну, в смысле, когда он еще был жив, плюс-минус.

Присказка «плюс-минус» была явно основным словесным паразитом Хлыстова.

– Неужто? – деланно удивился Костя. – А вы знаете такого Геныча?

– Плюс-минус, – сощурил один глаз Хлыстов. – А вы, я гляжу, уже вошли в курс дела.

– И кто он?

– Да так. Аспирант истфака МГУ, собирает тусовки у себя иногда.

– И все?

– А что вы хотите знать? Я лично про него ничего не знаю. Так себе человечек. Много о себе думает.

– Похоже, вы его не очень-то жалуете?

– А что мне его жаловать? Он мне не друг, не брат, не сват.

Пустые глаза майора встретились с Костиными, и Косте стоило больших усилий выдержать встречу с этой зияющей пустотой.

– А Гремлин? – попробовал он зайти с другого края.

– А что Гремлин? Ну, имеется и такой зверь в нашем зоопарке. Он и есть убийца Оганесяна. Плюс-минус.

– Плюс или минус? – раздраженно переспросил Костя.

Майор рассмеялся, поняв, что присказка его в данном случае оказалось не совсем к месту.

– Плюс, плюс, – сказал он. – Без минусов.

– Откуда такая уверенность?

– А что вас смущает? Да тут к гадалке не ходи. На весь район он и его кореша – основные головорезы. Они, собственно, это и не скрывают. Думаю, дай им волю – любого нерусского с полпинка на перо поставят.

– А что ж вы его не возьмете? – язвительно усмехнулся Костя.

– А то вы сами не знаете. Там же нет ни одного свидетеля. Точнее, куча, только все в пользу Гремлина.

– Причем все свидетели говорят одно и то же, как под копирку.

– И что? – пожал плечами Хлыстов и потер заслезившийся от дыма правый глаз. Косте показалось, что он не потер, а протер глаз, как протирают помутневшие окулярные стекла.

– Как это «что»? – удивился Костя, чувствуя, что еще немного и сойдет с ума от здешней логики.

– Да разве вашу контору когда-то смущало отсутствие свидетелей?

Хлыстов засмеялся, правда на этот раз как-то не очень уверенно – видимо, не хотел задевать «контору».

– Значит, вы понимаете, что показания – липа, неправда?

«Какого хрена я пытаюсь припереть его к стенке? – начал злиться про себя Костя. – У него ж по тузу в каждом рукаве».

Слово «неправда» вызвало у Хлыстова очередной приступ смеха.

– Неправда! Ха-ха! А говорить, что русский народ – самый интернациональный в мире, – это правда? А говорить, что у нас нет проблем с мигрантами, – это правда? А говорить, что все мы только мечтаем жить по соседству с чурками, хачами, китаезами и так далее, – это правда? Да неправда, неправда. Дальше-то что? Берите тогда всех ваших лжесвидетелей за жабры и закрывайте дело – у меня от него и так уже голова болит.

– Что ж вы их сами не взяли?

Неожиданно доброжелательность схлынула с лица майора.

– Слушайте, вы дело у нас забрали? Забрали. Вы – ребята серьезные. Ну так берите Гремлина, и дело с концом. Чего вы хотите от меня-то? У нас здесь тихо и спокойно. Плюс-минус.

– Вот именно, что плюс-минус. Оганесяну, например, сейчас очень спокойно.

– Дался вам этот Оганесян! – вдруг потерял терпение Хлыстов, и Косте на секунду показалось, что в глазах майора мелькнуло что-то живое, хотя и не очень приятное. А может, просто свет так упал. – А зачем ему вообще было сюда соваться? А вы знаете, что он здесь форменную камеру пыток устроил? Он же расследовал поджоги, так? Так вот, он разослал сотню повесток людям от шестнадцати до двадцати пяти. И по очереди пытался выбить из них показания по факту поджогов – кому в глаз, кого лицом об стол, кому просто угрожал, а кому и пряники обещал. А ведь поджогов было от силы десяток. И каждый, кто так или иначе пострадал от поджогов, – все это были люди, которым уже не первый месяц предлагали отсюда уехать.

– Предлагали или угрожали?

– Да какая разница?!

– А вы, конечно, считаете, что никакой?

Хлыстов с усмешкой повел головой, как будто потерял всякую надежду что-то втолковать собеседнику.

– А протоколы допросов Оганесян вел? – спросил Костя, чувствуя, что снова утыкается в очередную стену.

– Ага, – усмехнулся Хлыстов. – Щассс. Я же говорю, он здесь настоящий беспредел устроил.

Костя промолчал, подавленный логикой и аргументами собеседника.

– А хотите, я вам цифры приведу? – неожиданно оживился Хлыстов, и Костя исподлобья посмотрел на майора.

– Ну.

– В соседнем отделении милиции за последние два месяца произошло два изнасилования и три попытки изнасилования. Во всех случаях виновные – гастарбайтеры из солнечных республик. Было зарегистрировано четырнадцать угонов личного автотранспорта – за всеми, по оперативным сведениям, стоит преступная этническая группировка, возглавляемая неким Муратом. Кстати, Мурат на свободе – у него хорошие связи наверху. Свои, видать, помогают. А вот еще. Три убийства с попыткой ограбления – снова гастарбайтеры. И десяток грабежей – четыре раскрыто, в трех из четырех случаев, группой руководил гастролер с Кавказа Левон Галикян. И только в одном случае – наш, да и то украинец, тоже гастролер. Я уже молчу про многочисленные драки в этом их гадюшнике-ресторане. В соседнем районе люди вообще на улицы не выходят, девушек по вечерам встречают и провожают, как под конвоем, про местные кафе можете забыть – там полным-полно всякой нечисти. Впору комендантский час вводить. А в нашем районе за то же время – девять поджогов. Все – личного автотранспорта и один поджог киоска. Причем заявления только по ларьку и одной машине. То есть, считай, всего два. И одно убийство. Убийцу, кстати, я вам на блюдечке поднести готов. И всё. У нас район по показателям лучший в Москве, а то и во всей России. Но, конечно! Оганесяна убили, так теперь все ФСБ сюда слетелось. Беда! Драма! Страшный район! Не ходите, дети, в Африку гулять.

– А сотни людей, вынужденных поменять квартиры и переехать в другие районы, причем с потерей денег? А бизнес, который был брошен? А дороги, которые ваши тимуровцы блокируют так, что трасса, по которой шло сообщение в северо-восточном направлении, практически пустует?

– Ай, – махнул с досадой Хлыстов. – Что за бред? Никто ничего не блокирует, люди слухи распускают и едут в объезд – их проблемы. А насчет уехавших, обменявших свои квартиры и так далее я так скажу. Состава преступления здесь нет, никто из переехавших заявления не подавал. А вот если бы они не уехали.

– То что?

– То тогда бы… возможно, наш район по показателям не лучший, а худший бы был.

– Ага. Значит, остались только белые и пушистые, а черные и злые уехали.

– Ну зачем так-то? У нас просто все на виду. Камеры слежения, вон, на каждом доме висят.

– Кстати, о камерах, – перебил майора Костя. – Это чья инициатива?

– Людей, – удивленно развел руками Хлыстов. – У нас все дома в районе на самоуправлении – их право.

– Ну хорошо. Если на каждом доме висит по нескольку видеокамер, они должны были что-то зафиксировать. Движение Оганесяна по району, подтверждение или опровержение слов свидетелей и так далее. Но к делу эти съемки не приобщены. Почему?

– Мы пытались, – несколько театрально развел руками Хлыстов, – но оказалось, что через три дня все пленки уже были стерты. Они не хранят видеозаписи больше двух дней. Ну плюс-минус.

– Кто это «они»?

– Люди.

– Опять какие-то «люди», – раздраженно замотал головой Костя. – Что ж вы так неоперативно?

– А кто этим должен заниматься? – разозлился Хлыстов. – У меня в подчинении четыре человека. Один до сих пор на больничном, другого перевели в соседнее отделение, кстати, не по моей инициативе. А у меня не сто рук, чтобы всем заниматься. Можете порасспрашивать, сколько раз я просил увеличить наш штат. Меня только «завтраками» кормили. Тем более тут на следующий день после убийства столько ваших поналетело, дело у нас отобрали и уехали. Так два дня и прошло.

Костя резко потер лицо ладонями рук. «Как ящерицу ловлю, – подумал он с раздражением, – хватаешь ее за хвост, а она хвост отбрасывает и убегает».

– А по мелочам, – продолжил после паузы Хлыстов, – ну да, конечно, что-то имеем, врать не буду, но если у нас кто-то что-то и совершит, ну там убийство или грабеж, его жители сами выкинут из района, а из нашего района никто уезжать не хочет. А черные… черным туда и дорога, плюс-минус.

– Ясно. А что делал Оганесян до похода в кино?

– А это вы у его жены спросите.

– Она говорит, что отлучался на полчаса. А где он был эти полчаса, никто не знает.

– А шофер?

– Шофера он позже вызвал.

– Не знаю, – замотал головой Хлыстов и, закашляв, потянулся к новой сигарете. – Дело уже у вас. Вы и разбирайтесь. Если нужна какая-то конкретная помощь, говорите. А если нет, так нечего воду в ступе толочь.

«С тобой любой разговор – вода в ступе», – подумал Костя и встал из-за стола.

– Ладно, – кинул он не столько майору, сколько самому себе. – Счастливо оставаться.

– Счастливо, – отозвался эхом хозяин кабинета, не вставая.

Открыв дверь в коридор, Костя обернулся.

Хлыстов смотрел ему вслед. В его стеклянных глазах отражался сизый сигаретный дым.

XV

Всю жизнь Костя во что-то играл. Это было такое же неотъемлемое свойство его натуры, как у некоторых врожденный слух или, скажем, склонность к точным наукам. Но если каждый ребенок в той или иной степени склонен к непоседливости, любопытству и исполнению всяких нелепых ритуалов, то у Кости это принимало гипертрофированные формы. Он не мог просто принимать ванну – он должен был вообразить, что он подводник, или Робинзон Крузо, или кладоискатель. Он не мог просто идти в школу – он шел, петляя между деревьями, изображая то бандита, уходящего от погони, то разведчика, который направляется на конспиративную квартиру. В этом случае он начинал считать деревья по дороге в школу. Если деревьев было четное число, все нормально, если нечетное – явка провалена. Если пил чай с лимоном, то не просто сыпал сахар в чашку, а обязательно медленно и по возможности равномерно насыпая сахарный песок на плавающий кружок лимона, чтобы тот не перевернулся, а пошел на дно под грузом сахара (это ему, правда, никогда не удавалось). Если ел суп, то в тарелке у него происходили какие-то морские баталии – горох воевал с картошкой, лук с морковкой. Если ехал в метро, высчитывал, от какой до какой станции самый длинный путь. Если ехал по эскалатору, считал лампы. Если в магазине платил мелочью, делал это медленно-медленно, проверяя, как скоро потеряет терпение продавец или кто-то из очереди. Как-то в детстве мама повела его в Третьяковскую галерею, где он увидел картину «Купчиха за чаем». Дородная купчиха держала в мясистых пальчиках блюдце с чаем, из которого, видимо, и собиралась сделать очередной глоток. Картина произвела большое впечатление на Костю. Вскоре он пил чай только из блюдца. Чай, конечно, периодически, проливался на стол, образуя на скатерти светло-коричневую лужу. Но ни замечания мамы, ни редкие окрики отца не могли сбить Костю с намеченного пути – он пил теперь только из блюдца. И хотя через год он от этой привычки отказался (точнее, сказать, эта игра ему надоела), он нисколько не сожалел о пролитом чае, испорченных скатертях и нервах, потраченных на пререкания с родителями. Потому что было важно. Именно она, эта с детства шлифуемая азартность, позволила Косте позже вписаться в спецподразделение ФСБ. Жизнь должна быть интересной, иначе зачем жить? Костя знал только одного человека, которому эта сентенция была близка, как и ему самому. Это был Разбирин. Возможно, именно поэтому подполковник и приблизил к себе в свое время Костю. Он напоминал Разбирину его самого. Хотя дело было просто в том, что Разбирин когда-то дружил с Костиным отцом, оттого и отношения Кости с подполковником были похожи скорее на родственные.

Но азарт не противоречил рассудительности. Это было удивительное свойство Кости – никогда не перегибать палку: контролировать азартность, но и не доводить рассудительность до абстрактного рефлектирования. Или, как говаривал друг Разбирина генерал Кашин, выбор правильного оружия – половина успеха. Костя всегда выбирал правильное оружие. Единственный прокол вышел, когда он оказался в Чечне. Сначала мешала наивность, потом какое-то внутреннее нежелание признавать, что, покуда он играет в войну, точнее, в свои представления о войне, вокруг идет на редкость кровавая и бесцеремонная игра, в которой его азартность очень даже умело используется в личных и далеко не благородных целях. После этого Костя как-то сник, а на душе остался кислый осадок, который до сих пор напоминал Косте о его былой наивности.

Произошло это не в одночасье.

В 1995 году Костин отец, военный инспектор, погиб в Чечне. Как именно и где, никто не мог точно сказать. Следователи установили, что машина с отцом, скорее всего, была взорвана гранатометом, а после утоплена. О плене речи быть не могло – отец Кости был довольно важной шишкой, взяли бы живым – сразу принялись бы на что-нибудь менять.

В 99-м Костя закончил второй курс журфака, и ему стукнуло восемнадцать. Пришла повестка из военкомата. Никаких легальных отмазок у Кости не было, а «косить» он принципиально не стал. Во-первых, считал, что служба – необходимый будущему журналисту опыт. Во-вторых, он тогда тяжело переживал разрыв с любимой девушкой, и в уходе в армию видел возможность избавиться от этой тупой ноющей боли. В общем, служить так служить. Правда, на деле все обернулось не совсем так, как он планировал. Предположительно Костя должен был отправиться в пограничные войска, куда-то на юг. Новобранцев погрузили в поезд и повезли в Ингушетию, якобы служить на границе с Грузией. Но тут началась вторая чеченская кампания, и Чечня, и без того вечно тлеющая, вспыхнула как коробок спичек. Весь Костин взвод без каких-либо объяснений просто «влили» в какую-то роту, которую направили прямиком в Чечню – наводить конституционный порядок. Костя, конечно, мог напрячь военные связи по отцовской линии или эфэсбэшные по линии Разбирина и сменить горячую точку на что-то более «прохладное», но, во-первых, не в его правилах было кого-то о чем-то просить. Во-вторых, он воспринял это как некий знак свыше – в Чечне он мог бы попробовать разузнать что-то насчет отца. В общем, матери Костя ничего говорить не стал, просто позвонил, сказал, что служит на границе с Казахстаном, что все у него тип-топ и пусть не волнуется. На исходе первого месяца в Чечне командир роты майор Мякишев неожиданно поинтересовался у Кости: мол, а вы, Константин Глебович, не сын ли военного инспектора, полковника Глеба Васильева? Оказалось, что Костиного отца он неплохо знал. Дружить не дружили, но хорошими знакомыми были. После чего Мякишев предложил Косте перейти в разведку. Заодно, сказал он, может, выяснишь что об отце. Костя согласился.

А через полгода службы информация о том, что сын в Чечне, дошла и до Костиной мамы. Может, через Мякишева, а может, еще как. В общем, та сразу подняла крик и связалась с Разбириным. Последний вычислил местонахождение Кости и предложил тому перейти под крыло ФСБ, тем более опыт военной разведки у Кости уже кое-какой был. Костя подумал и согласился – карьера журналиста была пока еще в тумане, а тут конкретное предложение. Так и оказался в ФСБ.

Про отца же Костя все это время помнил и отчаянно выцарапывал любые сведения насчет его гибели. Но чем яростнее пытался навести ясность, тем чаще натыкался на туман.

Одни говорили, что Костиного отца взорвали чеченские боевики по наводке – мол, за какого-то своего командира мстили. Другие говорили, что взорвали свои же – Костин отец вроде приторговывал казенным обмундированием (по тем временам это считалось вполне нормальным бизнесом), кого-то «кинул», вот его и «убрали». Причем то ли свои (конкуренты), то ли чеченцы, непонятно. Были и такие, которые говорили, что он своими инспекциями сильно кому-то насолил, ну а дальше – война все спишет, как говорится. Единственное, что Костя выяснил наверняка, – это то, что отец погиб. Были найдены и именной пистолет отца, и его серебряный портсигар. Последний нашли у боевика, который купил его у другого боевика, утверждавшего, что снял его с трупа. Но тот «другой» и сам на тот момент стал трупом, так что допросить его насчет деталей было затруднительно. В общем, эту страницу Костя довольно быстро закрыл и больше к ней не возвращался.

Совсем другое дело – сама служба. Тут Косте потребовалось гораздо больше времени, чтобы понять, что к чему.

История Чечни и прочая культурологическая лабуда поначалу его не особо волновали. Он приехал туда, как он думал, наводить порядок, приехал с устоявшимся набором стереотипов и вникать в тонкости не собирался. Все изменилось, когда Мякишев определил его в разведку. Тогда разведка представляла собой довольно жалкое зрелище: правая рука не знала, что делает левая, разведывательная техника в нужных объемах либо отсутствовала, либо безнадежно устарела, а пришедшие профессионалы пытались приладить афганский опыт к чеченским реалиям и терпели неудачи. Так что Косте приходилось рассчитывать на собственные мозги и силы. Обладавший почти звериным чутьем на опасность, он быстро стал для остальных солдат чем-то вроде талисмана, а такой статус на войне, где нет никаких правил и законов, повыше многих громких званий. Статус этот, впрочем, имел и оборотную сторону. Его удачливостью часто пользовались, посылая с разведгруппой в труднодоступные районы, и не ожидали ничего, кроме положительного результата. Костя принимал это как должное: в конце концов, война – штука непредсказуемая: можно бродить под носом у боевиков и ничего, а можно месяцами не покидать расположение части, а потом выехать на пару часов за новым снаряжением и схлопотать пулю. «Чехи» ему не то чтобы не нравились, а просто не вызывали никаких эмоций. Для особой любви причин не было, ясен пень, а для бездумной животной злости Костя был слишком рассудителен. В душе он понимал, что тому, кто зол и недалек, воевать в чем-то проще – однозначность экономит душевные силы. Убили боевого товарища – мочи всех подряд. А что этот боевой товарищ на гражданке мог запросто тебя за дорогие наручные часы в темном переулке порешить – это в расчет не принималось. Со мной заодно воюет – значит, товарищ. Это мучило Костю. Ему претило боевое братство по факту. Сколько раз он видел этих братьев по оружию обкурившимися до потери пульса или блюющими от перебора спиртного у колес БТРа, столько раз ему становилось тошно от мысли, что кто-то из них завтра будет хлопать Костю по спине, приговаривая: «Ты ж брат мне, бля!», а Костя будет кисло улыбаться в ответ, не решаясь высказать все, что думает по поводу этого родства. Блядская интеллигентность! Но на войне нельзя быть самому по себе – Рэмбо здесь не выживают. И потому, слава богу, были и другие – те, кому Костя мог доверить свою жизнь и при этом не обливать их униформу слезами благодарности на следующий день. Этих других было немного, и все они, как правило, были такими же молчунами, как и он сам. Они не лезли с братскими объятиями после первого глотка водки – делали свое дело, и всё. Возможно, они тоже не задавали себе лишних вопросов, но не потому, что у них они не возникали, а потому что так им было легче. Когда убивали их, становилось тошно до одурения. Несправедливость казалась особенно горькой. Но это были свои. Русские. Среди них Костя, по крайней мере, мог провести дифференциацию. С «чехами» было сложнее. Хотя с ними тоже приходилось вступать в контакт, а стало быть, и проникать в их психологию. Те, кто помоложе, были горячими, импульсивными, непримиримыми. Те, кто повзрослее, – осторожными, холодными, злопамятными. Те, кто постарше, – рассудительными, спокойными, но как будто себе на уме. Конечно, это так, поверхностно. Тем более что любая молодость тяготеет к импульсивности, любая зрелость к сдержанности и осторожности, а любая старость к спокойствию и замкнутости. Но у «чехов» это все было как будто под увеличительным стеклом. Если эмоционален, то до потери контроля, если осторожен, то до хитрости, если замкнут, то до отрешенности. Все, от мала до велика, твердили о традициях. Все, от мала до велика, имели оружие. Все «через губу» говорили о русских. «Через губу» – это в лучшем случае.

Конечно, Костя тогда был еще невероятно наивен и потому исходил из самых поверхностных представлений о войне. Вот «чехи». Они борются за независимость, они хотят освободиться от России, жить по своим законам. Они зверствуют, но на войне как на войне. А вот русские. Они защищают закон, они борются против сепаратистов и террористов, они тоже часто перегибают палку, но так приходится поступать всем, кто борется с терроризмом, – попробуй отличи мирного жителя от немирного. А тут любой ребенок с автоматом бегает. Сегодня такая «мирная» семья сидит и пьет чай, а завтра их родственника-боевика подстрелят федералы, и они прямо из-за стола пойдут в горы предлагать боевикам свою помощь.

В общем, как-то так.

Конец этим глупым иллюзиям пришел раньше, чем Костя ожидал. Он тогда перешел в ФСБ и стал интересоваться историей Чечни и чеченцев, пытаясь заглянуть в «национальный характер». Должна же быть у народа какая-то характерная и всеопределяющая черта.

Для начала он попытался узнать у тех, кто воюет, или просто местных жителей (хотя, как уже было сказано, «простые местные» здесь легко превращались в «непростых боевиков»), чего они собственно хотят. И пришел в недоумение. Никто из них ничего не мог толком объяснить. От импульсивных он слышал: «Чтоб вы все сдохли», от зрелых: «Чтоб вы все ушли», от мудрых: «Чтоб войны не было». При этом, что конкретно даст им эта мифическая независимость, никто не мог объяснить. Ислам? Вот вам ислам. Чеченский язык? Да кто ж спорит! Шариат, совет старейшин, многоженство? Так все это и при советской власти существовало – пусть и не всегда гласно, но ведь никто не жаловался. А может, вы хотите суверенитет, чтобы самостоятельно вести торговлю? А что продавать будете? Козью шерсть? Ага. На этом, конечно, далеко уедешь. А может, нефть? Да сами же прекрасно понимаете, что не будет здесь никогда Арабских Эмиратов. Ну вот. Вы же – пастухи, охотники и воины. Горцы, одним словом. Может, курорты понастроите? И кто сюда будет приезжать? Не смешите мои сапоги. Представить Чечню в качестве курорта Косте было так же сложно, как Россию без воровства, пьянства и взяточничества.

Что касается ненависти к русским, то, во-первых, она никак не объяснялась (кроме все той же верности идеалам Шамиля и ненависти к любившему перемещать народы Сталину), то есть носила иррациональный первобытный характер. Во-вторых, плохо скрывалась. Каждый раз, когда Костя пытался пробиться сквозь толщу этих иррациональных представлений о мире, он натыкался на остекленевший взгляд и презрительную улыбку в стиле «ничего вы, русские, не понимаете». И чем больше Костя думал об этом взгляде, тем соблазнительнее казалась ему простая мысль, что, может, и нет ничего за этим взглядом – просто темная пустота, в которой булькает бесконечная раскаленная лава ненависти к тем, кто другой. Может, и живут они только этой лавой, питает она их, что ли.

И горе тому, кто эту лаву захочет на вкус попробовать, – воины из чеченцев знатные. Регулярную армию, правда, не соберешь – дисциплина с менталитетом не сочетается, – а партизанить будут до последнего патрона. Может, этим наблюдением и ограничился бы Костя, но случайная встреча на чеченском перепутье приоткрыла ему некую более вескую суть.

Незадолго до перевода из Чечни под непосредственное крыло Разбирина Костя получил приказ найти и доставить двух русских дезертиров-срочников, которые, как стало известно, прячутся в Грозном. Прятались они, как ни странно, у коренного чеченца, некоего Ахмеда, бывшего учителя рисования. Ахмед был человеком мирным. Повоевав в свое время у Дудаева, он быстро разочаровался как в целях, так и в средствах этой войны. Вернулся домой в Грозный. Тем более что семья у него большая, и, кроме Ахмеда, заботиться о ней никакой Дудаев не собирался. Какие-то связи с военных времен остались, но он ими не хвастал, да и повода не было. И так случилось, что гостил он как-то у тестя в горах, а у того работали (от слова «раб») двое русских ребят. Зеленые и неопытные, они чуть ли не в первую неделю службы попали под обстрел – ехали в составе небольшой колонны. При первом взрыве побросали автоматы и рванули куда глаза глядят. Как выяснилось, не зря. Из той колонны в живых никого не осталось: кого на месте убило, кого боевики добили. Сбежавшие прибились к Ахмедову тестю. Тот был человек не злобный, мог бы и отпустить, но лишние рабочие руки ему были очень даже нужны. Пообещав скорое освобождение, об обещании он быстро «забыл». С выкупом связываться не хотел – пришлось бы делиться, посредников нанимать, в общем, боль головная, тем более что беден он не был, а в хозяйстве ребята пришлись кстати. Над пацанами не издевался, уши не резал, не калечил, не насиловал. Но и свободы не давал. И сидеть бы им у него до второго пришествия, если бы не Ахмед. Перепуганные пацаны со слезами стали умолять его переправить их домой, плакали, звали матерей. Ахмед ничем особо не рисковал: срочники не контрактники, их в Чечне и за солдат-то не считают: так, мясо молодое на убой привели. Упросил тестя отпустить пацанов с ним, сколько ж можно рабов держать? Тот Ахмеда уважал и любил, спорить не стал, поохал, поохал, да и махнул рукой. И вот теперь они жили в Грозном. В Россию переправить было не так-то просто – либо снова на боевиков нарвешься, либо (что вероятнее) свои же на первом блокпосту за жабры возьмут. Поэтому Ахмед попытался вызвать матерей этих пацанов – мать сына от любого наряда отобьет. Пока матери собирались в путь, у одного из пацанов не выдержали нервы – рванул в Россию пешком, но тут же в Грозном нарвался на патруль. Те посадили парня до выяснения обстоятельств. Он сопротивления не оказал. Даже про приятеля рассказал – вот только адрес не выдал, сказал, мол, прятались где придется. Но когда его стали переводить в другое помещение, парень проявил чудеса ловкости и скрылся. Вернулся обратно к Ахмеду. Теперь сидел в подполе с приятелем и дрожал.

К делу тут же подключилась ФСБ. Шило в мешке не утаишь, а слухами земля полнится. На Ахмеда стукнул кто-то жадный, и вот уже Костю с двумя помощниками направляют по адресу – арестовывать дезертиров.

Увидев Костю во всеоружии, Ахмед спорить не стал – зачем на рожон лезть? Костя же, увидев, что перед ним человек мирный, к силе и не думал прибегать. Его пригласили к столу как гостя. Он сел – торопиться было некуда. И завели они с Ахмедом разговор – о том о сем, о войне, о русских, о чеченцах и даже об искусстве. Нет, не стал Косте ближе или понятнее чеченский народ, но он вдруг с удивлением заметил, что как будто слышит его Ахмед, и он Ахмеда слышит. И как будто даже не с чеченцем он вовсе говорит. Это было так, словно инопланетянин, спустившийся на Землю, вдруг смог представить, как он выглядит в глазах землян. А это ведь так же сложно, как землянину представить, насколько странно выглядит он со стороны – с неуклюжими четырьмя конечностями, странной тыквой, венчающей туловище и именующейся головой, с глазами, расположенными почему-то только на одной стороне головы, и прочими «несуразностями». Причем увидели себя со стороны как будто оба: и Ахмед, и Костя.

В какой-то момент Костя решил задать свой наивный вопрос хозяину – за что, мол, борются чеченцы. Сначала Ахмед вопроса не понял, хотя говорил по-русски прекрасно. А когда понял, рассмеялся хриплым гортанным смехом.

– Как за что?! За войну и борются. Война – это хлеб. Взрослый чеченец – это воин. Он привык воевать.

– То есть, выходит, война – это цель и средство в одном флаконе? – смутился Костя. – Война за войну?

Ахмед ничего не сказал, только пожал плечами.

А Костя с досадой подумал, что до такой простой истины мог бы и сам дойти. Единственным оправданием своей наивности он мог считать только то, что понимание войны у русских и чеченцев слишком разное. Это-то и сбило его с толку. Для русских война – понятие исключительное, драматичное, отсюда и пафос. Для чеченцев – обыденное, естественное, отсюда и простота с деловитостью. Если бы Костя разул глаза чуть раньше и внимательнее отнесся к некоторым историческим деталям, то и без помощи Ахмеда заметил бы, что для чеченцев, как, собственно, и для всех горцев война была сродни средневековым набегам. Что-то типа Золотой Орды. Даже знаменитый «Чеченский конный полк», состоявший из ингушей и чеченцев и входивший в состав пресловутой «Дикой дивизии», что воевала за царя в Первую мировую, заработал наряду с похвалами за храбрость и патриотизм такую критику, что, как говорится, с такими друзьями и врагов не надо. Никакую дисциплину так называемые всадники не терпели и не уважали, у мирного населения неприятельской страны все что могли воровали или отнимали силой, а сдавшимся в плен просто-напросто рубили головы. Кроме того, продавали и обменивали казенное оружие как свое личное. С тех пор эти средневековые представления о войне у чеченцев не сильно изменились. Они по-прежнему воюют за добычу. А вовсе не за независимость, как любят внушать простодушным и недалеким европейцам. Получи они эту независимость, они бы просто продолжили набеги на соседние регионы. Вкус добычи – как вкус крови для акулы: раз почувствовал – уже не оторвешься. Но теперь, когда Россия все прочнее вязла в их горах и ущельях, о том, что будет (или было бы) потом, никто в Чечне и не думал. Зачем думать о хлебе насущном, когда он сам в руки идет? Война была их заработком. Не приработком, как у русских военачальников, которые сегодня здесь, завтра там, а стабильным доходом. На войну ходили как на работу. И русских контрактников они ненавидели больше срочников, потому что в них видели самих себя: жестоких, беспринципных, жадных до добычи. Неудивительно, что при таком ведении войны и русские, склонные ко всем вышеперечисленным порокам, от недисциплинированности до воровства, легко переняли эту манеру ведения войны – разве что рабов-заложников не держали. Да и то, как посмотреть.

«Черт! Неужели я оказался простодушнее среднего европейского бюргера?» – подумал Костя с раздражением, но решил не останавливаться на достигнутом.

– Но если чеченцы воюют как дышат, – спросил он у Ахмеда, – то как же объяснить, что в СССР Чечня была спокойным регионом?

Ахмед усмехнулся.

– Чеченец уважает силу. Пускай не любит, но уважает. Это единственное, с чем он готов хотя бы на время смириться. Советский Союз не стал бы возиться с Чечней, как возится Россия. Он бы плюнул на все мировые вопли и просто разбомбил все к чертям собачьим.

Или переселил бы весь народ куда-нибудь, как уже было. Но тогда все это было не нужно. Тогда в Чечне КГБ плотно отслеживал всякий сепаратизм и давил его на корню. Знал, что ребенок непоседлив. А после развала Союза Россия слишком увлеклась своими проблемами. И не заметила, что непослушное дитя уже начало уползать в сторону.

– Но если КГБ давил, значит, и ФСБ может.

Ахмед покачал головой.

– Теперь поздно. Да и война другая. КГБ стоял на страже безопасности. А ФСБ… – он презрительно усмехнулся, – ФСБ ловит дезертиров.

– Ну и что? – пропустил колкость мимо ушей Костя. – КГБ бы тоже ловил дезертиров и.

– Ты знаешь, что с ними будет? – перебил его Ахмед, мотнув головой куда-то в сторону.

Костя кивнул. Еще бы не знать. Пацанам грозил трибунал.

– А ты знаешь, что их колонну подставили?

– В каком смысле?

– В том смысле, что информацию о колонне слили боевикам заранее, потому что техника, на которой эти пацаны ехали, была уже продана чеченцам. И деньги давно были выплачены. Деньги немаленькие. За такие не «кидают». Несколько новеньких БТРов плюс оружие, от калашей до ракетных установок. Только не спрашивай меня, откуда я это знаю. Знаю, и всё. Сопровождающие колонну были зелеными пацанами – такие разбегаются при первых выстрелах. Тут гадать не надо. Стреляли, кстати, только по людям. Технику зря не царапали. А ребят всех положили. Их жизни продали вместе с техникой. Правда, техника стоит денег, а их жизни – так… необходимая упаковка. Ты, когда телевизор покупаешь, не думаешь о том, сколько стоит коробка. Коробка – мусор. Как телевизор распакуешь, так ее и выкинешь. Вот и пацанов этих так же. Разыграли небольшой спектакль. А ты их сейчас арестуешь и под суд отдашь. Их, конечно, обзовут дезертирами, много высоких слов наговорят: о чести, брошенном оружии и прочее. Впаяют пару лет. И они будут сидеть. Хотя и этому будут рады, потому что живы. А те, кто с ними ехал, те уже даже сидеть никогда не будут. Они будут там, в ущелье валяться, пока их кости не истлеют. А какой-нибудь генерал построит себе новую дачу. А когда его переведут в тыл, будет приглашать на эту дачу боевых товарищей на шашлыки. И поднимут они тост за простых русских ребят, которые сложили головы на той ужасной войне. А эти двое будут в тюрьме вариться. Или париться. Как там у вас говорят? А потом выйдут, полные любви и уважения к правосудию. Но сейчас они здесь. В подвале. И ты пришел их забрать. Ну что же. Забирай.

Повисла пауза.

«Хорошенькое "забирай" после такого монолога», – мысленно хмыкнул Костя. Спорить не хотелось, да и о чем?

Яснее ясного он вдруг понял степень собственной наивности, если не сказать слепоты. Конечно, вокруг идет игра. Только игра эта странная и совсем для Кости не увлекательная. Потому что играет не он. Играют другие. И играют им.

После этого разговора с Ахмедом Костя постарался пересмотреть свои взгляды. Но чем пристальнее он вглядывался в тех, на чьей стороне играет, чем скрупулезнее изучал правила этой игры, чем старательнее пытался постигнуть логику происходящего, тем чаще ему хотелось выйти из игры к чертовой матери или, на худой конец, быстрее проиграть, лишь бы все это закончилось. Он вдруг понял, что слишком скептичен и рассудителен, что никаких правил нет – какие там, к черту, правила, если один шахматист пытается двигать фигурками по доске, а другой норовит укокошить соперника этой доской? Но самое страшное – он понял, что ни у одной из сторон нет реалистичного понимания цели игры. То есть победы. Только дураки считают, что главное – не победа, а участие. Настоящий игрок всегда играет ради победы. Проблема в том, что в идеале победа всегда подразумевает торжество справедливости, истины или, на худой конец, здравого смысла. Но в игре, что происходила там, победа ничего из вышеперечисленного не подразумевала. Правила игры все время менялись, цель все больше превращалась в фикцию, а время игры безбожно растягивалось. Чины повыше зарабатывали деньги, рядовые за эти деньги умирали. Игра на поверку оказалась бизнесом, игроки – партнерами, а пешки, образно выражаясь, курьерами, которые, рискуя жизнью и свободой, перевозят в желудке пакетики с героином, чтобы кому-то там слаще жилось. Дурацкая торговля оружием, принципами, идеалами и людьми. В общем-то, тоже игра, но с какой же убогой целью!

Но это позже. Тогда, у Ахмеда, он только начал постигать реальность, и потому задал всего один, последний вопрос:

– А зачем ты им помогал? – спросил Костя, глядя собеседнику прямо в глаза. – Не из любви же к русским? Ты, поди, нас так же ненавидишь, как и все чеченцы.

– Нет, не из любви, – покачал головой Ахмед.

– И не из корысти, – добавил Костя.

– И не из корысти, – эхом отозвался Ахмед.

– А зачем?

Костя уже приготовился к привычному «Вам, русским, не понять» или «Так Аллаху было угодно», но Ахмед ответил неожиданно. И просто.

– Понимаешь. Вдруг и мой сын когда-то в России застрянет. Пускай и ему тогда встретится кто-то вроде меня.

В этом ответе было что-то иррациональное, может, даже наивное. Но то была иррациональность особого рода – такую Костя не встречал у других чеченцев. У них она носила характер первобытный, животный. У Ахмеда – человеческий, человечный. Где тут граница, Костя и сам не понимал. Только ему вдруг отчаянно захотелось не уступить Ахмеду в этой иррациональности. Ему показалось, что в этом будет знак какого-то понимания между ними. Именно между ними. А не между народами. Потому что в тот момент они не были представителями русского и чеченского народов. Они были представителями какой-то одной группы людей, которые вечно будут одиноки, и среди своих, и среди чужих. Они были учителем рисования и журналистом, которые сидели друг напротив друга и беседовали. Они были то ли выше своих народов, то ли просто слегка им чужие. И это откровение показалось для Кости гораздо более горьким, чем дележ чужого имущества, гордо именующийся «войной».

Костя уехал, оставив дезертиров там, где они сидели, – в подвале. Наряду, что прибыл с ним, сказал, что пацанов у Ахмеда нет. Так и в рапорте написал, мол, вышеуказанные лица не обнаружены.

А потом был мат-перемат, который ему достался от начальства. Оказалось, эти пацаны были срочно нужны для очередного шоу под названием «ФСБ успешно борется с дезертирством». Обычная грызня между военными и эфэсбэшниками. Что-то где-то не поделили. Тоже, видать, во что-то играли. Им нужны были новые пешки.

А потом Костя перебрался к Разбирину в Москву. Закончил журфак. И до какого-то момента старался не позволять своему азарту брать верх над рассудком. Каждое порученное дело он старательно изучал, чтобы не оказаться очередной пешкой в чьей-то игре.

И надо же было такому случиться, что он вляпался в эту мутную кашу под названием «Район».

Костя сидел в своей новой квартире, смотрел в окно и думал о Хлыстове, Оганесяне и Гремлине. К горлу ядовитой кислотой подступал знакомый привкус чьей-то чужой игры.

XVI

А. ПЕРЕВЕРЗИН – Е. ВИНОГРАДОВУ

16 января 1921 года

Любимый Евгений Осипович,

сегодня я находился у дочки профессора Равенского. Вам он должен быть хорошо знаком по 80-м годам прошлого века. Крупнейший ученый, Равенский занимался историей Древней Руси.

И так как я хорошо знаком с его семьей (его, к сожалению, в живых уже не застал), то получил разрешение воспользоваться его бесценной библиотекой и архивом. Среди прочих документов я нашел и тоненькую папку. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что он был знаком с упоминанием о раядах, тем самым, которое я сам когда-то вычитал в летописи монаха Даниила. Более того – Равенский какое-то время занимался раядами и даже провел небольшое исследование. К сожалению, никаких упоминаний об их географическом положении ему найти не удалось, так что работу он вскоре прекратил. Однако в своих беседах с графом Алексеем К. Толстым, с семьей которого был необычайно дружен, он, видимо,упомянул о раядах и поделился своими соображениями на их счет. Более того, среди бумаг я обнаружил и небольшой листок, в подлинности которого не приходится сомневаться. А. Толстой как раз тогда писал свою шутливую «Историю государства российского», и, находясь, видимо, под впечатлением от рассказа Равенского, начеркал (очевидно, все же в шутку) следующие строки, которые, конечно, в окончательный вариант стихотворения не вошли.

Наведались к раядам,

Мол, пусть дадут совет,

Всему мы, в общем, рады,

Порядка только нет.

Но в жизнь раядов вникнув

Воскликнули: «Хаос!

Тут сгинет всяк, не пикнув.

Куда нас черт занес?»

Раядов сказ был краток:

«А все ж у нас, бог весть,

Хоть с виду беспорядок,

В нем свой порядок есть»

По одним этим строкам очевидно, что Равенский придавал раядам немалое значение, считая их важным если не звеном, то, как минимум, участником российского исторического процесса. Единственное, что здесь меня смущает – это то, что прарусские люди «наведываются» к раядам, тогда как раяды и есть самые что ни на есть русские люди, и это им впору спрашивать совета.

Папку я, с разрешения дочери Равенского Анастасии, забрал к себе. Хотелось бы показать ее Вам, так что буду счастлив, если Вы окажетесь в наших краях с визитом.

Забыл самое главное. Не могли бы вы посоветовать кого-то из специалистов по праславянским рунам? Дело в том, что письменность раядов, по моему скромному мнению, не сильно отличается от прочих праславянских, и даже мне удалось обнаружить упоминание некоего Святополка Спасителя, который, судя по всему, был одним из последних правителей Раяда. Но, конечно, тут требуются более обширные знания.

Преданный Вам,

Александр Переверзин

Е. ВИНОГРАДОВ – А. ПЕРЕВЕРЗИНУ

2 февраля 1921 года

Дорогой Саша,

извините, что не ответил сразу – много болел и только сейчас, кажется, начал отходить от прилипчивого гриппа.

Оба письма Ваших получил. Надеюсь, больше не было, ибо почта работает отвратительно, и даже сейчас, посылая это письмо, я чувствую себя моряком на необитаемом острове, бросающим бутылку с запечатанным призывом о помощи куда-то в морские волны.

Сначала об общем.

Я категорически не согласен с Вашим замечанием, что беспорядок есть естественное состояние русского человека и когда по каким-то причинам он вдруг решает навести порядок, выходит такой порядок, что мертвые позавидуют живым. Неужели то, что сейчас происходит в нашей несчастной стране, а именно бессмысленная вражда, нищета и голод, Вам кажется тем самым жутким порядком, к которому мы пришли?

И что же Вы в контексте всего этого можете сказать по поводу Веймарской республики, например? Порядок там или беспорядок? И к чему, например, стремятся немцы?

Теперь о раядах. Внимательно проштудировав все, что вы мне прислали, я прихожу к выводу, что Раяд если не процветал, то, по крайней мере, существовал относительно неплохо. Об этом говорят высокая обрядовая культура (в том числе и захоронений), найденные предметы быта, а также следы явно развитых ремесел, среди которых, что немаловажно, и торговля. Смущает внезапный упадок всего этого. Однако здесь мне представляется важным упоминание князя Святополка Спасителя, и я невольно связываю его появление (и правление) со скорым исчезновением раядов. По крайней мере, я бы обратил на него особое пристальное внимание. И тут я пока не могу предложить Вам ничего оригинального, кроме как обратиться к профессору Шестакову. Шестаков – безусловный специалист в области праславянских рун и, я уверен, он смог бы пролить свет на те события, если Вы, конечно, доверите ему работу по дешифровке. Найти его Вы сможете через нашего общего знакомого профессора Керчина – они, кажется, когда-то вместе работали.

Крепко обнимаю Вас и надеюсь, что, победив болезнь, смогу вырваться и навестить Вас с Сашенькой.

Ваш Е. Виноградов.

А. ПЕРЕВЕРЗИН – Е. ВИНОГРАДОВУ

22 февраля 1921 года

Дорогой Евгений Осипович,

в своем последнем письме Вы довольно едко, если не сказать раздраженно, отреагировали на мои размышления о былом и настоящем, и в частности о порядке. Вы пишете: «Неужели то, что сейчас происходит в нашей несчастной стране, а именно бессмысленная вражда, нищета и голод, Вам кажется тем самым жутким порядком, к которому мы пришли?»

Для начала хочу сказать Вам, что мы еще никуда не пришли. И если хотите знать, то сегодняшнее положение вещей есть лишь первая ступень к наведению того страшного окончательного порядка, который будет фатален или летален (что в России почти одно и то же). Ибо нынешнее бедственное состояние страны вынудит русского человека отдаться любому, кто этот порядок наведет.

Представьте себе прокрустово ложе. А теперь представьте, что происходит, когда в него кладут человека, готовя его к «идеальному соответствию» сей кровати. Хрустят ли суставы ног (это если ноги короткие), трещат ли шейные позвонки (это если не умещается голова), но, так или иначе, льется кровь и криком надрывается жертва. Вот это и есть то, что мы сейчас переживаем. Жертва скончается от потери головы или крови, но зато идеально впишется в ложе. И наступит тот самый порядок. Мертвый порядок. Последователи великого изобретения Прокруста могут время от времени подравнивать отдельные части тела для придания ему еще более совершенной формы, но сути это уже не изменит.

Вспомните Московское восстание 1547 года – недовольство народа родней нового царя привело чуть ли не к осаде перепуганного и спрятавшегося Ивана Грозного. После этого он навел такой порядок, что «хоть докати шаром!», как написал уже упоминавшийся мною А. К. Толстой. Можно было бы назвать порядком и то, что было при Петре, если бы не палка, которой он, поколачивая русского мужика по хребту, требовал от него невозможного – стать европейцем. История, конечно, вещь сложная и всего не углядишь, но вот какой мне видится, что называется, классическая схема. Сначала есть некий беспорядок, в котором «свой порядок есть». Он хорош и правилен. Воруют? Воруют. Взяточничествуют? Взяточничествуют. Ленятся? Ленятся. Ну и прочее. В какой-то момент происходит либо катаклизм (допустим, война или природная беда), либо, простите, идиотизм (со стороны царя или властей). Раздраженный народ, рыча, что тот медведь-шатун, бросается на все и вся, требуя порядка. Далее его можно брать голыми руками и вести к тому самому идеальному порядку, против которого он, в общем, и не против – никому же в голову не придет бросать клич: «Вернемся снова к воровству, взяточничеству и лени!» Наоборот, все начинают кричать об идеальном порядке.

Возможно, мои размышления покажутся Вам сумбурными, но какое время, такие и размышления.

Истина в парадоксе: русский человек слишком живой и мечтательный, чтобы не думать об идеальном порядке, но в то же время любой идеальный порядок умерщвляет его живость и мечтательность. Иными словами, как только мы пытаемся построить царство божие на земле, выходит самая что ни на есть преисподняя. Но, выскочив из преисподней в одном исподнем, простите за каламбур, мы продолжаем думать о царстве божьем, не понимая, что ни то ни другое нам НЕ ПОДХОДИТ.

Что же касается немцев, то возражение принимается. И я даже готов поверить, что после подписания унизительного для Германии Версальского договора немецкий народ вполне может оказаться в клещах идеального порядка. Но вот в чем парадокс. Если немец осознает, что идеальный порядок не то, к чему он стремился, он сам себе в этом легко признается (ибо такая самокритика входит в понятие «порядочности», еще раз простите за игру слов). Но русский – никогда. Мало того что он не захочет признаваться в собственной дурости, он еще и пожмет плечами: «Я хотел порядка – я порядок получил. За что же мне каяться или в чем же мне себя винить?» Ему и в голову не придет, что ему и вовсе не надо было стремиться к порядку.

С бесконечным уважением,

А. Переверзин

В. ЛЕНИН – Ф. ДЗЕРЖИНСКОМУ

22 февраля 1921 года

Т. Дзержинский,

я думаю, пришло время серьезно взяться за писателей и профессоров, помогающих контрреволюции. Почти все места скопления этой интеллигентской сволочи (журналы, университетские кафедры, научные кружки) являются настоящими рассадниками белогвардейского подполья, кишащими пособниками Антанты и растлителями растущей молодежи. Мы можем (и будем) говорить о высылке некоторых из этих людей за границу, однако тем, кто отказывается поддержать новую власть, важно дать понять, что диктатура пролетариата – это прежде всего террор. Скажу яснее. Этот террор может и должен быть применен против всех, кто считает подобный террор неприемлемым в отношении очагов буржуазного сознания, которые сознательно отказываются от осознания необходимости террора в их отношении, ибо диктатура пролетариата именно в силу своей пролетарской природы и не имеет права позволить антипролетарскому меньшинству диктовать свою волю тем, кто считает диктатуру большинства пролетарской и диктаторской. Надеюсь, я прояснил суть дела.

Что же касается списка, который Вы мне дали в прошлый раз, то еще раз убедительно прошу Вас поторопиться с расстрелом – в конце концов, десять тысяч – не такая уж большая цифра. Мы же с ними носимся как с писаной торбой. Впрочем, об этом я уже писал в своей статье «Как буржуазия использует ренегатов». Я недавно перечитал ее с большим удовольствием – каким ясным и доходчивым языком написана эта статья.

Прошу показать это письмо секретно, не размножая, членам Политбюро, с возвратом Вам и мне, и сообщить мне их отзывы и Ваше заключение.

В. Ленин

XVII

Костя посидел еще какое-то время в задумчивости, потом встал из-за стола, сделал себе крепкого чаю, чтобы перебить неприятный привкус во рту, и снова сел.

Потом взял карандаш и начертил на белом листе некое подобие схемы. На ней он написал имена покойного Оганесяна, затем Бублика и Димона, некоего пока неопознанного персонажа по кличке Геныч, подозреваемого Гремлина и, наконец, майора Хлыстова.

Участие последнего в игре было до вчерашнего дня под вопросом, но после утренней беседы с майором Костя стал склоняться к мысли, что тот очень даже при чем. А пока каждое имя могло быть легко заменено вопросительным знаком – ясности не было никакой ни в чем. Завтра он должен был встретиться с Разбириным, но сказать подполковнику было нечего. Он посмотрел на часы – двадцать минут десятого. Пора укладывать Ленку. Сегодня он первый раз отвел ее в новую школу. Зная по себе, что перемена школы и обстановки для ребенка всегда стресс, он больше всего боялся, что Ленке может что-то не понравиться в новой школе, – кажется, он медленно превращался из некогда строгого отца в настоящую наседку. Но Лена с неожиданным для него спартанским хладнокровием собрала рюкзачок, и никакого мандража он у нее по дороге в школу не заметил. Директор и учителя показались Косте дружелюбными, да и само здание произвело приятное впечатление – высокие потолки, светлые классные комнаты, никаких следов запустения или неустроенности.

Приняли Лену без лишних вопросов. Что уже приятно – в наше время устроить ребенка в хороший детсад или школу – все равно что в былые годы достать путевку в приличный санаторий или избежать неприятного распределения после окончания института. А тут: «Ну что вы!», «Да какие проблемы!», «Мы всем рады».

Костя проводил ее до двери в класс и, чмокнув в щеку, сдал на руки учительнице младших классов.

Как только дверь закрылась, Костя прижался ухом чуть пониже таблички «Кабинет второго класса» и прислушался. Он ожидал всего – короткого формального представления классу новой ученицы и последующего начала занятия или, может, даже недовольного гула и перешептывания учеников: «Новенькая, новенькая». Но то, что он услышал было даже для него, сменившего в детстве множество школ, неожиданным.

Сначала он услышал звуки шагов: громкие и редкие – от каблуков учительницы, тихие и частые – от Лениных туфель. Затем класс притих, видимо, повинуясь какому-то жесту учительницы, и в этой тишине раздался ее низкий плюшевый голос:

– Вот, дети, это ваша новая одноклассница. Прошу любить и жаловать. У нее красивое русское имя Лена и красивая старая русская фамилия Васильева.

Класс молчал, но молчание это было вполне миролюбивым – Костя чувствовал такие вещи интуитивно.

– На какие гласные у нас заканчиваются русские фамилии? – снова зазвучал голос учительницы.

Раздался шорох, явно означающий взметнувшийся лес рук.

– Ну-ка, Славик, – выбрала кого-то одного учительница.

Бойкий мальчишеский голос взахлеб отрапортовал:

– На «-ов»—«-ова», «-ев»—«-ева», «-ин»—«-ина», «-ын»– «-ына», древнерусские могут заканчиваться на «го».

– Молодец, Славик, садись. Ну, кто разрешит Леночке сесть рядом?

Класс зашевелился. Очевидно, многие готовы были поделиться местом.

– Вон, иди к Ирочке, – раздался голос учительницы, и в тишине снова застучали каблучки Лениных туфель.

– Итак, сегодня мы будем писать из-ло-же-ние, – продолжила учительница, и Костя отошел от двери.

Акцент, сделанный учительницей на «русскости» Лениных имени и фамилии, резанул Костин слух, но удивляться нечему – он теперь был в ином измерении.

Именно после школы он и пошел к Хлыстову, дабы попытаться пролить свет на дело Оганесяна. Но его там встретили стеклянные глаза майора. Нет. Зеркальные. Точно. Светоотражающие. Рефлекторы глаз. Глаза-катафоты. Катафоты.

Костя вздрогнул от легкого прикосновения к плечу. Это была Лена – она стояла за спиной. Так когда-то подходила Вероника – неслышно, со спины, едва заметно дотрагиваясь до Костиного плеча или шеи. Каким образом Лена переняла эту манеру мамы, было для него загадкой – может, гены? Но, почувствовав это прикосновение, Костя вздрогнул, стараясь удержать в себе ощущение той, прежней жизни. Хотя понимал – это лишь на долю секунды.

– Ну что? – сказал он как ни в чем не бывало, оборачиваясь и усаживая Лену на колени. – Как первый день в новой школе?

Лена пожала плечами, слегка скривив губы, – еще один Вероникин жест.

– Ты успела с кем-нибудь подружиться?

– Ну да... С Ирой.

– Она хорошая?

– Что за глупый вопрос, пап? Я ж ее один день знаю.

– Уроки сделала?

– Ну да.

– Может, будем потихоньку укладываться?

– А что ты чертишь?

Лена кивнула в сторону листка на Костином столе.

– Это так... Разные люди. Слушай, Ленок, давай-ка на боковую, завтра в школу. А мне надо бы отлучиться ненадолго.

– Куда?

– Да так… пригласили на одну встречу. Ты же подружилась с Ирой, надо и мне с кем-нибудь подружиться.

Лена снова удивленно скривила губы:

– Тебе надо?

Костя засмеялся:

– Ну не то чтобы надо. Но... в общем, это связано с работой.

– А ты со мной не посидишь, пока я буду засыпать?

– Ну конечно, посижу.

Костя снял Лену с коленей и поставил на пол.

– Иди чисти зубы, а я пока тут побуду. Будешь готова – позовешь.

Лена потопала в ванную, а Костя почесал переносицу.

Оставлять Лену одну дома не очень хотелось, но Геныч жил в паре минут ходьбы, да и не задержится он там – надо просто посмотреть на этого Геныча.

Он еще раз взглянул на схему. Впрочем, и схемы никакой не было – так, перечисление имен, набор букв.

XVIII

Жердин смотрел на Разбирина, покусывая губу. Разбирин мял в пальцах сигарету и смотрел в окно за спину Жердина. Оба молчали. Казалось, между ними происходит бессловесный телепатический диалог. Разбирин знал эту привычку Жердина молчать перед неприятным разговором – то ли тому хотелось, чтобы собеседник первым нарушил тишину, то ли он просто собирался с мыслями. Теперь, правда, шла уже вторая минута, а Жердин все еще слова не проронил, даже толком не поздоровался.

«Было бы любопытно, – подумал Разбирин, – если бы мы сейчас просто встали, пожали друг другу руки и разошлись».

– Хочешь знать, зачем я тебя позвал, – неожиданно прервал молчание Жердин. Это был не вопрос, а скорее утверждение.

Разбирин перевел глаза на собеседника и вздохнул.

– Евгений Андреевич, давай без вступлений. Если тебя интересует расследование, то пока ничем порадовать не.

– Да нет, – отмахнулся Жердин. – Расследование идет и, слава богу. Чуда никто не ждет. Тут кое-что похлеще. Читай.

И Жердин накрыл ладонью небольшой листок, который лежал перед ним на столе, и проелозил им в направлении Разбирина.

– Читай, – сказал Жердин.

Тот взял листок и пробежал глазами две скупые строчки:

«Послезавтра, 15 апреля, состоится совещание глав силовых ведомств РФ для обсуждения вопросов внутренней безопасности России».

– Ну и что? – поднял он глаза.

– А то, – ответил Жердин, неприятно кривя губы, – что там будут обсуждаться вопросы уровня преступности, криминогенности обстановки, пребывания нелегалов на территории РФ и прочее.

– Ну пускай обсуждаются.

– Да это бы ладно. Проблема в том, что по результатам различных соцопросов, статистики и так далее за последние полгода район, из-за которого мы тут поднимаем сыр-бор, признан чуть ли не идеальным. За исключением убийства Оганесяна.

– Стоп, – опешил Разбирин. – А поджоги, выдавливание, угрозы?

– Ай, – махнул рукой Жердин. – Угрозы с выдавливанием к делу не пришьешь. Слушай, Евгений Андреевич, когда у нас последний раз применялась статья «угроза жизни»? Это ж что-то из разряда «доведение до самоубийства» – заведомо проигрышная статья, хер два чего докажешь. Да и если разобраться, угрозы – это все на словах, заявлений-то не было. Народ съезжал, и всё. А поджоги. Ну подожгли пару машин. Ну куда я, по-твоему, пришью атмосферу в районе, или российскую символику на всех балконах, или оскорбления в адрес нерусских? Этого в статистике нет. И в этом-то вся и беда. Нужно что-то реальное.

– Ну хорошо. Но были же и избиения, были... акты вандализма.

– А заявления у нас есть? – усмехнулся Жердин. – Нет. У нас даже по поджогам всего два заявления. Акты вандализма – это ж не госимущество портили, а просто могли ребенку какого-нибудь хачика велосипед сломать. Ну что он, пойдет в милицию с заявлением? Чепуха. Мы же об этом знаем только из рапортов Оганесяна. Но ведь нет заявлений, нет и преступлений. Когда жизнь становилась невыносимой, люди просто сматывали удочки. Это же чисто «доведение до самоубийства» – попробуй докажи. И, кстати, к моменту, когда убили Оганесяна, там уже и не было ни особых драк, ни особых поджогов. Дело, как говорится, почти прошлое, раньше надо было чесаться. А реально у нас есть только убийство Оганесяна. Но закрой на него глаза – и получишь чистый, ухоженный, милый район. Короче, суть в том, что Красильникову светит еще и какая-нибудь благодарность от президента или орден, хер знает. Это я уже по своим каналам узнал. Ну это между нами, девочками, – спохватившись, добавил он, понизив голос.

– Да я понял, – отмахнулся Разбирин, которого бесили все эти тайны мадридского двора. – А что мэр?

– А что он может? – хмыкнул Жердин. – Его, видимо, заодно с Красильниковым и похвалят. Ну не будут же они отказываться от похвалы. Район в полном шоколаде. Но мыто, – снова понизил голос Жердин, – прекрасно знаем, что это счастье долго продолжаться не будет – полыхнет рано или поздно. И тогда полетят головы. Да и потом, что вообще за фигня?! Негры устроят в Москве свой Гарлем, арабы – Мекку какую-нибудь, китайцы.

– Китай-город.

– Вот-вот. Кстати, – продолжил Жердин, – мне тут интересную историю рассказали. В Кузьминске. Ну, это такой городок недалеко от китайской границы. В общем, их мэр в День России разрешает местным националистам пройти по улице, где море китайцев живет. За день до шествия все китаезы оттуда сматываются. На улице оставляют десяток иномарок, ларьки ставят, киоски какие-то вещевые. Потом эти кретины маршируют, машины сжигают дотла, ларьки ломают и сжигают, вещи рвут и портят, окна в домах бьют. Вот так всю агрессию выплеснут, митинг проведут на руинах ларьков и разойдутся. И целый год тишина.

– А в чем суть? – удивился Разбирин.

– За день до шествия туда пригоняют убитые машины, которым одна дорога – на свалку. Ларьки наскоро делают из фанеры, вещи заранее скупает мэрия. Ну и она же вставляет побитые окна в домах. А китайцы целый год просто копят некую мзду в казну мэрии, и эта сумма используется для выплеска агрессии.

– А потом?

– Что потом?

– Ну, когда митинг проводят, дальше не идут бить?

– Нет. Через двадцать минут после начала митинга туда стягивается подразделение ОМОНа и всех на хер разгоняет. Они, конечно, убегают, но убегают довольные, что удалось что-то там погромить и сжечь.

– Понятно, – вздохнул Разбирин.

– Хуже другое. Понимаешь, Василий Дмитрич, самая большая проблема – это информация. Интернет, слухи, пресса. Особенно желтая. Если о районе пойдет слух по всей Руси великой, то не исключаю, что такой метод ведения дел, так сказать, расползется по городам и весям. Вон в Омске выходит какая-то националистическая газетенка – «Правое дело» или «За правое дело», короче, что-то такое. Так там кто-то упомянул наш райончик. Правда, точно не написано где, но написано, что, мол, в Москве люди взялись за ум и тэдэ и тэпэ. Понимаешь?

– Так что ж теперь делать?

Жердин почесал шею.

– Ну, с газетами мы еще поборемся. А вот вам… вам нужно раскрыть организацию. Ну там нацистская символика или экстремистская литература, ее распространение, разжигание межнациональной розни, может, митинг какой-то. Или акция. Вот тогда будет конкретика. Тогда берем за жабры. Ну и конечно, надо раскрывать убийство Оганесяна. И тянуть за ним всю цепочку.

– Ясно, – сказал Разбирин, все еще переминая пальцами незажженную сигарету.

– Хорошо, коли тебе ясно. Мне лично ни хрена не ясно. Ладно, Василий Дмитрич. Ступай, как говорится, с богом.

Разбирин приподнялся, пожал руку и двинулся к двери.

– Слушай, Василий Дмитрич, – вдруг окликнул его Жердин.

Разбирин обернулся.

– А правда, что там прямо так чисто? Ну в районе этом.

– Правда, – сухо ответил Разбирин и, бросив скомканную сигарету в мусорное ведро у двери, вышел.

Жердин хмыкнул и покачал головой.

XIX

Дом в Рыбьем переулке Костя нашел сразу. Тем более что окна первого этажа, откуда доносились голоса и музыка, были нараспашку.

Найдя нужную дверь, Костя надавил указательным пальцем на звонок. Музыка из квартиры доносилась еле слышно – видимо, дверь была обита войлоком или чем-то еще.

Костя направил взгляд прямо в глазок – вдруг за ним наблюдают. Однако «наблюдение» явно затянулось – на звонок никто не реагировал. Костя было потянулся еще раз к звонку, но в этот момент дверь приоткрылась и в проеме показалось не совсем трезвое, лучше сказать, совсем не трезвое лицо молодого человека лет восемнадцати.

– Привет, – сказало лицо. – Че-то тебя давно не видно.

Веки говорившего были полуопущены – алкогольная интоксикация в классическом выражении. Говорящий при этом слегка пошатывался – было ощущение, что дверь он открыл каким-то сверхусилием, и стоит этому «усилию» исчерпать себя, как он повалится вперед, и дверь может снова закрыться от упавшего на нее тела.

Именно поэтому Костя не удивился, что его «узнали», – клиент невменяем.

– Ну че встал? – сказал парень, по-прежнему шатаясь, словно стоял на палубе. – Проходи, коли пришел.

Теперь его глаза были полностью закрыты.

– Ты – Геныч? – спросил Костя и попытался втиснуться в образовавшийся проем.

– Посторонись, Гордей, – неожиданно раздался чей-то голос из глубины квартиры. В ту же секунду перед Костей вырос парень лет двадцати пяти с мерцающей сигаретой в зубах. Он слегка оттолкнул пьяного Гордея в сторону, от чего тот тут же завалился набок, выпав из поля зрения Кости.

– Эк ты его, – усмехнулся Костя.

– Падающего подтолкни, – сказал парень твердым и равнодушным голосом. И после короткой паузы добавил: – Я – Геныч. Тебе кого?

Кажется, этот был трезв. Более чем.

– Не знаю, – сказал Костя, пожав плечами. – Меня пригласили, вот я и пришел.

– Кто? – затягиваясь сигаретой и прищуриваясь от лезущего в глаза дыма, спросил парень.

– Бублик с Димоном.

– Хм, Бублик, говоришь. Стой здесь.

Дверь закрылась, и Костя снова остался стоять один на лестничной клетке. Честно говоря, его уже немного начала утомлять вся эта конспирация. С другой стороны, любая блоха не плоха – глядишь, что и выгорит.

Дверь наконец снова открылась. Теперь за ней стоял Геныч, а рядом с ним Бублик. На Бублике была бейсболка, из-под которой торчал бинт, – все-таки замотал пробитую голову.

Геныч кивком показал на Костю, наблюдая за реакцией Бублика.

– А-а! Костян! – радостно закричал Бублик. – Геныч, – повернулся он к хозяину квартиры, – это Костя, я ж тебе говорил.

– А-а, – усмехнулся Геныч, – это ты, значит, Рэмбо?

Костя пропустил этот вопрос. Лучший способ завоевать доверие – это принять вид обиженного недоверием.

– Что-то я тебя раньше не видал… – сказал Геныч, продолжая глядеть на Костю и дымить сигаретой.

Судя по всему, признания Бублика стоили здесь недорого. Пора обижаться на недоверие.

– А у вас тут что, ООО закрытого типа? – сказал Костя раздраженно. – Я пароля не знаю. Извините.

Он развернулся и медленно стал спускаться по щербатым ступенькам.

– Эй! – закричал Бублик и снова повернулся к недоверчивому хозяину: – Ты чего, Геныч? Он же меня спас!

Бублик выскочил из квартиры и побежал за Костей.

– Костян! Ты куда?

У выхода из подъезда Бублик догнал Костю и, поймав за рукав, втащил обратно в дом.

– Да не обращай внимания! Это ж Геныч, он вечно на стреме.

Поднимаясь по лестнице, Костя кинул быстрый взгляд на дверь квартиры – Геныч по-прежнему стоял в дверном проеме и с легкой усмешкой наблюдал за этой трогательной сценой.

– Ладно, заходи, – смилостивился он.

Внутри было сильно накурено и, несмотря на распахнутые окна, душно. Царил привычный для подобных мероприятий полумрак и грохотала музыка. Сколько народу здесь находилось, понять было трудно, так как все двигались, переходили с место на место, то вставали, то садились. Пепельницы давно переполнились, и курившие вынуждены были искать лазейки в этих вавилонских башнях, чтобы приткнуть свой бычок – просто взять и вытряхнуть пепельницы в помойку, видимо, никому в голову не приходило. Никаких «особых примет» у этой тусовки не было – похожа на сотни других, на которых Костя в свое время бывал, подростки как подростки.

Он встал у окна и, изредка прикладываясь к бутылке с пивом, закурил, выдыхая сигаретный дым в темень весеннего вечера. Несмотря на то что некоторые особо бойкие явно успели достичь критической отметки потребления алкоголя, кажется, он пришел все-таки слишком рано. Обычно пьяные беседы с неизменным «Ты – друг?» приходятся на самый конец вечера, когда музыка смолкает и люди начинают бродить по квартире в поисках сигарет, пива и преданного слушателя. Но если эти вечеринки регулярны, то не стоит сегодня слишком засиживаться – все надо делать постепенно. Геныч, судя по первому впечатлению, – человек трезвый во всех смыслах. Обычно именно так выглядят идеологи всяких национал-патриотических группировок. С ним надо быть осторожнее.

– Ты кто? – раздался за Костиной спиной женский голос, и Костя, оторвавшись от окна, посмотрел на подошедшую девушку.

Она была вопиюще некрасива, что бросалось в глаза даже в таком полумраке. Но главная беда была в том, что свою некрасивость она как будто намеренно подчеркивала косметикой жутких расцветок и запредельно безвкусным сочетанием молодежного стиля и якобы гламурных аксессуаров. С такой можно было переспать только в состоянии дичайшей алкогольной интоксикации. Утром ее надо было бы выпроваживать быстро, стараясь не встречаться взглядами.

– Костя. А ты кто?

– Я тоже, – сказала девушка заплетающимся языком и в ту же секунду начала валиться набок – соскочив с подоконника, Костя успел подхватить ее в последний момент. Тут же возникли несколько молодых людей, которые помогли усадить перебравшую девушку в кресло. В этот момент музыка на несколько секунд стихла – видимо, меняли диск.

Краем глаза Костя заметил какое-то оживление в дальнем конце комнаты. Присмотревшись, он заметил компанию молодых ребят, которые своей бритоголовой брутальностью резко выделялись на фоне остальных присутствующих. Они явно только что пришли – приветственно хлопали знакомых по плечу, жали руки, здоровались всяческими модными молодежными способами: ладонью об ладонь, выставленными вперед кулаками, локтями.

Геныч, который сидел на диване в компании какой-то девицы, тоже заметил их появление. Продолжая беседовать с ней, он косил глазами на вошедших, не проявляя при этом никаких эмоций.

Костя отошел к окну и, присев на подоконник, закурил. К нему подошел Бублик, что было очень уместно – выделяться своим «одиночеством» не следовало. Похоже, появление молодых людей ни для кого не было сюрпризом. Ни приятным, ни неприятным. В порядке вещей. Снова загрохотала какая-то танцевальная музыка, и народ потянулся в центр комнаты. В этот момент один из бритоголовых, разглядывая тусовку, повернулся лицом к Косте, и Костя, случайно встретившись с ним взглядом, быстро отвел глаза. Это был Гремлин. Уж чье-чье, а его лицо врезалось в Костину память железно. Когда Костя снова поднял глаза, Гремлин смотрел в другую сторону, а именно в сторону идущего к нему Геныча, который, видимо, все-таки решил оторваться от девицы и поздороваться с гостями. Гремлин протянул ему руку для пожатия, но Геныч и не думал ее пожимать. Сейчас было видно – настроен он по отношению к Гремлину не слишком дружелюбно.

– А это кто? – спросил Костя у Бублика, кивая на Гремлина и допивая бутылку пива.

– Это? Гремлин. Наш местный отморозок. Тупой как баран. Но, слушай, не всем же русским быть нормальными. Кому-то нужно и грязную работу делать.

Разговор между Гремлиным и Генычем явно проходил на повышенных тонах: Гремлин жестикулировал, Геныч полупрезрительно морщился. Потом Геныч что-то говорил, и тогда Гремлин начинал отмахиваться от его слов как от надоедливой мухи. В какой-то момент Геныч кивнул в сторону двери и пошел на выход. Гремлин, помедлив, двинулся следом.

– А Геныч – что, круче Гремлина? – спросил Костя у Бублика, который в этот момент был увлечен разговором с кем-то третьим.

– А? – развернулся на секунду Бублик, но, поняв вопрос, пожал плечами. – Да нет… у нас здесь вообще-то нет никакой этой.

– Иерархии.

– Ну да. Но если разобраться, то Геныч – круче. Потому что у него мозги есть. Ха-ха.

– Ясно, – сказал Костя.

Геныч с Гремлином вышли в коридор и теперь направились в кухню, видимо, для разговора с глазу на глаз.

– Бублик, ха-ха! – засмеялся какой-то парень за спиной у Кости. – Че это у тебя за прокладка на башке? У тебя месячные на голове начались?

Судя по бритоголовости, он был из команды Гремлина.

– Очень смешно, – сказал Бублик, обидевшись на шутку. – Сам ты прокладка, дебил. Это бандитская пуля. Знакомьтесь, – добавил он, повернувшись к Косте, – это Плинтус, это Костя.

– Здоров.

Парень протянул руку для рукопожатия, и Костя пожал влажную ладонь.

Сейчас его больше интересовал разговор Геныча с Гремлиным, но тереться около них в надежде зацепить какую-то информацию было бы глупо.

В общем, по большому счету делать здесь было нечего. Можно было бы попробовать познакомиться с Гремлиным, но для чего? Откровенничать бы тот с Костей не стал – с какой стати? Дружбу заводить тем более. Костя соскочил с подоконника и стал пробираться сквозь толпу танцующей молодежи. В эту секунду входная дверь открылась, и в квартиру проскользнула невысокая девушка. Из-за мелькающих перед глазами голов Костя не смог толком рассмотреть лица вошедшей. А она, не снимая куртки, уверенно скрылась в направлении кухни. Через пару минут она, так же решительно и не оглядываясь, вышла и двинулась по коридору к двери. На секунду у Кости перехватило дыхание. Темные волосы, собранные в хвост, рост и даже походка – со спины вылитая Вероника. Костя почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Бродивший в крови алкоголь усиливал ощущение полусна-полуиллюзии. Не отдавая себе отчета, Костя раздраженно отодвинул возникшую на пути танцующую пару и рванул за девушкой. Но та уже вышла из квартиры, щелкнув за собой дверью. Костя пересек коридор с опозданием и теперь боролся с идиотским замком – наконец нащупал нужную защелку и выскочил на лестничную клетку. Внизу слышалось цоканье каблучков. Повинуясь все тому же нелепому порыву, Костя запрыгал через ступеньки, догоняя ускользающую девушку. Выскочил из подъезда и стал озираться. Девушки нигде не было. «Черт! – нервно потер виски Костя. – Куда ж она подевалась? Может, я перебрал? С чего? С пары бутылок пива, что ли?» В эту секунду глаз уловил какое-то движение около детской площадки. Вот она!

Почти не чувствуя ног, Костя бросился вдогонку. Девушка шла решительно, точь-в-точь как Вероника. Конечно, он понимал, что никакой Вероникой этот фантом не был, но так приятно хотя бы на время послать к черту свою рациональность. Услышав за собой шаги, девушка не испугалась, а обернулась и стала с хладнокровным любопытством ждать дальнейших событий. «Не Вероника», – с каким-то облегчением подумал Костя и невольно сбавил темп. Но по приближении заметил, что все же некоторое сходство с Вероникой у девушки было – открытый лоб, небольшой аккуратный носик и во взгляде что-то знакомое: спокойное и решительное одновременно, слегка вызывающее и насмешливое. Добежав до девушки, Костя понял, что, поддавшись эмоциям, попал в довольно-таки глупое положение.

– Вы хотите мне что-нибудь сказать? – спокойно сказала девушка, видимо, уже поняв, что смутившийся и сбавивший шаги преследователь не опасен.

Костя включил все свое обаяние, на которое только был способен.

– Простите, а вас не Вероника зовут? – улыбнувшись, спросил он.

Девушка удивленно приподняла брови.

– Вообще-то некоторые так зовут. Но я – Вика. Виктория.

– Значит, я почти угадал.

– Почти, – сухо заметила Вика. – Вы бежали, чтобы меня об этом спросить?

– Да. То есть нет.

Костя понял, что дальше будет что-то типа «если у вас больше нет вопросов, то я пойду», и быстро перехватил инициативу.

– Вы были у Геныча? – спросил он.

Девушка хмыкнула.

– У вас прямо талант задавать глупые вопросы. Вы же меня там и видели, зачем спрашиваете?

– Вы правы. Это был идиотский вопрос. Впрочем, не такой уже идиотский, так как из вашего ответа следует, что и вы там меня видели. И обратили внимание.

– Ловко, – усмехнулась Вика.

– А можно еще один идиотский вопрос?

– Ну.

– Можно вас проводить?

– Это как раз совсем не идиотский вопрос. Если это доставит вам удовольствие, ради бога.

– Огромное. Правда-правда.

Девушка тронулась, Костя пошел рядом.

– Значит, у меня остается право на еще один идиотский вопрос.

– Придержите его, пожалуйста, для другой девушки. У меня голова плохо варит сейчас.

– Тогда я – Костя.

– Что?

– Ну, вы – Вика, а я – Костя. Я же не представился.

– А-а...

Они прошли несколько секунд в молчании. Костя судорожно соображал, куда вывернуть разговор, чтобы нащупать общую тему.

– Ну хорошо, Костя, а что вы делали у Геныча, если не секрет? – неожиданно спросила сама Вика.

– Как и все там присутствующие, ничего.

– Точнее не скажешь.

– Может, на ты? – спросил Костя.

– Хорошо, – кивнула Вика.

– А спорим, ты Дева по гороскопу?

– Спорить не надо. Я действительно Дева. – И добавила, усмехнувшись: – А что, так заметно? Или ты знал?

– Нет, просто почувствовал. Самое интересное, что ты терпеть не можешь гороскопы и в них не веришь.

– Пожалуй, – согласилась Вика. – Слушайте, а вы...

– Ты.

– А ты неплохо уходишь от ответа.

– В каком смысле?

– Я спросила, что ты делал у Геныча. А ведь я там всех знаю. Тебя же видела первый раз.

– Помог одному парнишке. Он и пригласил. Я вообще-то недавно сюда перебрался.

– А-а, – протянула Вика. – И как тебе у нас?

– Да в общем… приятно. Все так за Россию переживают. Даже трогательно.

Это прозвучало язвительно, и Костя ощутил некоторое напряжение, повисшее в воздухе после этой фразы.

– А ты не переживаешь? – спросила Вика.

– Конечно, конечно, – закивал Костя головой, – переживаю. Просто знаешь… у меня в школе все одноклассники курили. И бегали, чуть что, за школу посмолить. А я нет. Не люблю стада.

Костя печально цокнул языком и развел руками.

– Это ты к чему?

– К тому, что все переживают по-разному. А переживать хором я не умею.

– Зато радоваться хором, видимо, тебе нравится. Поэтому и пришел к Генычу.

«Ишь ты, колючая какая», – мысленно усмехнулся Костя. Но эта колючесть ему даже нравилась. Вероника была такой же.

– Но ведь и ты там была, – легко парировал он упрек.

– Я зашла по делу.

– Так ведь и я скорее из любопытства заскочил. Сама понимаешь, я уже в несколько иной возрастной категории, чтобы плясать как безумный. Впрочем, кажется, к этой категории я вообще никогда не принадлежал. На журфаке, помнится, у нас тоже какие-то идиотские тусовки были. Я никогда на них не ходил.

– Ты учился на журфаке? – спросила Вика, и Костя почувствовал, что ее голос потеплел.

– Был грех.

– Слушай, а на журфаке у вас случайно Кондратьев не преподавал?

– А ты откуда его знаешь?

Мир оказался тесен. И лед недоверия треснул. Вика училась на юрфаке. А Кондратьев, оказывается, преподавал на юрфаке латынь и одновременно английский язык у журналистов. Он был довольно разносторонним педагогом. Разговор от Кондратьева постепенно перешел к литературе, и Костя с удивлением отметил, что Вика для своего возраста и поколения довольно начитана. Кроме того, ее мнение не звучало «вдолбленным» кем-то со стороны. Она легко отстаивала свою позицию, даже если та шла вразрез с общепринятой. Вскоре он заметил, что, увлеченные разговором, они давным-давно стоят у Викиного дома. Оказалось, она жила на той же Щербинской, буквально через квартал от Костиного дома.

– Ладно, Кость, – сказала она, глянув на часы, – мне пора, ты извини. А то у меня с бобиком напряженные отношения, а мне сейчас совершенно не хочется с ней ругаться.

– А бобик – это кто? – удивился Костя.

– Бабушка.

После интеллектуального спора это детское определение бабушки как «бобика» его насмешило и тронуло. В этом было что-то подростковое. Да, собственно, почему бы и нет? Вике было на вид лет двадцать. Костя рассмеялся. Когда он смеялся искренне, смех у него был заразительный, и он это знал. Вика не удержалась и невольно рассмеялась в ответ.

– Ну а что? – сказала она, смущенно улыбаясь. – Бобик и есть бобик.

– Ладно, увидимся, – сказал Костя.

Вика улыбнулась и, махнув рукой, скрылась в подъезде. Костя набрал в грудь весеннего воздуха и медленно-медленно выпустил его. Алкоголь давно выветрился. Осталась только приподнятая ясность и щекочущий ноздри запах Викиных духов.

Погруженный в это легкое настроение, Костя не заметил, как добрел до своего дома, вошел в подъезд и шагнул в лифт. На том же автомате вышел из лифта, достал ключи и уже собрался было открыть квартиру, как вдруг на лестнице послышалось какое-то шарканье. Судя по тому, что оно приближалось, кто-то явно спускался на Костин этаж. Через секунду на ступеньках показался мужчина лет сорока в рубашке, трусах и домашних тапочках. В правой руке у него было пустое мусорное ведро. Заметив Костю, он вздрогнул и замер на лестнице, как будто не решаясь продолжить спуск.

– Добрый вечер, – кивнул он неуверенно, переминаясь с ноги на ногу.

– Скорее ночь, – отозвался Костя. – А вы мусор всегда по ночам выбрасываете?

Мужчина нервно глянул на мусорное ведро, потом перевел взгляд на Костю.

– Ну, уж это как приходится, – сказал он и начал спускаться на площадку.

– А почему наверх ходите?

– А какая разница? – уже несколько увереннее усмехнулся сосед, – либо спускаешься, потом поднимаешься, либо поднимаешься, потом спускаешься. К тому же внизу вечно забит ковш этот чертов. А на восьмом всегда пусто. Там, похоже, никто не живет.

– Понятно. Значит, вы – мой сосед?

– Можно и так, – уклончиво ответил тот.

– А еще как можно? – засмеялся Костя.

– А можно так, что вы – мой сосед.

Косте, которого за сегодняшний вечер сильно утомили молодые беззаботные люди, сосед, с его скептическим и грустным выражением лица, вдруг показался первым нормальным человеком.

– Ну тогда давайте знакомиться, – сказал Костя, вытянув руку. – Константин.

Сосед посмотрел на руку, подумал и ответил рукопожатием.

– А я – Кроня. То есть Кирилл, – поспешно добавил он.

– Кроня или Кирилл?

– Кирилл, Кирилл. Я – русский. Просто Кроней родители называли, а по паспорту Кирилл... Я иногда...зачем менять... если... ну-у-у...

Сосед окончательно запутался в объяснениях и, кажется, был не рад тому, что начал поправляться.

– А вы давно здесь? – резко переменил он тему.

– Да вот недавно. Но я тут временно. Скорее всего.

– Ну и как вам? – осторожно спросил Кирилл.

– Вы про дом, про район или, может, еще про что?

Сосед усмехнулся.

– Я про обстановку нашу.

– А-а, – понимающе протянул Костя. – А что? Обстановка как обстановка. Чисто.

– Значит, нравится?

– А вам нет?

Этот вопрос почему-то испугал соседа, и он как-то странно и невнятно зажестикулировал, что можно было интерпретировать и как «Ну конечно, да» и как «Ну конечно, нет».

Эта двусмысленная жестикуляция Костю насторожила.

– А вы сами-то давно здесь?

– Я? Ну-у... В общем, да. Просто вернулся пару недель назад. В Казахстане был год. Я инженер вообще-то.

– За год здесь многое изменилось, – сказал Костя и выжидающе посмотрел на соседа.

– Это точно.

После этой фразы повисла пауза, и Костя почувствовал, что сосед прощупывает его точно так же, как и он соседа.

– Инженер, значит?

Сосед виновато кивнул.

– А я по военной линии, – решил не юлить Костя и тут же поспешно добавил: – Хотя мама преподавала русскую литературу.

Показалось Косте или нет, но на слове «русский» сосед как-то скривил губы и поморщился.

– А вообще-то, – вдруг добавил Костя, решив напоследок пробить брешь в обороне противника, – странная тут обстановка у вас.

Кирилл неожиданно с любопытством поднял глаза.

– В смысле?

– В смысле флаги российские везде. Не, я против ничего не имею, сам русский, но просто. Не люблю, когда вот так. Стадное что-то в этом есть… футбольно-фанатское.

– Пожалуй, – осторожно согласился сосед, но тему развивать не стал.

– Все-таки интересно, почему вы по ночам мусор выбрасываете, – сказал Костя, которому слегка наскучила эта игра в одни ворота.

Сосед пожал плечами.

– Ладно, – сказал Костя, доставая ключ от квартиры, – не хотите, не говорите. А вообще, заходите в гости как-нибудь. Я тут с дочкой живу. Буду рад поболтать. А то я тут никого не знаю.

Сосед кивнул, постоял пару секунд в нерешительности и, пожелав спокойной ночи, направился к квартире напротив.

Дома Костя первым делом зашел к Лене в спальню. Зайти он пытался тихо, но, конечно, тут же обо что-то споткнулся. Что это было, Костя не разглядел – кажется, маленькая табуретка. Впрочем, Лена, несмотря на шум, не проснулась. Она лежала на боку, обхватив руками плюшевого мишку, погруженная в глубокий сон. Костя медленно дошел до стола в дальнем углу и, нащупав на полу Ленин ранец, аккуратно приподнял его за лямки. Затем он вышел из комнаты, тихо притворив за собой дверь. На кухне Костя зажег настольную лампу, раскрыл ранец и достал оттуда Ленины тетрадки. Закурив сигарету и пододвинув пепельницу, он принялся проглядывать исчерканные детским почерком разлинованные листки. Последней была тетрадь по чистописанию. Когда он ее открыл, он даже не сразу понял, что на ней написано – настолько рябило в глазах от одного и того же бесконечно повторяющегося слова. Им и только им были заполнены первые четыре страницы тетрадки. Этим словом была «Россия».

XX

ИЗ ЗАПИСКИ И. СТАЛИНА к Г. ЯГОДЕ

10 декабря 1934 года

Т. Ягода!

Просмотрел присланные вами документы. По всем пунктам согласен. Убийц товарища Кирова следует расстрелять как бешеных собак. Сейчас не время проявлять преступную мягкотелость и буржуазное малодушие.

Что касается второй части вашего письма.

Профессорам Гречанинову, Ревману и Бирнбауму следует указать на их ошибки и доказательно объяснить, в чем их заблуждения. Они как советские ученые должны, наконец, понять, что в своих откровениях слегка перегнули палку. Полагаю, их необходимо немного проучить.

И. Сталин

ИЗ ЗАПИСКИ И. СТАЛИНА к Г. ЯГОДЕ

22 декабря 1934 года

Т. Ягода!

Один мальчик-пастух несколько раз в шутку кричал «Волки!». К нему приходили на помощь, но волков не было. Когда же волки действительно появились, мальчику никто не поверил. И волки съели мальчика. Вы, товарищ Ягода, напоминаете мне этого мальчика. Вы так часто кричите «Шпионы!», что, когда появятся настоящие шпионы, советский народ вам не поверит. И не придет к вам на помощь. Подумайте об этом.

Почему расстреляны профессора Гречанинов, Вайсман, Бирнбаум, а вместе с ними арестована вся кафедра исторического факультета МГУ? Что за безобразие?! Не кажется ли вам, товарищ Ягода, что слова «доказательно объяснить» и «немного проучить» не совсем соответствуют глаголу «расстрелять»? Давайте будем внимательнее относиться к словам. Иначе мы скоро начнем сажать и расстреливать совсем невинных людей. А это возмутительно и недопустимо. Остальных же арестованных профессоров следует все-таки хорошенько проверить. Думаю, вы могли бы провести с ними небольшую воспитательную работу в вашем учреждении. Не сомневаюсь, это пойдет им только на пользу. Раз они оказались в тюрьме, значит, было за что. Дыма без огня не бывает.

И. Сталин

А. ПЕРЕВЕРЗИН – Е. ВИНОГРАДОВУ

20 декабря 1934 года

Дорогой Евгений Осипович,

пишу в растрепанных чувствах и несколько сумбурно. Почти вся кафедра истфака арестована по обвинениям во вредительстве, соглашательстве, национал-уклонизме, оппортунизме, попутничестве, примиренчестве, приспособленчестве, политической близорукости и еще черт-те в чем – я по-прежнему ничего не смыслю в этой тарабарщине. Но все эти люди были коммунистами до мозга костей, если угодно, верными ленинцами! Я чудом избежал ареста, ибо буквально за неделю до этого уволился из университета по собственному желанию, решив целиком посвятить себя научной работе. Хотя совершенно не понимаю, насколько моя работа вредна или полезна советской власти – я никогда не рассматривал науку с политической точки зрения. Теперь же, куда ни копни, каждое слово в науке ли, в искусстве ли должно быть сначала согласовано с «компетентными органами» на предмет верности идеям ленинизма. До сих пор единственным компетентным органом я по наивности считал свой собственный мозг, если не говорить о высших сферах. Но пример с профессором антропологии Романовым заставляет меня думать иначе. Стоило ему заикнуться на одной из лекций о том, что труд – не единственный фактор, который сделал из обезьяны человека, как его обвинили в двурушничестве, групповщине, беспринципности и перерожденчестве. Цитирую по памяти заявление, которое сделал на заседании специальной комиссии ее председатель Кобелев: «Эта гнусная выходка с позволения сказать профессора с подозрительной фамилией Романов еще раз указывает нам на то, что наш враг не дремлет и некоторые троцкистские прихвостни с белогвардейским прошлым, такие, как вышеуказанный товарищ, хотя слово "товарищ" я бы в данном случае не употреблял, еще отравляют своим присутствием нашу жизнь. Похоже, их гнусное белогвардейское прошлое нет-нет, да и дает о себе знать». Во-первых, совершенно непонятно, как «троцкизм» Романова сочетается с «белогвардейщиной». Во-вторых, все «белогвардейское прихвостничество» Романова заключалось в том, что в 1918 году его мать выходила какого-то раненого поручика (сам Романов в этот момент находился в экспедиции на Урале). Выздоровевший поручик, видимо, в знак благодарности, обокрал его мать, вынеся из избы все иконы и уведя единственную корову. Об этом эпизоде Романов со смехом сам рассказывал всем подряд (и Вашему покорному слуге). Теперь же, как выясняется, это «гнусное белогвардейское прошлое» ему аукнулось.

Сейчас Романов арестован и сослан куда-то на Север.

И все-таки, и все-таки.

С любовью и уважением,

А. Переверзин

А. ПЕРЕВЕРЗИН – Е. ВИНОГРАДОВУ

20 декабря 1934 года

Дорогой Евгений Осипович,

я чрезвычайно благодарен Вам за то, что Вы в свое время посоветовали мне обратиться к Шестакову. Он действительно оказался высококлассным специалистом, ведь именно благодаря ему нам удалось пролить свет на некоторые обстоятельства жизни и исчезновения раядов.

Вы были правы, когда посоветовали обратить внимание на появление в Раяде Святополка Спасителя. Дело, похоже, обстояло так. Раяд изначально был неким плавильным котлом («хоть с виду беспорядок, в нем свой порядок есть») – отсюда и разнообразие обнаруженных нами предметов утвари, торговли и ремесел. Дела в тот период у раядов обстояли не хуже и не лучше, чем у многих тогдашних племен, однако когда появился Святополк, то он первым делом попытался обратить внимание раядов на иноземцев, которых в то время действительно было чрезвычайно много. Именно под его влиянием и прямым руководством раяды решили, что настал момент улучшить свое благосостояние путем ограничения, а затем и прямого выдворения чужестранцев за пределы Раяда. Отсюда и прозвище Святополка – Спаситель. Огнем и мечом еще недавно мирные и смирные раяды начали разгонять всех, кого считали чужими. Вскоре практически все иноземцы были выдворены или уничтожены физически. И тут меня занимают еще два имени, которые всплыли при дешифровке рун, найденных в Раяде: первое имя – это торговец Владияр, второе – некто Благолюб. Владияр, который целиком поддержал Святополка, похоже, не только не пострадал от бесчинств, устроенных раядами, а даже обогатился, поскольку быстро прибрал к рукам многое из того, что было брошено бежавшими из Раяда иноземцами. Что же касается Благолюба, то он в этот сложный период проявил себя как наиболее безжалостный и непримиримый воин. Именно с его подачи действия раядов (бывшие поначалу жесткими, но последовательными) постепенно приняли агрессивный, кровавый, а главное, непонятный характер. О дальнейшей судьбе Благолюба и Владияра мне пока ничего неизвестно. Но их исчезновение смущает меня меньше, чем внезапное исчезновение Святополка и последовавший за этим упадок Раяда. А главное – обилие захоронений традиций отнюдь не праславянских, относящихся явно ко времени исчезновения Раяда. Какая между ними связь, я пока понять не могу. Если все иноземцы были изгнаны, откуда взялись все эти захоронения? Да еще в таком количестве.

Теперь относительно русской государственности. На сей счет существует, как Вы знаете, две теории: норманнская и антинорманнская. Первая гласит, что варяги были фактически скандинавами, вторая – что они происходили из западно-славянских земель. Рюрика называли то немцем, то шведом, то просто помором. Я же смею предположить, что с приходом Святополка Спасителя и изгнанием иноземцев развитие жизни в Раяде приняло такой благоприятный оборот, что раядам стало тесно, и они поспешили распространить свое влияние и на другие народы. В таком случае в Новгород пришли вовсе не немцы или западные славяне, а жители северо-восточной Руси, то есть раяды. Это был небольшой раядский род, именуемый юриковичами, поскольку жили они на открытом пространстве, проще говоря – на юру. Именно они и отправились в путь, как миссионеры в Южную Америку. В Новгороде их приняли как иноземцев, хотя еще у Ломоносова написано, что говорил Рюрик на «славенском» языке. Сами же юриковичи свое происхождение скрыли, ибо раяды считались племенем маленьким и не особо авторитетным, тем более в государственных делах. Появление же буквы «р» в имени объясняется только тем, что таким образом род юриковичей хотел сохранить свою принадлежность к племени раядов. Но это, конечно, только теория.

И все-таки, с чего начался упадок раядов и откуда такое количество поздних иноземных захоронений? Вот два вопроса, которые меня терзают.

Удастся ли мне завершить начатое, не знаю. Единственное, что меня радует, – это появление учеников и, надеюсь, продолжателей моего дела.

С любовью и пожеланием всех благ, вечно преданный Вам, А. Переверзин

XXI

Костя стоял у замызганного столика летнего кафе на Фрунзенской набережной и пил пиво. Выбраться из района в центр Москвы его вынудил Разбирин, который не доверял никаким мобильным связям и всему предпочитал живое общение. Докладывать особо нечего, но Лена была в школе, и Костя решил, что вырваться на час в центр не помешает. Надо было постараться взглянуть на все, что произошло за последние несколько дней, отстраненно, извне, со стороны. А это лучше удается, когда ты выбираешься из гущи событий в самом буквальном смысле. Пиво он не любил, но это кафе было их с Разбириным условленным, а точнее давно облюбованным местом, где кроме пива ничего никогда не продавалось.

Отхлебывая мелкими глотками из бокала горькую жидкость, Костя пытался понять, можно ли за что-то зацепиться в этом скользком деле. Точнее, зацепиться-то можно было за все и вся – вопрос только в том, как скоро эта нить оборвется, никуда не приведя в конечном счете. В том, что все так или иначе связаны, Костя не сомневался. Но связь пока вырисовывалась абстрактная. Допустим, Геныч имеет какие-то дела с Гремлиным. Допустим, Хлыстов юлит, а на самом деле знает Геныча более чем лично. Ну и что с того? И куда деть остальных жителей, которые так упорно закрывают глаза, а точнее, приветствуют все перемены, происходящие в районе. Костя почувствовал, что колеблется в выборе метода, по которому надо действовать. Это была его извечная двойственность, доставшаяся от родителей. Отцовская жилка требовала военной решительности, мамина – обдуманности и неторопливости.

Вообще Костя вырос в семье следователей. В переносном смысле, конечно. И сам он часто повторял эту шутку, имея в виду старую теорию ведения допроса с участием двух следователей: доброго и злого. Добрый следователь сочувствует обвиняемому и даже как бы осуждает несдержанного напарника, злой слепит в глаза настольной лампой и бьет. И часто именно той самой настольной лампой и часто именно в область глаз. И хотя подследственный прекрасно понимает, что оба следователя добиваются одной и той же цели, а именно признания, добрый все равно кажется ангелом, а злой чертом, то есть крайностями, выбор между которыми очевиден. Если уж каяться, то, конечно, не тому, кто норовит заехать тебе по физиономии.

Конечно, до рукоприкладства в Костиной семье дело не доходило, но отношение к себе со стороны родителей он определял именно так: добрым следователем была мама, злым – папа. К тому же это удивительно точно отражало их, так сказать, классовую принадлежность: мама – филолог и преподаватель русского языка, стало быть, мягкотелая интеллигенция, папа – профессиональный военный, значит, милитарист и консерватор. В реальности же все было сложнее. Можно даже сказать, с точностью до наоборот. По иронии судьбы, Костин отец вырос в семье советских интеллигентов, а значит, был военным в первом поколении, тогда как семья Костиной мамы сплошь состояла из военных и, стало быть, ей предстояло стать первой в роду «интеллигенткой». Вполне возможно, что именно это хитросплетение и сблизило их в свое время – каждый ощущал на себе бремя первопроходца и в какой-то степени изгоя. Это позволило им быстро найти общий язык с родителями своей половинки, которые хоть и были недовольны выбором профессии своего ребенка, зато были рады выбором личным – каждый получил по новому «правильному» родственнику.

Конечно, много позже, когда Костя уже женился на Веронике, и у них родилась Леночка, он понял, что злым следователем его папа не был. Эта невыгодная роль была ему навязана мамой, точнее, той безграничной любовью, которую она проявляла к маленькому Косте. Тем более что эта любовь, гипертрофированная, помноженная на «долгожданность» ребенка, как любая крайность, иногда приводила к катастрофическим последствиям. Отец часто мотался по командировкам, инспектируя военные объекты, и воспитание легло на плечи мамы, которая физически не успевала следить за растущим отпрыском. Костя этим пользовался и большую часть времени проводил во дворе. Когда же отец возвращался, то начинались «суровые будни». Он строго следил за Костиной дисциплиной, ходил в школу, расписывался в дневнике, отчитывал за неважные отметки и всячески поддерживал образ грозного отца. Начинались разные «Не груби матери», «Что ты себе позволяешь?», «Как ты себя ведешь?» и классическое «Вот в мое время». Последнее было особенно смешно слышать из его уст, ибо «в его время» родители с него пылинки сдували, и единственный раз, когда они решили выразить свое недовольство поведением сына (а именно, демонстративно ушли в театр), это было его решение стать военным. Дело было в восьмом классе и тогда они еще надеялись, что он одумается.

Нет, конечно, отец любил Костю не меньше мамы. Но как же часто Косте хотелось, чтоб папа выражал эту любовь как-нибудь менее коряво. Впрочем, однажды, когда Косте было четырнадцать, отец зашел к нему в комнату поздно вечером и присел на край кровати. Костя только-только начал засыпать, когда почувствовал чье-то присутствие в комнате. Он открыл глаза и в темноте различил силуэт отца, сидевшего у него в ногах. Сначала он хотел что-то спросить, но передумал. Отец ничего не говорил – просто сидел, опустив голову. Костя тоже молчал, не зная, что сказать. В такой тишине они провели минут десять. В какой-то момент Косте показалось, что отец ведет с ним бессловесный диалог, может, что-то спрашивает, может, отвечает на воображаемые вопросы. В конце этого диалога он вдруг поправил одеяло на Косте и тихо сказал: «Спи». Затем встал и вышел. Это «спи» показалось Косте таким странным и непривычным, что он еще долго не мог уснуть – отец никогда не заходил к нему в комнату перед сном, никогда не желал спокойной ночи и уж тем более не садился на кровать и не поправлял одеяло. Это было в декабре 1995 года. Больше Костя его не видел. В ту же ночь отец улетел в Чечню, где через месяц погиб. Как уже говорилось, история была туманной. Был уазик – нет уазика. Некоторые разметанные части, точнее, фрагменты машины удалось обнаружить на одной из горных дорог, но ни о каком официальном захоронении речи, конечно, идти не могло.

Возможно, именно поэтому мама не стала говорить Косте о смерти отца. Раз нет похорон, значит, можно повременить с известием, подготовить сына психологически. Но конспиратор из Костиной мамы вышел плохой. Через пару месяцев, незадолго до Костиного пятнадцатилетия, она проговорилась. Костя почему-то дико обиделся на нее, на полгода забросил школу, ушел жить к приятелю. За эти полгода успел переварить и обиду на мать, и боль от потери отца. Но вместе с душевным выздоровлением пришло внезапное и гораздо более глубинное понимание произошедшей беды.

Он вдруг понял, что лишился не просто отца, он лишился чего-то большего. Смерть отца нарушила какой-то важный природный баланс. Костины родители были, по сути, не просто связкой «добрый – злой следователь» (так они «работали» лишь тогда, когда хотели добиться от Кости признания в каком-то проступке) – они были его адвокатом и прокурором. Защитой и обвинением в одном «родительском» флаконе. Если отец начинал журить сына за лень, мать возражала: у Кости сегодня были тренировки, он устал. Отец спорил, доказывая, что тренировки – не оправдание. Если же, наоборот, мама вдруг ни с того ни с сего начинала сюсюкать, отец одергивал: и так разбаловала, второй день дома не ночует. Теперь возражала мама. Но это на бытовом уровне. В более глобальном смысле они представляли собой два мировоззрения, каждое из которых было по-своему справедливо и несправедливо одновременно. Но именно в их соединении возникала гармония. Ведь адвокат и прокурор, ловя друг друга на нестыковках и противоречиях, не просто спорят о виновности подсудимого. Они заставляют друг друга усомниться в верности своей позиции. А это уже первый шаг к истине. Ибо она рождается не в споре, как думают многие (в споре люди часто кричат, не слыша друг друга, и потому не заботятся об аргументации), она в сомнении.

Сомнение – враг однозначности, а однозначность Костя терпеть не мог. От нее он бежал, как черт от ладана.

Но, к сожалению, именно его склонность к сомнениям часто оказывалась неуместной и неудобной для окружающих. Удивительное дело: самая прямолобая принципиальность не так раздражает людей, как стремление подвергать все сомнению, иначе говоря, стремление к объективности: «Да как он может сомневаться в моей правоте?! А еще друг (партнер, соратник) называется?!» Но на войне сомнения, увы, обходятся дорого. Они крадут время, а время там бесценно. Зато в мирное время сомнения необходимы. Чтобы услышать собеседника. Чтобы понять глубинные причины его позиции.

С Разбириным Костя мог позволить себе такую роскошь. Разбирин не любил тупое рапортование. Но он был каплей в море. Над ним (да и рядом с ним, и под ним) были другие, те, которым все эти рефлексии были до лампочки. Если бы на месте Разбирина был кто-то другой, Костя давно ушел бы на вольные хлеба. Но ведь и Разбирин уже давно не тот. Чем ближе пенсия, тем меньше он хотел выслушивать Костины сомнения. Теперь он старался не трепать себе нервы излишними размышлениями. Партия сказала «Надо», комсомол ответил «Yes». Безопасность страны. Не нам решать. Начальству виднее. И так далее. «Разбирин хочет до пенсии дожить, а ты его думать заставляешь», – сказала как-то Косте Вероника.

Вероника. Не с ней ли Костя снова обрел утерянное после гибели отца чувство баланса? Ведь это она стала второй чашой его весов. Теперь ее нет, и Костина чаша рухнула вниз. До самой земли. Шмяк!

– Можно присоединиться? – неожиданно раздался за Костиной спиной мужской голос.

Костя обернулся и увидел невысокого мужчину в кепке, надвинутой на глаза. В руках у него был бокал с пивом. Прежде чем Костя успел ответить, мужчина приподнял кепку и улыбнулся. Это был Разбирин.

– Вы бы еще газету с прорезями для глаз для конспирации держали, – усмехнулся Костя. – Шпионские страсти прямо.

– Хорошее пиво, – пропустив колкость подчиненного, сказал Разбирин, отхлебнув из бокала и вытерев губы. – Ну что слыхать?

Он поставил бокал на столик и отвернулся. Костя уже привык к этой манере Разбирина слушать, глядя в сторону. Кажется, ему так было проще анализировать информацию.

– Да ничего, посмотрите почту, я там отправил кое-что.

– Да смотрел, смотрел уже. Ты мне, что называется, своими словами расскажи.

– Территория там, похоже, довольно четко разграничена, – продолжил Костя, отхлебывая из бокала и морщась от горького привкуса. – Даже столбики с триколором по периметру расставлены. Это Оганесян правильно написал.

– Ишь ты, страну себе завели, – усмехнулся Разбирин. – Ну а что Оганесян неправильно написал?

– Она больше. Фактически весь микрорайон. Я облазил его вчера от начала до конца. Очертания границ послал по электронной почте. И что самое любопытное, они на чужие территории не залезают. Там хачик один шаурму делает – я думал, самоубийца. Но нет, по другую сторону та же песня, стоят овощи-фрукты, ресторан «Кавказ» работает. Там их навалом. И их никто не трогает. Это я к тому, что вся эта наша конспирация – глупость. Все друг друга в лицо все равно не знают. И никто следить за перемещениями кого-то там не будет.

– Ну, это мы так. Временная предосторожность. Не повредит.

– Еще есть какой-то Геныч, его типа все знают. Ходил я к нему в гости. Ну, тусовка как тусовка – танцы, шманцы. Но Гремлина он знает хорошо. И если там есть хоть какой-то намек на иерархию, стоит повыше него.

– Может, он у них за идеолога?

– Может быть, – задумчиво произнес Костя.

– Ну вот, – вдруг обрадовался Разбирин. – А говоришь, ничего нет. Давай, давай, в самый их мозг проникай. Слишком только не мелькай, а то обычно в таких тусовках навязчивых не любят. Ты у майора был, кстати?

– Был, – с досадой ответил Костя и смахнул воображаемые крошки с поверхности столика. – Только зря. Мутный он. Плюс-минус.

– Что за «плюс-минус»?

– Это у него присказка любимая. Очень точно характеризует всю его мутность.

– Ну, плюс на минус дает минус, как известно.

– Вот именно, – хмыкнул Костя.

– Нет, а с чего он мутный-то? Не, он проверенный.

– Кем это, интересно? – усмехнулся Костя.

– Оганесяном.

– Оганесяном, – повторил Костя и хмыкнул. – И где теперь ваш Оганесян? И когда он успел вам это сообщить?

– В день смерти.

– Очень интересно, – снова хмыкнул Костя. – А что он еще успел сообщить?

– Точно не помню. Помню, сказал, что Хлыстов – наш человек и что он… не сорвется… кажется, так.

– Не сорвется? Василий Дмитриевич, может, поделитесь со мной всей информацией? А то тут, выходит, какие-то разговоры были, а я и не в курсе.

– Да не было никаких разговоров. Ну позвонил. Я и не помню уже. А-а! Он еще засмеялся и сказал, что собирается провести какой-то важный разговор с Хлыстовым насчет... э-э-э. Карася. Что-то типа... «Завтра я выведу Карася на чистую воду».

– Карася? Какого карася? Василий Дмитриевич, вы что, издеваетесь? Вы мне сунули дело с какими-то липовыми свидетелями, а про самое важное ни гу-гу? Вы меня наповал убиваете. Что за Карась-то?!

– Да мне откуда знать? Какой-то Карась. А! Вспомнил. Я его еще сам спросил, что, мол, за Карась.

– А он?

– А он сказал, что шишка большая.

– Атас. Что ж вы все это время молчали?!

– Я ж говорю, – засуетился Разбирин, чувствуя, что виноват, – как-то значения не придал. Ты ж знаешь, у меня в голове куча дел. На память не надеюсь, от всех отчеты-рапорты требую. И от Оганесяна ждал. Не дождался. М-да. А что тебя, собственно, в Хлыстове смущает?

– Ай, – с досадой махнул рукой Костя, – просто если б я знал, что Оганесян чуть ли не за пару часов до смерти вам о Хлыстове сообщил, я бы к нему вообще не совался.

Скользкий он, как… карась. Хотя и Оганесян, по ходу, не ангел был. Развел там тридцать седьмой год.

– Ну, ангелов среди нас нет.

– Да это ладно. Я вот только одного не пойму. Ну, вот у них территория помечена, столбы покрашены, граница на замке. Ну хорошо, поджоги какие-то были, морды, было дело, били, но убийства. Зачем им было Оганесяна-то убивать? Да еще вот так, на виду у всех… как будто второпях… или напоказ. Что-то тут не так.

– Ты ж сам говоришь – не ангел. Да и потом, его ж не сразу пришили. Тоже ж угрожали поначалу.

– Ну попугал ребятишек, постращал, велика беда. Да вы бы видели те дела по поджогам и дракам. Мало того что их там с гулькин нос, так еще и свидетелей по сто человек на одно дело. И все говорят, как попугаи, одно и то же: никого не видел, ничего не слышал. Свидетели, называется. Если честно, я вообще не очень понимаю, что я там делаю. Расследую дело Оганесяна, что ли?

– И это тоже. Но меня интересует прежде всего организация.

– А если ее там нет?!

– Да? А как же, интересно, все свидетели в один голос утверждают одно и то же? Голос свыше им сказал? А как же они отваживают гастарбайтеров, как выселяют людей? А как же твой Геныч? Ты ж сам говорил, что он, похоже, за главного.

– Это вы сказали.

– А Гремлин?

– Да господи! Гремлин – просто отморозок, каких по Москве сотни. И, похоже, даже среди местных всеобщей любовью он не пользуется. Убийца, скорее всего, он. Это мне и Хлыстов сказал, только вы правы были: взять Гремлина – это зайти в тупик.

– А может, все-таки с Геныча начать?

– Да он открестится. Он не идиот, «Майн Кампф» под кроватью хранить не будет. За что его хватать? Запутался я что-то. Откуда нить-то тянуть?

– На то ты там и торчишь, чтобы это выяснить. Как дочка?

– Нормально. В школу пошла.

– Понятно, – кивнул Разбирин. – Квартира как?

– Хорошая. Будет жаль выезжать. Да и район неплохой, – неожиданно добавил Костя и усмехнулся. – Все-то там у них чинно и гладко. И чисто, кстати. Как при Сталине.

Разбирин отхлебнул пива и посмотрел на Костю.

– А тебе уже и нравится?

– К чему это вы?

– К тому, что мне надо быть в тебе уверенным. А то не хватало, чтоб ты мне начал вещать про то, что это не район, а сказка. Знаешь… у моего зятя брата покалечили. Вступился за какую-то женщину не самой русской внешности. А били ее такие же бритоголовые, типа твоего Гремлина. Так вот, брат моего зятя, русский с головы до пят, теперь благодаря этим уродам инвалид, ему почки отбили и позвоночник повредили. Он теперь в инвалидном кресле до конца жизни кататься будет. А ему двадцать семь лет. Мне что, обвинять эту женщину за то, что она раскосая? Или говорить, мол, сам виноват – не надо было заступаться? Кстати, эта женщина всего на четверть татарка – можно сказать, более русская, чем большинство из этих уродов, которые сами не знают, что у них там в крови плавает. Помимо алкоголя.

– Не надо меня агитировать, Василий Дмитриевич. Я факты собираю, а не адвокатом в суде выступать планирую.

– Я, Кость, тебя и не агитирую. Просто… я ж знаю, что ты о Веронике думаешь.

Костя удивленно посмотрел на Разбирина.

– Это вы о чем?

– Это я о том брюнете в копейке, который на нее наехал. И личность которого не установлена.

– Вы что думаете, если это хачик какой-нибудь окажется, я башку себе наголо побрею? Интересного же вы обо мне мнения.

– Ладно, ладно. Я вижу, что ты не идиот. Просто если этих уродов сейчас не остановить, то завтра они будут лупить всякого, кто на них косо посмотрел. А мне… мне нужен порядок. И голова на плечах.

– Порядок, – хмыкнул Костя. – У них в районе и так полный порядок.

– Не передергивай. Ты знаешь, о каком порядке я говорю.

– Что-то слишком много разных порядков развелось, – сказал Костя и с отвращением отставил недопитый бокал. – Ладно. Пойду я, пожалуй.

– Ну давай.

– Вот еще что, – добавил Костя, спохватившись. – Дайте мне всю информацию по Хлыстову. И Оганесяну.

– А это-то зачем?

– Василий Дмитриевич, вы сначала говорите мне про какого-то «карася», а теперь...

– Ладно, ладно, – перебил Разбирин, – каюсь, все достану… что смогу.

– И информацию по району мне достаньте. Как и когда происходило заселение, как продавалось жилье, какие были руководители или кто там.

– Ясно. Всё?

– Да.

Костя помедлил, прокручивая в голове состоявшийся разговор, но вопросов и просьб больше не было, и он уверенно добавил:

– Пока всё.

XXII

После случая в сберкассе прошло несколько дней. Кроня погрузился в ворох новых забот и вскоре почти забыл эту неприятную историю. Он перевез к себе больного отца (родственница, обрадованная, что наконец сбросила с себя эту обузу, взяла меньше денег, чем Кроня ожидал), созвонился с друзьями-приятелями, которых не видел год, а главное, встретился с Ереминым, тем самым, что предлагал ему работу.

Причина, по которой Еремин рассмеялся, узнав о местожительстве Крони, быстро разъяснилась – многоуровневый комплекс, который собирались строить на месте нынешнего кавказского ресторана и в проектировании которого Кроня собирался принимать непосредственное участие, находился в полукилометре от его дома. Так что смеялся Еремин лишь от радости за Кроню, который будет жить в такой близости от будущего объекта. Никакой злобы или других тайных смыслов в этом смехе не было.

Кроня, который поначалу дул на воду и в каждом встречном уже видел потенциального националиста, попытался взять себя в руки. Время шло, и история в сберкассе постепенно начала казаться ему каким-то дурным сном, неприятным стечением обстоятельств. Но, как всякий русский интеллигент (пусть и технический), Кроня не раз в мыслях возвращался к тому злополучному дню и все пытался понять, надо ли ему было тогда что-то ответить этой гогочущей толпе или нет. Но все, что приходило ему в голову, было нелепо: начни он что-то объяснять или даже вразумлять, над ним стали бы еще больше смеяться, начни он хамить, скорее всего, его бы поколотили. Как ни крути, все не годилось. Сначала он хотел поделиться терзающими его мыслями с отцом, но тот был слаб после череды нескончаемых болезней и вряд ли мог что-то посоветовать. Тем более советы старика он знал наизусть – на все Кронины жалобы у того было два ответа: «Заведи семью» и «Уйди в работу». На первом Кроня давно поставил крест – опыт с женитьбой закончился какими-то неприятными изменами (а бывают приятные?) и еще более неприятным разводом, второй вариант с «уходом в работу» был вполне эффективным средством, но все же не панацеей. Лучше всего это помогало при возникновении мелких житейских недоразумений. При более крупных фиаско Кроня уйти ни в какую работу не мог – маялся, рефлектировал, переживал, несмотря на загруженность. А в том, что случай в сберкассе был больше чем просто недоразумение, Кроне вскоре пришлось убедиться.

Пока Еремин набирал людей для строительства торгово-развлекательного комплекса, Кроня решил, дабы не терять времени, найти временный приработок. Надо было найти что-то такое, что не отнимало бы слишком много времени или по крайней мере куда не надо было бы пилить через все московские пробки. Перебрав все варианты, он остановился на преподавании, тем более что когда-то начал именно с работы учителем математики в средней школе. Он узнал, что в их районе открылась новая школа, оснащенная по последнему слову техники, и уж кого-кого, а его с двумя высшими там с руками и ногами оторвут. Недолго думая, Кроня залез в справочник по району, нашел там телефон школы и позвонил директору. Конечно, можно было бы и просто зайти, часто с глазу на глаз все решается быстрее, но он хотел сначала удостовериться, что такая вакансия существует, – каким бы раскрутым специалистом он не был, не факт, что там кто-то требуется. Разговор с директором начался вполне миролюбиво. Тот поинтересовался Крониным образованием, опытом работы и так далее. Здесь Кроне было чем крыть. Он быстро вывалил на собеседника кучу полезной и бесполезной информации о себе и своем прошлом. Директор выслушал все это внимательно, ни разу не перебив многословный Кронин монолог. После этого он сказал, что готов рассмотреть кандидатуру Крони, тем более что зарплата у них выше среднестатистической и потому в их школе вообще работают только профессионалы. Кроня уже было воспрял духом, как тут директор попросил Кроню назваться. Обычно не запинающийся при подобных вопросах, Кроня почувствовал какой-то неприятный холодок в районе позвоночника. Холодок быстро пробежал по спине, вскарабкался на плечи и нырнул в ухо, отчего в голове у Крони мгновенно смешались все мысли. Он вяло назвал свои имя и фамилию. В трубке повисла неприятная пауза.

– Видите ли, – кашлянув, сказал директор, – я, может быть, слегка поторопился, обнадеживая вас насчет работы. Все не так просто. Если вы меня понимаете.

Последнее он произнес доверительно-многозначительным тоном.

– Нет, я вас не понимаю, – неожиданно для самого себя обрубил Кроня. Он почувствовал, что стремительно теряет самообладание и скоро начнет хамить. – Или не желаю понимать.

Однако у директора, похоже, тоже были проблемы с терпением.

– Ну, если вы не понимаете, то тогда мы просто теряем время. Извините.

– Нет, подождите, – истерично взвизгнул Кроня. – Я бы все-таки хотел понять, что происходит. Две минуты назад все было хорошо, но стоило мне назвать свою фамилию, как вы вдруг пошли на попятный.

– Простите, но я не обязан перед вами отчитываться, – отрезал директор. – Если вы не понимаете, в каком районе находится наша школа и какое важное значение для нас имеет. – Тут директор запнулся, подыскивая нужное слово. – Э-э-э... принадлежность человека... э-э-э... причастность человека к... Вы должны понимать! – неожиданно закончил он фразу, видимо, отчаявшись сформулировать ускользающую мысль.

После этого в трубке раздались короткие гудки.

Кроня почувствовал, что медленно сходит с ума. Зловещая тень гогочущей толпы в сберкассе, уже было начавшая скукоживаться и бледнеть, вдруг расправила плечи и нагло вытеснила собой разноцветный мир мелких радостей. «Получил наши деньги, иди, отдай своей Гюльчатай» – последняя и потому врезавшаяся в кору головного мозга фраза в сберкассовской очереди поминальным колоколом загудела в Крониной голове.

Он швырнул трубку и, вскочив со стула, начал в бешенстве метаться из угла в угол. От такой встряски невыносимо заныла спина, которую он так и не залечил с момента приезда. Застонав и схватившись за скулу, Кроня снова бросился к справочнику района и, найдя телефон ближайшего медицинского центра, набрал нужный номер. Можно было бы пойти в обычную поликлинику, но государственным учреждениям он не доверял.

– Я бы хотел записаться к вам на прием, – сдерживая переполнявшие его эмоции, глухо сказал Кроня.

– Ваша фамилия?

– Опять?! – завопил он так громко, что из соседней комнаты раздался скрипучий голос отца:

– Что случилось, Кроня?

– Простите, – продолжил женский голос в трубке, – вы не могли бы назвать ваши имя и фамилию?

– Аринбеков Кирилл, – мотая головой из стороны в сторону, то ли от душевной, то ли от физической боли, сказал Кроня.

– Извините, но мы не можем вас принять, обратитесь в другой центр, – равнодушно ответила девушка в трубке.

– Что значит «не можете»?! Что значит «не можете»? И почему я должен обращаться в какой-то другой центр? Я здесь живу, в конце концов!

– Именно поэтому я и советую обратиться в другой центр.

– Ну хорошо! Тогда я обращусь в 14-ю поликлинику. Вы не боитесь, что так растеряете всех клиентов?

– Не советую, – ответила девушка.

– То есть? – опешил Кроня.

– Не советую обращаться в 14-ю, вас там не примут.

– Откуда вы знаете?

– Потому что она находится в нашем районе.

– Это что, из-за фамилии? Я вас спрашиваю! Ну хорошо, я им скажу, что моя фамилия Иванов!

– Зря, – все таким же равнодушно-сухим голосом произнесла девушка, – они все равно попросят предъявить паспорт. Всего доброго.

И повесила трубку.

– Что случилось, Кроня? – снова раздался голос отца.

Кроня в очередной раз швырнул трубку и влетел к отцу в комнату, словно только и ждал окончания разговора.

– Ничего не случилось! – завопил он срывающимся голосом. – Кроме того, что я вдруг превратился в инвалида пятой группы!

– Инвалидами пятой группы когда-то называли евреев из-за пятого пункта, а именно графы «национальность», – с расстановкой ответил отец, опуская газету, которую он до этого, видимо, читал. – Когда это ты успел стать евреем?

– Да при чем тут евреи?! – закричал Кроня. – Я второй раз за неделю сталкиваюсь с тем, что моя фамилия кого-то не устраивает. И эти кто-то – самые разные люди!

– Когда-то я тебе предлагал взять мамину фамилию, но ты отказался.

Спокойствие, с которым отец произнес эту фразу, только подлило масла в огонь.

– А почему я должен был брать мамину фамилию?! – отчаянно зажестикулировал Кроня. – Меня вполне устраивала «Аринбеков». До того самого времени, как я вернулся в Москву и начал подвергаться какой-то обструкции.

– Обструкция – это намеренный срыв какого-то мероприятия в знак несогласия с чем-либо, – невозмутимо поправил отец. – Ты, видимо, имел в виду остракизм.

Кажется, его невозможно было прошибить.

– Ну хорошо! Не обструкции! Остракизму! Какая разница?!

– Это два разных по значению слова.

– Ай, – раздраженно махнул рукой Кроня, – прекрати читать мне лекцию по филологии. Ты, кажется, просто не понимаешь весь масштаб происходящего. Они везде проверяют паспорт, они везде спрашивают фамилию, они нигде не принимают! Они даже разговаривать не хотят!

– Да кто «они»-то?

– Кто-кто! Да все!

Обессиленный последним выкриком, Кроня опустился на край отцовской кровати.

Спина почему-то больше не болела.

– Ты знаешь, Кронь, – неожиданно тихо сказал отец, – что-то мне худо.

– А? – оторвался от своих мыслей тот.

– Понимаешь, я все ждал, когда пройдет эта боль в груди, но она не проходит. Все-таки надо вызвать «скорую».

Кроня грустно посмотрел на отца и вздохнул.

– Ты ничего не понял из того, что я сказал. «Скорую». Мне в поликлинике отказывают, а ты «скорую» просишь. Черт бы их всех забрал! Ладно, попробую. Раз дело худо.

XXIII

Разбирин сдержал слово – буквально на следующий день Костя получил все, что запрашивал, а именно информацию по Оганесяну, Хлыстову и истории района. Костя распечатал ее на принтере и ужаснулся. Материала было так много, что голова шла кругом. Одна только биография Оганесяна, набранная убористым шрифтом, занимала два десятка страниц. Она пестрела то русскими, то армянскими фамилиями, какими-то бесконечными родственниками, друзьями, многочисленными девушками, женами и даже внебрачными детьми.

«Кудряво жил», – думал Костя, барахтаясь во всем этом многообразии бурного оганесяновского прошлого. Но при ближайшем рассмотрении все оказалось довольно пресным. Место рождения – Воронеж. Там же детсад номер 5. Там же школа номер 14. Потом переезд в Москву. Первые романы, первая женитьба, кооперативная квартира в районе Волоколамского шоссе, первые «Жигули», учеба в школе КГБ, изучение бирманского языка (ничего себе, а такой есть?), развод, продажа «Жигулей», покупка подержанной иномарки, снова какие-то девушки, снова женитьба, карьерный рост, снова развод, снова девушки, снова женитьба. Никаких нареканий, никаких нарушений. Образцовая анкета, если не считать патологической слабости Оганесяна к женскому полу. Но даже алименты первым двум женам Оганесян платил исправно.

Неожиданно Костя почувствовал непреодолимое желание зевнуть, но при зевке челюсть свело так, что он, чертыхаясь, отчаянно зашевелил ею, стараясь быстрее привести мышцы в норму. «Господи, ну и что это мне дает?» – подумал он. Отложив материалы по Оганесяну, он перешел к делу Хлыстова.

Тут все было в сто раз «кудрявей». Хлыстова метало, как щепку в бурном море. Вначале все шло гладко: место рождения – Москва, детсад на Аэропортовской улице, но потом родители стали переезжать с места на место, и маленький Хлыстов менял школу за школой, 54-я, 62-я, 3-я с английским уклоном, 54-я, 151-я. Наконец, уф! Островок стабильности. Институт. Затем окончание, стажировка, работа и быстрый карьерный рост. Потом Хлыстова начало мотать по разным работам в разных округах. Появились какие-то заработки на стороне – ничего криминального, но в биографии сотрудника МВД это было уже само по себе подозрительно, тем более учитывая те сомнительные времена. Последней работой на стороне у Хлыстова, дослужившегося к тому момента до подполковника, была работа внештатного юрисконсульта в какой-то однодневной фирме. Стоп. Подполковника Хлыстова? Очень мило. И когда же сей подполковник стал майором? Костя побежал глазами, перепрыгивая со строчки на строчку.

Но сколько Костя не вглядывался, этот поворотный пункт в карьере майора никак не освещался. С 2004 года биография Хлыстова, до этого такая подробная и полная, вдруг начала как будто заикаться – в ней то и дело возникали какие-то пробелы, провалы, пропуски. Ясно было одно – с 2007 года он снова был майором Хлыстовым, работающим в том самом отделении милиции, которое недавно и посетил Костя. Но что происходило с Хлыстовым до того, понять из документов было затруднительно. «Что за фигня?» – думал Костя, переворачивая страницы. Складывалось ощущение, что либо Хлыстов периодически уходил в длительные запои, на время которых его биография делала остановку, либо. Либо материал по Хлыстову задним числом умело подчищали. «М-да, – хмыкнул про себя Костя, – надо будет просить собрать информацию с нуля».

На столе запищал мобильный телефон, напоминая о том, что пора идти забирать Ленку. Костя посмотрел на часы. Но пока оставалось еще несколько свободных минут, он разложил перед собой последнюю стопку – материалы по району. Что он там искал, он и сам не знал. Скорее всего, просто хотел какой-то общей информации, но чем больше он вчитывался в сухие факты, тем больше удивлялся. Строительство началось в конце 80-х. В начале 90-х большая часть микрорайона была застроена и заселена. Район был достаточно бедным, но потом открылись первые бары, казино, начались бесконечные переделы собственности, стрелки, разборки, братки и дальше по списку. С ростом криминала росло, как ни странно, и благосостояние района – видимо, кто-то наверху имел совесть и что-то вкладывал в общее дело. После этого район очистился от группировок, сомнительных бань, публичных домов и казино, однако им на смену пришли рынки и ларьки, и все превратилось в один сплошной базар.

В итоге в 2006 году префектом стал Красильников. Хозяйственник он, видимо, был неплохой, так как район на глазах стал превращаться в один из самых пристойных в Москве, если бы не события 2008 года, когда жители стали выражать националистические настроения. Однако это не только не помешало району развиваться в сторону экономического благополучия, но и даже позволило прибавить темп. Во всей этой длинной истории Костю смущало только одно – какое-то странное, почти фаталистичное отношение жителей района ко всем переменам, происходящим с ними. Объяснить логически свое смущение Костя не мог, но картина представлялась ему такой: люди жили в одной обстановке, нисколько не сетуя на свою судьбу, и даже можно сказать, приветствуя ее (это он почерпнул из приложенных к документам соцопросам того времени), затем власть и обстановка менялись, и все начинали проклинать прошлое, радуясь настоящему. Затем история повторялась. И чем больше Костя влезал во все эти факты, тем меньше он понимал логику происходящего.

Звонок в дверь заставил его вздрогнуть и оторваться от материалов.

«Кто это? – подумал он, выключая компьютер и убирая распечатанные документы в стол. – Может, Ленка? Вдруг их раньше отпустили? А почему не позвонила?»

Он засуетился и побежал к двери. Там он глянул в глазок, но видимость была не ахти.

– Кто там? – спросил он, опустив голову, словно так ему было проще расслышать ответ.

Одновременно он тихо вытащил из висящей у двери кобуры «Иж» и тихо сдвинул флажок предохранителя.

– Константин, это сосед, – раздался мужской голос из-за двери. Голос звучал нервно и несколько неуверенно, словно мужчина сомневался в своем «соседстве». – Мне помощь требуется. То есть не совсем мне. Ну, в общем… помощь.

Костя приоткрыл дверь, держа правую руку с пистолетом за спиной.

Перед ним стоял Кирилл.

– А-а! Кирилл-Кроня, который мусор по ночам выбрасывает, – улыбнулся Костя.

– П-п-понимаете... – заикаясь от волнения и даже как-то отшатнувшись назад, ответил тот, – вы... в медицине разбираетесь?

– Слушай, давай на ты – не люблю я, когда мне выкают.

– Хорошо... У вас... у тебя нет чего-нибудь... блин... вы... ты в медицине что-нибудь понимаешь?

– Ну немного – когда-то курсы по оказанию помощи проходил.

– Отлично, – обрадовался тот.

– Да нет, – замялся Костя, – я так… первую помощь могу оказать. А что случилось-то?

– Да вот... когда у человека болит в животе... и спине... ничего не помогает...

– Да у кого болит-то? У тебя, что ли?

– Да… то есть нет, не у меня.

– А у кого?

– У отца моего.

– Ну так вызови «скорую», тут же больница под боком.

– Ну да.

Кроня вдруг замолчал и странно посмотрел на Костю.

– Ты чего? – удивился Костя.

– Слушай, а может, глянешь все-таки? Может, ничего страшного?

– Блин! Ну давай гляну.

Костя заправил пистолет в задний карман, прикрыв сверху рубашкой. Затем вышел из квартиры, запер дверь и пересек лестничную клетку вслед за Кроней.

– Нет, все-таки хорошо, что вы… ты дома оказался, – продолжал удивляться Кроня. – Вот сюда проходи.

Костя прошел по кишке коридора и наконец попал в спальню. На кровати лежал мужчина лет семидесяти. В его внешности было что-то неуловимо восточно-азиатское, но определить это «что-то» было сложно – он не был ни раскос, ни скуласт – лицо как лицо.

Мужчина часто дышал, водя рукой по груди и животу.

– Здравствуйте, – кивнул Костя, присаживаясь на край кровати. – Как зовут отца? – повернулся он к нервно кусающему губы Кроне.

– А? – встрепенулся тот. – Николай Алексеевич, – тихо добавил он и снова принялся кусать губы.

– Ну что, Николай Алексеевич, – улыбнулся Костя старику, – показывайте, где болит.

Тот показал на грудь.

– Прижало, сил нет, – добавил он, морщась от боли.

– Пьете-курите?

– Когда-то, – тяжело выдохнул тот, – сейчас уже нет.

– Ну что там? – нетерпеливо встрял Кроня.

– Ложитесь-ка на бок, – сказал Костя старику, проигнорировав Кронину реплику.

Николай Алексеевич с трудом повернулся на бок. Костя положил ладонь левой руки тому на спину, нащупывая очаг боли, а затем стал постукивать пальцем правой руки по ладони левой.

– Здесь больно?

Старик замотал головой.

– А здесь?

– Да… вот здесь.

– А когда началось?

– Да вот вчера, – Николай Алексеевич говорил отрывисто, как будто что-то давило ему на грудь. – Думал, перетерплю, да прямо мочи нет.

– Тошнило?

– Да… немного.

– Что ели?

– Да не помню. Курицу жареную вроде.

– Это зря, конечно. Пили?

– Да куда ему пить? – снова встрял Кроня. – И так весь больной.

– А какие таблетки принимали?

– Ну там, ношпу… уголь ел.

Старик посмотрел на Кроню в поисках подсказки, но тот только озабоченно кивал головой.

– Не помогло? – обратился Костя сразу к обоим.

Сын и отец замотали головами, словно спортсмены в синхронном плавании.

– Я, конечно, уже ни хрена не помню, – сказал Костя, – да и что у нас там было? Общий курс, первая помощь, но… смахивает на панкреатит. Надо «скорую» вызывать. С этим шутить не надо, дней пять потерпит, а потом может быть поздно.

– Черт! Черт! – заметался Кроня.

– Да чего ты переживаешь? – удивился столь бурной реакции Костя, вставая с кровати. – Может, и не панкреатит вовсе, а что-нибудь желудочное, гастродуоденит какой-нибудь. Вызови «скорую», ничего смертельного. Сделают анализы, капельницу поставят. Послезавтра будет огурцом. Лед есть?

Кроня кивнул.

– Ну, для начала положи ему льда в пакете на грудь. А потом приедут и.

– Можно тебя на секундочку? – неожиданно зашипел Косте Кроня и жестом позвал за собой.

Костя удивленно проследовал за ним в коридор.

– Кость, – сказал Кроня, нервно стреляя глазами по сторонам, – слушай, у меня сейчас вроде как и выбора нет. Мне просто больше некому довериться. А ты… не знаю, может, я в людях ни хера не понимаю, но ты какой-то… нормальный.

– Ты о чем?

– Погоди, не перебивай. Лучше скажи, что у тебя здесь за дело.

– В смысле?

– Ну, ты же сам сказал, мол, тут квартиру снимаю временно.

Костя пожал плечами:

– Долго объяснять.

– Понятно. А пистолет тебе зачем?

Костя резко хлопнул себя по заднему карману джинсов – черт! Часть рубашки вместе с дулом пистолета оказалась заправленной в карман. Рукоятка нагло торчала наружу.

«Может, оно и к лучшему, – подумал Костя, – какой-никакой союзник в этом деле не повредит, а Крони год не было в районе, значит, он вне всяких подозрений и структур».

– Ты про убийство в вашем районе слышал? – спросил он, глядя Кроне в глаза.

– Читал. Какого-то Ашота завалили.

И вдруг, видимо, осененный ужасной догадкой, хрипло добавил, отшатнувшись:

– Это ты его!

– Упаси бог, – поморщился Костя. – Я просто… ну… расследую это дело. Ну и не только это. Но это между нами.

– А-а… – облегченно выдохнул Кроня. – Ну слава богу, наконец-то на район обратили внимание правоохранительные органы.

– Ты за этим меня в коридор вызвал?

– Нет, – покачал головой Кроня. – Просто… мне бы хотелось иметь кого-то, кому я здесь мог бы доверять. Тебе могу?

– Можешь.

– Мне тоже так показалось. Тогда… пойми. Не могу я «скорую» вызвать.

– Почему это? – удивился Костя.

– Господи, Костя! Разуй глаза! Ты вообще, что ли, не видишь, что здесь творится?

– Допустим, что-то вижу.

– Мой отец… нерусский. Точнее, он, конечно, русский, но фамилия у него Аринбеков, да и внешность подхрамывает.

– Ну и что?

– Как это «ну и что»? – взвился Кроня. – Ты вообще на какой планете живешь? Если я сейчас «скорую» вызову, то приедет наша, местная… и в больницу местную отвезут. Если вообще отвезут! А там и лечить не будут, если вообще примут. Да меня даже на прием в медицинский центр с фамилией не пустили, а у меня спина ныла, пришлось переться в другой район. Еще и в сберкассе. А тут отец. Не спина, конечно, но фамилия… и внешность.

Кроне хотелось рассказать так много, что он начал путаться.

– Подожди, – замотал головой от обилия информации Костя. – Его что, не примут в больницу из-за фамилии?

– Ну да, – выкрикнул Кроня, радуясь, что хоть кто-то его понял.

– Но это же противоречит всем законам.

– Ха! – театрально хохотнул Кроня. – А то я не знаю! Только срать здесь все хотели на эти твои законы. У меня спина, например.

– Да погоди ты со своей спиной, – перебил его Костя. – Ну давай возьмем тачку, отвезем его в другую больницу.

– Да не примут без «скорой» в больницу! Ты ж знаешь, у нас, хоть на пороге помирай, в больницу возьмут только если вызов есть. Я ж не могу просить, чтоб «скорая» была из другого района, а здесь у нас все повязаны. Ты что, не понимаешь? Да и стар он для таких транспортировок. Родственница привезла – еще ничего был, а сейчас вообще расклеился.

Костя хмыкнул и задумчиво почесал подбородок.

– А может, частную какую найти?

– Это которые по пятьсот долларов в день? Где я найду такие деньги? Мне там недоплатили, здесь за уход отца заплатил. А еще же медикаменты нужные постоянно. Слушай, – взмолился Кроня, – может, у тебя какие-нибудь знакомые врачи есть, а? Я тебе по гроб жизни буду благодарен.

– А обратно как его привозить будешь?

– Ну, уж там придумаю что-нибудь. Суну взятку «скорой». Ночью подвезем. Лучше бы, конечно, чтоб здесь посмотрели.

– Блин… ладно. Найду я тебе «скорую». Или врачей каких-нибудь. Подожди.

Костя вышел на лестничную клетку и достал мобильный.

– Алло, Василий Дмитриевич. Извините за внезапный звонок. Васильев говорит. Да срочно, срочно. Стал бы я несрочно звонить.

Краем глаза он взглянул на часы – черт! У Ленки-то уже все уроки закончились.

Договорившись с Разбириным насчет врачей, Костя вернулся к Кроне.

– Ну что? – встревоженно спросил тот.

– Все нормально. Сиди, жди. Скорее всего, заберут его для анализов, и если ничего серьезного, вернут через день-два. А может, и здесь посмотрят. Только ты это. Об этом никому не говори, мало ли.

– Да кому мне говорить? – отмахнулся Кроня. – Я, кроме отца, уже ни с кем и не говорю.

– А чем отец твой занимается?

– Сейчас уже ничем, – вздохнул Кроня. – А вообще… он – историк. Специалист по праславянским племенам. Всю жизнь изучает то, чего нет. И даже еще хуже.

– Что ж может быть хуже? – удивился Костя.

– Хуже может быть то, что то ли было, то ли нет.

– Это как?

– Ты слышал что-нибудь о раядах?

– Нет, – признался Костя.

– А он слышал, – усмехнулся Кроня. – Будет интерес, спроси – он тебе с удовольствием расскажет.

– Ну что ж, – неуверенно потоптался в дверях Костя, – ладно. Вечерком, может, и загляну. А сейчас, ты извини, мне дочку надо из школы забирать.

Кроня кивнул головой и, Костя, не дожидаясь лифта, побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Закрыв дверь, Кроня стал ждать «скорую». Пару раз он зашел в спальню к отцу узнать, не лучше ли тому, но старик только морщился и мотал головой.

«Дай бог, чтоб обошлось, – думал Кроня, то садясь на стул в прихожей, то вставая и переходя на кухню. – А главное, как удачно, что Костя дома оказался, другие-то соседи, может, меня бы и на хрен послали. Нет, надо рвать из этого района. А куда? Продавать квартиру, покупать квартиру. А я, между прочим, здесь вырос. Бред какой-то. Да и что с отцом будет? А главное – комплекс здесь строят, и я вроде как в деле. И живу прямо рядом с объектом.»

Дальше Кронины мысли пошли по нарастающей и постепенно перешли, как это часто случается у интеллигентных людей, от испуга и подавленности к агрессии и даже вызову.

«А почему, собственно, я должен уезжать?! – мысленно наседал он на невидимого противника. – Я что здесь, чужой, что ли? Да я, может, самый что ни на есть русский! Я, может, сам – соль земли, мать вашу! Это вы сейчас горазды вопить. Но я-то все понимаю. Сначала приметесь за нерусских интеллигентов, потом за русских интеллигентов, потом вообще за всех, кто больше вас знает. Вам локоть дай, вы руку откусите. Да мой отец, если хотите знать, знает всю сраную историю вашей сраной страны в сто раз лучше вас! Хотя… стоп. Почему "историю вашей страны"? Выходит, я все-таки себя как-то от них отделяю? Ну нет! В смысле, он знает всю сраную историю нашей сраной страны лучше вас всех». Тут Кронины мысли, заметавшись, уперлись в стенку черепа. «Нашей сраной страны» звучало как-то нехорошо и неуклюже. Вроде как теперь ему уже не только люди в данном конкретном районе, но и вся страна не нравится. Окончательно запутавшись, Кроня сделал себе чаю и сел ждать «скорую».

XXIV

Костя шел из школы, держа Лену за руку. В голове, как в барабане стиральной машины, разноцветным бельем крутились обрывочные мысли: Вика, Вероника, история района, больной Кронин отец.

– Ну, что нового в школе? – машинально спросил он Лену, продолжая сортировать спутавшуюся в голове информацию.

– Сегодня нам рассказывали про города России.

– Да? И что ты узнала?

– Ну-у-у… что Кремль есть не только в Москве, кремль – это как крепость, в которую не мог забраться ни один враг русского народа, потому что… русские всегда умели отстаивать свою свободу. Я уже не помню, пап.

– Понятно, – сказал Костя.

– Ничего тебе не понятно, ты меня даже не слушаешь, – обиженно надулась Лена.

– Извини, Ленусь, – тряхнул головой Костя, пытаясь сконцентрировать внимание на дочке. – Я тебя очень внимательно слушаю. Враги русского народа всегда умели отстаивать свою свободу, так?

Лена засмеялась, театрально прикрыв ладошкой рот.

– Ну ты, пап, даешь!

Костя тоже засмеялся, поняв, что что-то напутал.

– Ладно, прости, я немного из-за работы не в себе. Ну а что еще?

– Ну-у-у… потом учительница рассказывала о татаро-монгольском иге… о битве…

– Куликовской?

– Ну да. И о том, как мы иго победили, потому что.

– Иго скидывают, а не побеждают, – поправил ее Костя.

– Пап, не будь занудой, – обиделась Ленка.

– Извини. Так и что?

– Скинули иго, потому что русские – дружелюбный, терпеливый, но все-таки этот… сво-бо-до-любивый, – выкарабкалась из длинного слова Ленка, – и сильный народ.

– Ясно. А почему же триста лет терпели, если такой свободолюбивый и сильный?

Ленка растерянно пожала плечами.

– Не знаю.

– Может, они не всегда были сильными и свободолюбивыми?

– А какими же? – удивилась Ленка.

– Ну не знаю. Например, слабыми и трусливыми иногда. Так, еще что?

Ленка задумчиво хмыкнула.

– А потом она говорила о разных подвигах… ну, как там кто умирал за Родину.

– Ясно, – усмехнулся Костя. – И умирать за Родину – это, конечно, правильно?

– Ну да, – уморительно выпучила глаза Ленка. – А как же еще? Ты что, не хочешь умирать за Родину? У нас в классе все хотят.

– Нет, – покачал головой Костя. – Уже не хочу. Жить еще куда ни шло. А умирать… умереть я готов за тебя. Или за папу с мамой. Вот они и есть моя Родина.

– Но они же умерли...

– Значит, моя Родина – ты, – засмеялся Костя и, подхватив взвизгнувшую Ленку, усадил ее себе на плечи.

Они почти подошли к дому, когда Костя заметил Вику, идущую по направлению к ним. На ней было короткое коричневое пальто и ярко-красный шарф, сочетание, которое ей невероятно шло.

– Привет, – сказала Вика.

Она произнесла это смущенно, от чего Косте стало как-то уютно.

– Привет, – кивнул он ей в ответ.

– Узнала тебя, решила подойти поздороваться. Твоя? – спросила Вика и улыбнулась сидевшей на Костиных плечах Лене.

– Ага.

– А чего молчал?

– А кто-то спрашивал? – усмехнулся Костя.

– Я – Вика, – сказала Вика, здороваясь с Леной и протягивая ей руку. – А тебя как звать?

Протянутую руку Лена проигнорировала и как-то нахмурилась, вжавшись в Костин затылок.

– Лен, надо отвечать, когда с тобой здороваются, – укоризненно произнес Костя, слегка подбросив дочь плечами.

– Я – Лена, – сухо ответила Лена и отвернулась.

– Какая она у тебя суровая, – засмеялась Вика.

– На нее иногда находит.

– А мама где?

– Мамы нет, – отрезал Костя. – Погибла.

– Прости, – виновато сказала Вика. – Я не знала.

– Ничего, – пожал плечами Костя.

Вика многозначительно посмотрела Косте в глаза и перевела взгляд на бормочущую себе что-то под нос Лену.

– Она знает, – сказал Костя.

– Давно? – спросила Вика, не зная, как выпутаться из неловкого положения.

– Недавно.

– Ты извини, я правда...

– Да прекрати, – перебил Костя, – ты-то не виновата.

Какое-то время они шли молча, пока наконец не подошли к подъезду. Костя спустил Ленку на землю, и она первой нырнула в дом.

– Как тогда добрался? – спросила Вика.

– До дома? Вот эти восемьсот метров? Очень хорошо.

Вика рассмеялась.

– Извини, – сказал Костя, – если я тебя тогда напугал.

– Ты прекрасно знаешь, что я совершенно не была напугана. Здесь у нас тихо.

– Это точно, – сказал Костя, вспомнив убитого Оганесяна и бритоголового Гремлина.

– Не, не, ты зря, – кажется, обидевшись на Костин сарказм, сказала Вика. – Действительно тихо.

– На кладбище тоже тихо.

– Ну это-то тут при чем?

– Прости, действительно ни при чем. Ляпнул просто. Слушай, а с Генычем ты дружишь, что ли?

Вика неопределенно пожала плечами.

– Да так. Я, как видишь, не особо там тусуюсь. Не моя публика.

– А я твоя?

– А ты, значит, здесь живешь? – спросила Вика, проигнорировав встречный кокетливый вопрос.

– Ну да.

– Значит, мы соседи, – улыбнулась Вика. – Заходи как-нибудь. 62-я квартира. Запомнишь?

– Обязательно. Но и ты заходи.

Вика кивнула, поежилась, вздернула плечи и вдруг спохватилась:

– А-а, совсем забыла. Тебя Бублик искал.

– А ты с ним общаешься? – удивился Костя.

Вика рассмеялась.

– Чаще, чем надо.

– А что он хотел?

– Не знаю.

– Давно искал-то?

– Да вот буквально четверть часа назад. Сказал, если вдруг встречу тебя, передать. Он рассказал мне о тебе. Я же не знала, что ты ему жизнь спас.

– Ну, так уж и жизнь, – засмеялся Костя. – Это он преувеличивает. И как мне его найти?

– А ты подходи к продуктовому. Он там сейчас.

– Ну ладно, попробую.

– Па-а-ап! – властно прикрикнула на отца выглянувшая из двери подъезда Ленка.

– Мы… – кинул он взгляд на Лену, – пойдем?

– Да-да, давай. Увидимся.

– Конечно.

Он чмокнул Вику на прощание в щеку. Показалось ему или нет, но она как будто слегка его приобняла.

Едва они вошли в квартиру, Лена быстро стянула с себя туфли и куртку, нацепила Вероникины тапочки-слоники и побежала в свою комнату.

– А руки мыть? – крикнул ей вслед Костя.

Лена громко и демонстративно застонала.

– О-о-о! Я же не за стол сажусь!

Она прошлепала в ванную, понурив голову и высунув язык, как будто была обессилена этим чудовищным требованием.

– Пришла с улицы, вымой руки. Не обсуждается.

– Опять «не обсуждается», – буркнула Лена, намыливая руки. – А тебе она нравится? Я видела, как ты на нее смотрел.

– На кого? – спросил Костя, подойдя к раковине и взяв у дочки мыло.

– На Вику твою.

– С чего ты взяла, что она – моя? Да и не смотрел я на нее.

Костя намылил руки.

– Ну, значит, она на тебя так смотрела.

– Да как?

– Влюбленно.

Лена произнесла это слово, кривляясь и растягивая букву «ё» на французский манер.

Костя рассмеялся.

– А тебе что, Вика не понравилась?

– Нет, почему? Нормальная. Тебе ж она нравится. Да?

– Ну хорошо. Дочка допрашивает папу. Ну хорошо. Нравится.

– А мама?

– А мама. Послушай, Лен. Вика мне как друг. У тебя же есть друзья в школе. И я бы хотел, чтобы я мог тоже дружить с теми, с кем я хочу.

– Это приказ? – кокетливо хлопая ресницами, спросила Лена.

– Это не приказ, это просьба, блин!

– Не ругайся! – строго помахала пальчиком Лена.

– Это приказ? – рассмеялся Костя.

– Это просьба, блин!

Вытирая руки полотенцем, Костя вдруг вспомнил про Бублика.

– Слушай, Ленок, мне надо в одно место ненадолго.

– Пап, но ты же мне обещал почитать сегодня книжку! Ты вообще мной не занимаешься! Это свинство!

Костя улыбнулся про себя – «свинство» было из Вероникиного лексикона.

– Я же сказал, не-на-дол-го. Скоро вернусь. Ну надо мне.

– А зачем, спрашивается, ты руки мыл, если снова уходишь?

– Пример тебе подавал, балда. Закроешь за мной дверь?

– А волшебное слово?

– Лен, не наглей.

– Требую волшебного слова! – сказала Лена, театрально топнув ногой.

– Пожалуйста, не наглей.

Ленка засмеялась, схватившись руками за живот.

– Ты меня уморил, папка! Я ж про то, чтоб дверь закрыть!

– Актриса, – шутливо щелкнул ее по носу Костя и пошел в коридор.

Ленка пошлепала следом.

XXV

А. ПЕРЕВЕРЗИН – Е. ВИНОГРАДОВУ

16 марта 1938 года

Уважаемый Евгений Осипович,

сказать, что я в смятении, – значит, ничего не сказать. Вы знаете, с каким нечеловеческим скрипом продвигается работа нашей группы – мне постоянно приходится пробиваться через стены непонимания, преодолевать различные бюрократические препоны, идти на бесконечные компромиссы и выслушивать поучения и нравоучения (первые от самых невежественных, вторые от самых безнравственных людей), но я стискиваю зубы и терплю. Ради того, чтобы не прекращать движения. Semper in motu – всегда в движении. Однако, когда я теряю опытных, умных, образованных и, наконец, просто нужных мне сотрудников, у меня руки опускаются. Я допускаю, что это ошибка, оговор, но слишком часто эти ошибки стали повторяться. Сам иногда не понимаю. Может, и я тоже враг народа? Я, знаете ли, далек от всей этой народовольческой чепухи, согласно которой народ надо оставить в покое, зря его не тревожить и дать ему полную свободу действий. Как только народ сам решит, что ему делать (а решает он все равно, как правило, под влиянием конкретных идей конкретных людей), наступит такой хаос, что святых будем вывозить целыми поездами (и «философскими пароходами»). Значит, не свобода действий ему нужна, а свобода мысли, сознание. Тогда и свобода действий будет пониматься не как анархия и хаос, а как необходимая ответственность. Поэтому и борюсь я вовсе не за абстрактную свободу (под этим кличем люди обычно любят друг друга резать), а за просвещение. Только оно способно привить сознание массам. А сознательная масса – это масса сознательных людей. Большая разница.

Впрочем, черт его знает. Я уже сам не понимаю, за что я борюсь – за историческую правду, за раядов или за своих сотрудников. То, что я рискую жизнью каждый раз, когда вступаю в бумажный бой, пытаясь хоть кого-то спасти от неминуемой гибели, меня уже не пугает. В конце концов, четверых мне удалось отстоять и вернуть к работе, и я уже счастлив. (...)

Знаете, какой-то очередной чиновник от культуры начал упрекать меня в том, что я, дескать, изучая раядов, гоняюсь за привидениями. А я подумал, что действительно гоняюсь за привидениями. Точнее, гоняюсь-то за реальными людьми, но в итоге оказывается, что за привидениями, потому что как только я сажусь за очередное письмо, адресат либо скоропостижно умирает, либо оказывается врагом народа. Очень, знаете ли, неприятное ощущение. Выходит, что со всеми врагами народа незадолго до их смерти или разоблачения я имел самый непосредственный контакт. Так, видимо, себя чувствует разведчик, когда рушится кропотливо выстроенная им агентурная сеть. Вот только боюсь, что в нашей стране любой интеллигентный человек – что-то вроде разведчика в чужой и недружелюбной стране. Правда, в нашем случае не совсем ясно, на какую же страну мы работаем. Выдуманную? Что ж, тогда мы не только гоняемся за привидениями, но и сами ими являемся.

Это письмо я передаю с Володей Рукавишниковым. Сами понимаете, почему.

Преданный Вам

А. Переверзин.

А. ПЕРЕВЕРЗИН – Е. ВИНОГРАДОВУ

7 апреля 1940 года

Уважаемый Евгений Осипович!

С удивительными людьми мне приходится иметь дело.

На днях мне потребовалось очередное разрешение для доступа в закрытый архив. Я позвонил начальнику архива и, естественно, мгновенно получил отказ. Тогда я попытался объяснить этому бюрократу значение моей работы и, раздраженный его немногословными репликами, излишне эмоционально спросил у него, не интересно ли лично ему знать свое происхождение.

На что этот долдон ответил мне, что не готов ответить на этот вопрос, потому что у него, видите ли, нет приказа от начальства интересоваться своим происхождением.

Тогда я решил написать ему письмо (конечно же, тайно надеясь, что его тут же арестуют и заменят на кого-нибудь более вменяемого). Но, очевидно, именно такие непроходимые тупицы не представляют интереса для наших правоохранительных органов и потому они – неуязвимы и бессмертны, как сама глупость. В своем письме я спросил его, в состоянии ли он еще отличать друзей от врагов, потому что, отказывая мне в доступе к архиву, он косвенно подтверждает, что я – враг. А коли так, то кто же тогда ему друг? Враг моего врага, может быть?

С перепуга эта выдающаяся личность написала мне такую белиберду, что я заучил ее наизусть.

«Выбирая между врагами врагов и врагами друзей, товарищ Переверзин, мы стремились и будем впредь стремиться к тому, чтобы не допустить факта существования разных мнений на эту тему, так как враг друга врага и друг врага друга – не одно и то же. И давайте не будем об этом забывать. Об этом же нам говорит великий опыт товарища Сталина, под руководством которого ведется безжалостная борьба против любых врагов нашего социалистического государства».

И попробуй с этим поспорь!

Впрочем, бог с ними, с чиновниками.

К сожалению, моя теория насчет раядов-варягов подтверждений не получила, но теперь оказалось, что от меня только этого и требуют. Выходит, раньше раяды были никому не нужны, они, дескать, не соответствуют интернациональному духу революции (знали бы раяды, что в ХХ веке они будут чему-то там не соответствовать), теперь же все наоборот – надо упирать на нашу национальную уникальность и народный героизм.

От меня требуют каких-то доказательств величия раядов: «Может, они кого-то там победили, разгромили». Это я не шучу, это я цитирую письмо из Наркомпроса. Я, конечно, отбиваюсь, как могу, потому что, по моим предположениям, если раяды кого-то и победили, то самих себя. По крайней мере появление Святополка Спасителя и его авторитет я не могу не связывать с дальнейшим распадом Раяда. Но, как вы понимаете, я не могу давать им такой ответ. Когда же я сказал, что не понимаю, о каких героях они говорят, мне посоветовали сходить на фильм «Александр Невский» Эйзенштейна. Самое интересное, что незадолго до этой беседы я буквально на улице столкнулся с Михаилом Николаевичем Тихомировым, которого мы оба с Вами прекрасно знаем. Он сказал мне, что читал сценарий фильма под первоначальным названием «Русь» и что это чистой воды издевка над историей.

На фильм я все-таки сходил, конечно, но усмотрел такое количество исторической чепухи, что едва удержался, чтобы не покинуть зал до окончания сеанса. Начиная с абсолютно преувеличенного значения битвы на Чудском озере и кончая тем, что Александр Невский, видимо, не любил креститься – все это произвело на меня удручающее впечатление. Да и патриотизм Невского я бы тоже подверг сомнению. По крайней мере, этот патриотизм не помешал сему славному князю через семнадцать лет после битвы на Чудском озере заставить спасенных им новгородцев подчиниться Орде и выплатить той поголовную дань. Впрочем, историческая правда наш народ давно не интересует. Кстати, я долгое время думал, что русский человек бежит исторической правды из-за ее нелицеприятности. А потом понял, что не поэтому. Просто правда всегда требует осознания, которое в свою очередь требует мозгового напряжения при наличии сознания. А с ним-то у нас и беда. Массовое имеется, а индивидуального нет. Это у Пушкина Петр Первый одновременно и «Полтава», и «Медный всадник», а нам подавайте обязательно что-нибудь одно, в данном случае прогрессивного реформиста. Я совершенно не удивлюсь, если в ближайшее время появится фильм, восхваляющий Ивана Грозного, а, глядишь, и Малюту Скуратова. Русский человек вообще очень ревностно относится к своему прошлому. Конечно, нет ничего дурного в том, чтобы гордиться прошлым, но ведь надо научиться и стыдиться его. Мы вообще живем либо прошлым, либо будущим. Настоящим никто не желает жить, потому что настоящее – это всегда ты сам и твои поступки, а стало быть, и твоя личная ответственность. Гораздо приятнее думать, что кто-то там два века назад разбил Наполеона, а в будущем наши дети будут жить при коммунизме. (...)

В моей группе снова арестованы двое. Оказались, представьте, немецкими шпионами. Жаль, что я не знал этого раньше – заставил бы их переводить научные статьи с немецкого. Любопытно, что в Первую мировую оба пострадали от немцев: у одного убит отец, а другой ранен в легкое немецкой артиллерией. Довольно беспринципные граждане, не находите? Впрочем, мой сарказм в данной ситуации неуместен.

Кстати, что вы думаете по поводу дел в Европе?

С любовью,

Ваш А. Переверзин

ИЗ ЗАПИСКИ И. СТАЛИНА А. Н. ПОСКРЕБЫШЕВУ

10 ноября 1938 года

Т. Поскребышев!

Передайте тов. Ежову, что как-то нехорошо получается. Историки во главе с Переверзиным делают хорошее нужное дело, а он мешает им работать. Арестовывает невинных людей, устраивает допросы и, кажется, даже пытает. Он что, возомнил себя наместником бога на земле? Или Великим Инквизитором? Передайте ему, что если кот вместо мышей ловит мух, это плохой кот. А плохие коты нам не нужны. Народ доверил ему этот пост, народ может и отобрать. А если так решит народ, то тут даже мое заступничество не поможет. Я против народа ради товарища Ежова не пойду.

И. Сталин

XXVI

Сутулую фигурку Бублика Костя заметил издалека – тот стоял у крыльца продмага и курил.

– Ну, чего у тебя? – спросил он, подходя и протягивая руку.

– Здоров, – ответил Бублик, пожав Костину руку и пульнув в сторону недокуренную сигарету. – Слушай, Рэмбо, дельце есть на пять минут. Подсобишь?

– Опять? А Гремлин у вас на что?

Ввязываться в очередную потасовку Косте ужасно не хотелось – он-то рассчитывал на какую-то полезную информацию.

– Да Гремлина второй день нигде нет, – сказал Бублик и сплюнул куда-то в сторону. – Да и буду я еще с этим отморозком связываться.

– А Димон?

– Димон на месте дежурит, но если ты к нам присоединишься, будет совсем хорошо.

– А что стряслось-то?

– Да блин… два хачика рядом с Лесной улицей трутся. Территория не наша, так что нам насрать, но вот только они квартиру собираются снять под склад для своего барахла. В нашем доме. Третий день шастают, вынюхивают.

– Ну и чего ты от меня хочешь?

– Да ничего. Они хлипкие в принципе, их соплей перешибить можно, надо только, чтоб мы попредставительнее выглядели.

– Я не пойму, Бублик, вам чего, делать нечего, что ли? Вы вообще учитесь, работаете?

Костю раздражало не «тунеядство» этих «пограничников», а их желание играть во все это.

– Да ладно, – расплылся в улыбке Бублик. – Нет так нет. Сами справимся. Приходи на акцию. Ну, бывай.

– Какую еще акцию?

– Да намечается тут. Сам узнаешь. Кстати, Геныч про тебя спрашивал.

– На предмет?

– Поговорить хотел.

– Поговорить? – задумчиво хмыкнул Костя. – Поговорить можно. А он дома?

– А где ему еще быть?

Бублик махнул на прощание рукой и скрылся за продуктовым – там, невзирая на чистый газон и свежевыкрашенную решетку, была протоптана тропинка наискосок.

Костя посмотрел ему вслед. «Можно сто раз подравнять траву и выкрасить сто оград, русский все равно пойдет наискосок».

Квартиру Геныча было не узнать. После последней вечеринки у Кости сложилось стойкое впечатление, что здесь всегда шумно, грязно и накурено. Однако сейчас он оказался в другом мире: вокруг невесть откуда взявшиеся стеллажи с книгами, ковролин выдраен, мебель в идеальном порядке.

Костя сидел на диване, дожидаясь, пока Геныч вернется из кухни с пепельницей, и судорожно соображал, в какую сторону гнуть разговор.

Геныч вошел тихо. Он поставил пепельницу на стеклянный столик, сел на стул и закурил.

– Ну, как продвигается расследование?

Косте хватило одной секунды, чтобы понять: отрицать очевидное – самая большая глупость, которую можно сделать сейчас, тем более что и конспирации-то особой не было. В открытую так в открытую.

– Хорошо продвигается, – ответил он безо всякого вызова, как если бы его спросили, любит ли он мороженое.

Про себя, однако, подумал с какой-то равнодушной тоской: «Хлыстов, наверняка, уже стукнул. Сейчас я спрошу, правда это или нет, а мне ответят удивленным "Какой Хлыстов?" Все играют, играют».

Озвучивать эти мысли Костя не стал.

– Изучаешь нашу структуру? – ухмыльнулся Геныч.

Костя решил улыбнуться в ответ – откровенность есть откровенность, не темнить же там, где все ясно.

– А она у вас есть? – спросил он, доставая сигарету из пачки, но при этом не выпуская собеседника из виду.

Геныч усмехнулся.

– Не знаю. Это вы так считаете.

– Мы – это кто?

Геныч пожал плечами:

– Да мало ли. МВД, ФСБ, военные какие-нибудь. Кто вас разберет. Да ты не боись, мне лично все равно, а другим я могу и не говорить. Вот такой я добрый.

– Значит, нет структуры? – пропустил мимо ушей сентенцию о доброте Костя.

Геныч снова пожал плечами.

– А какая должны быть структура? Типа каких-то скинхедовских сборищ – маленькие фюреры и маленькие нацисты, ну и всякие идеологи? Нет, – решительно помотал он головой. – Хотя, врать не буду, ко мне всякая информация стекается, но я здесь не главный и ничем не заправляю. А так. Здесь просто люди живут – вот и вся структура. Как ты и я. Точнее, проще нас. Или тупее.

– И что же эти люди делают?

– Да мало ли! Дышат воздухом, рожают детей.

– И колошматят приезжих.

– Ну а как иначе? Хотя чушь это – никто никого не колошматит. Этим отдельные отморозки занимаются, типа Гремлина. Я вообще-то против. Нет, врать не буду, мы, ну в смысле те, кто образованнее и умнее, пытаемся это быдло направлять. И в узде, как видишь, держим – с оружием никто не бродит. Да и убийств не было. А мордобития... ну...

– И Оганесяна не убивали.

– А-а... понятно.

– Что тебе понятно?

– Цель визита, ха-ха. Господи, ну конечно, всякое бывает. Но это уже отморозки.

– Которых прикрывают такие, как ты, и такие, как твой так называемый народ.

– Ну, вот опять. Можно подумать, Оганесян – невинная овечка. Ему намекнули раз, намекнули два. Да ты же был у Хлыстова – он тебя наверняка просветил насчет методов вашего Оганесяна.

– Нашего?

– Ну вашего, нашего, – поморщился Геныч. – Что ты к словам-то цепляешься? Уж скорее вашего, чем нашего.

Костя выдержал паузу – легкая тень на плетень не помешает.

– Значит, люди вот так взяли и решили – нехай все черномазые убираются?

– Почти, – серьезно ответил Геныч, затягиваясь сигаретой так глубоко, что щеки его, и без того впалые, буквально провалились в рот. – А тебя что, интересует, с чего это началось?

– Допустим.

– А чего тут допускать? Государство этой проблемой не занимается. Все коррумпировано. Хачи лезут изо всех щелей. А потом… потом наступает критическая точка. Раз – и понеслось.

– Да нет, – усмехнулся Костя. – «Раз – и понеслось» не бывает. По крайней мере, так слаженно. Впрочем, ладно… это пока меня не интересует – что называется, сам выясню. А вот про акцию можно и поподробнее.

– Акцию? – удивился Геныч, – Ах, акцию. Бублик уже сболтнул? Ну-ну.

Он усмехнулся.

– Ну, что же, приходи и сам все увидишь. К концу недели. Тут недалеко, в конце моего переулка – там, где шоссе. Насчет времени и даты можешь у Бублика спросить. Раз вы с ним такие кореша.

– Ну, спасибо за приглашение. Приду. А ты мне лучше вот что скажи: ты правда считаешь, что вот эти все так называемые простые люди поступают… ну, скажем, правильно?

– Вполне, – фыркнул Геныч. – Они чистят свой район, флаг им в руки. Создают атмосферу нетерпимости.

– Да, но бьют всех. И не по паспорту.

– Слушай, татары мне милее, чем кавказцы. Но ведь по большому счету, будь ты еврей, татарин или кореец, ты должен чувствовать себя слегка не в своей тарелке – немного в гостях. Это нормально. Это правильно. Своим примерным поведением ты подаешь пример другим соплеменникам и другим нациям. Я вот за границей не буду себя как свинья вести. Зачем? По мне же судят обо всех русских. Это большая ответственность. А что касается всеобщего мордобития, то… я бы, конечно, мог сказать: «Лес рубят – щепки летят», но это было бы сильным упрощением. Да, я бы хотел, чтобы били отдельных уродов и не трогали интеллигентных людей. Но это ж русский народ. Прет как слон. Что тут поделать? Он не может, да и не умеет заниматься ручной выделкой, для этого нужно создавать специальные законы и заставлять его им подчиняться. А так… так гонят всех подряд, конечно. Да, туповаты. Да, стихия, мать ее. Но опять же – если глянуть на наш район, то разве здесь не лучше? Руку на сердце, а?

– Руку на сердце? – засмеялся Костя. – Ты вроде, Геныч, не дурак, а чушь несешь какую-то. Разве ты не видишь, что вся эта ваша чистота, все эти ваши магазины, вся эта ваша напускная вежливость и типа идеальный порядок – все это ненастоящее?

– В смысле?

– Это пока они объединены общим врагом. А на самом-то деле, дай им волю, они друг дружку порежут. Думают-то они совсем не так.

– Да какая нахрен разница, что они на самом деле думают или чувствуют? Кого это вообще ебет? Тебя? Меня? Вон, америкосы все время улыбаются, и что? Кого-то сильно волнует, что под улыбкой у них неоплаченные счета, долги, ненависть к неграм или еще какая-нибудь хуйня? А настоящая это улыбка или нет – мне лично по барабану.

– Да ведь не в улыбке же дело! Просто… улыбка у американцев – это их. А то, что я здесь вижу – это не наше!

– Да что тут ненашего-то? Русские типа вечные интернационалисты? Да и кого трясет? Петру Первому тоже говорили – не надо окно рубить в Европу, не надо бороды стричь, не надо с пьянством бороться – это не наше! Прорубил окно, бороды состриг и с пьянством, как мог, поборолся. И Россия зацвела.

– Да не в этом же дело! Они же это делают напоказ, себе хотят что-то доказать.

– Господи! – засмеялся Геныч. – Да разве плохо, когда человек ведет себя достойно, пытаясь себе что-то доказать? Да ради бога. Если где-то тонет мальчик, а прохожий решит его спасти, допустим, без риска для себя и мечтая о вознаграждении или славе, то флаг ему в руки. Какая мне нахуй разница, что там была за причина? Главное – поступок.

– Но они же врут сами себе!

– Ох, ё! Да ты, я смотрю, сама добродетель. Врут. Врут. Все всегда врут. В России врать – как дышать! Все остальное – интеллигентские штучки. Насчет справедливости, честности, неподкупности, прямоты, «жить не по лжи» и так далее. К народу это не имеет никакого отношения. Нет, есть, конечно, глобальная ложь, с которой бывает трудно смириться, да и то только тогда, когда она помножена на жестокость, грубость и прочее, а врать, привирать, подвирать – это совсем другое дело. Заметь, только в русском языке есть ложь и вранье. Два близких слова, но с тонкой разницей. В слове «ложь» – пафос, обвинительная интонация, лицемерие, в слове «вранье» – снисходительность, юмор, фантазирование, если хочешь. Глупы были те, кто призывал народ к какой-то там честности. На хера она кому сдалась, эта честность? Русский народ на том и стоит, что уверен: кристально честных людей нет. И ведь прав. И не доверял он никогда всякой интеллигенции именно потому, что сама интеллигенция толком не знала, что такое честность. Или не хотела знать. Спала с чужими мужьями-женами, толкуя о высокой любви, болтала о братстве, спасая, блин, собственную шкуру, не верила в Бога, хотя истово к нему взывала, клялась в любви к мужику, называя его при этом в лучшем случае «любезный», а то и просто «человек», но при этом умудрялась, заметь, не краснея, взывать к борьбе против лжи. Ха! А ты попробуй быть честным, когда ты – маленький человечек, болтающийся в паутине бесконечных связей с другими живыми существами. Одного спасешь, другого в петлю затянешь. Скажешь правду – сделаешь больно. Простой человек это понимает, а интеллигент понимает, делает, потом себя корит, а потом еще и других учит. И выходит, что его вранье гораздо хуже вранья народного, так сказать, ибо интеллигент знает, что нечестен, подчас даже сам с собою. А это значит что? Правильно. Двуличие. А народ… народ ходит в церковь, а потом ближнего своего раздевает до последней рубашки, клянется в любви к Родине – и тут же готов ее пропить, верит сначала в царя, затем в коммунизм, затем в президента – и, заметь, всё искренне. А начнешь его корить, так он либо удивится (тоже искренне, кстати), либо пошлет тебя куда подальше, а то, пожалуй, и в морду даст. Потому что с какой стати ты ему проповеди читаешь, если сам такой? И получается, что всем этим возмущениям и проповедям просветительским грош цена. Хочешь блага для народа? Делай. Только, бля, не юродствуй и не поучай. А то быстро врагом станешь. Не надо дьявола поучать – он этого очень не любит. Его надо приручать.

– Это народ – дьявол?

– Наш? Да не совсем. Скорее джинн такой, не хороший, не плохой. Пока в бутылке сидит – не разберешь. А выпускать его из бутылки надо постепенно, иначе рванет на всю катушку, сам сдуру осколками порежется и тебя зацепит.

– А хачи?

– А вот хачи – дьявол. Но и с ними надо тоже умеренно. Потому я и против убийств. Убийства развращают и провоцируют. Одному дай убить, другому дай – во вкус войдут, как те, так и другие. Я уж молчу, что начнут убивать всех подряд. Это уже война. Нет, так нельзя. Надо наказывать, но несколько убийств пойдут на пользу дела.

– И ты думаешь, что сможешь удержать джинна?

– Ха! Во-первых, почему только я? Я не один. Все, у кого есть голова на плечах и кто думает так же, как я, – мы все стараемся как-то просвещать народ, следить за ним. Сейчас, кстати, готовим газету. Только не спрашивай, кто и где.

– А-а. И какое же название? «Новый порядок»? Или «Русские идут»?

– Ай, – отмахнулся Геныч. – Не смешно. Если интересно, она будет называться «Район». И всё. И никаких призывов бить жидов и вообще всех нерусских ты там не увидишь. Будет взвешенная политика. Народу надо дать понять, что, во-первых, есть благая цель, а во-вторых, она не тупая. Во все тонкости народ, конечно, не надо посвящать – он просто не врубится и начнет злиться. А общий смысл донести необходимо. И потом, ненависть – ненадежный материал. На нем строить все равно что на песке. Вот представь себе: какой-то простой русский парень любит простую русскую девушку. А она берет и уходит к какому-нибудь кавказцу. Да от одной мысли, что какой-то черножопый вгоняет свой член в его любимую, у парня крыша от ненависти поедет. Такого я сам через пять минут завербую и пошлю рынки громить. И он не пойдет, а побежит. Но что станет с ним через год? Любовь его сойдет на нет, он полюбит другую, да и вообще... Конечно, ему можно будет промыть мозги за год, но… той агрессии в нем уже не будет. Поэтому ненависть надо не возбуждать, а как бы подкреплять – фактами, здоровым пониманием социальной и политической ситуации. Даже не ненависть, а легкое такое: «Мы здесь хозяева» – вот это правильно. То есть чтобы русские люди давали окружающим приезжим понять, что те в гостях, и, если будут вести себя как свиньи, их будут карать. Это уже не нацизм, это здоровый патриотизм.

– Ну хорошо. Допустим. Но вы-то здесь живете своей особой жизнью. Ты не хуже меня знаешь, что русские здесь получают больше денег за такую работу, за которую они бы в другом районе не взялись.

– И слава богу!

– А происхождение денег тебя не интересует?

– Ну, допустим, префектура пошла нам навстречу. Район надо содержать в порядке, а хачи и раскосые сюда не лезут – значит, выделили нам что-то.

– Навстречу вам пошла? Интересно. Вы здесь устраиваете какое-то свое государство, а префектура идет вам навстречу.

– Ой, – поморщился Геныч, – только не надо ереси. Здесь живет такой же народ, как и везде. Здесь только начало. И потом, не надо вешать лапшу по поводу того, что нас типа кто-то тайно поддерживает. В душе нас поддерживают все. И в верхах, и в низах. И твое начальство, и ты сам.

– И я? – усмехнулся Костя.

– Ну со мной-то играть не надо. В гробу ты этих хачей видал. Мне Бублик рассказал, как ты их раскидал. Не удивлюсь, если ты в Чечне служил. Хотя по тому, как ты говоришь, на тупого солдафона ты не смахиваешь.

– Ну спасибо, – усмехнулся Костя. – У меня, считай, полсемьи – интеллигенция.

– Так и знал, – поморщился Геныч. – Вся эта ваша интеллигентская чушь так и лезет.

– Да? – снова усмехнулся Костя. – Но вторая-то половина – военные.

– А-а. Ясно. И что? Считаешь, что можешь быть объективным, раз у тебя такое единство противоположностей в одном флаконе?

– Нет, – покачал головой Костя, – объективным может быть тот, кто над, а не тот, кто между.

– Ладно, представитель нового поколения интеллигентных чекистов или что там, не об том речь. Именно потому все это и имеет будущее, что здесь – не каста избранных, не секта, не товарищество с ограниченной ответственностью. Все подобные структуры никогда ничего не добились и не добьются именно потому, что они закрыты и действуют по принципам избранности. Масонская ложа вообще не пойми чем занималась. Напускала какой-то туман загадочности и всесильности безо всякой конкретной цели. Религию я вообще опускаю, она провалила все, что только можно. То есть она сама, конечно, ничего не проваливала, но церкви. Они давно превратились в закрытые структуры с какими-то своими механизмами и малопонятными целями. Коммунизм в нашей стране тем более в представлении не нуждается. Какие-то идиотские национализации, колхозы, искусственно насаждаемые пятилетки, и всё под призывы к какой-то там интернациональной борьбе, а под этим соусом гнобили евреев, своих резали, народы депортировали. Нацизм – ну, тут и говорить не о чем, агрессия чистой воды, да еще и теориями о превосходстве одной расы над другой.

– А у вас не нацизм?

– Упаси бог. Мы же не говорим, что хачи хуже. Хотя, объективно говоря, мерзковатые люди, скользкие. Русский мужик туповат, но не скользок. Просто у хачей есть своя родина, и они должны помнить, что они в гостях. Да, начало немного агрессивное, но потом все устаканится. Это типа толчка у бегунов – срываются с места как чокнутые, а потом постепенно входят в ритм. Москву, конечно, надо от них очистить, а в остальной России пусть знают свое место. Желательно еще над ними контроль осуществлять.

Заметь, мы даже к объединению не призываем. Оно произойдет само, на добровольных началах и безо всякого принуждения. Автоматически.

– Знаешь, – усмехнулся Костя, – теория теорией, а практика практикой. У всякой благой цели есть негативная сторона. Кто может дать гарантию, что такое автоматическое объединение не превратится в будущем в бесчисленные отделения, разделения, распады, развалы и как следствие – в войну? Есть же, в конце концов, внутренние противоречия помимо национальных! Начнутся проблемы – кто полукровка, кто на четверть, кто сочувствует. А тут под сурдинку можно и интеллигенцию порезать.

– Есть такие противоречия. Но и они играют в нашу пользу. Они должны быть устранены общей заботой. Представь, что ты – часть некоего общего организма. Зачем тебе воевать против другой части? Почки не воюют против печени. Мышцы не восстают против клеток мозга. Артерии не конкурируют с венами, хотя им, казалось бы, есть что делить – кровь. В своей части тела они все прекрасно работают. С какой же стати желудок начнет отвоевывать пространство у легких? Ведь, случись такое, легкие не смогут работать, человек задохнется и умрет, а вслед за ним и агрессивный желудок. Люди должны это понимать – очищать свое пространство, но не отбирать его друг у друга. А интеллигенция. Что тут сказать? – развел руками Геныч. – У них судьба такая. Им ни при каком режиме не будет благоприятно. Так или иначе, на Руси их всегда слегка прессовали и будут прессовать. И это, кстати, хорошо. Элемент сопротивления должен быть.

– Ну хорошо. И кто это все будет контролировать?

– Власть. Власть должна спокойно признать существующую проблему и помогать ее решать, а не мешать. Но! Контролировать.

– Одной рукой помогать, а другой карать?

– Да. Именно.

– Эдак народ начнет сходить с ума.

– Как историк я тебе напомню кое-что: 1922 год. Что произошло в России?

– Много чего. Если ты про нэп, то.

– Именно. Нэп. Частная собственность, частный капитал и при этом жесточайшие чистки, идеология, «философский пароход», если помнишь.

– Помню. На котором отправили интеллигенцию к чертям собачьим.

– Именно. А она еще при царском режиме скулила. Высылать и расстреливать – это глупость несусветная. Демократия – это воля народа, большинства. Это надо сохранять. Но я не об этом. Я о том, что никто не сошел с ума от противоречий. Еды во всех магазинах навалом, бизнес процветает. При этом продолжаются аресты и суды над какими-то несчастными «контрреволюционерами». И всё тип-топ.

– Ладно. В Чечне я действительно служил. И в душе, как ты говоришь, я за то, чтобы титульная, или как там, нация оставалась таковой. Но в данном случае меня смущает не цель, а средство.

– Любопытно, – усмехнулся Геныч.

– Ничего любопытного. Вот ты говоришь, власть должна контролировать. А у вас здесь тусуется Гремлин. На котором – и это, похоже никто не скрывает – убийство Оганесяна. Это как?

– Мне нравится твоя откровенность. И вообще приятно поговорить с умным человеком.

– Ну, спасибо, – усмехнулся Костя. – Значит, я умный?

– Ну, уж поумнее Оганесяна, – спокойно ответил Геныч. – И национальность его тут ни при чем. Он просто идиотом был, прости господи. Я бы с ним мог два часа говорить, он бы половины из того, что я сказал, не понял. Но… откровенность за откровенность. С Гремлиным ты, Костя, попал, что называется, в больную точку. Гремлин. Вот это та самая долбанутая часть того народа, на благо которого мы и трудимся. Понимаешь, к любой идее всегда присасывается всякий сброд, который извращает идею. Как ракушки к днищу корабля – не мое, кстати, сравнение. Один умный человек мне сказал. Так вот, корабль при таком раскладе получает нежелательную осадку. И идея получает ту же самую осадку. В идеале от таких ракушек надо избавляться. Они тащат нас на дно. Если не веришь, буду с тобой совсем откровенен. Пару дней назад в одной из подмосковных электричек произошла стычка с кавказцем. Он остался жив, хотя шансы у него были минимальные. И руководил всем этим Гремлин.

Геныч прищурился и выдержал паузу.

«Мило, – подумал Костя, – уже сливают информацию. Проверка на вшивость».

– Так вот, я имел разговор с Гремлиным на этот счет. И я ему прямо сказал: «Если запалитесь по самые ваши бритоголовые яйца, ни я, ни кто другой помогать вам не будет. Потому что вы и всякие там марширующие под свастиками идиоты и есть те самые ракушки, которые мешают кораблю нормально плыть».

– А хлыстовы вам помогают?

Геныч засмеялся.

– Профессионально информацию выуживаете, товарищ как вас там по фамилии. Но ответ мой таков: нет. Не помогают хлыстовы. Потому что Хлыстов – мудак и солдафон. Причем мудак жадный, а солдафон хитрожопый. Комбинация убойная.

– А Гремлин, значит, лучше?

– Опять мимо. Просто Хлыстов – это оборотная сторона Гремлина.

– Понятно.

– Сомневаюсь, – покачав головой, усмехнулся Геныч, и от Костиного внимания это не ускользнуло.

– Но ведь Хлыстов – представитель твоей власти, той самой, которая должна одной рукой карать, другой поддерживать.

– Хлыстов – плохой представитель слабой власти. – Тут Геныч резко вскинул глаза на Костю и добавил: – Только не надо мне шить «революцию». Я не за смену, я за корректировку.

– А ты знаешь, что с 1990 года в этом районе были сплошные группировки и они всем заправляли? Так вот, тогда никого в районе это не смущало, народ совершенно спокойно переживал все эти перестрелки, разборки. А ведь были и жертвы. Среди простого населения. А дальше происходит удивительная метаморфоза. Бандиты, уже ставшие практически родными, изгоняются какими-то новыми русскими. Причем с согласия и даже при помощи того самого народа, который был почти равнодушен к бандитам. Публичные дома сносятся под радостные вопли невесть откуда взявшихся демонстрантов, казино закрываются, и так далее. Теперь эти новые русские начинают вкладываться в инфраструктуру, строить что-то приличное, школы, больницы. Люди продолжают жить как жили. Постепенно выясняется, что новые русские хотят превратить этот район в элитный. А это значит, что начнутся выселения, переселения, старые дома объявят аварийными, ну и прочее. Однако это совершенно никого не смущало. Но грянул дефолт. Тут опять под вопли каких-то демонстрантов пишутся гневные письма и жалобы: «Мы – простые люди», ля-ля-ля. Вся эта затея с элитным районом как-то рассасывается, и теперь здесь появляются кавказцы и прочие иноземцы, которые как сыр в масле катаются. Строят рынки, ларьки, кафе, тот же кавказский ресторан, хотя он слегка за границей вашего района. И снова – на улицах нерусская речь, везде грязь, снуют безумные челноки, под складские помещения скупаются непонятными лицами квартиры на первых этажах, но при этом коренное население живет как жило. И так почти десять лет. После этого кавказцы исчезают. Квартиры снова перепродаются, появляются какие-то новые люди, а оставшихся нерусских начинают гнать поганой метлой, как будто только что о них вспомнили, хотя они почти десять лет жили здесь припеваючи.

– И какова же мораль сей басни? – вежливо спросил Геныч.

– Морали здесь нет, так как понятие морали относительно. Зато есть что-то, что не относительно, а очень даже постоянно.

– И что же?

– Это люди, живущие здесь, и их отношение к жизни.

– И какое же оно?

– А никакое, – спокойно, но с внутренним вызовом ответил Костя. – Им все равно.

Геныч переменился в лице.

– Что значит «все равно»?

– А то и значит. Когда их топтали, им было все равно, теперь они топчут, и им тоже все равно. Потому что если завтра, допустим, к власти придут те, кого они сейчас топчут, они совершенно спокойно согласятся на роль… как бы это сказать… топтуемых, что ли. Как будто им и не с чем сравнивать, как будто они каждый день начинают жить заново. Ты стихи про «немытую Россию» слышал?

– «Прощай, немытая Россия»?

– Угу. Страна рабов, страна господ. Ведь суть тут не в том, что Россия – страна, где есть господа и есть рабы, а в том, что здесь все – то господа, то рабы, а чаще и то, и то одновременно. Такие трансформеры.

– Стоп, стоп. До этого ты говорил, что все вот это – не наше, мол, они притворяются, врут сами себе, борются, значит, с хачами, а теперь, выходит, «им все равно». Как же это сочетается?

– А вот так и сочетается. От рабства до господства один шажок. И сделать его легче легкого. Но так же легко сделать его и в обратном направлении. Потому что у них даже господство превращается, в конечном счете, в рабство. Уверен, что и здесь так будет.

– Я чего-то не догоняю. Рабство, господство. Ну и как это противоречит идее о том, что они должны создать порядок?

– Никак. Порядок превратится в беспорядок, потому что это идейный порядок. Он идет не изнутри, не от естества, не от внутренней потребности, а от выдуманной веры в необходимость такого порядка. А русскому человеку нужна не головная, а душевная вера. Хотите интернационал? Пожалуйста! Хотите национализм? Не вопрос! Чего изволите?

– А господство, значит.

– А господство приведет их в то же рабство. Потому что русский человек ленив от природы, а господство требует усердия и трудолюбия. Так было и так будет. Но вам их не жалко. И мне их не жалко. Потому что.

– Потому что? – вопросительно вскинул брови Геныч.

– Потому что… им самим себя не жалко.

XXVII

Кроня и Костя сидели за столом на кухне Крониной квартиры. Сначала вроде хотели выпить, но почему-то желание быстро пропало. Теперь гоняли чаи и беседовали «за жизнь». «Беседовал» в основном Кроня, которому наконец удалось найти собеседника, готового выслушать все его жалобы без скептической усмешки. В соседней комнате мирно спал отец Крони, Николай Алексеевич – ничего серьезного, слава богу, у него не нашли. На всякий пожарный ему промыли желудок и посоветовали воздержаться от курения, алкоголя и жирной пищи, что немало позабавило старика – он и без того давным-давно не пил, не курил и воздерживался от соленого и жирного, хотя бы потому, что год назад пережил микроинсульт.

– А в общем, слава богу, что обошлось, – сказал Кроня и отхлебнул горячего чая, – а то я прямо перепаниковал. Спасибо за «скорую».

– Да не за что, – ответил Костя, выстукивая из пачки очередную сигарету.

После разговора с Генычем и Крониного рассказа о своих злоключениях на душе у него было муторно. Нет, Геныч не убедил его своим красноречием, но легче от этого не было. Выходило, будто Костя сам себе противоречит. «Если мне их не жалко, – думал он, – то какого хрена я здесь вообще делаю? И кого от кого защищаю? Если не русских от чужаков, то, выходит, чужаков от русских. Но, в конце концов, это право людей иметь в пределах своей территорию ту власть, которая им больше нравится. И что у меня тогда здесь за роль? Борца за права человека в Третьем Рейхе? Но это уж совсем глупо. В Чечне я хотя бы номинально боролся против боевиков, хотя ясно, что против чеченов. Но будь я чеченцем, то моя роль сейчас сводилась бы к тому, чтобы защищать русских в Чечне от коренного населения Ичкерии. А я себе даже не очень-то представляю такого чеченца. Его бы свои же, наверное, за яйца повесили за такую правозащитную деятельность. Как ни крути, маразм какой-то. Хотя, если взять Кроню, например, то я могу предположить, что защищаю его как представителя интеллигенции от оголтелого национализма. Но в таком случае я выполняю план Геныча. То есть признаю изначальную правоту этого вырвавшегося из бутылки джинна, но пытаюсь пресечь его крайности. И тогда о чем же я вообще спорю с Генычем?»

Костя поискал глазами, куда можно скинуть сигаретный пепел, и Кроня услужливо поставил на стол пепельницу.

– Значит, расследуешь дело? – спросил он.

– И да и нет, – ответил Костя, затягиваясь. – Точнее, расследую, но не только это. Я вообще пытаюсь понять, что здесь происходит.

– А что тут непонятного? – возмутился Кроня, – Наводят какой-то порядок и бьют всех подряд. Фашисты гребаные. Лучше б я в Казахстане остался, черт бы их всех побрал.

– Ну, тебя пока никто не бьет.

– Уж лучше б били, а то живешь как на пороховой бочке. Я когда уезжал, все еще вроде тихо было, а теперь.

Кроня с досадой махнул рукой и отвернулся.

– Может, ты и прав. Тут вообще-то какая-то акция намечается.

– Ну вот, – вздохнул Кроня, – значит, теперь точно бить будут.

– Не уверен. А чем, кстати, твой отец занимался?

– Историк.Я же тебе говорил.

– А, да. Наяды.

– Раяды, – поправил его Кроня. – Вообще-то тебе было бы интересно послушать, благо голова у него ясная.

– Послушаю. Разгребусь с делами и послушаю. А ты-то чем заниматься собираешься?

– Да фиг его знает. Вот предлагают войти в КБ – тут торговый комплекс строиться будет.

– Где это?

– Да недалеко тут. Ресторан «Кавказ» знаешь? Ну вот его под снос, а вместо него огроменный комплекс.

– Интересно, – сказал Костя задумчиво. – А ведь ресторан-то работает.

– Пока работает, но там уже вроде все решено. Да чего сейчас говорить? Пока все на словах. Так… эскизики, наброски. Хотя, если будет стоящая команда и солидные деньги, все зашуршит. Только как мне здесь жить, вот вопрос.

– Вопрос, – эхом отозвался Костя и поглядел на часы.

– Торопишься, что ли? – удивился Кроня.

– Нет-нет, это я так… просто время проверил.

XXVIII

В кафе на этот раз было многолюдно. Костя не сразу отыскал глазами Разбирина, который стоял около центрального столика в самой гуще. Разбирин, однако, Костю заметил сразу и, отставив бокал с пивом, двинулся ему навстречу.

– Пойдем пройдемся, – кинул Разбирин, проходя мимо Кости, – а то шумно здесь.

Они вышли за пределы кафе и двинулись по направлению к парку.

– Получил? – спросил Разбирин, не поворачивая головы.

– Получил. А вы-то сами читали?

– Пробежал глазами, – с невнятным вздохом ответил подполковник.

– Что скажете?

– Хреново, вот что я скажу. Приземлимся? – вопросительно мотнул головой в сторону лавочки Разбирин.

Костя кивнул.

Присев, Разбирин достал сигарету и закурил.

– Как дочка? – спросил он, явно оттягивая момент перехода к основным новостям.

– Дочка нормально, только я, пожалуй, ее оттуда вывезу, – ответил Костя, глядя куда-то вперед себя.

– С чего это? Ты же говорил, у нее все хорошо.

– У нее-то хорошо. Только… акция там какая-то намечается. Мне Бублик на ушко шепнул.

– Что за акция?

– Если бы я сам знал.

– А когда?

– Послезавтра вечером.

– Что ж молчал-то? А точнее?

– Да не знаю я, – покачал головой Костя, – часов в семь-восемь.

– А где?

– Недалеко от дома Геныча. В Рыбьем переулке. Там, где он на шоссе выходит. Бублик сказал, я сам увижу.

– У самой границы? – усмехнулся Разбирин.

– Типа того.

– Ладно, я людей подгоню, а там посмотрим.

– Вот с этим желательно поосторожней. Мало ли. Вдруг это фуфло, подстава? Проверка просто? Я вам ляпну, а вы нагоните спецназ с демократизаторами.

– Ну я что, по-твоему, идиот, что ли? Я ж так, для подстраховки. Десяток незаметных и неслышных людей. Тем более я так понимаю, что секрета-то особого нет, разве все все знают. Да и потом. Геныч и так в курсе, что ты расследование проводишь.

– Это-то и хреново. Поэтому Ленку лучше вывезти. И все-таки лишний раз лучше не светиться. Мало ли, какая у них там акция. А еще лучше, пускай ближайшие отделения милиции напрягутся. На всякий пожарный. Это будет выглядеть естественно.

– Можно. В 72-м отделении мой приятель работает. Это тебе не Хлыстов – это стопроцентно наш человек. Ну это ладно. Разберемся. Я не за этим тебя сюда вытащил.

Разбирин бросил сигарету и потер переносицу.

– Знаешь, вчера был у сына в гостях. У него пацан, внук мой, в третьем классе учится. Так вот, он мне дал посмотреть фотографию их класса. А там под каждой фоткой от руки дописаны клички каждого из учеников – ну, типа, если Крюков, «Крючок», и так далее. Некоторые, конечно, какие-то хитрые, не от фамилии образованы. Но в глаза мне бросился Красин, а кличка. Карась.

– И что?

– А то, что… тот Карась, о котором говорил Оганесян, это скорее всего. Красильников.

– Какой Красильников? – замер Костя.

– Да тот самый, которому я должен лично докладывать о ходе следствия. Ага. Тот самый префект округа и бизнесмен по совместительству. Наше начальство.

– Карась – Красильников? Ну, это еще не факт.

– Я тоже так подумал, но стал рыться в его деле и выяснил интересную вещь. А именно: Красильников и Хлыстов учились в одной школе. Правда, в параллельных классах. Но знакомы они, судя по всему, лучше, чем мы можем себе предположить.

Костя начал догадываться, куда этот разговор их приведет, и заранее ощутил растущее внутри раздражение.

– Хотите заполнить белые пятна биографии Хлыстова?

– Вот именно, – утвердительно кивнул головой Разбирин. – Так сказать, добавить интриги. В 2005 году Красильников баллотировался в депутаты в Мосгордуму, как раз от того самого района. В его предвыборном штабе работал Хлыстов. А в 2006 карьера Хлыстова резко пошла в гору. Но в том же году Хлыстов попадает под обвинения сразу по нескольким статьям – в том числе злоупотребление служебным положением, взяточничество, растрата государственных средств, уклонение от налогов и еще целый букет. Вскрывают его связи с криминальными структурами, и ему грозит малосимпатичное будущее в виде лишения свободы. Но спустя пару месяцев все обвинения вдруг оказываются снятыми. Дело закрывают за недоказанностью. А Красильников в этот момент уже на секундочку префект того самого района, в котором ты в данный момент роешь носом землю.

– И подполковника Хлыстова понижают в звании, однако переводят работать в местное отделение милиции.

– А ты откуда знаешь? – удивился Разбирин.

– Ну так пятна в деле затерли, а дырки остались, – усмехнулся Костя.

– Все верно. Хлыстова понижают в звании. И это после серьезного служебного расследования. Да тут могли бы и вовсе попереть из органов, ан нет. Хлыстов переходит в 69-е отделение и сидит там довольный, как будто его послом на Гаити отправили. Кроме того, прошлогодний отпуск Красильников с семьей провел на Маврикии.

– Ну и что?

– Ничего, – пожал плечами Разбирин и полез за новой сигаретой. – Каждый отдыхает в меру своей испорченности. Проблема в том, что отпуск этот день в день совпадает с отпуском скромного работника внутренних дел товарища Хлыстова, который вместе с семьей отдыхал от дел насущных.

– На Маврикии, – понимающе закончил предложение Костя.

– Именно, – щелкнул зажигалкой Разбирин и затянулся. – Нет, я, конечно, верю в совпадения, но не до такой же степени.

Повисла пауза.

– Ну и что это все доказывает? – первым прервал молчание Костя.

– Ни-че-го, – сказал Разбирин. – Кроме одного.

– Ну говорите уже, Василий Дмитриевич, – раздраженно сказал Костя, – иначе мы здесь закат с восходом встретим.

– То, что мы копаем под наше руководство.

– Так и знал! – рассмеялся Костя.

– Что ты знал?! – неожиданно вышел из себя Разбирин и закашлялся от попавшего не в то горло дыма.

– Бросьте, Василий Дмитриевич. Это ж чисто сериал про ментов. Когда не знают, чем закончить фильм, придумывают, что-то типа «нити следствия тянутся тааааак высоко, что все печально качают головами, разводят руками и на этом все заканчивается». Вы же к этому клоните?

– Я клоню к тому, – артикулируя каждое слово, сказал Разбирин, откашлявшись, – что пока мы не разберемся с Оганесяном, никто ничего заканчивать не собирается.

– Да, но знакомство Красильникова и Хлыстова ничего не доказывает и не объясняет.

– Тебе ничего не доказывает.

– А кому доказывает?

– Оганесяну. Раз он упомянул Карася и Хлыстова в одном предложении.

Костя обхватил голову ладонями и резко потер щеки.

– Все равно. Какое все это имеет отношение к району?! Почему Хлыстов сливает Гремлина? Почему Геныч сливает Гремлина? Почему Геныч и Хлыстов друг друга не любят? Откуда берутся все эти свидетели, которые грудью становятся на защиту Гремлина? Что за акция? У меня просто крыша едет!

– Только без истерик, – сухо сказал Разбирин. – Кстати, по поводу нападения в электричке ты меня спрашивал по телефону, помнишь?

– Ну...

– Так вот, заявления по поводу избиения или нападения в это время не поступало. Тут, собственно, несколько вариантов. Либо ничего особенного не было – ну, может, стукнули разок-другой, вряд ли человек сразу побежит в милицию. Либо они кого-то замочили, что совсем неприятно, ясен пень – жмурики заявлений не пишут. Либо человек, на которого напали, по каким-то своим соображениям не захотел светиться – мало ли, допустим, у него прописки московской нет, – Гремлин со своей кодлой наверняка били какого-то хачика.

– Это уже не имеет значения, – махнул Костя рукой. – Убийство Оганесяна – это тупик, понимаете? Мы убийство раскроем, но механизма-то все равно не поймем, понимаете? Оганесян никуда не ведет, и в этом вся фишка. Нас сознательно подталкивают к этому тупику.

Разбирин задумался, и в весеннем воздухе повисла угрюмая пауза.

– Интересно все-таки, почему Оганесян в тот день в кино пошел, – сказал Костя, меняя тему.

– А что такого-то? – как будто обиженно пожал плечами Разбирин, – Ну пошел и пошел. Сыну давно обещал. Он же в нем души не чаял.

– А после кино?

– После кино собирался в управление поехать.

– В 9 вечера?

– Ну да. В 9 вечера должен был мэр подъехать для обсуждения.

– Мда… не надо было ему в кино идти. Но любовь к сыну, похоже, все перевесила. Кстати, о детях, – сказал Костя, глянув на часы и вставая, – мне пора.

– Ленка? – спросил Разбирин, тоже вставая со скамейки. – Ну ладно.

Костя пожал подполковнику руку и пошел прочь.

– На рожон только там не суйся, – крикнул ему вдогонку Разбирин.

– Не буду.

Тут Костя обернулся и неожиданно добавил:

– Интересно, если бы Оганесяна не убили или, точнее, если бы он нашел поджигателей или кто там буянил, надел бы на них наручники и уехал, кто-нибудь вообще заинтересовался бы этим районом?

– Это ты к чему? – прищурился Разбирин.

– Да к тому, что большинству в этом районе, если не сказать всем, очень неплохо живется.

– И что?

– Ничего, – пожал плечами Костя и поправил сумку на плече. – У нас же демократия, власть народа… то есть большинства.

Он усмехнулся и, отвернувшись, зашагал прочь по хрустящей грунтовой дорожке.

XXIX

– Константин… э-э-э…

Костя вздрогнул и обернулся.

По школьному коридору к нему переваливающейся утиной походкой неспешно шла Ленкина учительница.

Помогать ей с собственным отчеством почему-то не хотелось.

– Да? – спросил он, все еще находясь в дверях – Лена уже выбежала во двор и там ждала Костю.

Учительница медленно подошла ближе.

– У вас есть минутка?

– Ну… в общем, да.

Он выглянул на улицу. Ленка прыгала по расчерченному мелом асфальту.

– Никуда не уходи, я сейчас! – крикнул Костя.

Та кивнула, продолжая самозабвенно прыгать.

– Я вас слушаю, – сказал он, отпустив дверь и обернувшись.

– Видите ли, – сказал учительница с напускной озабоченностью на лице, – я хотела поговорить по поводу Леночки.

Кажется, она даже печально качнула головой.

– Что-то случилось? – забеспокоился Костя.

– Нет-нет, не волнуйтесь. Мне просто кажется, что вы… ну-у-у… недостаточное, что ли, уделяете внимание ее воспитанию.

– В каком смысле? – удивился Костя – внимания он Лене уделял не то чтоб очень много, но уж побольше, чем некоторые родители. Ему только ужасно не понравилось слово «воспитание» – от него веяло чем-то замшело-совковым.

– Понимаете, я рассказывала детям о татаро-монгольском иге… – продолжила учительница. – О том, как Россия сбросила с себя это иго, потому что русские – дружелюбный, терпеливый, честный, но все-таки свободолюбивый народ.

Всем своим видом учительница показывала, как ей неловко говорить все это взрослому человеку, словно она стыдится чего-то.

– Ну и?..

– А сегодня меня Лена спрашивает, почему же тогда триста лет русские терпели, понимаете? Что же за такой терпеливый народ, что целых триста лет терпел?

Костя мысленно чертыхнулся: «Ну что ж Ленка за трепло такое!»

Но вслух вежливо спросил:

– И почему же?

Учительница, кажется, слегка растерялась, но быстро собралась и даже нахмурила брови.

– А-а… вы тоже хотите знать?

– Да нет, я как-то в истории не силен, просто пытаюсь понять, что вас смутило в этом вопросе.

Костя старался держаться дружелюбно, хотя почему-то чувствовал к этой немолодой полной женщине ужасную неприязнь.

– Ну-у… видите ли, я объяснила, что правда, увы, не всегда на стороне силы и что были времена в России, когда она была не так сильна, как в двадцатом веке или сейчас. Это естественно. А тогда она меня спрашивает: «Значит, было время, когда русские были слабыми и трусливыми?» Вы понимаете?

– Не очень, – нахмурившись, сказал Костя. Он действительно не понимал – пока проблем в логике он не видел. Тем более, что это была его логика, вложенная в уста младенца.

– Ну хорошо, – словно переходя от лирического вступления к главному сюжету, продолжила учительница. – Потом я рассказывала о подвигах русских воинов, приводила примеры, говорила о том, как наши солдаты совершали подвиги, бросались на доты, направляли горящие самолеты на врагов, хотя могли бы выпрыгнуть с парашютом. А Леночка спросила, зачем бросаться на доты. Зачем умирать за свою страну? Я, конечно, ей объяснила, что раз страна тебя растит, кормит, поит.

Костя посмотрел на шевелящийся двойной подбородок учительницы и ее пухлые лоснящиеся губы и подумал, что слова «кормит» и «поит» как-то особенно удачно сочетаются с ее полным сытым лицом.

– ...то и защищать свою страну, не жалея жизни, – наш долг. А она говорит, что ее кормит и поит папа, а умирать за страну она почему-то не хочет.

– Да? – задумчиво почесал переносицу Костя, слегка опустив голову, чтобы учительница не увидела его невольную улыбку.

– Понимаете, мы говорили о разных народах, какие у них отличительные особенности. И перешли к нашему великому народу. Все по очереди говорили, что мы – умные, что мы – смелые, самые патриотичные, что русские умеют дружить, что русские умеют думать. А Леночка сказала, что русские много пьют. Вы понимаете?

Последнее учительница произнесла почти интимным шепотом. Так, наверное, в сталинские времена произносили что-нибудь типа «ваш сын сказал, что Ленин был умнее Сталина».

– Пьют, говорите? – покачал головой Костя, продолжая смотреть куда-то вниз. Затем он поднял голову, предварительно стерев улыбку с лица. – Но это, в общем, правда.

В ту же секунду лицо учительницы изменилось до неузнаваемости. Еще недавно она была сама доброжелательность – теперь на Костю смотрел его заклятый враг.

– Простите, но мне кажется, теперь я понимаю, откуда все это берется, – сказала та глубоко оскорбленным тоном. – Видимо, рассчитывать на вашу помощь в воспитании ребенка бессмысленно.

Гордо вскинув голову, она развернулась и пошла прочь.

Костя посмотрел ей вслед. Он попытался прикинуть, мог ли он как-то изменить ход беседы и понял, что не мог – для этого ему надо было преодолеть слишком многое в себе. В частности свою неприязнь ко всем этим высокопарным словам о России и воспитании.

К квартире они подошли втроем: Костя, Лена и Вика, которую они встретили по дороге. Она честно призналась, что поджидала их. Костя слегка удивился, но выяснять, почему и зачем, не стал. Радостно было уже то, что Ленка дружелюбно поприветствовала Вику, точно старую знакомую. Да и сам он был рад.

Несмотря на погружение в совершенно иную реальность, требующее много времени и внимания, мысли о Веронике изредка (хотя и все реже) затягивали его в вязкое болото воспоминаний и переживаний. Сначала он сопротивлялся Викиному присутствию в своей жизни, считая это предательством по отношению к погибшей жене. Но сейчас он хватался за Вику, как падающий в пропасть хватается за воздух. И уже как-то само собой вышло, что так они и дошли до двери квартиры втроем. Теперь уже было бы просто невежливо не впустить ее в дом.

– Вот так я напросилась в гости, – засмеялась Вика, проходя в квартиру.

– А мы только рады, – сказал Костя, подмигнув Лене.

Та проигнорировала папино подмигивание, скинула одежду и быстро натянула на ноги тапочки-слоники.

– Пойдем, – потянула она вдруг Вику за рукав, – я тебе мою комнату покажу.

– Ну пошли, – засмеялась Вика.

– А я пойду пока чай поставлю, – сказал Костя и отправился на кухню, довольный тем, что дочка сменила гнев на милость.

Пока Лена увлеченно показывала Вике свои игрушки, он доставал чашки и блюдца из верхнего шкафа и заново прокручивал свои последние беседы с Разбириным и Генычем, пытаясь соединить их, как фрагменты пазла. Костя не верил в стихию, он верил в структуру. И, собственно, последняя вырисовывалась довольно четко. Надо было только расставить фигуры по местам – где Геныч, где майор Хлыстов, где Красильников (новая и самая неприятная фигура в игре) и каким боком тут прилепился покойный Оганесян. У всех должен быть какой-то интерес – в пламенный патриотизм как мотив Костя не верил ни у одного из этих персонажей, разве что у Гремлина, но последний был настолько туп, что у него мотивом могло быть все что угодно. Единственный на все времена мотив любого преступления – это деньги. Или власть. А власть – это амбиции, но какие там амбиции у майора, если он второй год торчит в этом районе и чувствует себя явно прекрасно, или у Красильникова, понять было сложно. Что до Геныча, то вряд ли он такой идиот, чтобы мечтать о каком-то там господстве или даже руководстве. Хотя кто его знает. Остаются деньги. Но деньги пока что только тратятся: на содержание района, на повышение средней зарплаты, на поддержание инфраструктуры. И в чем же тогда будет отдача? В том, что район получит награду мэра как самый чистый район Москвы, что ли? Глупость какая-то.

Костя задумчиво разлил по чашкам чай, порезал лимон и выставил корзинку с конфетами. Собственно, разнообразия в конфетах не было, это были сплошь соевые батончики – их Костя обожал с детства. Вкус, конечно, дело необъяснимое, но были и другие причины такой любви: дело в том, что батончики в его советское детство являлись доступным блаженством – они были дешевле шоколадных конфет и при этом гораздо вкуснее всяких леденцов или убогих советских карамелек (их он на дух не выносил). Когда в кармане заводилась мелочь, он и его приятель-одноклассник шли в продмаг и покупали батончики. Самыми вкусными (и большими) были рот-фронтовские, но они не гнушались и другими сортами типа «Шалуньи» или «Городков». Однажды Костиному однокласснику родители подарили целый рубль, и они купили целый килограмм этой соевой радости и обожрались ею так, что уже не знали, что делать с оставшимися конфетами. Тогда по мере приближения к дому стали дурачиться и изображать, что они ими блюют (это им казалось верхом остроумия). Они запихивали батончики в рот, разжевывали их, а затем, издав звучное «Бэ-э-э-э», выблевывали соевое месиво на асфальт. И то, что еще недавно казалось блаженством, можно сказать, райской пищей, теперь превращалось в какую-то отраву, которой они умудрились загадить весь путь от продмага до дома. В конце концов, у них разболелись животы, а придя домой, они еще и получили нагоняй от родителей, так как обедать, естественно, категорически отказались.

Блаженство обернулось мукой. Но на следующий день животы успокоились, и им снова захотелось пойти в продмаг и затовариться конфетами, но только денег уже не было. Теперь, конечно, им казалось глупым переводить столь ценный продукт на идиотскую игру в блевание, но было поздно.

Костя опустил кружок лимона в свой чай и позвал Вику и Ленку. Когда они вошли, Костя задумчиво сыпал сахар на лимон, ожидая, когда же тот пойдет ко дну.

– Что это ты делаешь? – засмеялась Вика.

– А это у него привычка такая, – махнула рукой Ленка: мол, дитя малое, что с него возьмешь?

Костя оторвался от своих мыслей и улыбнулся:

– Есть немного.

– А чем ты занимаешься? – спросила Лена Вику. Видимо, это она еще не успела выяснить.

– Учусь, – ответила Вика, мешая ложкой сахар. – На юридическом.

– А это что? – вежливо спросила Ленка.

– Это там, где люди изучают законы.

– А что такое законы? – все так же вежливо спросила Ленка.

Вика недоуменно посмотрела на Костю – Ленка была слишком большой, чтобы задавать такие детские вопросы. Но Костя только улыбнулся в ответ. Ленка любила играть в такое любопытство для поддержания беседы. И, конечно, как любой ребенок, шла в своем любопытстве до конца.

– Ну, законы – это правила такие для людей, – ответила Вика, подыгрывая Ленке.

– А зачем изучать правила?

– Чтобы следить за тем, чтобы их соблюдали.

– А зачем соблюдать правила?

Вика засмеялась.

– Затем, что, если люди не будут соблюдать правила, не будет порядка.

– А зачем порядок?

– Чтобы люди знали, ради чего они соблюдают правила, – ловко закольцевала логическую цепочку Вика и выжидающе посмотрела на Ленку.

Та замерла, сложив бантиком губы, и задумчиво завращала глазами.

– Ничего не поняла, – сказала она наконец и, спрыгнув со стула, побежала в свою комнату.

Костя повернулся к Вике.

– Ты слышала про акцию?

– А ты хочешь пойти?

– Ну, если ты пойдешь, и я пойду, – соврал Костя (он бы пошел в любом случае).

Вика улыбнулась.

– Я пойду, если ты пойдешь.

– Значит, мы оба пойдем, – сделал несколько идиотичный, но логически напрашивающийся вывод Костя. – А что там будет-то?

– Сам увидишь, – снова улыбнулась Вика. Оказывается, после преодоления какого-то барьера в сближении с человеком она становилась довольно улыбчивой. И хотя Костя не очень любил улыбчивых людей, в Вике это его почему-то не раздражало.

– А выпить у тебя нет? – спросила она, игриво поерзав на стуле.

– Только вино. Хочешь?

Вика кивнула, и Костя достал из холодильника початую бутылку вина.

– Красное вино? – спросила Вика.

– Ну да.

– А чего в холодильнике? Это белое вино надо в холодильнике держать, – усмехнулась она.

– Серьезно? – удивился Костя и смущенно добавил: – Да я как-то не очень в винах. Белое, красное. Я почему-то купил, а почему, сам не знаю.

– Чувствовал, что я приду, – засмеялась Вика.

– Наверное.

Костя понимал, что разговор надо продолжать в романтическом духе, но, к его удивлению, Вика сама свернула совсем в другую сторону.

– Ты с Генычем говорил. Он мне рассказал.

Костя растерялся – с какой, интересно, стати Геныч говорил Вике об их разговоре? Они что, настолько близкие друзья?

– Да, – признался он непринужденно, – говорил.

– И что, – улыбнулась Вика, – ты с ним поспорил?

– Нет, я просто кое-чего не понимаю, – сказал Костя, разливая вино по рюмкам – бокалов он не нашел.

– Чего ты не понимаешь?

– Я – человек здесь новый. Наверное, не все знаю, но смотри, что получается. Вокруг Москва. Правильно?

Вика, пригубив вина, кивнула.

– Вам туда можно, а приезжим к вам сюда нельзя?

– Ну, Москва сама по себе. А у нас своя территория. И за ней мы никого не трогаем. Пусть живут как хотят. Но имеем же и мы право на свой кусок территории и жизни. В конце концов, как на тебя будут смотреть в каком-нибудь кавказском ауле, если ты русский? В лучшем случае трогать не будут, а в худшем возьмут в качестве раба.

– И это мне говорит будущий юрист, – усмехнулся Костя, качнув головой.

– А в нашем праве на такую жизнь состава преступления нет, – пожала плечами Вика, и в ее голосе зазвучали неприятные металлические нотки.

– А в убийстве тоже нет состава преступления?

– В каком убийстве? – удивилась Вика. – А-а… ты, наверное, про этого… который следователь. Ну, это я не знаю. Мало ли, какие могли быть у него дела. Можно подумать, убийство – такая редкость в Москве. Нет, конечно, жаль… тем более что.

– Что? – перебил ее Костя.

– Да ничего, – чуть смутившись резкости Костиного тона, тихо сказала Вика, – он, в общем, мужик был неплохой.

– Кто?

– Ну ты про кого говоришь? Про следователя?

– Ага.

– Ну да – больше-то никого и не было. Я и говорю, что мужик он нормальный был.

– А ты откуда знаешь?

– Ну я же с Генычем общаюсь, а этот следователь, забыла, какая-то армянская фамилия у него была, он их всех к себе таскал. И меня тоже вызывал.

– И что? Давил?

– Он? Да нет. Просто порасспрашивал и отпустил. Да и со всеми так.

– Мордой об стол не бил, лампой в лицо не светил? – полушутливо спросил Костя.

– Ха-ха! – рассмеялась Вика. – С чего это? Нет… такого не было. Просто вопросы какие-то задавал. Самые обычные. Единственно, что… я лично даже ничего не подписывала. Никаких протоколов, ничего. Меня как юриста это, конечно, слегка удивило, но зачем же я буду спрашивать, на рожон лезть? Нет так нет.

Костя почувствовал, что растерян больше, чем следует: если Геныч говорил с Викой, значит, Вика в курсе Костиной миссии в районе – следовательно, глупо продолжать изображать из себя просто нового жильца. С другой стороны, если Вика не знает ничего, то выдавать себя с головой тоже опрометчиво. Похоже, надо просто аккуратно выбирать слова и выражения. Пообтекаемей. Порасплывчатей. Плюс-минус, как говорит Хлыстов.

– Значит, Геныч за идеолога? – спросил он.

Вика засмеялась.

– Да нет. Просто человек с мозгами.

– И ты с ним во всем согласна.

Вика пожала плечами.

– Скорее да. Пойми, люди хотят здесь жить спокойно.

– И потому выдавливают.

– Брось, – неожиданно перебила его Вика. – В юриспруденции нет термина «выдавливают». Для подобных действий законов нет. А любить или не любить – это их частное дело. Ты вот любишь свою маму?

– Мама умерла, но… любил, конечно.

– Прости. А ты любил своего дедушку?

– Я был маленький, но… любил.

– А, скажем, брата дедушки?

– У него не было брата, была сестра, я ее видел пару раз, но в общем, наверное, любил, все-таки родная кровь.

– Но, если бы тебе пришлось выбирать между сестрой дедушки и мамой, кого бы ты предпочел?

– Я не знаю, – растерялся Костя, – ну, наверное… маму.

– Правильно, – подытожила Вика. – Но ведь это не значит, что ты ненавидишь сестру своего дедушки. Просто любовь имеет степени. Кто-то от нас дальше, кто-то ближе. Мы нормально относимся вообще к людям разных национальностей, но глупо было бы ожидать от нас большей любви к татарам или американцам, чем к тем, кого мы считаем своим народом.

– Это очень общо, – отмахнулся Костя, но Вика не собиралась отступать.

– Нет, не общо. Я же не говорю о фанатичной любви к народу, но ты же понимаешь, что русская культура, вообще русское тебе ближе, чем, скажем, китайское. Почему же ты не имеешь права себе в этом признаться? Почему не имеешь права отстаивать это право?

Костя с удивлением посмотрел на Вику.

«Ничего себе их тут всех обработали», – подумал он.

– Послушай, Вик, но ведь ты понимаешь, что такая… резервация, как ваш район, долго не протянет. Моральный аспект такого существования я опускаю. Просто… есть экономические, есть… куча других причин.

– Ну почему же? – пожала плечами Вика. – Просто надо избавляться от ракушек.

На слове «ракушки» Костя невольно вздрогнул: «Дались им эти ракушки».

– На днище корабля, – продолжила Вика, – налипают ракушки. Некоторые из них мелкие, а некоторые очень даже крупные.

Последние слова она не сказала, а процедила сквозь зубы с какой-то злостью.

– Где-то я уже про это слышал. И что же делать с этими ракушками? – спросил Костя.

– Их надо счищать. Безжалостно. Они очень мешают кораблю.

Тут возникла неловкая пауза: Вика, казалось, полностью погрузилась в свои мысли, Костя молчал, не зная, что говорить дальше.

– Слушай, Вик, – набрав воздуха в грудь, сказал он, – о чем мы вообще говорим? У нас других тем, что ли, нет?

– Есть, конечно, – вышла из задумчивости Вика и засмеялась.

– Ну так предлагай, – улыбнулся Костя.

– Я?

– А должен я?

Он почти ничем не рисковал. Тем более они уже слегка выпили. Он неожиданно привстал, взял ладонями Викино лицо и поцеловал ее в губы. Отстранился на секунду, но, увидев ее покорно закрытые глаза, поцеловал еще раз. На этот раз ее губы ответили. В голове у него что-то закружилось и стало глубоко все равно: русские, нерусские, акция, провокация.

XXX

Они вышли из квартиры, когда начало темнеть. У Вики еще шумело в голове от вина, и она шла, чуть прижимаясь к Косте, но он не возражал – ему нравилось.

– Слушай, Кость, – неожиданно замерла она в дверях. – Я все хотела тебя спросить, а ты кем работаешь-то?

«Врать – не врать?» – судорожно запульсировал Костин мозг.

– Я? Ну, скажем, тренером.

– Каким тренером? – удивилась Вика.

– По единоборствам. Ну, знаешь, самбо, дзюдо немного.

– А-а...

Вика помолчала, а затем усмехнулась и несколько панибратски хлопнула по плечу Костю и добавила:

– Научишь приемчику какому-нибудь?

Ее усмешка и вопрос говорили о том, что она знает правду – Костя такие вещи ловил на лету и быстро переиграл сделанный ход.

– А по совместительству собираю факты по делу Оганесяна, – добавил он.

– Ах, вот в чем дело, – несколько фальшиво удивилась Вика.

Ее удивление убедило его в том, что он не напрасно поправился.

– Да, вот так, – сказал Костя. – У всех своя работа.

– Не страшно? – спросила Вика.

– После Оганесяна? Ну немного. Но волков бояться – в лес не ходить.

На этом тема была закрыта.

Пройдя пару сотен шагов, они натолкнулись на Бублика, Димона и еще какого-то типа, которого Костя видел на тусовке у Геныча. Бублик на Костину память не надеялся и потому заново представил того:

– Плинтус.

– Здоров, – пожал тот Костину руку и подмигнул Вике: – Привет, красавица. Бобик не шебуршит?

– Не, спать завалилась еще днем, – отозвалась та.

«Зачем Бублику знать о Викиной бабушке? – подумал Костя. – Фигня какая-то».

– Ну что? – громко спросил Бублик, обращаясь ко всем. – Пошли?

– Пошли, – утвердительно кивнула Вика. Кажется, свежий воздух пошел ей на пользу – она наконец твердо встала на обе ноги.

– Только если драка, я – пас, – на всякий пожарный предупредил Костя, хотя понимал, что вряд ли бы в таком случае Вике позволили идти за компанию.

– Не очкуй, это ж АК-ЦИ-Я! – засмеялся Димон.

Плинтус засмеялся ему в унисон.

«Какие здесь все, однако, смешливые», – с раздражением подумал Костя.

Петляя между домов и гаражей, они вскоре вышли к одному из девятиэтажных домов в конце Рыбьего переулка. Откуда-то доносился гул возбужденной толпы, но видно никого не было. Дом Геныча тоже был в этом же переулке, но теперь остался далеко позади.

– Куда идем-то? – начал нервничать Костя.

– Сюда, – сухо сказал Бублик и первым завернул за угол девятиэтажки.

– Там же уже не наши дома! – крикнул ему Костя, но тот ничего не ответил.

Когда же Костя вслед за Бубликом и остальными зашел за угол, его глазам предстало довольно красочное зрелище. Около девятиэтажки, которая находилась явно за очерченными границами, толпились люди: мужчины, женщины, дети. Все были возбуждены, что-то кричали и размахивали флажочками с российской символикой – казалось, отмечается что-то типа победы российской сборной по футболу.

Бублик сходу врезался в толпу, таща за собой Плинтуса, Костю и слегка отставшую Вику.

Чем дальше они продвигались, тем усерднее приходилось работать локтями. Толпа неохотно пропускала новых участников, и пару таких особо «неохотливых» Косте пришлось почти по-хоккейному оттолкнуть корпусом. Время от времени эта волнующаяся масса начинала скандировать «Ро-сси-я!», потом сбивалась, гул голосов распадался на отдельные выкрики, но через какое-то время очередная волна энтузиазма накрывала кричащих, и они снова переходили на слаженное «Ро-сси-я!».

Когда Костя, наконец, прорвался в первые ряды, он судорожно забегал глазами, ища своих спутников. Знакомый голос из-за спины прервал эти поиски.

– Блин! Ну куда ты делся-то?

Обернувшись, он увидел Бублика, а за ним Плинтуса и Димона.

– Да вот, затолкали слегка, – сказал Костя. – А Вика где?

– Ушла вперед, – махнул рукой Бублик.

– Ну и что сейчас будет?

– Сейчас увидишь, – ответил Бублик, подмигнув.

Они протиснулись сквозь последнюю шеренгу толпы и оказались на «передовой». Там Костя увидел сразу несколько знакомых по тусовке лиц, среди которых был и Геныч. Их глаза на секунду встретились, и Геныч едва заметно кивнул. Рядом с ним стояла и Вика. Костю неприятно удивило, что Вика находится с Генычем в более тесных отношениях, чем он предполагал. По крайней мере, Геныч ей отвечал не презрительно, как многим на той тусовке, включая Гремлина, а с серьезным и сосредоточенным видом. Кто-то из людей, подходя к Генычу, неизменно здоровался и с Викой.

«Надо же, как Геныч ее зацепил своими речами», – с удивлением подумал Костя. Он отвел глаза и заметил, что в нескольких метрах от него стоит «пограничный» столб с триколором – там заканчивался «район». Но к нему никто из кричащих и не думал приближаться.

В этот момент толпа начала ожесточенно скандировать: «Россия для русских! Россия для русских!!!» Дети, сидящие на плечах своих отцов, размахивали флажками и кричали вместе со всеми. Одна такая девочка находилась совсем близко от Кости. Она не выговаривала букву «р» и оттого ее крик звучал как «Лоссия для лусских!». Впрочем, на громкость логопедические проблемы никак не влияли. Она горланила так, что оставалось только позавидовать ее глотке.

«Такую б энергию да в мирных целях», – подумал Костя про себя.

Тут он почувствовал, что кто-то взял его под руку – это была Вика. Она чмокнула его в щеку, и, улыбнувшись, прижалась телом.

Смущенный и этим внезапным приливом нежности, и той странной обстановкой, в которой этот прилив наступил, Костя растерянно погладил ее по волосам.

Слегка подустав от длинных речевок, толпа перешла к более простому «РАА-СИИ-Я!».

– И вот это все тебе нравится? – не выдержав, спросил Костя Вику, ожидая, что та, конечно, закивает. Но Вика к его удивлению покачала головой.

– Не очень. Но у нас нет другого выхода.

– Какого выхода? – спросил Костя, но ответа уже не расслышал – дело явно шло к кульминации, и рев толпы достиг какой-то стадионной громкости.

В этот момент к «пограничному» столбу с российским триколором подбежал парень лет восемнадцати. В руках у него мерцали небольшие жестяные банки с красками, за поясом торчала малярная кисть. Присев на корточки возле бетонного столбика, он под несмолкаемый вой толпы стал замазывать триколор белой краской. Как только дело было сделано, он перебежал на другую сторону дороги, где находился такой же столбик, только уныло-серый, как и все нормальные бетонные оградительные столбы. Там парень снова схватился за кисть и за несколько секунд раскрасил столбик в бело-красно-синий цвет.

Как только он завершил работу, в доме на противоположной стороне распахнулись окна, и в них показались радостные жильцы, которые тоже начали что-то кричать и размахивать российскими флагами. После этого вся толпа, как по какому-то невидимому сигналу, рванула на другую сторону дороги к новой «границе», увлекая за собой Костю и Вику.

«Однако, – подумал Костя, стараясь не потерять прижавшуюся к нему Вику, – у них тут целый ритуал».

После этого раздались гулкие выстрелы хлопушек, каких-то фейерверков, полетел невесть откуда взявшийся серпантин. Из «присоединенного» дома высыпали жильцы, которые начали массовое братание с подошедшей толпой. Косте жали руку, обнимали, хлопали по плечу, кричали что-то про Россию, а он крепко сжимал хрупкую Викину ладонь, боясь потерять ее в этой толчее. Поверх суетящихся голов он заметил стоящих чуть поодаль милиционеров. Они были явно местные, смотрели на толпу равнодушно, переговариваясь о чем-то между собой и пыхтя сигаретами. Рядом с собой Костя неожиданно заметил Бублика, который из горлышка распивал шампанское с каким-то мужиком, одетым то ли в ватник, то ли в шубу, – видимо, мужик выпрыгнул прямо из кровати и напялил на голое тело первое, что подвернулось.

Отчаянно пытаясь перекричать шум салюта и человеческих голосов, Костя повернулся к Бублику:

– А почему этот дом?

– Что?!

– Я говорю, почему именно этот дом присоединился?!

– Расширяемся! – завопил ему на ухо Бублик, обдавая Костю легким алкогольным перегаром.

– Это я понял! И что? В этом направлении?!

Бублик пожал плечами.

– Да какая разница?! – заорал он после секундной паузы. – Потом будут и другие направления! Всякие будут. Вон тот, – кивнул он в сторону соседнего дома, – будет следующим!

В этот момент на дороге показалась потрепанная иномарка. Видимо, водитель, удивленный митингом, автоматически начал притормаживать и даже приспустил боковое окно, чтобы получше рассмотреть толпу. Но, на свое горе, бедолага обладал явно нерусской внешностью и был не в курсе происходящего. Его лицо сразу заметили празднующие. В ту же секунду кто-то из толпы метнул в машину увесистый булыжник. Его примеру мгновенно последовали остальные, и вскоре по корпусу и стеклам несчастной иномарки забарабанили камни, палки и всё, что случайно подворачивалось под руку.

Перепуганный водитель вжал педаль газа до упора, и машина, завизжав шинами от внезапного ускорения, уехала, оставляя за собой клубы едкого выхлопного газа.

Костя аккуратно высвободил свою руку из объятий Вики.

– Я сейчас, – сказал он, выходя из толпы на дорогу.

Там он сделал несколько шагов, вытянув шею и пытаясь заглянуть сначала за «присоединившийся» дом, а затем за дом, который намечался следующим. Когда же ему наконец открылась перспектива, он увидел возвышающееся на фоне вечернего неба огромное здание. Это был ресторан «Кавказ».

Костя показалось, что в голове у него что-то щелкнуло.

XXXI

Пока Ленка чистила зубы и собиралась в школу, Костя сидел на кухне, равнодушно поглощал какие-то хлопья в молоке и листал вчерашние и позавчерашние газеты. Мыслительный процесс с утра шел туго. Сначала его повело в размышления о Вике – он подумал, что правильно поступил, удержавшись от приглашения с ночевкой. Дело было даже не в чувстве вины перед Леной или Вероникой – просто дополнительная ответственность ему сейчас была ни к чему. К тому же он и сам не знал, чего хочет от Вики. Это было похоже на смесь служебного романа (с корыстными целями) и вышибания клина клином (вышибаемым клином была, естественно, смерть Вероники). И в обоих случаях получалось, что он использует Вику. Эта мысль смутила Костю, и он замер, уставившись куда-то в пространство. Но поскольку сейчас ему меньше всего хотелось копаться в своих личных переживаниях, он быстро вышел из мыслительного тупика и заставил себя переключиться на события последних дней.

Костя еще не понимал, что делать дальше, но точно знал, что нащупал что-то важное, вот только ухватить это «важное» никак не мог.

Он задумчиво пожевал губами, затем набрал номер Разбирина. Тот ответил сразу.

– Слушаю тебя.

– Василий Дмитрич, я бы хотел, чтобы Ленку завтра кто-нибудь забрал.

– Куда забрал?

– Не знаю. Просто чтоб ее здесь не было.

– А что случилось?

– Пока ничего. Именно поэтому. Когда случится, будет поздно.

– Ну хорошо. Придумаем что-нибудь. Да, насчет вчерашней акции мне доложили. Херня какая-то, я так понял. Собрались, погудели и разошлись.

– Да это как сказать. У меня имеются другие соображения на этот счет. Вы, кстати, не вспомнили больше ничего?

– Относительно?

– Последнего звонка Оганесяна.

В этот момент на кухню зашла Ленка, и Костя жестом показал на тарелку с хлопьями и постучал по корпусу ручных часов. Лена пожала плечами и села есть.

– А-а… ты про это, – кашлянул Разбирин. – Да нет. Я ж тебе уже сказал, разговора-то и не было. Он только и успел сказать, что, мол, Хлыстов у него в кулаке и еще вот Карася упомянул.

– Ешь нормально, – сказал Костя Ленке, которая начала вяло водить ложкой по тарелке.

– А я что делаю? – возмутилась та.

– Значит, прижал Хлыстова и Карася? – хмыкнул Костя в трубку. – М-да. Негусто.

– Пап, мы в школу опоздаем, – сказала Лена, отодвигая тарелку.

– Да-да… уже идем, – сказал Костя. – Ты чай свой выпей сначала. Извините, Василий Дмитрич, это Ленка рядом. Ладно, я отзвонюсь, когда что-то будет.

– Хорошо, – буркнул тот и повесил трубку.

Костя убрал мобильный и повернулся к Лене.

– Как у тебя дела в школе?

– Нормально. Меня вчера Алиса.

– Какая Алиса?

– Пап! Ну я ж тебе говорила про Алису, подружка моя, ну, не совсем подружка. Это не важно. Короче, она научила меня это… э-э-э… блефать.

– Чего? – замер Костя.

– Ну, блеф, пап! Это такой обман!

– Блефовать, может?

– Ну да.

– Это как же?

– А она подошла к Вере Васильевне до урока и сказала, что Толик наш все выучил и мечтает, чтоб его спросили. А Толик и правда всегда все знает. А Вера Васильевна спрашивает: «А ты тоже все выучила?» Алиса говорит «да», а на самом деле «нет».

Ленка захихикала, прикрывая рот ладошкой.

– Ну и что?

– Ну Вера Васильевна и спросила Толика – он же все равно все знает. Она думала, что он правда мечтает, чтобы его вызвали.

Костя с улыбкой помотал головой и вытер салфеткой рот Ленке. Затем он вернулся к газетам, дожидаясь пока Ленка допьет чай. Взял одну, отложил, взял вторую, начал листать и снова отложил. Однако что-то заинтересовало его, и он вернулся к ней.

«Москва должна стать современным европейским городом». Интервью с префектом Северо-Восточного округа Красильниковым А. А.

Этот заголовок в качестве анонса стоял на первой полосе газеты. Костя раскрыл страницу с интервью и увлеченно принялся читать. Когда он дошел до конца, Лена, булькая и хлюпая, уже допивала чай.

– Блефовать, значит? – задумчиво спросил Костя, складывая газету в четырехугольник.

– Что? – оторвалась от чая Ленка. – А-а. Ну да, – и снова погрузила лицо в чашку.

Отведя Ленку в школу, Костя направился прямиком к Хлыстову. Точного плана действий у него по-прежнему не было, но то, что он собирался сделать, представлялось ему единственным приемлемым вариантом. А если быть точным, других вариантов и не было.

Майор был у себя. При виде Кости он удивленно приподнял брови.

– Вы опять?

– Не ждали? – спросил Костя, улыбаясь настолько фальшиво, насколько это было только возможно.

– А чего мне вас ждать? Вы мне теща, что ли?

Хлыстов был явно не в духе.

– Не. Я лучше тещи.

– Очень любопытно, – буркнул майор. – Я весь внимание, плюс-минус.

– Но об этом в другой раз, – ловко закрыл вступительную часть Костя и присел на стул перед столом майора. – Интересная ситуация складывается в районе, не замечаете?

– В каком смысле?

– Да так… – сказал Костя, закидывая ногу на ногу и закуривая. – Район, панимашь, расширяется. Прямо как Вселенная. Плюс-минус.

– Ну, на то воля людей, – настороженно отреагировал майор.

– Звучит, как «воля божья», ха-ха. Ну да… конечно.

Костя достал из кармана газету и положил ее перед Хлыстовым.

– Что это? – спросил майор удивленно.

– Интересное интервью с префектом вашего округа Красильниковым, – сказал Костя, затягиваясь. – Слыхали о таком?

Хлыстов внимательно посмотрел на Костю, но ничего не сказал. Глаза у него были по-прежнему пусты. Но теперь в них появилось что-то новое, что-то, что намекало на человекоподобие сидящего перед ним майора. Этим «что-то» было напряжение.

– Слыхали, значит, – улыбнулся Костя все той же фальшивой улыбкой. – Вот тут он говорит, например, что мечтает открыть пятиэтажный комплекс с казино, кинотеатром, клубом, торговым комплексом и еще кучей всего.

– Мало ли, что он мечтает, – осторожно подтянул к себе газету Хлыстов.

– Не скажите. Мечты у таких людей имеют свойство сбываться. Интересно только, где ж он это собирается делать.

Хлыстов угрюмо заглянул в газету.

– Я тут ваш округ хорошо изучил, и представляете – всё как-то под завязку. Сносы не предполагаются, земля везде до клочка распродана, везде новостройки. Поразительным образом есть вот только огромный участок, где ресторан «Кавказ». Место хорошее, прямо на берегу речки. Как это называется? Ну да – экологическая зона. Там не только комплекс, там что хошь можно развернуть. А главное – участок почти безразмерный. Беда только одна. Там сидят горячие кавказские парни. У них все схвачено, за все заплачено. К ним не подкопаться. Или подкопаться? Вы говорите, район расширяется. Оно, конечно, так. Но уж в каком-то подозрительно конкретном направлении он расширяется. Думаете, мои фантазии? Или интуиция? Не-а, – мотнул головой Костя. – Просто я очень хорошо знал Оганесяна. И мы с ним плотно, особенно в период его работы здесь, общались. Представляете, какая незадача? Со мной он делился даже тем, чем он не делился со своим руководством. Ну что вы на меня так смотрите, как будто съесть хотите? Вы лучше, – глазами показал на газету Костя, – перелистните две страницы, там очень интересный материал. Про чистки в рядах МВД. Огромное количество дел вдруг – раз! – оказались поднятыми. А главное… пересмотренными. Но это полбеды. Хуже другое.

– Что же?

Майор так напрягся, что Косте на мгновение показалось, что еще немного – и тот взорвется.

– А то. Карась меня сильно смущает.

– Какой Карась? – спросил Хлыстов, и Костя впервые увидел, как предательски забегали глаза майора.

«Сглотнул, сглотнул, не притворяйся», – подумал он со злорадством.

– Ну такой Карась. Который хорошо плавает. Пока хорошо. Но и караси иногда всплывают брюхом вверх. Слушайте, майор, а может, ну ее, эту вашу дольче виту, а? – засмеялся Костя. – И подумаем, что мы можем вместе сделать для нашего города. Глядишь, и для вас найдем выход. Я могу обещать свою поддержку. А она в этих обстоятельствах тоже кое-чего стоит. Завтра я зайду к вам в последний раз. Думайте до завтра. А я пока о нашем разговоре никому, лады?

Костя задавил бычок в пепельнице майора и встал. Уже в дверях он обернулся и добавил нечто угрожающе-загадочное в стиле знаменитой телеграммы Остапа Бендера про апельсины:

– Падающего подтолкни, тонущего утопи. Спасение утопающих – дело их рук.

XXXII

Весь день Костя пробегал по району. Сначала он заскочил к Кроне, чтобы узнать, как себя чувствует больной отец и как продвигается работа по строительству комплекса. Кроня ответил, что пока все туманно – вроде как да, но отмашку пока не дают.

– А насчет отца… – сказал он. – Зайди к нему, он будет рад. Тем более ты тогда нам очень помог.

Он проводил Костю в спальню к отцу.

– А-а! – обрадовался Николай Алексеевич, увидев знакомое лицо и приподнимаясь на локтях. – Вот и наш доктор-спаситель. Забыл имя только ваше.

– Константин. Можно Костя.

Старик крепко пожал протянутую руку.

– Константин. Значит «постоянный» на греческом. Так сказать, вокруг бушуют волны бытия, а вы наша константа, чтобы мы могли по вам ориентироваться. Вы вроде как над суетой. Кстати, не забывайте, что славянскую азбуку составили Константин и Мефодий. Так что у вас знатное имя.

– Константин? – удивился Костя. – Разве не Кирилл?

– Ну уж доверьтесь мне как историку, – хрипло засмеялся старик. – Имя Кирилл Константин принял после крещения. И, кстати, в деле составления азбуки ему принадлежит главная заслуга.

Костя улыбнулся.

– Ну, вообще-то меня назвали не в честь него.

– А в честь кого же?

– Кажется, Константина Симонова. Маме очень нравились его стихи.

Тут старик прямо зашелся от смеха.

– Да, но как раз Константин Симонов был на самом деле Кириллом. Просто он картавил и, стесняясь этого дефекта, переименовался в Константина.

Тут пришла Костина очередь засмеяться.

– Видимо, мама все-таки ориентировалась на псевдоним.

– Наверное, – улыбнулся старик. – Хотя Симонова «постоянным» назвать было сложно. Во всех смыслах.

– Ну, у вас в семье ситуация, я смотрю, похожая. Кроня ведь тоже Кирилл.

– Да, тоже слегка заплутали, – согласился старик.

Он поправил подушку и откинулся на спину.

– Значит, вы – историк? – спросил Костя после паузы. – Мне Кроня что-то говорил.

– Да, молодой человек, я – историк. Хотя правильней было бы сказать, я был историком. А сейчас, знаете ли, возраст уже не тот. Да и потом… я занимался тем, что, увы, нашей науке было не очень интересно.

– Что же это?

– Вы когда-нибудь слышали имя профессора Переверзина?

– Нет, – мотнул головой Костя.

– Ну, это понятно. Так вот, я был его учеником. Переверзин всю жизнь занимался раядами. О них вы, конечно, тоже не слышали?

Костя снова покачал головой.

– Это было небольшое славянское племя, обосновавшееся в начале шестого века на территории Москвы. Презабавное племя, должен заметить. Были, были и сплыли. Так сказать, исчезли. Если хотите, я поподробнее расскажу вам о них.

– Пап, – влез в разговор зашедший в комнату Кроня. – Тебе надо принимать лекарства, а Костя торопится.

– Вы торопитесь? – спросил Николай Алексеевич.

– Нет, но если лекарства.

– Ай, – отмахнулся старик. – Лекарства принять – секундное дело. – Затем смилостивился:– Ну давай свои таблетки.

Кроня хмыкнул и, подойдя к столику у кровати, принялся готовить лекарственный «пакет».

– О раядах и Переверзине можно долго говорить, и это действительно отдельный и долгий рассказ. Кажется, у вас есть дочка?

– Да, Лена.

– Ну вот вы приходите с дочкой, а я вам расскажу. И вам, и ей, я думаю, будет интересно.

– А что же вы хотели мне сказать сейчас?

– Вы, кажется, расследуете дело какого-то убитого следователя.

На этих словах Кроня испуганно обернулся, но, встретившись глазами с Костей, понял, что тот уже не скрывает истинной цели своего присутствия в районе.

– Это правда, – ответил Костя, кивнув.

– И полагаете, что это напрямую связано с теми настроениями, что царят здесь сейчас.

– Снова в точку.

Кроня подал старику таблетки и стакан с водой. Тот сложил их аккуратной горсткой на своей морщинистой ладони и, запрокинув голову, проглотил. Затем отхлебнул воды. Выждал несколько секунд и продолжил:

– Я просто, знаете ли, вспомнил кое-что из истории раядов – вам, возможно, будет интересно.

Кроня встал у дверного косяка.

– И что же это? – слегка наклонился вперед Костя.

– Дело в том, – продолжил старик, – что Раяд, незадолго до того как кануть в Лету, проходил похожий период. Святополк Спаситель, правивший в то время этим племенем, посчитал, что жизнь раядов может стать еще лучше, если проявить некоторую жесткость в отношении огромного количества иноземцев, живших в Городе. Его в этом начинании поддержали не только сами коренные раяды, но и, что немаловажно, богатый торговец по имени Владияр. Это естественно, так как любое политическое или, если хотите, идеологическое дело требует неких, выражаясь современным языком, финансовых вложений. И тем более нет ничего удивительного, что Владияр имел свои интересы. Что стало ясно после того, как смутное время в Раяде обернулось для него обогащением – ведь иноземцев либо убивали, либо изгоняли. А куда девалось их добро? Вот именно. Уходило к нему. Вторым любопытным персонажем был некто Благолюб. Этот человек тоже радел за общее дело, но вовсе не ради корысти. Просто… он был кровожаден и недалек. Именно во многом благодаря его зверствам то, что начиналось как возможное благо, превратилось в простую резню. И это, увы, тоже естественно. Что же мы имеем в сухом остатке? Выгоду и насилие. Первое рождает беспринципность. Второе – хаос.

– И почему вы мне это рассказываете? – спросил Костя.

– Потому что на Руси всегда найдутся свои Святополки Спасители. Но рядом с каждым таким Святополком ошуюю будет стоять Владияр, а одесную Благолюб. И без их участия никогда ничего не произойдет. И потому спасения никакой Святополк никому не принесет.

Тут старик замолчал.

– И чем же закончилось то смутное время? – спросил Костя.

– А об этом, молодой человек, я расскажу вам в следующий раз.

И Николай Алексеевич хитро улыбнулся.

– Договорились, – улыбнулся в ответ Костя.

Всю дорогу до дома рассказ старика не выходил у него из головы. Он вертел его и так и эдак, пытаясь приспособить к окружавшей реальности, как физик прикладывает закон всемирного тяготения к падающему с дерева яблоку или, точнее, яблоко к закону. И в тот момент, когда он почти отчаялся, в голову ему пришло то, что должно было прийти с самого начала расследования.

«Господи, – мысленно воскликнул Костя, – ну конечно же! Собственность!»

Ведь он до сих пор даже не проверил, что произошло с проданными в районе квартирами.

Он немедленно связался с Антипенко и потребовал срочно выдать ему информацию по недвижимости в районе: земле, квартирам, любой собственности. Тот вяло сказал, что срочно такая информация не достается – надо ждать.

– Ну дай хотя бы что есть, – взмолился Костя. – В течение часа будет что-то?

– Два как минимум, – все так же вяло отреагировал Антипенко.

– Я жду.

Через пару часов Костя получил ответ на запрос.

Некоторые семьи действительно уезжали под давлением обстоятельств, некоторые не хотели дожидаться этого давления. Естественно, кто-то в этих семьях обязательно оказался «нетитульной» нации. Квартир набралось почти пять десятков. Учитывая московские цены, количество немаленькое. Костя понимал, что выяснить подлинные цены или, например, посредника было сложно (для этого надо проводить отдельное расследование), но кое-где имена владельцев были известны (хотя они могли оказаться подставными лицами). Юридических лиц среди новых владельцев не было, сплошь обыкновенные частные. И судя по профессиям, не самые бедные. Но поразительным было другое. Среди полусотни фамилий больше половины были… отнюдь не русскими. Объяснить это логически Костя не мог. Какого черта уехавший из района какой-нибудь Мурат Адоев продавал свою квартиру какому-нибудь Георгию Каберидзе? Костя выкурил две сигареты подряд, тупо пялясь на экран монитора, но вникнуть так и не смог. Разбирину он отправил письмо-рапорт, где в частности попросил сверить даты продаж и покупок, а еще лучше – найти парочку этих продавцов-покупателей и узнать, не фиктивные ли это люди. Заодно упомянул и последний разговор с Хлыстовым.

Сам же тем временем решил «вживую» проверить десяток квартир на предмет проживающих в них людей.

Начал он со своего дома – как раз на восьмом этаже пустовали две квартиры. Но там было глухо. Тогда Костя бросился по другим адресам, но через пару часов бессмысленной беготни по району сдался – во всех квартирах, которые стояли у него в списке, на его звонки в дверь не отвечали и, похоже, без какого-либо умысла – там действительно никого не было.

«Чертовщина какая-то», – думал Костя, направляясь в школу за Леной. Только сейчас он заметил, что на его мобильном скопился десяток сообщений от Вики – она предлагала встретиться. Костя очень хотел с ней увидеться, но со временем была напряженка. Пришлось написать ей, что сейчас он занят – позвонит попозже.

«Вечно я опаздываю», – чертыхался он, взбегая по крутым ступенькам школьного здания. Внутри было тихо и гулко. Костя пробежал по коридору и, найдя дверь Ленкиного класса, распахнул дверь. В классе было пусто. Только у окна за столом сидела учительница, которая, вздрогнув от звука резко открытой двери, подняла голову. Это была какая-то другая учительница. Ее Костя не знал.

– Да? – спросила она, слегка сдвинув очки по переносице вниз.

– Здравствуйте, – кивнул Костя. – Я за Васильевой. Леной. Я – ее отец.

– Леночкой? А-а-а. Она уже ушла.

Костя почувствовал, что сердце его ухнуло куда-то вниз, как сорвавшийся лифт в шахту.

– Куда?

– Да ее забрали вроде.

– Кто забрал? Когда?

– Я не знаю, – пожала плечами учительница.

Хлопнув дверью, Костя рванул по коридору обратно к выходу. Выскочив на улицу, он начал метаться, не зная, куда собственно бежать. Он то тер ладонью лоб, то матерился, то доставал пачку сигарет, то снова убирал ее в карман. «Может, просто домой пошла? Может, зря я так волнуюсь?» – начал успокаивать он сам себя, но до успокоения было как до Луны. «Господи! Мобильный!» Он выхватил из кармана мобильный и набрал Ленкин номер, но ее номер «молчал»: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

– Черт! Какой же я кретин! – стал бить себя по лбу Костя. – Надо было ее сначала отсюда вывезти, а потом уж в игры блядские эти играть!

Затем постарался взять себя в руки. Перевел дыхание и набрал телефон отделения милиции.

– Вас слушают! – ответил равнодушный голос дежурного.

– Хлыстов на месте?

– Нет... Уехал в управление.

– Блядь!

– В каком смысле? А кто его спрашивает?

Костя было собрался что-то ответить, но передумал – рванул домой.

Пока бежал, передумал все: от ужасного до чудовищного. Ноги ватные. Лишь бы жива. Надо звонить Разбирину. Почему молчит Ленкин мобильный?

Влетел в подъезд. Лифт не работал.

«Навели, блядь, порядок, а лифт как ломался, так и ломается», – чертыхался Костя, несясь по ступенькам наверх. Когда поднялся на лестничную клетку – замер от радости – перед дверью квартиры сидела явно скучающая Ленка. Завидев выскочившего, как черт из табакерки, Костю, она приподняла голову.

Костя шумно выдохнул, схватил ее и прижал к себе.

– Ты чего, пап? – удивилась внезапному приливу отцовской любви Ленка.

– Почему твой мобильный не отвечал?

– А ты не будешь ругаться? – недоверчиво спросила та.

– Нет, – мотнул головой Костя.

– Я дала Алисе позвонить, а она уронила в лужу его. Он теперь это… не работает.

– Фиг с ним. Почему ты домой сама пошла?

– Пап! Я тебя полчаса ждала. Ты же сам предупреждал: если полчаса тебя нет, я иду домой.

– Да? – удивился Костя. – Я так говорил?

– Ну да, – пожала Лена плечами. – Слушай, пап, ты меня обратно не поставишь на пол? Мне так неудобно.

Костя осторожно поставил Лену на ноги и, отдышавшись, открыл дверь квартиры.

– Не раздевайся, – приказал он Лене, как только та начала стягивать туфли. – Иди собирай вещи. И быстро. Игры кончились.

Он легонько подтолкнул ее в сторону комнаты, а сам повернулся, чтобы закрыть за собой входную дверь. Но сделать это не успел – на пороге стоял Гремлин. В руках у него был пистолет, и дуло его было направлено прямо на Костю. Между ними было метра три.

В наступившей тишине Костя услышал щелчок. Дальше все произошло на каком-то автомате. Гремлин, чертыхнувшись, принялся дергать заевший пистолет. Костя выхватил свой «иж», хотя вовсе не собирался убивать Гремлина.

– Брось пушку, Гремлин! Сядем поговорим.

Гремлин продолжал нервно копаться в своем пистолете, как будто Кости для него не существовало.

– Я с тобой говорю, алло!

Костя начал нервничать: в Чечне ему пару раз приходилось встречаться со смертниками, и он знал, что вести разговоры с ними – пустая трата времени. Они могли быть обкуренными, обдолбанными или просто лишенными всякого инстинкта самосохранения. Но Гремлин до этого времени казался ему просто подростком, возомнившим себя народным мстителем, а такие, как правило, быстро кладут в штаны и начинают хныкать.

– Ты оглох, что ли?! – крикнул Костя и рванул к Гремлину.

– Да пошел ты! – огрызнулся тот и, исправив затвор, вытянул пистолет в сторону бегущего.

Костя настолько опешил от такого то ли хладнокровия, то ли тупости, что просто спустил курок своего «ижа».

Хлопнул выстрел, и обмякшее тело Гремлина сползло по дверному косяку на пол.

Костя чертыхнулся и осторожно подошел к сидящему, держа тело на мушке. Свободной рукой он прислонил два пальца к шее убитого и пощупал пульс – Гремлин был мертв. Его хмурое узколобое лицо, еще недавно казавшееся таким грозным, теперь как будто разгладилось и приобрело почти детскую непосредственность. Можно было даже сказать, в нем появилось что-то удивленное, словно он спрашивал: «Я что, больше не живу?»

– Мать твою, – выругался Костя и посмотрел на открытую входную дверь.

Но, похоже, Гремлин пришел без подкрепления. Костя присел на корточки и аккуратно прощупал карманы покойного. Ничего.

Затем бросился в Ленкину комнату. Ленка сидела на кровати ни жива ни мертва.

– Цела? – спросил он, помогая Ленке встать.

– Да, – ответила та, мотнув головой.

В эту секунду с улицы в открытую форточку ворвался визг затормозившей машины. Костя усадил Ленку на кровать и подскочил к окну. У подъезда стоял милицейский воронок.

– Блядство, – тихо выругался он. Схватил за руку неподвижную Лену и потащил за собой.

– Куда теперь? – удивленно протянула та.

– Тихо, – цыкнул Костя и, прикрыв ладонью Лене глаза, провел ее мимо трупа Гремлина на лестничную клетку.

Там он метнулся к Крониной квартире и несколько раз буквально вдавил в стену кнопку звонка.

«Давай, давай», – мысленно взмолился Костя. Однако на звонок никто не отвечал.

Внизу послышался топот ног.

Костя жал на кнопку снова и снова, теряя время и надежду.

Наконец дверь распахнулась. Там стоял белый как полотно Кроня.

– Это у вас стреляли?

– У нас, у нас.

Костя быстро втолкнул в квартиру Ленку.

– Я сейчас вернусь. Не запирай.

После этого он бросился обратно в свою квартиру. Сначала оттащил труп Гремлина на кухню поближе к окну, потом включил телевизор, а после рванул в ванную, открыв все краны с водой. Затем он запер дверь ванной снаружи ключом – ключ вытащил из замка и сунул в карман. Оставил входную дверь чуть приоткрытой. Перебежал через лестничную клетку и нырнул в Кронину квартиру. Едва он захлопнул дверь, как на лестничной клетке показались двое запыхавшихся от бега милиционеров.

Костя прильнул к дверному глазку, жестами подзывая к себе Ленку. Милиционеры, увидев приоткрытую дверь Костиной квартиры, переглянулись. Оттуда доносился звук работающего телевизора и шум льющейся воды. Наконец, один осторожно вошел в дверь, оставив напарника на лестничной клетке.

– Ленку оставляю у тебя, – сказал Костя побелевшему Кроне.

– А ты?

– А я совершу небольшой отвлекающий маневр.

– Отстреливаться, что ли, будешь? – испуганно заикаясь, спросил Кроня.

– Нет, в ментов стрелять не буду – может, они вообще не при делах.

– Ты вернешься? – спросила Ленка.

– Ну а куда я денусь? – усмехнулся Костя и снова прильнул к глазку.

Второй милиционер все еще топтался перед лифтом. Но через какое-то время из Костиной двери высунулось лицо первого:

– Он, кажись, в ванне – подсоби.

Как только второй зашел в квартиру, Костя, стараясь не шуметь, вышел на лестничную клетку и побежал по ступенькам вниз. Через секунду раздался треск поддавшийся двери (видимо, в ванную), и Костя запрыгал через ступеньки, уже особо не беспокоясь о шуме.

«Быстро же они дверь сломали», – чертыхнулся он про себя.

Наверху в лестничном пролете мелькнула голова одного из милиционеров.

– Вон он! – крикнул он, заметив беглеца, и рванул в погоню.

Выигранная дистанция в пару этажей стремительно сокращалась, но Костя был уже почти в самом низу.

Вылетев на улицу, он бросил быстрый взгляд на милицейский уазик. Стоявший рядом шофер, увидев Костю, удивленно вскинул голову, но, явно растерявшись, застыл на месте. Воспользовавшись заминкой, Костя рванул за угол дома.

– Хули встал?! – заорал шоферу вылетевший через пару секунд из подъезда первый милиционер.

– А чего делать? – растерялся тот.

– Бери Коляна и гоните к Рыбьему, он туда побежит – больше некуда.

Из подъезда выбежал запыхавшийся Колян.

– Да, и отзвоните майору! – продолжил первый. – Там труп Гремлина в квартире.

– А ты-то куда? – крикнул шофер.

– И я туда же. Только пешком! – ответил тот и, отбросив мешавший «калаш» за спину, побежал за угол дома.

XXXIII

Костя сидел в 72-м отделении милиции и ждал Разбирина. Тот появился в рекордный срок – буквально через полчаса после Костиного звонка.

– Ну ты как, бегун? – сказал Разбирин, пожимая руку.

– Нормально, – ответил Костя, вставая. – Спасибо за оперативное появление.

– Да не за что, – усмехнулся подполковник. – Интересное место для встречи выбрал.

– А у меня, знаете ли, особого выбора не было. Я как оторвался от хлыстовских ментов, так в соседнее отделение решил рвануть – вспомнил, что тут ваш приятель работает.

– М-да. Видать, сильно Хлыстов обосрался, когда ты ему про Карася намекнул. Ход был, конечно, интересный, но рискованный – видишь, как ты воду в этом болоте взбаламутил.

– А что менты хлыстовские?

– Эти? Да пусто. Кроме приказа о задержании тебя, они больше ничего не знают. Ну, мы их пока взяли, чтоб не бегали зазря.

– А что с Гремлиным?

– А что с ним может быть? Лежит у тебя в квартире. Думаю, Хлыстов не ожидал такого поворота.

– С чего вы взяли?

– Потому что он полчаса назад выбросился из окна. Или его выбросили.

– Тьфу, мать твою! – сплюнул в сердцах Костя. – А насчет моего запроса что?

– Квартиры и прочая собственность? Работаем. М-да, – почесал переносицу Разбирин, – интересно только, почему тебя раньше не хлопнули.

– Это действительно очень интересно.

– Погоди, а Ленка где?

– Вот за ней-то я и пойду сейчас. К тому же… мне надо Геныча найти. Без него, как без поллитры, не разберешься.

– А если Геныч уже слился? – спросил Разбирин.

– Найду через Бублика или Димона. Да и не слился он никуда.

– Почему это?

– Он – идейный.

Около продмага тусовались какие-то молодые ребята. Но Бублика среди них не было. Единственным знакомым «пятном» был Димон. Его Костя заметил издалека. Несмотря на все Костины старания подойти максимально быстро и не привлекая лишнего внимания, Димон каким-то шестым чувством ощутил сконцентрированное на нем внимание и поднял голову, озираясь по сторонам. Заметил приближающегося Костю, он в ту же секунду рванул с места через кусты за угол продмага. Костя рванул следом. Далеко, впрочем, Димон не убежал, так как зацепился капюшоном за ветку и, пока отчаянно пытался высвободиться из лап природы, оказался в руках Кости.

– Ты чего? – сказал Костя, одной рукой держа Димона за рукав, другой отцепляя капюшон.

– А ты чего? – огрызнулся Димон.

– Я ничего. Ты убегаешь, я догоняю, кино помнишь?

– Ни хера я не помню, че те надо?

– Я гляжу, тебя на мой счет уже просветили. Раз так резво от меня ноги сделал. А ведь я тебе жизнь спас.

– Ты Бублику жизнь спас.

Димон угрюмо засопел.

– А где Бублик?

– Не знаю, – буркнул Димон. – Дома сидит, наверное.

– Слушай, Димон, – сказал Костя, наконец высвободив капюшон, – я вот удивляюсь. Тебе ведь сколько? Девятнадцать? Ну да. И ты все лезешь на рожон, за кем-то гоняешься, от кого-то убегаешь, дерешься, мальчиком на побегушках у Геныча шестеришь. А вдруг милиция загребет?

– Ну загребет, и что? – хмыкнул Димон.

– Как что? – наигранно улыбнулся Костя. – Димон, дорогой! А армия? А как же наша родная армия?

– Какая в жопу армия? – буркнул тот. – Я учусь.

– На кого?! На профессионального косильщика от армии? Про учебу ты девкам в кровати заливай, а я твою биографию лучше своей знаю. Нигде ты не учишься. Справку липовую из института принес и год болтаешься между небом и землей. А ведь я могу тебя хоть сейчас забрить. Призыв продлили до июля, слыхал, наверное?

Димон исподлобья посмотрел на Костю, но ничего не сказал.

– Значит так, студент-невидимка, у меня времени с гулькин хуй. Поэтому давай быстро – ты мне говоришь, где Геныч, а я тебе говорю, где находится ближайший военкомат, чтоб ты ненароком не зашел туда поссать.

– Да откуда я знаю?! Позвони ему сам. Или сходи к нему домой.

– Звонил. И ходил. Глухо.

– Тогда я не знаю. Может, Бублик в курсе.

– У меня нет времени бегать сначала за одним, потом за другим, потом за третьим.

Димон пожал плечами.

Костя секунду помедлил, а затем, вздохнув, схватил Димона за капюшон и потащил за собой.

– Ну ладно, ладно! – закричала упирающаяся жертва. – Отпусти! Договорились!

– Ну? – остановился Костя, не выпуская капюшон.

– Ага. Я тебе скажу, а нас с Бубликом потом…

Тут Димон издал невнятный звук губами, напоминающий «чпок».

– С чего это вы такими пугливыми стали? Да и на кой вы с Бубликом им нужны? Вы и не знаете-то ни хера. А вот кого точно, – тут Костя повторил чпокающий звук, – так это вашего дружка Геныча. Если только я раньше не поспею. А времени мало. Так что у тебя уникальный шанс – спасти жизнь друга и в армию не загреметь. Ты, можно сказать, миллион у Галкина выиграл. А ты в отказ. Ну?! – и Костя резко встряхнул Димона за рукав.

– В гараже отчима он сидит, – помявшись, ответил Бублик. – Отчим все равно в отпуск умотал.

– Где гараж? Адрес, номер.

Димон неуверенно почесал голову.

– Чеши свою голову быстрее, – разозлился Костя.

Геныч действительно сидел в гараже, но явно не собирался ни «сливаться», ни прятаться. Он неторопливо возился в капоте машины – дверь гаража была открыта настежь. Заметив подошедшего Костю, он не удивился, а только буркнул что-то приветственное и полез обратно в капот.

По тому, что никакого удивления Костино появление у него не вызвало, было ясно, что Геныч понятия не имел о миссии Гремлина.

– Машинку починяешь? – спросил Костя, садясь на табуретку у стены.

– Да. Отвлекает, знаешь ли.

– От грустных мыслей? Понятно. Про Хлыстова слыхал?

– Слыхал.

– Не боишься?

– За кого? За себя? Нет. Хлыстов был мудаком. Да еще на вечном стреме. Туда ему и дорога.

– Значит, отряд не заметил потери бойца?

Геныч на секунду замер, а затем зло и с грохотом захлопнул капот.

– Хлыстов не был бойцом. А что касается отряда… то и отряда больше нет. Все к чертям полетело!

Он поднял с земли тряпку и начал тщательно вытирать руки.

– Что, ракушки таки потянули корабль вниз?

– Да, – язвительно хмыкнул Геныч, – потянули. Только кое-кто им в этом помог.

– На меня намекаешь?

Геныч усмехнулся, но ничего не сказал.

– Ну тогда я тебе скажу. Не было никакого корабля.

– Как это «не было»? – презрительно сощурил глаза Геныч.

– Да так. Знаешь, ты мне все говорил про эти ракушки, большие и малые, что Хлыстов – это оборотная сторона Гремлина, а я не мог врубиться. А сегодня до меня доперло. Как про раядов услыхал.

– Про кого?

– Про раядов. Не слышал о таком племени? А еще историк. Но это неважно. Так вот, по поводу ракушек: малые ракушки – это гремлины, которые доводят идею до крови и хаоса. А большие – это хлыстовы и красильниковы, которые делают бабло на идее, превращая ее в бизнес. Вот они, ваши ракушки большие и малые – насилие и выгода. Отсюда и ваша неприязнь ко всяким расширениям и акциям, потому что это было нужно не вам, а Красильникову. Он же собирался подмять под себя и ресторан этот, и зону вокруг ресторана. А народ тупо думал, что следует какой-то идее очищения земли русской. Это-то тебя и раздражало. Но и без Красильникова вы обойтись не могли – кто еще мог дать денег на поддержание чистоты в районе, на прибавки к пенсиям, зарплатам, больницу, школу? Не случайно же, когда я спросил Вику, нравится ли ей эта акция, она сказала, что нет, но другого выхода нет. Вы зависели от Красильникова. Но и без таких, как Гремлин, обойтись вы тоже не могли, потому что кто-то должен делать грязную работу, а держать таких в узде невозможно. Вот и сливали вы Гремлина по очереди. Хлыстов и Красильников, потому что им лишний шум не нужен был. А ты – потому что им управлять было сложно. Одного не пойму – с чего вдруг народ бросился защищать Гремлина сразу после убийства Оганесяна, давая липовые свидетельские показания? Хлыстова это явно бесило.

– Потому что убийство Оганесяна было нужно Хлыстову и Красильникову, а не нам, – раздраженно сказал Геныч, облокотившись на капот машины. – Оганесян копал не под нас, а под их блядские дела. А когда Гремлин его хлопнул, они его решили слить и замазать это все националистическими настроениями Гремлина.

– И вам это не понравилось?

– Представь себе.

– И вы подняли народ на защиту Гремлина. Ясно. Но ведь я тоже шел по следу Оганесяна и копал под Красильникова. Чего ж они так долго телились? Могли бы меня уже сорок раз убрать.

– Потому что… мы тебя защищали.

– Трогательно. И с какой же пьяной радости? – недоверчиво усмехнулся Костя. – Надеялись сагитировать?

Геныч пожал плечами, а потом со злостью швырнул тряпку в дальний угол.

– Гребаные уроды! Из-за их блядских комбинаций все коту под хуй.

– Ты не ответил на вопрос.

– Это про агитацию, что ли? Да кому ты сдался?

– Чего ж вы меня защищали?

Геныч сплюнул сквозь передние зубы.

– Догадайся с трех раз, если такой умный.

– Я, может, и не умный, – разозлился Костя. – Но и ты не Эйнштейн. Иначе бы давно понял, что вот эти ваши ракушки и есть ваш корабль. Он состоит из них. И всегда так будет. Не будешь их чистить, корабль пойдет ко дну. А будешь чистить, обнаружишь, что и не было никакого корабля. Вот такой, панимашь, парадокс. Потому что рядом с любой идеей стоит Гремлин-Благолюб и Красильников с Хлыстовым – братья Владияры, чтоб им пусто было.

– Какой благолюб… владияр? – удивленно приподнял брови Геныч.

– Историю надо было учить.

Костя встал.

– Ладно, пойду я. Разговор теперь уже в другом месте, видимо, будет.

Геныч ничего не ответил, но, когда Костя был у самой двери, окликнул:

– Похоже, ты тоже не Эйнштейн.

Костя обернулся.

– В смысле?

– В смысле, что… срать я на тебя хотел. И если б Хлыстов решил тебя убрать, никто бы слова не сказал. Но просто… просто был один человек, который за тебя... горой встал.

– И кто же это? – удивился Костя.

– А ты не догадываешься?

– Вика?!

– Вика, Вика. И агитация, как ты понимаешь, здесь со-о-о-всем ни при чем. Здесь другие материи.

И, подняв указательный палец, с легкой издевкой в голосе добавил:

– Высокие. А против них – что против ветра ссать.

XXXIV

Е. ВИНОГРАДОВ – А. ПЕРЕВЕРЗИНУ

29 апреля 1951 года

Любимый Саша,

мне так много лет, что впору уже спорить с Вами с позиции возраста (когда Вам будет столько лет, сколько мне, и т. д.), но я прибегать к этому дешевому приему не собираюсь. Мне радостно знать, что Вы живы-здоровы (после такой войны я уже и не чаял снова получить от Вас письмо), но горько слышать, что во время войны все раскопы были завалены, а архив уничтожен. Я понимаю и разделяю Вашу боль. Но, может, в том, что немецкая авиабомба угодила прямо в здание, где хранились все собранные материалы по раядам, был какой-то странный и неведомый нам перст судьбы. Видимо, так уж этому племени на роду было написано – сначала исчезнуть в самом буквальном смысле этого слова, потом отправиться в неизвестность на десяток веков, а теперь и вовсе кануть в небытие. Может, оно и к лучшему, что нам так никогда и не удастся понять их. Понимаю, что вся эта моя риторика вряд ли залечит Вашу рану, но искать смысл там, где его, казалось бы, нет – разве не этому я учил Вас в свое время на лекциях?

Я так слаб, что писать это письмо помогает мне мой внук Ваня. Вот их на уроках истории учат теперь совсем другому. До войны их учили тому, что история России началась в 1917-м году, после войны, слава богу, опомнились и теперь говорят, что гораздо раньше. Правда, никакого отношения к реальной истории это не имеет. Вы бы почитали их учебники. Ваня все время спорит со мной. С его слов выходит, что все, что я сам когда-то постигал и позже передавал другим, было чистой воды вздором. И получается, что ни Вас, ни меня как будто не было. То есть мы вроде были, а вроде и нет. Как раяды.

А что касается порядка, то, может, его следовало бы сначала в головах навести, а потом уж за все остальное браться? Впрочем, в чем-то, возможно, Вы и правы. Смотрю я на Ваню. Все у него в голове четко и правильно. И нарушить эту «правильность» нет у меня уже ни сил, ни желания.

Вспомнил я тут про Вашего Святополка Спасителя. Не верю я что-то в его «спасительную» миссию. Откуда же тогда взялись поздние захоронения явно неславянского происхождения на территории Раяда? Впрочем, ответ на этот вопрос я уже вряд ли когда-нибудь узнаю. И это не пессимизм, это возраст. Здесь я уже имею право говорить о нем.

Обнимаю Вас крепко. Даст Бог, свидимся.

Ваш Е. Виноградов

А. ПЕРЕВЕРЗИН – Е. ВИНОГРАДОВУ

10 мая 1951 года

Любимый Евгений Осипович!

Порядок нельзя наводить. Стремление к идеалу в России – это преступление. Русский бог – особый бог. Стремясь к порядку, мы изгоняем этого бога, считая, что найдутся и получше. А получше не находятся. Потому что у Бога есть только одна альтернатива, и мы знаем какая. Свято место пусто не бывает. В России нельзя трогать беспорядок. Этот беспорядок священен – он творческий! Я вспоминаю покойного писателя Мирзояна, с которым был какое-то время почти дружен. У него на рабочем столе, да и вообще в кабинете, творился форменный бардак. К очередному юбилею Сталина ему поступил заказ от «Правды» – написать оду в честь великого вождя. Подобные поручения, как Вы понимаете, абы кому не дают. Это такая «честь», что попробуй ее урони. По заказу писать Мирзоян был не особо привыкший и потому довольно долго возился с этой одой. Когда стихотворение было наконец закончено, он решил выйти прогуляться. Тем более что до прихода курьера из газеты был еще час. Представляете его растерянность и ужас, когда, вернувшись домой, он обнаружил, что его домработница (нанятая буквально на днях) решила навести порядок, в том числе и в его кабинете. Все было вылизано и вычищено, как в морге. Книги и рукописи были собраны в стопки, стопки разложены по полкам, полки аккуратно протерты. Это был тот самый идеальный порядок. Мертвый порядок. Но самым ужасным было не это, а то, что рукопись со стихотворением безвозвратно потонула в этой безупречной чистоте. Представляете? Через полчаса за рукописью должен явиться посыльный из газеты, чтобы отнести его в редакцию, а рукописи нет. Естественно, бедолага перерыл кабинет вверх дном. Теперь это уже был не творческий беспорядок, а тот самый страшный беспорядок, который следует обычно за идеальным. Чем больше он искал пропавшую рукопись, тем меньше времени у него оставалось до прихода курьера. Потеряв надежду найти оригинал, он бросился писать оду заново. Но что можно написать за двадцать минут? Память у него была ужасная, поэтому вспомнить из уже написанных пятидесяти строф он смог только четыре. По иронии судьбы одна из них заканчивалась так:

Увидел я портрет Его настенный

И строгий взгляд почувствовал на миг.

Это были почти пророческие строки, ибо теперь уже не какой-то там полуфиктивный герой стихотворения, а сам он, вспотевший от ужаса и с всклокоченными волосами, стоял посреди кабинета, ощущая каждой клеткой своего перепуганного организма «строгий взгляд» вождя со стены. Финал был, впрочем, не таким веселым. Рукопись он вовремя не сдал. Честь мундира, стало быть, замарал. Сажать его не стали, но пропесочили по партийной линии дай боже, а затем и вовсе исключили из партии. За антисоциальное поведение и что-то там еще. Тем более началась очередная компания за «народность» и «простоту языка», а он в юности, как назло, якшался с символистами, хотя потом и перековался в кондового соцреалиста. В общем, его исключили, а исключение из партии, как Вы понимаете, в наше время предвестие печали. Перепуганный и теперь уже «презренный» не только в переносном, но и в самом прямом смысле, так как от него, конечно, сразу все отвернулись, Мирзоян, и без того склонный к выпивке, запил и вскоре умер. Ирония судьбы заключалась в том, что, когда его хоронили, эту самую оду Сталину обнаружили в кармане его пиджака. Видимо, выходя прогуляться, он взял листок с собой, но это абсолютно вылетело у него из головы, когда он вернулся и застал тот самый кошмарный идеальный порядок в своем кабинете. Однако история, как известно, учит только тому, что ничему не учит. Что тут добавить? Нет ничего большей стабильности в мире, чем стабильность нестабильности России.

Искренне любящий

Ваш А. Переверзин

ИЗ МАТЕРИАЛОВ ДОПРОСА А. ПЕРЕВЕРЗИНА

– Значит, вы утверждаете, что Раяд – это центр племени раядов, а не зашифрованное название шпионской сети?

– Да.

– И вы утверждаете, что не собирались свергать Советскую власть и не готовили покушение на товарища Сталина?

– Да.

– А вот профессор Шестаков утверждает обратное.

– Что же?

– Профессор Шестаков признался, что так называемые руны из Раяда – это шифровки, полученные от американской и английской разведок.

– Он арестован?

– Здесь вопросы задаю я. Вы признаете факт получения зашифрованных посланий от вашего начальства?

– Господи, какого начальства?

– Здесь вопросы задаю я. Но если вам интересно, то вот перевод этих шифровок, которые нам предоставил Шестаков. Здесь четко написано: «Товарища Сталина следует немедленно убрать. Ответственность по исполнению возложить на профессора Виноградова».

– Чушь какая-то. Там совсем другой текст.

– Какой же?

– Я уже сейчас не помню... Я...

– Вы плохо подготовились. Видимо, не ожидали провала, да?

– Как я должен ответить на этот вопрос?

– Здесь вопросы задаю я. Вы ожидали или не ожидали провала вашей шпионской организации?

– Это какой-то бред. Как можно было что-то поручать профессору Виноградову, тем более убийство Сталина, если Виноградову девяносто два года и он едва ходит?

– Здесь вопросы задаю я. Ну, для убийства, как вы понимаете, ноги не очень важны.

– Ничего никто никому не поручал и поручить не мог.

– Напрасно отпираетесь. Виноградов уже сознался.

– И он тут?

– Здесь вопросы задаю я. Виноградов предоставил нам подробный план убийства товарища Сталина, мы также изъяли у него оружие для осуществления этого подлого акта. Кроме того, помогать ему в этом гнусном деле должны были его семья и соседи. Вот их признания. Всего пятнадцать человек.

– Боже.

– Обвинения столь серьезны, что я не понимаю, почему вы отпираетесь. Ну хорошо. Я даю вам время подумать. Может быть, ваша совесть вам что-то подскажет до завтра.

XXXV

Два дня после стрельбы Кроня просидел в квартире безвылазно – благо еды хватало. Если Кроня слышал какой-то шум, разговоры или просто остановившийся на этаже лифт, тихо подкрадывался к дверному глазку и внимательно наблюдал за тем, что происходило на лестничной клетке. Ленку Костя забрал в тот же день, и с тех пор исчез, как будто испарился. Сначала Кроня хотел позвонить Косте на мобильный, но все его нутро прямо переворачивалось от мысли, что с тем могло что-то случиться. Чем такое знание, уж лучше неведение. «Ничего, – думал Кроня, – как все успокоится, обязательно позвонит». Тем временем за дверным глазком происходило то, что обычно происходит, когда дело принимает криминальный оборот. Сначала к дверям бывшей Костиной квартиры поднялись какие-то люди в штатском, с ними санитары местной труповозки. Через час из квартиры вынесли накрытый белой простыней труп. Кто был под простыней, Кроня видеть, конечно, не мог, но понимал, что это жертва той самой стрельбы. Потом всё те же люди в штатском опечатали дверь, а после пересекли лестничную клетку и позвонили к соседям. Насмерть перепуганный Кроня отпрыгнул от двери и на цыпочках зашел к отцу в спальню. Тот удивленно приподнялся на кровати, но Кроня приложил к губам палец и так яростно завращал глазами, что старик, пожав плечами, откинулся обратно на подушку и вернулся к чтению газет. Когда звонки прекратились, Кроня снова вернулся к двери. Но на лестничной клетке уже никого не было. На следующий день он снова услышал какой-то шум и, приникнув к глазку, увидел молоденькую девушку. Она подошла к Костиной квартире, но, заметив, что дверь опечатана, растерянно замерла. Затем в приступе отчаяния она то звонила в дверь, то стучала по ней кулаками. И наконец, обессилев, уперлась головой в дверь и так простояла почти минуту неподвижно. Потом пришла в себя, достала мобильный телефон и набрала какой-то номер. Но там, видимо, никто не брал трубку, и она убрала мобильный в карман. Какое-то время она неподвижно стояла на лестничной клетке, явно не зная, куда идти дальше. Затем направилась к Крониной квартире. Кроня чертыхнулся, потому что девушку ему было жалко, но теперь он уже никому не доверял. Мало ему проблем – еще и в эти влезать. Девушка звонила недолго. Потеряв надежду, что ей откроют дверь, она повернулась и ушла по лестнице вниз. В тот же день приходили какие-то люди в форме, потом еще кто-то. И каждый раз Кронино сердце прямо-таки останавливалось, когда они начинали трезвонить в его дверь. Постепенно поток гостей иссяк, и снова стало тихо.

На следующий день Кроня был вынужден покинуть квартиру, так как продуктов осталось с гулькин нос, а бесконечно кормить отца яичницей или макаронами ему не позволяла совесть.

К магазину он шел осторожно, постоянно озирался и шарахался от каждой тени. Ему показалось, что то ли он слишком долго просидел дома и что-то пропустил, то ли у него просто разыгралось воображение, но привычный пейзаж как будто изменился. По-прежнему висели российские флаги, по-прежнему крутили своими «головами» видеокамеры, но при этом Кроню не покидало необъяснимое ощущение, что район словно притих в ожидании перемен. Все показалось ему каким-то напряженным и испуганным, как он сам. В магазине его обслужили вежливо – никаких замечаний или отвлеченных разговоров. Кроню это, впрочем, вполне устроило, так как он уже начал бояться, что теперь паспорт и фамилию будут спрашивать везде и всюду, даже в магазинах. Вернувшись домой, он запер дверь на все замки и принялся готовить обед.

А через несколько дней, как снег на голову, свалился Костя с дружеским визитом. И не один, а с Ленкой. Кроня был безумно рад их видеть. Он суетился, что-то говорил и беспрерывно удивлялся их появлению, словно они вернулись с того света. Костя вкратце рассказал Кроне о своем бегстве и посвятил того (в пределах допустимого, естественно) в некоторые подробности произошедших событий. Кроня качал головой, охал, вздыхал, жалел, что Костя теперь здесь не живет, жаловался на отсутствие перспектив и вообще всякого желания не только работать, но даже и жить. «Вот только отец и держит меня», – с горечью повторял он. Костя понимающе кивал, а потом рассказал Кроне о Веронике и о том, как те же самые мысли посещали и его голову, и что, как отец держит Кроню, так и Костю держала в свое время Ленка, ради которой он и стал выкарабкиваться на поверхность. Потом Кроня проводил гостей к отцу, который не меньше сына обрадовался визиту Кости и Ленки.

Вечером они ушли, а Кроня зажил по-старому, так как и выбора-то у него особо не было.

А еще через несколько дней в районе что-то начало меняться. Причем меняться так кардинально, что Кроню просто оторопь брала, когда он вдруг стал замечать среди прохожих смуглые лица и слышать нерусскую речь. Российские флаги в окнах заметно поредели, а на улицах, как грибы, стали вырастать какие-то палатки и ларьки.

В один из таких дней Кроня отправился на рынок за продуктами. Его неприятно удивило полное отсутствие русских лиц и ощущение неприбранности и грязи.

Покупая мясо, которое неожиданно подскочило в цене, Кроня с раздражением заметил, что его обвешивают, причем нагло и самоуверенно.

– Любезный, – сказал Кроня, едва сдерживая гнев, – ты же меня обвешиваешь.

– Эй, брат! – залопотал тот, размахивая руками. – Нэ понимаю, что гаваришь. Держи мясо. Приходи еще.

– Ну нет, – отодвинул Кроня протягиваемый ему пакет с мясом. – Что ты не понимаешь? Русский язык не понимаешь?

– Нэт, – покачал тот головой. – Плохо понимаю. Мясо хороший, ты не думай.

– Да при чем тут мясо-то? Ты же меня обвешиваешь. Руками там какие-то манипуляции делаешь. Давай-ка клади мясо обратно на весы и по новой.

– Что гавариш опять? Нэ понимаю.

Кроня начал терять терпение.

– Ты куда приехал? Ты в Россию приехал. Язык не выучил, так хотя бы совесть имей.

Но тут продавец перешел от защиты к нападению.

– А-а, ты рюсский, а-а, ну ясно, Россия для рюсский, ви лучший, ми плохой. Понятно.

– Это я не знаю. А так да, я русский. И живу в России. А ты приехал сюда, на моем языке не говоришь и меня же еще обманываешь.

– Ти что?! Тибе мясо нэ нравица – иди отсюда. Иди к свой рюсский. Где рюсский? – Продавец замотал головой, как бы ища русских продавцов. – Нэт рюсский. Иди другой ринок. Все, пока.

– Это как это?! – разозлился Кроня. – Почему это я должен куда-то идти? Нет уж. Взвешивай мясо, или я администрацию позову.

– Зови, зови, – равнодушно ответил продавец.

– Чито такое? – раздались за спиной Крони нестройные голоса – на шум начали подтягиваться другие продавцы.

– Нэ хочэт мясо, гаварит, я рюсский, а ти, черножопый, из России уходи, – вольно перевел Кронины слова с русского на ломаный русский продавец мяса.

– Эй, брат, нэхорошо, – начали наступать на Кроню какие-то угрюмые смуглые лица. – Россия – для всэх. А ти тут такые нэхорошые вэщи гаваришь.

– Что?! – взвился Кроня, чувствуя, как с этим визгом из его головы вылетают последние остатки разума. – Я что, не у себя дома, что ли, а? Я – русский! Я здесь родился! А вы откуда-то приехали, обманываете меня, да еще угрожаете! Да я. Да вас.

Разум, покидая Кронину голову, видимо, забрал с собой и связную речь. Кроня начал что-то кричать, но уже сам не очень понимал что.

Сначала его кто-то толкнул в спину. От удара он опрокинулся вперед, натолкнувшись на одного из подошедших продавцов.

– Ти что толкаешься? – грозно крикнул тот и ударил Кроню кулаком в живот.

Потом на Кроню посыпались удары со всех сторон. Калечить не стали – зачем такие проблемы? – но поколотили так, что до дома Кроня шел полчаса вместо обычных пятнадцати минут, время от времени приседая и качаясь от боли в различных частях тела.

Домой пришел без продуктов, без денег и без чувства собственного достоинства.

Снимая куртку, заметил, что из внутреннего кармана выпала визитка. Поднял.

«Леонид Кузнецов. Замдиректора "Мост-групп"». Долго всматривался в цветочки по краям визитки, вспоминая имя и происхождение визитки. Вспомнил. Поезд «Астана– Москва». Терпеть не могу эту массу. Дочь за народ радеет. Шарикоподшипники. Приезжай в Киргизию. Кто знает, как повернется. Кроня потрогал распухшую губу и прошептал невидимому собеседнику: «Уже повернулось. Приеду».

XXXVI

Неделю спустя Разбирин и Костя встретились у своего излюбленного места, а затем пошли по тенистой аллее вдоль набережной. В кабинете Костя отказался говорить – он уже ничему не верил и никому не доверял.

– Как ты? Как Ленка? – спросил Разбирин.

– Нормально. Вернулась в свою школу.

– Скучает по той?

– Скучает. Там, говорит, к ней хорошо относились. И вообще ей нравилось в том районе.

– М-да, – почесал переносицу Разбирин. – Ты все Антипенко сдал?

– Что «все»?

– Ну, что брал – мобильный, оружие и так далее.

– Да, конечно.

– Значит, с Ленкой все в порядке?

– Ладно, Василий Дмитрич, – засмеялся Костя, – обмен любезностями на этом будем считать законченным.

– Ну зачем ты так? – качнул головой Разбирин. – Но вообще ты прав. Есть кое-что поважнее.

– Красильников?

– Он самый. Работал не покладая рук. У всех брошенных в результате этих настроений предприятий есть новый владелец. ООО «Русский инвест». Руководителем которого является жена Красильникова, Красильникова В. А. В их руки перешли все ларьки и киоски, кинотеатр и торговый центр, рынок и больница. Ты вообще себе представляешь этот размах? И все это сделано не их руками, а руками самих жителей района, тупых исполнителей божьей воли. Они, а не чета Красильниковых, выпихивали кавказцев с рынков и из магазинов, выпроваживали людей из квартир. А Красильников все это за бесценок скупал. Кое-где ему, конечно, приходилось терять. Например, русские не будут работать, как гастарбайтеры, за копейки.

– А если будут, то те, кто из провинции, и плохо, – хмыкнул Разбирин.

– Вот именно. А ведь нанимать нужно было только русских. Но это все такая ерунда по сравнению с теми миллионами и, боюсь, уже миллиардами, которыми ворочал Красильников. При этом ему все было мало. И вот тогда, как ты сам правильно заметил, он принялся за расширение района. А народ с воодушевлением поддержал. Ну конечно, чистый, светлый, уютный райончик – почему бы не расшириться? А расширение двигалось в заданном направлении. Новым объектом должен был стать ресторан «Кавказ» рядом с водохранилищем. Это же целый курорт! Там землю не гектарами, а килограммами продают. В следующем месяце русский свободолюбивый народ отвоевал бы и это. Почему бы не дать хорошему человеку русской национальности Красильникову заработать еще один миллион дочке на приданое?

– Значит, и квартиры шли через его руки.

– Ага. Только пока никто не вселялся. Продавали их за бесценок, а посредником было все то же ООО «Русский инвест». А уж они перепродавали за нормальные деньги.

– Причем тем же самым нерусским.

– Отчасти. Короче, тем, у кого деньги были. А деньги национальности не имеют. Затем программа расширения района была почти завершена. Оставалось пара месяцев до получения самого лакомого куска, то есть ресторана «Кавказ». Как только на его месте стали бы строить торговый мультикомплекс, Красильников сам бы пригнал в район ОМОН и с помощью того же Хлыстова пересажал бы всех скинхедов, генычей и прочих. Да еще получил бы медаль от мэра за наведение порядка в районе.

– Красиво, – усмехнулся Костя. – Владияр, значит.

– Какой Владияр?

– Вы не знаете. Это мне рассказал один историк. Раяды такие были, не слыхали?

– Нет. Когда это у тебя тут время было с историками общаться?

– Да так, сосед. Отец моего хорошего знакомого. Благодаря которому, кстати, я и врубился, что ресторан «Кавказ» будет перестраиваться в комплекс. Я на днях их навещал.

– Ты что, ездил в район?

– Ненадолго. Ленку захватил, и зашли к ним в гости.

– Вообще лучше бы тебе туда какое-то время не соваться. Хотя бы пару недель. Сейчас там столько разборок, сплошные чины в штатском бродят. Как-то все закончилось грустно.

– А главное, знаете, Василий Дмитрич, тошно мне от этого всего.

– Ну понятно. Мне тоже тошно. Красильников, конечно, как-нибудь отмажется. Гремлина нет. Хлыстова нет.

– Да не от этого мне тошно, – перебил его Костя, раздраженный тем, что подполковник впервые его не понимает.

– А от чего? – искренне удивился Разбирин.

– От всего. От района этого. И от людей. И от себя.

XXXVII

Жарким летним днем около дома на Щербинской улице остановилось такси. Из машины вышел Костя. Он оглянулся по сторонам и быстрым шагом направился к дому, в котором когда-то жил.

Еще в машине он обратил внимание на перемены, которые произошли в районе за те три недели, что его не было. Замызганные подъезды, переполненные мусорные баки, покосившиеся и поблекшие ограждения во дворах – вот что предстало его взору. В окнах и на балконах больше не висели флаги. Словно повешенные предатели Родины, безжизненно болтались на проводах некогда работавшие видеокамеры наблюдения. Там и тут виднелись ларьки и киоски, в которых продавались всякий китайский ширпотреб и видеопродукция. А при въезде в район со стороны Рыбьего переулка Костя невольно кинул взгляд на тротуар, где когда-то стоял пограничный столбик. Теперь он лежал выкорчеванный из асфальта.

Едва подойдя к дверям подъезда, Костя вспомнил, что хотел купить сигарет и, резко сменив вектор движения, отправился в знакомый продмаг.

По дороге он с изумлением и тоской смотрел на бесконечные ларьки, какие-то фуры с товарами. Отовсюду доносилась нерусская речь. Вот прошла стайка гастарбайтеров. Они размахивали руками и что-то кричали друг другу. Кажется, ссорились. Вот дворник-татарин ругается с дворничихой-татаркой. Кажется, отчитывает за плохую работу, а может, и хвалит за хорошую. Фиг поймешь. Хотя вряд ли хвалит – уж больно агрессивно. Вот кавказцы разгружают машину с продуктами. Один уронил ящик. Другой (видимо, главный) подбежал и начал охать и жестикулировать.

У входа в магазин стоял какой-то пацан, и Костино сердце невольно сжалось от мысли, что это мог бы быть Бублик.

Перепрыгнув через огромную лужу перед входом, Костя поднялся по ступенькам наверх и зашел внутрь.

За прилавком стоял мужчина неопределенно-кавказской внешности. Вид у него был угрюмый, но, похоже, этот эффект шел в большей степени от его небритости и тусклого освещения в магазине.

– Пачку «Кент», – сказал Костя, кладя сотенную купюру на прилавок.

– Дэржи, – протянул продавец пачку. – Шесдесят рублэй.

– Сколько? – удивился Костя. – Здесь еще месяц назад было сорок пять.

– Нэ хочешь, нэ плати.

Продавец демонстративно попытался вернуть пачку на место.

– Ладно, ладно, давай, – сказал Костя, поморщившись. И, взяв пачку и сдачу, вышел.

У подъезда своего бывшего дома он еще издалека заметил какую-то суматоху. Там стояла грузовая машина, и грузчики неторопливо закидывали уже вынесенные на улицу вещи.

Среди грузчиков он с радостью узнал Кроню.

– Кроня, – окликнул он его, подбежав к машине.

– О! Привет, Костя, – ответил тот как-то невесело и пожал руку.

– Ты что, грузчиком теперь заделался? – усмехнулся Костя.

– Да нет, – отмахнулся тот. – Я это… уезжаю. Вот помогаю собственные вещи грузить.

– Как это? Ты же.

– Слушай, – перебил его Кроня, – тут такая заваруха началась. У нас сейчас весь дом перекуплен. Глянь, их сколько, – кивком показал он на ругающихся на своем языке кавказцев. – Да и потом. Недели две назад пошел на рынок, хотел в кои-то веки себе нормальной еды купить. А эти ну просто внаглую меня обвешивают. Я ему говорю: «Ты что же делаешь? Я же не слепой». А он сразу нерусского включает – твоя моя не понимай. Я ему: «Ну ты приехал в Россию, давай как-то уж совесть имей». А он мне: «Вы, русские, чуть что, сразу: я – русский, я – русский!» – «Ну и правильно, – говорю я, – если тебе не нравится, не нам же уезжать отсюда». Ну, в общем, слово за слово. Я начал права качать, Россию защищать. – Кроня махнул рукой. – В общем, намяли бока так, что еле до дома доковылял. Только сейчас отошел. А квартиру я продал. Мне ж предложили работу в Киргизии. Там у них что-то строится, а я все-таки профессионал.

– А что с комплексом?

– С рестораном, что ли? Да ничего. Здание просто слегка перестроили. Теперь он не «Кавказ», правда, называется, а «Казбек». Какая разница, сам не пойму. В общем, да ну их всех. Чума на оба ваших дома, что называется.

– Ясно. Интеллигенция отплывает на философском пароходе.

– Что?

– Так… аллюзия. А я к тебе шел, – вздохнул Костя. – Хотел отца повидать. Занятный старик. Понравился он мне.

– Да это, – замялся Кроня, – отец-то умер.

– Как?! Когда?! Я же.

– Помнишь, вы тогда после всей этой заварухи с Ленкой заходили. Вот через несколько дней он и умер. Сердце. Я сразу и решил отсюда смотаться.

Теперь они просто стояли друг напротив друга и молчали.

– Ты извини, – прервал паузу Кроня, – мне… это… надо собираться. Время – деньги, сам понимаешь.

– Ну да, – растерянно кивнул Костя.

Отходя от дома, куда он, конечно, и не стал входить (теперь-то зачем?), Костя вдруг понял, что вернулся сюда совсем не из любопытства и не из-за Крони или его отца. Он хотел видеть Вику. Эта мысль его удивила. Но удивила скорее приятно. Вика вдруг показалось ему каким-то лучом, который своим светом может разукрасить этот блядский мир во что-то хотя бы терпимое для глаз. Вместо невнятного передвижения куда-то в сторону шоссе Костя вдруг развернулся и почти побежал к Викиному дому. В гостях у нее он никогда не был, но номер квартиры запомнил еще с того разговора на улице.

«Действительно, – думал Костя, – каким же идиотом я был! Не зашел в прошлый раз, не позвонил. Сдал мобильный Антипенко и даже ее телефон не скопировал. А Антипенко, сука такая, еще усмехнулся и говорит: "Надеюсь, звонков личного характера не было". Урод. Да нет, это я – урод. Она ведь наверняка звонила, искала, писала. Господи, только пусть она будет дома!» Теперь ему казалось, что весь смысл его пребывания в этом районе сосредоточился в одном – в Вике. Он знал, что так нельзя. Нельзя делать смыслом всего что-то одно, что-то конкретное, дело ли, человека ли, не важно. Если сделаешь смыслом жизни постройку дачи, то когда она сгорит, ты повесишься. Сделаешь смыслом жизни любимого человека, а он уйдет и ты снова останешься у разбитого корыта. Нет, ни в коем случае. Но сейчас Костя плевал на знания и на интуицию. У него просто не было другого выхода.

Неведомая сила тащила его за шкирку так, что ноги едва касались земли, словно он был самолетом, пытающимся оторваться от взлетной полосы. Лифта он не стал дожидаться – все внутри дрожало и дребезжало от желания увидеть ее, услышать ее голос, почувствовать запах ее волос, кожи. Он взлетел на лестничную клетку второго этажа, заметался. Нет, выше. Поднялся выше. Нет, следующий этаж. Вот и дверь. Он отдышался и нажал кнопку звонка. Звонок что-то зачирикал. Костя прислушался. Идет, нет? Нажал еще раз. «Надо было бы позвонить по телефону сначала», – подумал он с досадой про себя. Но тут из-за двери раздался Викин голос.

– Кто там?

Внутри Кости все замерло от волнения, и он услышал глухой стук собственного сердца.

– Это я, Костя.

За дверью почему-то наступило молчание.

«Может, ей надо одеться?» – подумал Костя и начал лепетать что-то несуразное, какие-то идиотские извинения.

Дверь после долгой паузы открылась. Костя увидел Вику и сделал шаг, чтобы обнять ее, но… вдруг почувствовал, что она этого не хочет. Только сейчас он заметил, что ее глаза как-то странно блестят.

Он замер на пороге, не зная, что делать, что сказать.

– Это все из-за тебя, – сказала она сквозь зубы и резко захлопнула дверь.

Он остался стоять на лестничной клетке. «Что из-за меня?» – растерянно подумал Костя. Он хотел снова позвонить, но не стал. Раз Вика захлопнула дверь, значит, всё. Он знал ее характер. Вероника была такой же.

Костя сидел на лавочке и курил. В кармане вторую минуту отчаянно вибрировал мобильный. Говорить ни с кем не хотелось. Хотелось послать все и всех на хуй.

Но это был Разбирин. И Костя нехотя принял звонок.

– Да, Василий Дмитриевич.

– Не могу до тебя дозвониться прямо. Ну что, как настроение?

Голос Разбирина был до раздражения бодр.

– Паршивое, – скупо ответил Костя и сплюнул под лавочку. – Очень паршивое.

– Как так?

– Вот так, – едва сдерживая злость, ответил Костя. – О чем вы вообще говорите? Вы бы видели район.

– Понятно.

– Да что вам понятно? – раздраженно процедил сквозь зубы Костя.

Обескураженный такой реакцией, Разбирин затих. Но потом все-таки проявился.

– Слушай, я тебе вот что хотел сказать. Просто как-то вылетело из головы в прошлый раз. Батона-то твоего застрелили.

– Какого Батона? – замер Костя. – Бублика, может?

– Ну да. Черняев который.

– Когда?

– Да в тот же вечер, похоже. Когда к тебе в гости Гремлин пришел. Он и застрелил, скорее всего.

– Ничего не понимаю. Зачем?!

– Стрелял-то он не в него, но так уж получилось.

– А в кого же он стрелял?

– В сестру Батона, Бублика то есть, Кузнецову Викторию. Она выжила, а ее брат прямо в сердце схлопотал. Они оба дома были.

– Стойте... подождите. Какую Викторию?

– Ну Виктория Кузнецова, студентка юрфака. Двадцать два года. Щербинская, 62.

– Вика?! Они что, брат и сестра были?!

– Ну да. Родные. А ты что, не знал? – удивился Разбирин.

– А фамилии как же?

– Ну, он Черняев по матери, а она Кузнецова по отцу. Только родители их в разводе. Отец с ними не живет. У него бизнес. Мотается по городам и весям. Шарикоподшипниками занимается.

– Черт! – схватился за голову Костя. – А ее-то зачем было Хлыстову убирать?

– Да, похоже, она была очень даже в курсе их дел с Красильниковым. Более того… она и была самым главным идеологом всего этого безобразия.

– Как это? Подождите, а Геныч?

– Да не. Он был так… говорливый молодой человек. Помогал ей, конечно. Но она-то была спец во всех юридических делах, ее там все слушали. Мы ее вчера вызывали – красивая девка, ничего не скажешь. Ну поговорили с ней. Тебя она, кстати, знает. Но брать ее не за что – тем более следствию по делам Красильникова она, в общем, помогла. Отпустили. Хотя таких бы я и сажал в первую очередь – умников, бля.

Костя, застонав, всем телом наклонился вперед, словно у него скрутило живот. Рука с мобильным безжизненно повисла над асфальтом. Перед глазами завертелось лицо Вики.

– Алло! Алло! – закричал Разбирин.

Костя приставил мобильный к голове, как пистолет к виску.

– Да, – глухо сказал он в трубку.

– Ты погоди. Я тебе еще не все сказал. Дело Вероники сдвинулось. Нашли твоего убийцу на колесах. Так что поздравляю.

– И кто это? – почти равнодушно спросил Костя.

– Какой-то Холамлиев. Пьяный был, с приятелями свадьбу отмечал, вечером гнал как псих, вот и… ну ты понял. А главное, что интересно, после того как сбил, сволочь, машину отогнал к приятелю, за руль не садился и вообще лег на дно. Его менты случайно зацепили – документы хотели проверить, а у него ни паспорта, ни прописки. А отмазка знаешь какая? Говорит, нога была сломана, не мог в отделение явиться. А нога у него и вправду сломана была. Менты его спрашивают: где ж ты ногу-то сломал? А он им: да вот, неудачно с электрички спрыгнул. Москва—Калуга. Они ему: а зачем прыгал? А он говорит: убить хотели какие-то скинхеды. Врет, наверное.

– Холамлиев? Хачик, что ли?

– Вообще-то москвич. Но наполовину русский, наполовину хер знает.

И Разбирин невольно засмеялся этому определению национальности. Но, заметив, что Косте не до смеха, кашлянул пару раз и добавил:

– Ну, ты не волнуйся. Он все получит, что заслужил. Ладно, меня Жердин вызывает. До понедельника.

– Подождите, Василий Дмитриевич.

– Что такое?

– Не будет понедельника.

– Как это?! Ой, Кость, только не надо сериальных драм.

– Драм и не будет. Я знаю, Прошутин набирает команду в Ингушетию. Я сегодня обещал ему ответить.

– Здрасьте.

Костя выждал паузу и добавил:

– Мне там будет проще.

– Почему это?

– Потому что легче быть чужим среди чужих, чем чужим…

– ...среди своих, – закончил за него Разбирин. – Вот так, значит? Ну спасибо. Это за все, что я для тебя сделал?

– Да нет… вы не так поняли.

Но Разбирин уже повесил трубку. Костя с досадой отключил телефон и откинулся на спинку лавочки. Он знал, что Разбирин обиделся, но он также знал, что обида эта быстро пройдет. Да и не важно это все. Тем более что про Ингушетию он так ляпнул, для красного словца. Куда ему с Ленкой по ингушетиям мотаться? Но уж больно все опротивело.

Перед Костиными глазами с болезненной явственностью вдруг почему-то встал их с Ленкой последний визит к Кроне и Николаю Алексеевичу. Это было через неделю после тех печальных событий, которые, выражаясь шершавым языком официоза, ознаменовали окончание очередного этапа в истории района. Сначала он хотел съездить один, но Ленка выразила такое горячее желание присоединиться, что отказать ей он не смог.

Старик был безумно рад видеть их, и даже Кроня потом признался Косте, что давно не видел отца таким счастливым. Сначала они вместе пообедали. Кроня жаловался на жизнь, говорил про то, что только отец его и держит здесь, Костя говорил о себе и Веронике, потом подробно рассказал о своем пребывании в районе. После беседы Кроня проводил гостей к отцу в спальню. Старик мгновенно ожил и предложил тем располагаться.

Костя поставил стул поближе к кровати, сел, а затем усадил Ленку на колени.

– Так что там раяды? – спросил он Николая Алексеевича.

XXXVIII

– Раядами занимался мой учитель, Александр Переверзин, – начал старик, прокашлявшись. – Началось все с того, что, еще будучи студентом исторического отделения МГУ, в одной из летописей, кажется Даниила Волжского, он нашел упоминание о небольшом народе, точнее племени, которое обосновалось в северо-восточной части современной Москвы. Впрочем, в прошлом веке это было глухим Подмосковьем. Он заинтересовался и начал поиски. Конечно, его тут же подняли на смех. Какие раяды? Тут леса да болота. Самое интересное, что племя раядов почти нигде не упоминалось, кроме той самой летописи, так что основания для скепсиса были. Однако счастье улыбнулось ему. В 1908 году он нашел более точное географическое упоминание о раядах и их политическом центре у одного из историков XIV века, кажется Никифора Алексина. Начались раскопки. Уже через год Переверзину крупно повезло: он обнаружил их поселение – Раяд. Выяснил, что у них была меновая торговля, было коневодство, развитое хлебопашество. Кроме того, существовала письменность, что несколько странно для столь малочисленного племени. Раскопки, произведенные им в начале века в бывшем Раяде, могли бы произвести подлинную революцию в исторической науке, но началась Первая мировая война, и всё бросили. Потом одна за другой грянули революции, причем совсем не научные, а очень даже конкретные, началась Гражданская война. Тут уж не до раскопок – книжками буржуйки топили. А вот после Гражданской войны советская историография заинтересовалась раядами. Правда, однобоко. Им хотелось, чтобы Переверзин выдвинул теорию о том, что раяды были чуть ли не первыми пролетариями, причем не российскими (тогда вся история России считалась дореволюционной, а значит буржуазной и вредной), а какими-то интернациональными. Смех да и только. Но Переверзин был упрямым и никак не хотел обнародовать никакую информацию о раядах, покуда не вникнет во все тонкости. Единственная уступка, на которую он пошел уже после смерти Ленина, – это упоминание о раядах в Большой советской энциклопедии в 1927 году. Началась сталинская эпоха. Переверзин был человеком творческим. Он предположил, что раяды и были теми самыми знаменитыми варягами, пришедшими в Новгород. Связь раядов с государственностью на Руси посчитали «идеологически вредной». Выходило, что какие-то прохвосты пришли в Новгород, изменили имя, скрыли свое происхождение и теперь славяне произошли от них. Раскопки были остановлены, Переверзин отстранен от преподавания.

– Значит, раяды не были варягами? – спросил Костя, поправляя ерзающую на коленях дочку.

Старик покачал головой.

– Нет, конечно. Но в одном Переверзин был прав.

– В чем же?

– Во влиянии раядов на славян, из которых мы все вышли. Дело в том, что Переверзина мучила одна загадка. Незадолго до упадка Раяда там появился некий Святополк Спаситель, который ради наведения порядка сподвиг коренных раядов на изгнание всех иноземцев из города. Ну, про Владияра и Благолюба я уже рассказывал. И вот раяды, которые были в массе своей диковатыми, но относительно мирными людьми, ни с того ни с сего с радостью перевешали и повыгоняли всех иноземцев. И это вроде как привело к процветанию Раяда. А вот далее Переверзин не мог понять, куда делся сам Раяд и почему на его территории были обнаружены поздние захоронения совсем не в славянских традициях. Кроме того, о Святополке больше никаких упоминаний нигде не содержится. Эту загадку он разгадать не успел – в 1951 году его, а также профессоров Шестакова и Виноградова расстреляли за антисоветскую деятельность. Впрочем, удивляет только то, что Переверзина не арестовали раньше – он был из того строптивого поколения дореволюционных интеллигентов, которые крайне несдержанны на язык. Впрочем, я увлекся. Я хотел только сказать, что он эту загадку разгадать не успел, но зато ее успел разгадать я.

Тут старик хитро прищурился и выдержал небольшую паузу. Даже Ленка перестала ерзать и замерла в ожидании.

– Дело в том, – все с тем же хитрым прищуром продолжил старик, – что иноземцы действительно были выдворены из города или же уничтожены физически. Однако, и в этом главная ошибка Переверзина, состояние дел в Раяде от этого не только не поправилось, а даже и ухудшилось. На многих из этих так называемых иноземцев держались торговые и прочие ремесла, к которым сами раяды не имели особого таланта. К тому же столь агрессивное поведение раядов, отчасти благодаря Благолюбу, отпугнуло тех соседей, которые еще недавно пытались вести с ними хоть какую-то торговлю или же обмен. В итоге раяды начали заново искать виноватых и обратили внимание на тех, кого они считали «некоренными» раядами. Сперва им удалось изгнать заречных раядов, потом черноземных. После этого они перекинулись на зажиточных раядов. Святополк, который, судя по всему, не ожидал подобного развития событий, покинул Раяд, а племя превратилось в столь малочисленное сообщество, что город со всех сторон начали атаковать различные соседние племена. Свою роль в этом сыграл и Владияр, которому раяды сильно доверяли. Ища выгоду, он просто продал небольшой участок города какому-то князьку. Тот явился на законных основаниях в Раяд, и мало-помалу город был заселен теми самыми иноземцами, которых еще недавно вешали и сжигали жаждущие благоденствия коренные раяды. Вот откуда взялись эти самые «неславянские» захоронения. Раяд перестал быть Раядом.

– Куда же делись сами раяды? – спросил Костя.

– Да, – поддакнула Ленка.

– А это как раз то, в чем Переверзин был прав. После заселения города иноземцами раяды покинули его. Но только ни в какой Новгород они не ходили. Они разошлись в разные стороны и… растворились.

– Как это? – удивилась Ленка и строго добавила: – Так не бывает.

– Бывает, – улыбнулся старик. – Они растворились. В тебе, во мне и во всех остальных. Они влились в другие племена. Иначе говоря, в каждом из нас, здесь живущих, есть частица Раяда. А это гораздо сильнее и глубже, чем если бы они просто были какими-то варягами, установившими государственность на Руси.

– Значит, я – раяд? – изумилась Ленка.

– Конечно, – улыбнулся старик.

– И папа?

– И папа. И я. И Кроня. Все.

– А что же стало с городом? – спросил Костя.

– Ничего. Те, кто теперь в нем жил, не чувствовали никакой связи с этим местом. И, естественно, не горели желанием защищать его от враждебных племен. В итоге Раяд превратился в бесконечный проходной двор, который со временем просто прекратил свое существование, так как лишен был какой-либо внутренней структуры или общности. Его покинули все. И вот тогда действительно наступил полный порядок – город Раяд опустел.

– А где же он теперь? – снова влезла любопытная Ленка.

– Ты сейчас в нем находишься, – невозмутимо ответил старик.

Ленка театрально сделала удивленные глаза.

– В Раяде?

– В нем самом. Ведь он... здесь.

И старик развел руки в разные стороны.

– Именно в этом районе он и находился. Северо-восточная часть современной Москвы. Но от самого города ничего не осталось. Все раскопы во время Отечественной войны были засыпаны и уничтожены. И на их месте стоят дома. В одном из которых мы сейчас и сидим. Точнее, вы сидите, а я лежу, – засмеялся старик глухим гортанным смехом.

– Значит, наша Родина – Раяд, – подытожила Ленка.

– И всегда ей будет, – улыбнулся старик и, снова закашлявшись, откинулся на подушку, тяжело дыша.

Костя с Ленкой терпеливо переждали приступ, а Николай Алексеевич, приподнявшись, попросил Костю передать ему со стола папку. Костя, не снимая Ленку с колен, выполнил просьбу старика.

– Что это? – спросил он.

– Здесь все, что осталось от Переверзина, – сказал старик, раскрывая тоненькую папку. – В свое время, когда он уже был реабилитирован, я получил доступ к материалам его дела. Собственно, там были только материалы допроса. Архив Переверзина был конфискован и утерян. А в здание, где хранились материалы и предметы, оставшиеся от Раяда, еще в 43-м попала немецкая бомба. Так что, как понимаете, разжиться особо нечем. Но кроме протокола допросов осталось еще кое-что. И это я вам как раз и хочу показать. Возможно, вам будет интересно.

– Что это? – спросил Костя, принимая из сухих рук старика небольшой сложенный вчетверо тетрадный листок.

– Verba volant, scripta manent, что в переводе с латинского «слова летучи, письмена живучи». Это стихи. Последнее, что Переверзин написал перед арестом. Стихи неважные, но… это единственные стихи, которые он написал за всю свою жизнь. Переверзин, кажется, не очень жаловал поэзию. Они тоже были в деле. Как знать, может, они стали частью обвинения Переверзина в антисоветской деятельности.

– Вы взяли стихи из дела? – удивился Костя.

– Более того – я их украл, – простодушно признался старик и с усмешкой добавил: – Вы, кажется, недовольны?

– Да нет, – смутился Костя.

– Иначе здесь нельзя, – развел руками тот.

– Дай, дай мне посмотреть, – обиженно заканючила Ленка, когда Костя взял из рук старика письмо.

– Прекрати капризничать, – отрезал Костя.

Он развернул сложенный вчетверо листок. Чернила со временем выцвели, расплылись, и почерк Переверзина, и без того мелкий и неразборчивый, превратился в какую-то вязь.

– Разберете? – спросил старик.

Костя неуверенно кивнул.

– Попробую.

– Читайте вслух, – попросил старик и добавил, похлопав ладонью по кровати: – А ты, Леночка, иди сюда. Послушаешь, как папа стихи читает.

– Папа? Стихи? – прыснула Лена и вопросительно посмотрела на Костю.

Костя усмехнулся, а Лена, спрыгнув с папиной коленки, протопала до кровати старика, где уселась на краешек.

– Ну-с, любезный, – обратился старик к Косте, – публика ждет.

– Да, – поддакнула Лена, – публика ждет.

Костя посмотрел на Лену, затем перевел взгляд на старика. Ему показалось символичным, что перед ним сидят два человека из крайностей временного измерения, будущего и прошлого, а сам он в который раз находится между. Он набрал в легкие воздуха, прежде чем прочитать написанное, и за секунду до того, как приступить к декламации, краем глаза заметил, что старик откинулся на подушку и прикрыл глаза, а Лена, наоборот, распахнула свои так широко, что казалось, втянет ими, как в воронку, и Костю, и старика, и эту комнату, и весь этот мир. И Костя прочел стихи.

Кто эти странные создания,

Канатоходцы мироздания?

У них от друга до врага

Не шаг один, а полшага.

Живут, нелепо разрываясь

Меж фарисейством и крестом,

То тяготясь, то прикрываясь

То простотой, то воровством.

Утратив веру, слепо верят,

Посеяв бурю, ветер жнут,

Но с ближним ветер щедро делят

И благодарности не ждут.

То ввысь, то к огненной геенне,

То вправо крен, то влево крен.

Противясь всякой перемене,

Все время жаждут перемен.

Что ж вопрошать себя напрасно,

Коль даже сотни лет назад,

Уже и так все было ясно

Раяд.

Райяд.

Райад.

РАЙ-АД.

Content

Всеволод Бенигсен
Раяд

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII