Солодов Анатолий Семёнович

Красные тюльпаны

Пролог

День Победы. Девятое мая семьдесят пятого года.

Синее ясное небо. Ни облачка. Воздух чист и прозрачен. Слегка парит. Молодая листва серебрится в лучах яркого солнца. Дороги подсохли.

Полдень.

На проселке показалась машина, свернула на шоссе. И вот уже стремительно летит навстречу ей ровная лента асфальта. Убегают назад березы, голубые речки, светлые избы деревни.

Молодо и умело ведет машину пожилой шофер. Руки спокойно лежат на руле. Струя ветра, залетая в кабину, играет воротником рубашки, пушит волосы, посеребренные сединой. Много раз ездил он по этой дороге — все вокруг привычно, знакомо.

Сергей Михайлович Корнилов внимательно глядит вперед. Едва приметная грусть отразилась на его лице. Сегодня он уже не раз в мыслях возвращался к своему детству, к годам войны. В память врезалось все. Она не хочет отпустить прошлое, да и невозможно уйти от самого себя: сердце не позволяет.

«Да, этого забыть нельзя», — думает Сергей Михайлович и, придерживая одной рукой руль, достает из портсигара сигарету, закуривает.

Впереди новая деревня. На улице много людей. На легком ветру полощутся алые флаги. Доносится музыка. Во многих избах распахнуты окна. Проезжая деревню, Сергей Михайлович сбавил скорость. За раскрытыми окнами он видел праздничные застолья, радостные лица людей, до слуха его долетал наигрыш гармоники, песни.

К сердцу подкатила теплая волна. Сергей Михайлович задумчиво улыбается: «Празднует народ».

Солнце клонится к горизонту, катится в стороне, параллельно дороге, точно состязается с машиной в скорости.

Незаметно спадает жара.

В следующей деревне, более многолюдной и оживленной, Сергей Михайлович останавливает машину у крайних домов на обочине шоссе, выходит из кабины с букетом цветов. Горячей кровью горят в руках его красные тюльпаны. Сергей Михайлович подходит к березам. У братской могилы — сухощавый седобородый дед. В одной руке у него — стакан, в другой — огурец.

Сергей Михайлович поздоровался с дедом.

Ответив на приветствие, он сказал:

— Мож, выпьешь, мил человек?

— Спасибо. Я за рулем. Нельзя, отец.

— Ну раз нельзя, так нельзя. А я вот, пока никого нет, пришел выпить за них, — произнес он, глянув в сторону обелиска.

Дед выпил, неторопливо пожевал огурец и вытер ладонью губы. Потом поправил на лацкане серенького пиджака медаль «За победу над Германией» и негромко запел, точно заговорил сам с собой:

Где же вы теперь, друзья однополчане,

Боевые спутники мои…

А из домов уже выходил народ, стекаясь по широкой улице с зеленым пушистым шиповником в палисадниках, к восточной окраине деревни.

Люди, по-праздничному принаряженные, степенные и серьезные шагают неторопливо, негромко переговариваясь. Некоторые женщины и девушки идут молча. Они несут цветы и узелки с провизией.

До слуха Сергея Михайловича доносится нестройная мелодия школьного оркестра.

Мальчик с горном в руках и девочка с барабаном через плечо идут во главе пионерской дружины туда же, куда направляется весь народ. Дети поют. Люди приостанавливаются, пропускают ребят вперед. Ближе и ближе подходит пионерская дружина, многолюднее становится на краю деревни.

За околицей люди сворачивают на широкую площадку, по краю которой ровной шеренгой выстроились, словно солдаты в строю, белоствольные березы, а в самом центре на постаменте высится обелиск с объемной красной звездой наверху. Имен и фамилий на нем нет. Обелиск обнесен металлической оградой, покрашенной под бронзу.

Люди останавливаются у памятника, кладут к подножию цветы, отходят в сторону и присаживаются на траву, под березами.

Сергей Михайлович неторопливо шагает к обелиску, кладет свой букет красных тюльпанов.

Отряд пионеров, чеканя шаг, приблизившись к памятнику, выстраивается напротив.

Оркестр смолкает, и сразу становится до того тихо, что слышно, как где-то высоко-высоко в небе разливается веселая трель жаворонка.

Сергей Михайлович смотрит вверх, прикрыв ладонью глаза, старается разглядеть в бездонной сини неугомонную птицу. Он стоит рядом с седобородым дедом. Тот, чуть склонив голову набок, вслушивается в пение жаворонка, а сам пристально вглядывается в лицо Корнилова.

— Жизни радуется, — говорит дед.

Он достает из кармана портсигар с приметной вмятиной и царапиной сбоку и предлагает деду сигарету.

Дед тянет тонкие пальцы к портсигару, и вдруг рука его замирает: он заметил вмятину на портсигаре. Что-то далекое, знакомое вспомнилось ему. Кажется, что он уже где-то видел точно такой портсигар, а где — припомнить не может.

— Это откуда же у тебя такой, с царапиной? — спрашивает дед.

— С войны.

— Твой, что ли?

— Нет. Брата.

— А вмятина-то отчего такая?

— След пули.

Дед долго мнет пальцами сигарету, о чем-то думает, тихо покашливает и силится припомнить, где же он раньше видел рядом стоящего с ним человека. Не вспомнив, негромко спрашивает:

— Сдается мне, что где-то я вас ранее встречал. А где, не припомню.

— Все возможно. За нашу жизнь с кем только не повстречаешься.

Сергей Михайлович прикрывает глаза, пальцы сбивают пепел с сигареты.

— А вам не довелось воевать?

— Пришлось.

— Где?

— Сначала в партизанах. Потом в действующей. В авиационном полку.

Дед задумывается и осторожно, чтобы не смутить собеседника, вглядывается в его лицо, силится припомнить — и не может: время неузнаваемо изменило Корнилова, только глаза, голубые и задумчивые, остались прежними.

Пионер со знаменем вышел из строя и, по-военному чеканя шаг, подошел к памятнику. Когда склонилось алое полотнище, раскатистым пулеметным треском ударила барабанная дробь.

Сергей Михайлович посмотрел на часы.

— Уходишь? — спросил дед.

— Да. Я на работе. А ехать порядочно. Обещал пораньше.

— Счастливого пути, — пожимая руку Корнилову, ответил дед.

Сергей Михайлович вышел из группы людей и неторопливо направился меж редких стволов берез к своей машине.

Дед неотрывно глядел ему вслед.

На левом фланге пионерского строя стояли мальчишки и девчонки, еще октябрята, с красными звездочками на груди.

В самый центр площадки, к обелиску, вышел мужчина в праздничном костюме, на лацкане которого сверкали боевые ордена и медали. Вместе с мужчиной вышла девушка — школьная пионервожатая. Она вызывала ребят по фамилиям. Девочки и мальчики выходили из строя, и фронтовик повязывал им красные галстуки. Потом, когда они все хором повторили за пионервожатой слова пионерской клятвы, фронтовик шагнул ближе к пионерскому строю и громко произнес:

— Ребята! Сегодня, в этот памятный день, здесь, у могилы павших воинов, вас приняли в пионеры. Вы принесли клятву верности нашей замечательной Родине. Ваши деды не жалели жизни ради вашего счастья. Так будьте достойны их, дорогие ребята!

Дед, который неотрывно глядел вслед уходящему Сергею Михайловичу, при слове фронтовика «ребята» вдруг махнул рукой и, пораженный неожиданной мыслью, удивленно произнес вслух:

— Да это ж никак Сережка Корнилов был! Точно он… Да как же я его не признал сразу-то? Мальчонкой его хорошо помнил, а сейчас не узнал. Сергея Михайловича, и не узнал.

Дед было заспешил за Корниловым, хотел окликнуть его, но было уже поздно: тот сел в машину и покатил в свой город.

Глядя на удаляющийся автомобиль, дед тихо произнес:

— Да будет памятно имя твое, Сергей Михайлович, имя брата твоего героя на земле нашей. Всегда.

И это слово «всегда», точно читая мысли деда, перед пионерами произнес фронтовик:

— Всегда! Всегда помните их! Они сделали все для Победы! Мне довелось быть на фронте. Но сегодня мне хочется рассказать вам об одном мальчике, таком же как и вы, который в годы войны совершил настоящий подвиг. Было это в сорок первом году…

Тревожное утро

Октябрь. Деревня Вышегоры.

В сорок первом году Сережке шел всего-навсего тринадцатый год.

Ненастное серое утро. Ветрено, сыро, зябко. Небо затянуто низкими облаками. Они кажутся непростиранной холстиной. Неуютный рассвет сочится сквозь запотелые стекла.

В то утро Сережка проснулся рано. Из кухни, где мать хлопотала около печки, доносилось позвякивание посуды, всплески воды.

Сережка почесал нос, приоткрыл глаза, зевнул и повернулся на другой бок, стараясь поспать еще, но сон не шел.

На печке тепло и уютно, вставать совсем не хотелось. Во дворе прогорланил петух и зашебаршили куры под окном. Сережка выглянул из-за шторки в просторную чистую избу, окинул взглядом привычное убранство: комод, диван, стол, стулья — все сделано его отцом-плотником.

Мать шаркала гусиным крылом по шестку, двигала за дощатой перегородкой чугунки: кипятила воду для чая, варила картошку, готовила пойло теленку, недовольное и жалобное мычание которого доносилось со двора.

Сережка высунулся из-под старенького лоскутного одеяла, спросил сонным голосом:

— Мам, Петька-то где?

— Встал давно. Ушел на улицу. Видно, дело нашлось.

— А почему меня не разбудил?

— Не знаю. Шмыгнул за дверь молча.

Сережка удивленно пожал плечами, задумался.

«Интересно, чего это он затеял ни свет ни заря? С вечера мне не сказал, утром не разбудил».

Сережка спрыгнул с печки и стал быстро одеваться.

За лесом раскатисто прогромыхало что-то и потом долго не умолкало, и Сережке показалось, будто по небу прокатился гром, да такой сильный, что стекла в окнах неожиданно задребезжали.

— Мам, это гроза, что ли?

— Какая гроза, — вздохнула мать. — Опять громыхает. И все ближе. Всю ночь не переставало. И когда это кончится, господи?

— А дождь идет?

— Моросит. Но не так, как вчера.

— А может, это вовсе не война гремит. А и вправду, гром?

— Чего уж там гром… Гром он гремит с перерывами. А это, как забухало вчера, так и не переставало еще. Небо с той стороны светилось огнем до самого рассвета.

За лесом загромыхало сильней.

— И вправду, не гром, — сказал Сережка и настороженно прислушался.

Когда чуть утихло, он подошел к рукомойнику, умылся.

— Картоха не готова, мам?

— Нет еще. Погодь чуток, — ответила мать.

— А чай вскипел?

— Нет еще.

На улице возник шум; простучали колеса повозок, натруженно проурчала мотором машина, буксуя на размытой дождем скользкой дороге, нечетко послышались голоса — и ожила деревенская улица.

Сережка подбежал к окну, толкнул форточку, выглянул наружу. По улице, в сторону большака, усталым шагом шли красноармейцы.

Сережка уселся на лавке поудобнее, наискось стер рукавом рубахи мутную отпотину, уткнулся носом в стекло. Никогда раньше Сережка не видел на своей улице столько красноармейцев и потому с большим любопытством наблюдал за проходившими войсками. Все занимало его, и он старался ничего не пропустить из того, что происходило перед его глазами.

Обгоняя группы бойцов, проехала, дымя на ходу, армейская кухня с усатым ездовым, за ней приземистая противотанковая пушка, которую тянула четверка лошадей, следом медленно двигалась зеленая повозка с ранеными красноармейцами. Маленькая коротко остриженная девушка-санитар, курносая и веснушчатая, в пилотке и заткнутыми под брезентовый ремень полами шинели, похлестывая вожжами лошадь и монотонно понукая, шла возле повозки, то закрывая, то открывая глаза. Вид у нее был усталый и измученный, и ей, видимо, очень хотелось спать. Тяжелые солдатские сапоги ее с широкими голенищами скользили по размытой дороге. Сережа успел разглядеть и санитарную сумку с красным крестом.

Следом за телегой с ранеными прошли пулеметчики с «максимами». Лица и у этих солдат, как и у других, были хмуры, темны, небриты. Некоторые солдаты шли поодиночке, другие небольшими группами в два-три человека.

Проехала еще одна противотанковая пушка с пробитым и покоробленным стальным щитом. В отличие от первой эту пушку тянули только три лошади. Они были мокрые, взмыленные, и от их спин валил пар. Один солдат недовольно покрикивал на лошадей, тянул их под уздцы, а пятеро других подталкивали пушку сзади. За бойцами расчета шагал молодой лейтенант с кожаной планшеткой и пистолетом в кобуре. Высокий, сутуловатый, с осунувшимся лицом, он шел, не глядя по сторонам, занятый своими думами, крепко сжав ладонью правой руки локоть левой.

Снова перед глазами мальчика проплыли зеленый щиток, шинели, коробки с пулеметными лентами, холодным голубоватым блеском сверкнули стальные штыки на винтовках, и замелькало множество ног в обмотках и ботинках.

Снова проехала повозка с ранеными. Ездовой направил лошадей к березам и остановил рядом с первой повозкой, которую сопровождала курносая девушка-санитар. Ездовой ослабил подпруги и что-то сказал белокурой девушке. Она одобрительно кивнула, оглядела деревенскую улицу и остановила взгляд на Сережкином доме.

Девушка увидела приплюснутый к стеклу Сережкин нос, улыбнулась и вдруг решительно направилась прямо к их дому. На крыльце она поскребла сапогами, потом робко постучала и вошла в избу.

— Дома кто есть? — спросила с порога девушка-санитар глухим простуженным голосом.

— А как же, есть… — отозвалась Сережкина мать, выходя из кухни.

— Здрасте.

— Здравствуй, — ответила Екатерина Никаноровна.

Сережка спрыгнул с лавки, встал около стола, с любопытством уставился на санитарку. Лицо девушки было бледное, веки покраснели, должно быть, от бессонницы.

Она сняла пилотку, подкладкой провела по мокрым щекам.

— Тебе чего? — спросила мать.

— Ведерко у вас не найдется, мамаша, коней напоить?

Мать шагнула в кухонный закуток и тут же вынесла ведерко.

— На вот эмалированное. В другом — я телку готовлю.

Девушка взяла ведро, молча вышла.

— Ой, мам, погляди… Это она раненых привезла.

— Видно, издалека едут, — сказала мать, глядя в окно.

Девушка-санитар, на ходу поправляя пилотку, направилась к березам, под которыми стояли повозки с ранеными.

Мать молча смотрела ей вслед, вздыхала и вдруг встрепенулась, будто вспомнив о чем-то, поспешила к печке, вынула чугунок с картофелем и, убедившись, что он поспел, слила воду.

— Возьми-ка хлеба, сынок, — сказала мать, отсыпая в газетный кулек соль.

— Какого? — спросил Сережка, догадываясь о намерениях матери. — Початый?

— Да, нет, целый.

Сережка слазил в шкафчик, выложил на стол каравай ржаного хлеба.

Мать тряпкой подхватила чугунок с картофелем, велела Сережке взять миску с огурцами и хлеб и тихо сказала:

— Пойдем-ка, сынок, проведаем.

Они подошли к повозкам, двое бойцов приподнялись на локтях и хмуро поглядели на женщину в шали, с чугунком в руках, на Сережку с караваем хлеба и миской огурцов.

Мать поздоровалась и, поставив на свободное место в повозке чугунок, сказала:

— Покушайте, сынки, чего бог послал.

Сережка вышел вперед, поздоровался и тоже поставил миску рядом с чугунком.

Солдат с забинтованными плечами, на которые была накинута шинель, смущенно сказал:

— Спасибо, мать. Не надо. Самой, наверное, детей кормить нечем.

— Бери, милый, бери.

И тут вступился Сережка:

— Берите, товарищи красноармейцы. Эва! Да у нас этой самой картохи полный подвал.

— Не стоило бы беспокоиться.

— Еще чего, экое беспокойство. Сказано ешьте, так ешьте, — грубовато ответила мать.

Сережка, боясь, что бойцы откажутся от их угощения, осмелел и еще бойчее поддержал мать:

— Не стесняйтесь. Вам ведь скорее поправляться надо. Верно я говорю?

Солдат улыбнулся Сережке, взглянул на своего товарища:

— Что делать, Егор?

Другой раненый молча кивнул.

— Ну что ж. Спасибо вам. Только, право, неловко.

— Это почему же? — поправляя шинель на плече солдата, спросила мать.

— Нескромно это как-то с нашей стороны.

— А вы не думайте, ешьте себе на здоровье.

— Легко сказать — «не думайте»… Я вон пять дней тому назад в Поречье, под которыми держали оборону, попросил у одной старушки воды напиться, так она, сердешная, меня так отпотчевала, что до сих пор забыть не могу. Дюже въедливая старушка. Дай бог ей дожить до моего возвращения. А я ей обещал, что вернусь.

— А ты на нее вопче зла, сынок, не имей.

— Да я на нее не в обиде. Я на себя, мать, обижаюсь. На себя.

Воюем, видно, плохо, что до вас дошли. Без злости и ненависти. А ты нас огурчиками и картошечкой… Не пойму.

— Чего же не понять. У меня у самой муж на фронт ушел. Тоже воюет. И вот как вспомню про него, так сердце защемит. А может, он вот так же, как вы, раненый где-то в телеге лежит…

На соседней повозке застонал солдат, повел забинтованной головой, слабым голосом произнес:

— Пить.

Мать вздрогнула и глянула на бойца. Он лежал с закрытыми глазами, пересохшие бескровные губы устало просили пить.

Екатерина Никаноровна всплеснула руками и торопливо направилась к дому. Вскоре вернулась с кринкой молока и кружкой. Она налила молока, отдала кринку Сережке. Затем приподняла раненого и поднесла кружку к его губам. Когда выпил все, открыл глаза, посмотрел на незнакомую женщину, на Сережку.

— Спасибо, — тихо произнес красноармеец.

Мать осторожно опустила его на солому.

Боец, который отказывался от картошки, пошарил рукой в кармане шинели, вынул ножичек с цветной наборной рукояткой, протянул Сережке:

— Возьми, малец, на память. Тебя как зовут-то?

— Не надо. Мамка заругается, — отказался Сережка, хотя ему очень хотелось иметь вот такой ножичек.

Мать отвернулась, скрывая нахлынувшее волнение, глухо сказала:

— Возьми уж, раз дарят.

Сережка схватил ножичек, сунул в карман и радостно выпалил:

— Эва! Вот спасибо-то! А зовут меня Сережка, Корнилов я.

Раненый боец, которого звали Егором, достал из нагрудного кармана звездочку с серпом и молотом, протянул мальчику.

— Держи, Корнилов Сережа, и от меня подарок. На счастье.

— Вот спасибо-то. Я вашу звездочку во как беречь буду! И вас ни в коем разе не забуду.

Егор высыпал картофель и огурцы на солому в повозке, вернул чугунок и миску Сережке.

Тем временем ездовой напоил коней. Девушка-санитар, поблагодарив, вернула матери ведро, проверила упряжку.

— Счастливо вам оставаться. — Она тронула вожжами коней, и повозка двинулась по размытой дождем дороге.

Сережка с матерью стояли под березами, у края дороги, и молча провожали взглядом медленно удаляющиеся повозки с ранеными.

Екатерина Никаноровна вымыла ведро, набрала воды и ушла в дом, а Сережка сперва постоял у крыльца, думая, чем бы заняться, с кем бы поделиться новостями и, не придумав ничего, направился за дом, в проулок.

Назначение

Андрюхин прибыл по вызову первого секретаря райкома партии Борисова в точно назначенное время. Встреча проходила в непримечательном домике, на окраине городка Андриаполя, в просторной чистой комнате.

Борисов, встретив Андрюхина в дверях, поздоровался, провел к столу, представил его военному в звании майора:

— Знакомьтесь. Это представитель политотдела двадцать второй армии Калининского фронта.

Майор встал, шагнул навстречу, протянул руку. Андрюхин пожал ее, назвал свое имя.

— Рад познакомиться. Присаживайтесь поближе, — сказал майор, указывая на стул.

В короткое мгновение Андрюхин успел разглядеть военного. Перед ним был плотный, крепкий, выше среднего роста, с безукоризненной военной выправкой человек. Андрюхин отметил правильные черты лица военного и вдумчивые, выразительные синие глаза.

Разговор между ними происходил короткий, деловой.

Говорил в основном майор, Андрюхин и Борисов внимательно слушали.

В комнате с невысоким потолком, под которым висела керосиновая лампа с круглым металлическим отражателем, спокойно и ровно звучал глуховатый баритон майора. Без лишних слов он изложил главное:

— Товарищ Борисов, политотдел двадцать второй армии приказал создать в вашей области несколько партизанских отрядов. Вам, товарищ Андрюхин, по рекомендации подпольного райкома партии поручается организовать подвижной отряд небольшой численности, примерно в сто пятьдесят — двести бойцов. Людей в отряд собирайте на месте дислокации в основном из красноармейцев, выходящих из окружения, и местного населения.

По нашим данным, к линии фронта через калининские леса с боями пробиваются разрозненные группы бойцов. Во многих деревнях и селах нет фашистов. Ищите, собирайте людей в отряд там. Есть данные, что народ сам поднимается на борьбу с врагом. Соберете людей, создайте в глухом лесу хорошую базу с добрыми землянками, чтобы и зимой в них можно было жить. Действуйте в Вельском и Оленинском районах. Целеустремленно, планомерно и хорошо обдуманно проводите боевые действия. Не давайте фашистам покоя ни днем ни ночью. Посильно помогайте Красной Армии. И хотя дело это вам в новинку, я еще раз хочу повторить: воюйте обдуманно, взвешивайте каждое свое решение. Операции против гитлеровцев #пр)щодите регулярно. Бейте их где только можно. Оружие мы вам дадим, но не очень много. А еще хочу сказать, если придет в отряд незнакомый, новый человек, прежде чем принять, — проверьте. Хорошо не узнав, не берите. Организуйте четкую разведку. Собирайте сведения о противнике, о его дислокации. Держите связь с народом. Мы пришлем вам радиста с рацией, оружие, боеприпасы, медикаменты, газеты. Как только выйдете на базу и спланируете свои действия — сообщите через связного подпольному райкому партии координаты возможного приема десанта с грузом. Кроме того, с подпольным райкомом партии держите регулярный контакт через связных; Пусть коммунисты и комсомольцы будут авангардом в отряде, его главной опорой, как арматура в железобетоне. Ну а теперь давайте посмотрим, где вам лучше базироваться. Дай-ка, секретарь, карту, а вы сделайте поярче огонь.

Борисов вынул из кармана карту, разложил на столе. Андрюхин вывернул фитиль в керосиновой лампе.

Майор склонился над картой.

— Как вы думаете, товарищ Борисов, где им лучше спервоначалу базироваться?

Борисов внимательно оглядел обозначение лесных массивов на карте, уверенно и твердо сказал:

— Сначала, думаю, вот здесь, в Вельском районе, между деревнями Ивановка и Заболотье.

— Согласен. Вы лучше меня знаете свое хозяйство, — одобрительно сказал майор. — Кроме того, я советую создать запасную базу у истоков реки Вопь, восточнее деревни Матренино или около деревни Татьянки, чтобы контролировать железнодорожную ветку на Владимирский тупик, а при удобном случае вывести ее из строя.

Майор встал из-за стола, подошел к окну, открыл форточку.

На темном небе, подсвечивая облака, светил месяц.

— Ишь ты, как месяц зацепился за колодезный журавль, будто срезать хочет, — задумчиво сказал майор. — Какая красота на земле. Посмотрите, товарищ Борисов, и вы, товарищ Андрюхин.

Андрюхин и Борисов подошли к окну, взглянули на улицу.

— Сколько ни гляди — не налюбуешься. И это фашисты хотят отобрать у нас. Не бывать тому. Понимаете меня, товарищ Андрюхин?

— Понимаю, товарищ майор, — коротко ответил Андрюхин. — Могу приступить к своим обязанностям?

— Приступайте. Желаю удачи, — крепко пожимая руку, сказал майор. — А еще вот что хочу вам посоветовать на прощание: не забывайте песни. Нашей хорошей советской песни. С ней легче воевать. Вы где раньше проходили воинскую службу?

— В двести тридцатом учебном полку, товарищ майор.

— Добро. Ну и кого вы посоветуете ему в комиссары, товарищ Борисов?

— Я уже подумал об этом, — ответил Борисов. — Рекомендую товарища Гордеева Николая Стефановича, уроженца деревни Вышегоры Иваньковского сельского Совета. Он хорошо знает здешние места.

— Не возражаю, — согласился майор. — Начальником разведки назначим из нашего политотдела Смирнова Николая Михайловича. С ним прибудет еще один человек — Павлов. Назначишь его, товарищ Андрюхин, начальником штаба.

— Есть! — ответил Андрюхин.

Майор улыбнулся и еще раз крепко пожал Андрюхину руку:

— Ну вот и хорошо. В добрый путь, командир. Действуй.

Братья

Старшего брата Сережка увидел за огородом, под ветлами. Петр срезал лопатой дерн и обкладывал им погреб.

— Ты для чего это новый слой на погреб кладешь, Петь? — спросил Сережка, внимательно следя за работой брата.

— Секрет, — не отрываясь от дела, буркнул Петр.

— Скажи, Петь.

Петр воткнул в землю лопату.

— Ладно. Только ты, смотри, об этом никому… Понял?

— Ага.

— Убежище от бомб и снарядов, если фашисты на нашу деревню наступать станут.

— Можно, я тебе помогать стану?

— Давай. Вдвоем быстрее закончим. Беги за лопатой.

Сережка кинулся по огороду к сараю и тут же вернулся с лопатой.

Со стороны леса донесся глухой надрывный гул моторов. Сережка и Петр прислушались. С каждой минутой этот звук нарастал, и вскоре ребята заметили, как из-за леса вынырнули три самолета и совсем низко пролетели над деревней. На крыльях и на фюзеляжах самолетов ребята отчетливо увидели черные кресты.

— Как над своей деревней летают, — сплюнул в сердцах Петр. — Шарахнуть бы по ним из крупнокалиберного пулемета. Наверняка бы с такой высоты сковырнуть можно было.

— Точно, — поддакнул Сережка. — А еще бы лучше из зенитной пушки или на истребителе их догнать и долбануть по очереди. Всех трех.

— Да, «ястребок» бы с ними справился. Это же бомбардировщики. Они бомбами нагруженные полетели.

— Верно, бомбардировщики, — согласился Сережка. — Думаешь, я не знаю? «Юнкерсы» это.

— Неважно какие. Но наши их обязательно сшибут.

Гул самолетов давно стих, а Сережка и Петр, глядя на небо, все еще обсуждали, как можно было бы подбить немецкие самолеты. Они точно ожидали, что вот сейчас появятся советские истребители, догонят фашистских бомбардировщиков, завяжут бой и обязательно собьют «юнкерсов».

Вдруг Сережка и Петр услышали чьи-то неторопливые ровные шаги. Братья обернулись: по узкой протоптанной за ветлами тропинке шел мужчина в сапогах и брезентовом плаще с капюшоном, надвинутым на военную фуражку. Судя по его намокшему плащу, человек этот шел в Вышегоры издалека, и должно быть по важному делу, — это ребята мысленно сразу отметили про себя: уж так повелось издавна в деревне, что нового, незнакомого человека примечают сразу и почти безошибочно делают о нем правильное представлений.

— Уполномоченный из района, — глядя на мужчину, шепнул Сережка.

— Видно, что так, — ответил Петр не очень уверенно. — Только незнаком он что-то. Такой к нам раньше не наезжал.

— И я не припомню, — согласился Сережка.

— Наверное, из области, — вслух подумал Петр.

Мужчина тем временем подошел к ребятам, откинул капюшон и просто, как старым знакомым, сказал:

— Здравствуйте, Корниловы.

— Здравствуйте, — почти в один голос ответили Сережка и Петр.

— А вы откуда нас знаете? — спросил Петр.

— Слыхал про вас. Кстати, вы почему это не в школе?

— А у нас школа уже месяц не работает. Эвакуировалась.

— Так. Ясно, — думая о чем-то, проговорил мужчина. Он достал пачку папирос «Красная звезда», закурил и присел на дерн рядом с ребятами.

С западной стороны из-за холмистых лесов донеслись глухие взрывы и сухой, металлический треск пулеметных очередей.

— Давно это у вас слышно стало? — кивнув в сторону леса, спросил мужчина.

— Вторые сутки уже, — ответил Петр. — Ни днем ни ночью не стихает.

— Упорные, видать, там бои идут, — мужчина глубоко затянулся папироской. — А вы чем заняты, ребята?

— Блиндаж строим, — ответил Сережка и поперхнулся. Петр незаметно толкнул его в бок.

— Убежище, — поспешил исправить оплошность брата Петр.

— Ну что ж, молодцы. Только, мне кажется, не пригодится вам оно.

— Это почему? — поинтересовался Сережка.

— Бои могут пройти стороной. А может, и вообще фашистов не допустят сюда.

— В деревне тоже так думают, — живо согласился Серфка.

Но мы на всякий случай погреб укрепляем.

— Похвально. Вы вот еще что мне скажите, ребята. Скотину колхозную угнали из деревни?

— А как же. Прошлым месяцем, — ответил Петр и осторожно спросил — А вам это зачем знать? Вы кто?

— Я-то? — улыбнулся мужчина. — Уполномоченный из области. Дело у меня не ахти какое важное. Но только скажу вам, председателя колхоза мне вашего повидать надо. Не могли бы вы мне помочь в этом? Слетайте кто-нибудь за ним и позовите. Пусть зайдет к вам в дом. Но только в деревне никому ничего обо мне не говорите. Слышите? |

— Ага, — утвердительно кивнул Петр и плечом толкнул брата. — Сережка, слетай. Да только, смотри, на людях не #лови.

— А то я не знаю, не маленький. — Сережка проворно вскочил и уже на ходу добавил: — Я мигом! — и что есть духу припустил в деревню.

Вернулся Сережка скоро. Вместе с председателем колхоза Дмитрием Гордеевым пришел и его племянник Николай.

Гость из области уже ждал председателя в корниловской избе.

Мать выпроводила Сережку на улицу и сама, чтобы не мешать людям поговорить, ушла задавать корм скотине и курам.

Когда они остались одни, мужчина встал с лавки, поздоровался с председателем и, указав глазами на Николая, который стоял в дверях, спросил:

— Это кто же будет?

— Племянник мой. Николаем зовут. Первый во всем мой помощник.

— Мне о вас говорил секретарь райкома партии Борисов, — и, пожав руку Николаю, попросил всех присесть к столу.

Некоторое время сидели молча. «Уполномоченный» был нетороплив, сдержан, и, хотя казался немного хмурым, держался свободно и просто. Он снял фуражку, пригладил ладонью волосы.

— Як вам из обкома. Фамилия моя Андрюхин, — сказал он, поглядывая в окно. — Дело у меня серьезное, важное. Наши отходят, а надолго ли, — никто не знает. Мне поручено срочно организовать отряд партизан. Самое главное, надежных людей подыскать надо. Помогай, председатель. Без твоей помощи не обойтись. Найдутся люди?

— Поможем. Люди найдутся, — ответил Гордеев.

Меня возьмите к себе, — попросился Николай.

V- Ладно, возьму, — согласился Андрюхин. — Подумай и сразу приступай к работе. Собирай людей. Особенно приглядись к молодежи, до каждом подумай хорошенько. Зови только тех, кто не побоится! трудностей. Сколотишь первую группу, разошли людей по ближайшим селам. Пусть там агитируют. Позаботьтесь о продовольствии и теплой одежде. Оружие для вас есть, но немного, придется^ добывать самим. Понятно?

— Да, — кивнул Николай.

— К тебе, председатель, особая просьба — помочь продовольствием. \

— Это можно.

— Нам много не надо. На первое время только. Если будут излишки — раздавай колхозникам. Ничего не оставляй врагу, ни скотинки] ни зернышка, ни капли горючего. Ясно?

— Ясно.

— И еще одна просьба. Пристрой меня в деревне к кому-нибудь на квартиру. Но только так, чтобы не выглядел я здесь посторонним человеком. Вроде бы я родственник. И чтобы это ни у кого не вызывало сомнений.

— Что ж, попытаемся. Есть у нас одна женщина. Ей можно доверять. А людям она ничего лишнего не скажет. Да и живет она не на виду.

— Добро.

Прошло несколько дней. В один из вечеров к Корниловым собралась молодежь. По обычаю на вечеринку пришли не только местные вышегорские ребята и девчата, но и знакомые из ближайших деревень, те, кто раньше заглядывал, чтобы попеть песни, повеселиться, скоротать время. В этот вечер в просторной избе, где по стенам было приклеено несколько плакатов, отчего она напоминала сельский клуб-светлячок, пришло около пятнадцати человек молодежи.

Екатерина Никаноровна заранее почистила стекло двадцатилинейной лампы-молнии, долила керосину, зажгла огонь. В избе сразу стало светлее и уютнее. Ребята рассаживались по лавкам, негромко переговаривались, шутили, лузгали семечки. Одним из последних пришел Николай Гордеев. Он устроился возле печки и внимательно приглядывался к ребятам, хотя всех их давно и хорошо знал.

Когда поговорили о деревенских новостях, все на некоторое время притихли, каждый думал о чем-то своем и в то же время об одном и том же: о приближении фашистов, но вслух об этом не говорили.

Петр, чтобы расшевелить ребят, снял со стены балалайку, кивнул Сережке — брата и просить было не надо: он тут же накинул на плечо ремень своей гармоники и пробежался пальцами по клавишам. Сперва братья попробовали завести частушки — кто-то из ребят поддержал их и пропел несколько озорных припевок, но они казались теперь не такими задорными, как раньше, и не зажгли ребят. Сережка проиграл плясовую, в круг никто не вышел. Видно, никто не хотел думать ни о каком веселье. Тогда Сережка сжал мехи.

— А ты про Щорса песню сыграть можешь? — спросил Николай Гордеев.

Сережка склонил голову, пробежался правой рукой по клавишам, и тихая задумчивая мелодия будто выпорхнула из гармошки. И как только Сережка запел: «Шел отряд по берегу», как его тут же поддержал Петр, а за ним и остальные. Они пели не очень громко, но стройно, слаженно и как-то особенно задушевно. Конечно, ребятам хотелось поговорить о многом, но, видимо, не могли и оттого так хорошо и проникновенно пели.

— Хуже нет дела, чем безделье, — вздохнув сказал Егор, когда кончилась песня.

— Это точно, — согласился Петр.

— А что поделаешь? — сказал Скворцов.

— Если бы знать, чем заняться, то я хоть сейчас бы, — вставил Федор.

— И я тоже, — проговорил Скворцов.

— Немец уже вон, за Оленино… А мы тут семечки лузгаем.

— Оружие бы достать.

— Верно!

— Только, где ты его сейчас раздобудешь? — спросил Петр.

— Я найду.

— Помалкивай. Под носом сперва промокни.

— Добуду.

— А потом что делать будешь? — полюбопытствовал Петр.

— Как, что! Ну, это… Вот… Пока не знаю.

— Вояка!

— Если бы в действующую взяли… Я бы знал, что делать. Не лишним бы оказался.

— Подрасти.

— Ничего. Я и без того найду себе нужное дело.

Николай Гордеев ушел в кухоньку, выкатил из печки уголек, прикурил и незаметно кивнул Петру, чтобы тот вышел на улицу. Петр повесил балалайку, шагнул за порог. Немного погодя за ним следом вышел Николай. На крыльце, прикрывая ладонью от ветра огонек папиросы, Николай сказал:

— Помощь нужна в одном деле. Смог бы помочь?

— Смотря что?

— Кое-какое имущество и продовольствие из колхоза отвезти.

От немцев припрятать. Из района приказали ничего не оставлять фашистам.

Когда надо?

— Сегодня в ночь. Как разойдутся ребята.

— Помогу. А далеко везти?

— Да в частик, что на вырубке.

— Ну, это не далеко.

— Кстати, поговори с Егором, Сережкой и Федором, а то они там очень уж от безделья страдают. Шепни им, чтоб остались. Попроси помочь. А завтра сходишь в деревню Пузаны, скажи Александру Васильевичу Полетайкину, чтобы пришел.

— Хорошо, сделаю.

— Ну, я пошел. Ждать буду на конюшне. Скажу, чтоб запрягали. Не задержишься?

— Нет. Через часок приду.

Николай неслышно сошел с крыльца, тихо открыл калитку и скрылся в темноте осенней ночи.

Петр долго не решался сказать матери о том, что собирается уйти в партизанский отряд. Целый день он ходил занятый одной мыслью, как бы подступиться к матери, наперед зная, что она разволнуется и станет переживать. Но, думая о том, что он уж дал свое согласие Гордееву и обещался вовремя прийти на сбор группы, Петр набрался смелости и вечером, когда поужинали, стараясь говорить как можно спокойнее и проще, точно о маловажном, сказал:

— Мам, я завтра в лес уйду.

— Зачем это? — сразу не поняв, к чему клонит сын, спросила мать.

— В отряд самообороны.

Мать посмотрела на него недоумевающе, словно только сейчас заметила, что сын стал взрослым. Она присела на лавку и, опустив руки на колени, спросила:

— Как это? Вот так сразу? Сам решил, что ли?

— Сам, мама!

— А как же я-то одна останусь?

— Ты же не одна… Сергунька при тебе будет.

— Я тоже хочу в отряд самообороны, — вдруг выпалил Сережка, слушавший их разговор.

Мать сердито махнула на него рукой.

— Ты-то уж помолчи.

— А что, ему можно, а мне нельзя? — обиженно возразил Сережка.

— Нельзя, — ответил Петр. — Тебе еще рано. Мал ты для таких дел. Подрасти.

— Боюсь я за тебя, Петенька, — сказала мать, гладя ладонью фартук.

— Но не могу я дома сидеть, когда отец на фронте воюет…

Ведь я комсомолец и обязан так поступить.

Екатерина Никаноровна, повздыхав, сказала:

— Твоя правда, ступай, сынок…

Весь вечер она собирала сына в дорогу: штопала носки, стирала белье, укладывала в мешок еду.

На рассвете мать проводила Петра до леса. Сережка, видя, как переживает мать, вел себя смирно, и не приставал с расспросами.

Оккупанты

Бои не задели Вышегоры, фронт отодвинулся на восток, и жизнь в деревне будто замерла: ни радио, ни газет. Однообразно, скучно для Сережки тянулись дни.

Но вот однажды с улицы послышался треск мотоциклетных моторов. Мальчик выбежал за ворота. В деревню въезжали немцы, колонну замыкал грузовик, в котором тоже сидели солдаты. Сережка впервые увидел гитлеровцев не на картинке, а вблизи, но не испугался, разглядывал врагов, хотя и опасливо, но с любопытством.

Екатерина Никаноровна строго-настрого запретила сыну выходить за порог. Тоскливо было Сережке — хоть плачь. На улице — никого, деревенские мальчишки тоже сидят дома. Только немцы разъезжают с таким видом, будто находятся в своей деревне.

Глядя на них в окно, он покусывал губы и думал:

«Хорошо бы раздобыть гранаты и подложить фашистам на дороге. Вот хватануло бы!»

В такие минуты Сережка живо представлял себе, как он тайком перетаскивает гранаты за околицу, связывает их и закапывает ночью на дороге. А потом целый день сидит у окна и ждет. Вот на дороге движутся машины и мотоциклы. «Или нет. Лучше танки», — думает Сережка. Головной танк наезжает на гранаты. Грохает взрыв: «Трах-тарарах!». Сережка даже вскакивает на лавку и громко на всю избу выкрикивает:

— Трах-тарарах!

— Ты чего расшумелся? — спросила мать.

— Это я сейчас, мама, представил, как бы хорошо было трахнуть фашистов гранатой. Здорово бы получилось!

— Ты, смотри, потише у меня. Развоевался!

— Ладно, — Сережка обиженно отвернулся к окну.

По улице трусцой пробежал гитлеровец в каске и с ведром в руке.

Сережка вскинул руку, навел на солдата указательный палец и щелкнул языком, подражая выстрелу.

Немец споткнулся и чуть не упал.

— Ура! Попал! — радостно крикнул Сережка и засмеялся.

Немец схватил выроненное ведро, побежал дальше.

— Эх! Жаль не убил, а только ранил, — сказал Сережка и поскреб затылок.

— Да угомонись ты, помолчи.

Мать поставила на подоконник перед Сережкой миску с картошкой и чашку кипятку. По избе растекся сладковатый пряный дух мяты.

— Попей вот лучше чайку.

Сережка осторожно, чтобы не обжечься, отхлебнул маленький глоток, поморщил нос и отставил кружку.

— Чего морщишься?

— Не сладко. А у нас сахару нету?

— Откуда ему быть-то? Последний кусочек я тебе еще на прошлой неделе отдала.

— Плохо, — вздохнул Сережка. — Ну и время… А помнишь, мама, как мы до войны жили? Я по пять кусков сахара в чашку клал. А ты бранилась тогда. Жалела.

— Да не жалела я. Только ни к чему много сахара есть.

— А Петьку ты всегда баловала. И за сахар никогда не оговаривала.

— Ишь чего вспомнил. Да ведь он взрослый. Ему и побольше надобно. А ты еще ребенок.

— Чего-то он теперь делает, наш Петька? Где он теперь? — задумчиво проговорил Сережка.

— Кто его знает, — прошептала мать. — Болтается где-то, непутевый.

— И ничего он не болтается. Наш Петька без дела сидеть не будет. Я-то уж знаю, где он.

— Знаешь — молчи. Смотри, на улице не проболтай.

— Кому? Я на улицу не хожу, — сказал Сережка. — Хорошо бы, мамка, и мне в партизаны уйти.

— Еще чего выдумал. Мал еще. Сиди у окна.

— Мал не мал, а я все равно уйду в партизаны.

— Я тебе уйду. Вот сниму штаны и поучу отцовским ремнем, будешь знать, — пригрозила мать и в сердцах загремела ухватом.

Сережка насупился, примолк.

Где-то над крышами изб раздался рокот мотора. Сережка уткнулся носом в стекло, взглянул вверх и тут же увидел, как над деревней совсем низко, чуть не задевая верхушки деревьев, пролетел немецкий самолет с двумя фюзеляжами. Летчик в шлеме и больших очках, похожий на сову, спокойно оглядывал деревню.

Когда самолет улетел, Сережка зло сказал:

— Ишь, высматривает! Это разведчик.

— А ты откуда знаешь?

— Да вот уж знаю. «Рама» это ихняя была.

Вдруг стукнула калитка.

Мать кинулась к окну: во двор входили два немца. Один был рослый, круглолицый, другой ростом поменьше. Оба в касках, с автоматами в руках.

Они вошли в избу, застучали коваными сапогами по чистым половицам.

Сережка от неожиданности даже раскрыл рот, да так и застыл на месте.

Высокий немец прошел к столу, расстегнул шинель, снял каску с длиннокрылым орлом на боку и кинул все на лавку, снял автомат, положил на стол. Второй немец сел по другую сторону стола.

Первый достал сигареты, щелкнул зажигалкой, закурил. Второй, что был пониже, раскрыл обтянутый рыжей шкурой квадратный ранец, достал из него банку консервов, сало, серый хлеб и флягу. Все это он положил на стол рядом с автоматом. Потом вынул складные ложку с вилкой, нож и стал раскрывать консервную банку.

Первый скинул сапоги, отвалился к подоконнику и несколько минут сидел молча с закрытыми глазами, отдыхал.

Второй, покончив с банкой, направился к рукомойнику, умылся. Отыскав взглядом полотенце, которое висело на гвоздике, сдернул его по-хозяйски, утерся и бросил в угол. Он откинул шторку, заглянул на печь.

— Матка, молоко.

— Чего ему? — спросила мать Сережку.

— Не знаю, — буркнул сын. — Вроде молока хочет:

— Нету молока, — ответила мать, встав перед печью. — Ничего нету. Самим есть нечего.

Глаза немца сузились.

— Ферштейн? Поняль? — отрывисто сказал он и отстранил мать от печки.

Сдвинув заслонку, он схватил ухват и неуклюже вытащил чугунок. Выхватил горячую картофелину и стал перекидывать ее из ладони в ладонь.

— О-о! Картошка ин мундир. Зер гут! — немец осклабился и перекинул картофелину другому, который нарезал сало на столе. Немец поймал ее на лету, зачем-то понюхал, заулыбался.

— Шён, Курт. Шён!

Немцы сидели за столом долго, с удовольствием ели, не забывая подливать из фляжки. После каждого стаканчика о чем-то возбужденно говорили, перебивая друг друга, смеялись.

Высокий немец заиграл на губной гармошке, второй, махая рукой в такт, запел какую-то свою песню.

Немец закончил играть, шумно выдохнул, повел взглядом по стенам избы. В простенке он увидел численник, бросил губную гармошку на стол, поднялся и подошел к календарю.

Оторвав листок, повертел его и бросил под ноги. Второй тоже встал, они вдвоем принялись перелистывать численник, вырывая отдельные листки, о чем-то болтая и посмеиваясь.

Сережка молча исподлобья наблюдал за ними. Ему было обидно и жаль календаря.

Стены избы были оклеены старыми газетами. На пожелтевших листах тут и там темнели иллюстрации. Немцы принялись рассматривать газеты. Увидя на одном из фотоснимков шахтера с отбойным молотком, немец скривил губы, поманил Сережку и, ткнув пальцем в газету, процедил сквозь зубы:

— Вас ист дас дизе?

— Чего? — спросил Сережка.

— Что это есть?

— Стаханов.

— Это?

Сережка почти наизусть знал текст под фотографиями, так как много раз рассматривал их раньше, но все же покосился на газету и смело прочитал:

— Герой летчик Валерий Павлович Чкалов.

— Это?

— Чехов.

— Дизе?

— Метро в Москве.

— Это?

— Новый советский самолет.

Немец оторвался от газет и, подозрительно уставясь на Сережку, ткнул его в грудь пальцем.

— Ти есть партизан?

Мать схватила Сережку за руку и подтолкнула его за перегородку, выпалила:

— Какой партизан?! Дитя он еще.

Немец, довольный собой, громко рассмеялся, плюхнулся за стол, плеснул в стаканчик шнапса, выпил.

Немцы долго не могли угомониться, заглядывали в комнату, приставали к Сережке с вопросами.

Наконец они принесли из сарая две охапки сена, разложили на полу. Екатерину Никаноровну и Сережку гитлеровцы выпроводили из избы, а сами, не раздеваясь, повалились спать.

Дождавшись, когда стемнеет и немцы заснут, Сережка, орудуя долотом, открыл окно со двора. Мать была рядом. Она подсадила сына, Сережка проворно и тихо влез в избу.

Опасаясь, как бы немцы не проснулись, он вынул из чугунка оставшуюся картошку, схватил с полки кружку, солонку с солью, краюшку хлеба, передал матери и тут же вылез наружу.

Они ушли на сеновал. Там еще с лета оставались старое одеяло и полушубок.

Мать принесла из погреба огурцов. Сидя на сене, тихо переговариваясь и изредка поглядывая на дом в чуть приоткрытую дверь, они не спеша поели и стали устраиваться на ночлег.

Долго не мог заснуть Сережка, пока не согрелся под боком у матери.

Еще не светало, когда Екатерина Никаноровна сквозь чуткую полудрему уловила еле слышимые чьи-то шаги возле сарая. Она выглянула во двор и увидела темную фигуру человека.

Он крадучись шел вдоль стены. Что-то очень знакомое было в этой фигуре. Она пригляделась и узнала Петра. Сердце от неожиданности екнуло в груди. Она шепотом позвала сына:

— Петя.

Человек замер, оглянулся.

— Иди сюда, — шепнула мать и махнула ему рукой.

Петр поднялся на сеновал, оставив дверь приоткрытой, чтобы был виден весь двор.

— Здравствуй, мама, — Петр ощупью пробрался к ней. — И Сережка тут? Почему вы в сарае, холодно ведь?

— В избе-то эти ироды спят, а нас выгнали.

Они говорили тихо, и все же Сережка уловил разговор, проснулся. Он приподнялся, потер глаза и удивленно взглянул на брата.

— Петька, ты?

— Тихо, Cepera, — ответил Петр.

— А у нас немцы.

— Знаю.

— Ты надолго?

— Скоро уйду. По делу забежал.

Мать отдала ему картошку, огурец и кусок хлеба. Петр рассовал еду по карманам, помолчав, сказал:

— Ты вот что, Сергунь. Утром сбегай к конюху дяде Макару и передай ему вот это.

Петр вынул из-под подкладки пиджака маленький свернутый вчетверо листочек и отдал брату. Сережка спрятал его в потайной карманчик брюк.

— Я мигом слетаю, — обрадованно шепнул Сережка. — И никто не заметит.

— Ну вот и хорошо, — сказал Петр и, обращаясь к матери, добавил: — Ты, мама, отпусти его. Надо.

— Пусть идет, — вздохнула мать. — Раз надо так надо… Сам-то устал? Отдохни чуток.

— Нельзя.

— Поспи. Я покараулю.

— Ну разве самую малость. Мне затемно надо выйти.

— Петь, — шепнул Сережка.

— Чего?

— Дай автомат подержать.

— Не выдумывай.

— Петь, ну пожалуйста. Очень прошу тебя. Я ни до чего дотрагиваться не буду.

— А вдруг стрельнешь?

— Да что я маленький, что ли. Я ведь на курок нажимать не буду. Дай, Петь, ну хоть немножечко посмотреть на него. Ну пожалуйста.

До того настойчиво просил Сережка, ласкаясь к брату, что Петру трудно было отказать. В тишине что-то металлически щелкнуло.

— Ну ладно. На, подержи, — сказал Петр и протянул автомат брату.

— Вот спасибо-то! — радостно прошептал Сережка, почувствовав в руках весомую тяжесть автомата. — Я с ним у двери посижу. Покараулю.

— Не давай, Петр, — возразила мать. — А ну как стрельнет.

— Не стрельнет, — успокоил Петр. — Я его, мать, на предохранитель поставил.

Когда брат прилег, Сережка сел у двери, положив автомат на колени, стал поглаживать ствол, круглую коробку с патронами и деревянную ложу. Он воображал себя тоже партизаном.

Не прошло и получаса, как Петр поднялся. Зябко поеживаясь и зевая, стал переобуваться.

— Ты чего так скоро? — спросила Екатерина Никаноровна.

— Пора мне, мама. А тебя прошу передать нашему председателю Дмитрию Стефановичу Гордееву — пусть не ездит к немцам в комендатуру, в город Белый. Скажи ему, что так приказал командир.

— Хорошо, — ответила мать и добавила: — Будь осторожнее, Петя. А еще привет там передавай своим товарищам.

— Ладно. Обязательно передам.

Петр встал, поцеловал мать в щеку, поерошил Сережкины волосы и спустился с сеновала. Вскоре его коренастая фигура скрылась в серой мгле за огородами.

Первый бой

Не много времени понадобилось Андрюхину и назначенному им комиссару Гордееву собрать по окрестным деревням и селам группу из тридцати добровольцев, которая впоследствии стала ядром партизанского отряда имени Щорса.

Когда предварительная работа по организации была закончена, командир и комиссар рано утром вызвали через связных подобранных людей на центральную усадьбу Оленинского лесничества, раздали оружие и боеприпасы, назначили командиров. Было это 29 декабря 1941 года.

Народ в отряд пришел серьезный, в основном те, кто до войны уже успел отслужить действительную, и которых военкомат по возрасту не призвал в армию в первые месяцы войны. Немало было молодежи допризывного возраста.

Большинство людей комиссар Гордеев знал лично и был уверен в них. О каждом бойце он рассказывал Андрюхину обстоятельно и без прикрас.

На широкой поляне около кордона лесника партизаны выстроились повзводно, приняли боевую присягу и сразу же ушли в район базирования, в самую глубину оленинских лесов, обведенных на командирской карте химическим карандашом.

Здесь, на месте, партизаны сразу приступили к постройке землянок.

Трое партизан — Полетайкин, Галактионов и Веселов — по приказу командира отправились в разных направлениях от базы в разведку, а двое — Петр Корнилов и Сергей Скворцов — на санях-розвальнях уехали в село Антипино с поручением добыть кирпич, бочки из-под горючего и листового железа, чтобы потом из всего этого смастерить печки и трубы к ним.

В первый день партизаны кирками и ломами долбили мерзлую землю на краю поляны под соснами, ночью спали в шалашах из елового лапника. Только на второй день вырыли в песчаном грунте три траншеи, связали в них бревенчатые стены, сколотили в два ряда нары и, перекрыв землянки бревнами, засыпали их и замаскировали сверху снегом.

Нары устлали сеном, от которого землянки наполнились пряным духом прошедшего лета.

Спать партизаны легли поздно. Устав за день, заснули глубоким и крепким сном. Снаружи остался лишь часовой.

После полуночи вернулись посыльные на санях. Они доложили командиру о выполненном поручении, и, кроме того, рассказали, что успели разведать у местного населения о немцах, остановившихся ночевать в селе Антипино.

Отряд гитлеровцев численностью в шестьдесят пять солдат на четырех машинах направится в город Белый. Наутро они должны были уехать из села.

Внимательно выслушав сообщение посыльных, Андрюхин отпустил их спать, а сам, разбудив комиссара Гордеева, начальника разведки Смирнова и начальника штаба Павлова, рассказал им о только что полученных сведениях и высказал им свое решение:

— Противника такой численностью наш отряд не только может, но просто-напросто обязан встретить. Как ваше мнение?

— Верно, — согласился Гордеев. — И хотя люди здорово устали, я за проведение этой операции. Раскачиваться нам некогда. Самая лучшая проверка боеспособности наших людей — это бой.

— Надо ударить так, чтобы ни один из гитлеровцев не добрался до Белого, — высказал свое мнение начальник штаба.

— И я за, — коротко сказал начальник разведки.

— Добро! — довольный ответом, заключил Андрюхин, поглаживая бритые щеки.

Под утро, еще в темноте, отряд подняли в ружье. За два часа добрались до намеченного рубежа.

Партизаны поставили в колее на повороте мину, присыпали ее снегом и залегли в кустах метрах в тридцати от дороги, которая хорошо просматривалась с бугра.

Ждали недолго: не более чем через час слева из-за перелеска показались приземистые тупорылые грузовики, крытые брезентом. Машины шли на небольшой скорости одна за другой.

Партизаны приготовились к бою. Все неотрывно следили за приближающейся вражеской колонной.

Находясь в цепи, комиссар Гордеев невольно посматривал на рядом лежащих партизан — один, то был Петр Корнилов, совсем молодой боец, глотал снег с ладони, другой — Полетайкин, мужик уже в годах, бывший тракторист, по-хозяйски протирал рукавицей свою винтовку. Скачков деловито вставлял обойму в патронник карабина.

— Без команды не стрелять! — вполголоса произнес Гордеев.

— Слушаюсь, товарищ комиссар, — отозвался Полетайкин.

— Ты что приуныл, Корнилов? — спросил Гордеев, взглянув на Петра. — Держись. Может, у нас сегодня как праздник. Соображаешь?

— Понял, товарищ комиссар!

— А чего же тогда снег глотаешь? Волнуешься, что ль?

— Нет. Щец захотелось что-то, — нашелся Петр и выжидающе посмотрел на комиссара.

— Будем живы — не помрем. И щец похлебаешь, — улыбнулся Гордеев.

— Вот спасибо! — и Петр довольный, что комиссар понял и принял его находчивость, поудобнее улегся в своей ячейке, оттянул затвор автомата, потверже уперся локтями в снег — тоже приготовился к бою.

Машины достигли поворота, поравнялись с кустами.

Затаив дыхание, партизаны ждали взрыва, но его не произошло. Проехала первая машина, за ней вторая.

Партизаны с тревогой ожидали, что и третья не заденет мину, но вдруг под грузовиком сверкнул огонь, раздался оглушительный взрыв, машину подкинуло, и она клюнула радиатором в землю.

— Огонь! — громко скомандовал Андрюхин.

Петр Корнилов ударил очередью по кабине последней машины.

Немец за рулем прибавил газ, хотел свернуть в сторону, но, прошитый пулями, повалился на бок, и машина, потеряв управление, с треском врезалась в задний борт подорвавшегося грузовика.

Почти в упор били партизаны по кузовам машин, из которых выскакивали ошалелые фашисты и кидались на другую сторону дороги. Они метались, искали спасения, а меткий огонь партизан разил их беспощадно.

Укрывшийся за машиной фельдфебель истошно орал команды:

— Цурюк! Хинлеген! Фейер!

Но за шумом боя и непрерывным треском выстрелов никто не слышал его.

Огонь придавил немцев к земле. Они залегли в кювете и стали отстреливаться. Фашисты били наугад, неприцельно, а партизаны, находящиеся на бугре, в более выгодной позиции, и укрытые кустами, вели огонь спокойно и метко.

Две первые прорвавшиеся машины, проехав примерно с километр, остановились около густого подлеска. Немцы выскочили из кузовов, развернулись цепью и пошли на выручку своим, стараясь обойти партизан с фланга.

Тогда Андрюхин приказал выдвинуть пулемет навстречу наступающим немцам и направил для прикрытия пятнадцать бойцов во главе с Гордеевым. Партизаны пробрались за кусты, рассыпались в линию справа и слева от пулемета.

Две подбитые машины на дороге горели. Уцелевшие гитлеровцы все еще вели огонь по кустам, кидали гранаты, которые не долетали до партизан — взрывались на склоне бугра.

Фашисты, заходившие с фланга, успели приблизиться на такое расстояние, что пули уже взрывали фонтанчики мерзлой земли перед заслоном партизан, стригли ветки кустов.

Бой разгорелся злой и упорный. Пулеметным огнем партизаны сдерживали наседавших немцев: они все ближе и ближе подступали к кустам короткими перебежками, подгоняемые окриками офицера. На некоторое время они залегли и готовы вот-вот броситься в последнюю атаку, но почему-то не торопились: то ли принимали решение, чтобы действовать наверняка, то ли выжидали.

По плотности огня они чувствовали, что партизан не так уж много с этой стороны, и видимо, надеялись на то, что у них скоро иссякнут боеприпасы.

Партизан от немцев всего-навсего отделяло двести метров. Гордеев видел, что если хотя бы половина фашистов прорвется к кустам, то они сомнут его небольшую группу. Он решил держаться до последнего и приказал:

— Приготовить гранаты! Стрелять по команде! Аверкин, пулемет на левый фланг! Бить короткими очередями.

И только пулеметчик Николай Аверкин и его второй номер перевели «максим» на левый фланг, немцы поднялись и пошли, поливая гордеевскую группу свинцом из автоматов.

— Аверкин, огонь! — скомандовал Гордеев.

Как швейная машинка, с частыми перерывами, застучал пулемет, заработали партизанские автоматы. Сраженные пулями гитлеровцы падали, но остальные продолжали продвигаться. Казалось, минута-другая, и они уничтожат партизан. А когда в ход пошли гранаты и кинжальный огонь отрезал фашистам путь вперед, они снова залегли, и в это время все будто перевернулось на поле боя: из густого подлеска выскочила группа бойцов в красноармейских шинелях, с винтовками наперевес, и с криком «Ура!» кинулась на немцев с тыла. Они без выстрелов быстро приближались и готовы были вот-вот сойтись в рукопашной, нацелив на врага шильную сталь штыков.

Немцы, не ожидавшие этого натиска, вскочили с земли, забегали, заметались по полю. Участь фашистов была решена. Их растерянность сделала свое дело.

Партизаны, окрыленные неожиданной поддержкой, поднялись и с криком «Ура!» пошли на сближение с немцами.

Фашисты повернули назад и, почти вслепую стреляя на бегу, бросились на прорыв в сторону красноармейцев. Пулемет бесперебойно бил по ним с фланга. Но вот он смолк.

Красноармейцы сошлись с последней группой фашистов. Лишь пять гитлеровцев прорвались к своим машинам.

Когда бой стих, красноармейцы вынесли к дороге трех павших в бою своих товарищей и положили их на бугре, у поворота дороги, под тремя белыми березами.

Партизаны собрали трофеи, сошлись радостные и возбужденные у берез. Увидя лежащих на снегу трех погибших в бою красноармейцев, смолкли, сняли шапки. Неслышно и тихо сыпал снег, словно опускалась с неба прозрачная тюлевая пелена. Снег падал на лица и руки лежащих под белыми березами красноармейцев, не таял.

Андрюхин, приняв доклады у взводных, которые сообщили, что среди партизан нет убитых, а только два легко ранены, распорядился перевязать их и, подойдя к красноармейцам, спросил командира, приметив в петлице его шинели кубик:

— Из какой части, товарищ младший лейтенант?

— Из разных частей все мы, — хмуро ответил худощавый, молодой и весь обросший густой щетиной лейтенант. — К линии фронта пробиваемся, из окружения.

— Почему на немца шли без выстрела?

— Патронов нет. Все раздарили фашистам в прежних боях. А тут увидели такое жаркое дело, решили погреться в рукопашной.

— Документы имеете? — спросил Андрюхин.

— Имеются. А вы кто будете, чтобы у нас их проверять? Усомнились в нас, что ли?

— Нет, не усомнился. Но порядок того требует. Я командир партизанского отряда имени Щорса. И право на то имею полное.

Лейтенант вынул из нагрудного кармана командирскую книжку, протянул Андрюхину. Тот внимательно ознакомился с документом и, возвращая, спросил:

— Вы коммунист, товарищ Баутин?

— Так точно, товарищ капитан. Коммунист с тридцать девятого года.

— Откуда родом?

— Сибиряк я.

— Добро. Людей своих знаете?

— Были вместе не в одном бою.

— А эти кто? Фамилии помните? — Андрюхин взглянул на лежащих под березами трех красноармейцев.

— Помню. Всех троих, как себя знаю. Сычев, Ушаков, Квасов. Все трое москвичи. Двое, те что помоложе, в моей роте числились.

Партизаны и красноармейцы вырыли под березами братскую могилу и захоронили в ней трех погибших бойцов. А потом молча вскинули вверх карабины и автоматы, отсалютовали своим боевым товарищам.

Андрюхин, Гордеев и младший лейтенант Баутин тоже выстрелили из пистолетов в воздух. Спрятав свой ТТ в кобуру, Андрюхин обратился к красноармейцам:

— Товарищи бойцы! Объявляю всем вам благодарность за решительные действия в сегодняшнем бою. Мы потеряли трех смелых бойцов. Тяжела утрата. Родина не забудет своих верных сыновей. Врагу мы отомстим за них. Товарищи бойцы, наш отряд пока невелик, но мы воюем. Я имею полномочия от командования Красной Армии принимать в отряд всех красноармейцев, которые пробиваются к линии фронта на соединение с регулярными частями нашей армии. Фронт отодвинулся далеко. Поэтому предлагаю всем вам присоединиться к нашему отряду. Как ваше мнение на это, товарищ младший лейтенант?

— Согласен, товарищ капитан. Только доложите обо всех нас командованию, если имеете возможность, чтобы не считали нас погибшими или без вести пропавшими.

— Доложу. Коммунисты и комсомольцы в вашей группе имеются?

— Да. Коммунистов пять. Комсомольцев шестнадцать.

— Добро. А сколько всего у вас бойцов?

— Двадцать девять со мной.

— Двадцать шесть, товарищ командир, — уточнил скуластый красноармеец.

— Да. Двадцать шесть, товарищ Фасуддинов, — с горечью в голосе отозвался младший лейтенант. — Но и те трое будут с нами в строю. Мы за них воевать будем. Они не погибли. Они в наших сердцах. Так что нас двадцать девять.

— Согласен, — поддержал Андрюхин. — Будем считать двадцать девять. Сычева, Ушакова, Квасова из списков не исключать. Пусть всегда будут вместе с нами в строю. Боеприпасы выдавать будем и на них.

Ранение Петра

Было уже за полночь, когда группа подрывников в восемь человек, которой командовал Сергеев, подошла к деревне Кавелыцино. На краю леса, подступавшего к деревянному мосту через неширокую реку Неча, остановились. К мосту, который решено было взорвать, командир подрывников выслал двух партизан: Петра Корнилова и Александра Полетайкина. Они скрытно пробрались вдоль берега, заросшего кустарником, почти к самому мосту, залегли, стали наблюдать.

По ту и другую сторону моста расхаживали два часовых. Они о чем-то переговаривались по-своему.

Полетайкин тронул за плечо товарища, показал на приклад автомата. Петр в ответ кивнул головой, мол, понял.

Темная ночь была помощницей партизанам. Выждав, когда немцы сойдутся и станут закуривать, о чем-то болтая, Корнилов и Полетайкин проворно выскочили из укрытия, в стремительном броске налетели на фашистов, бесшумно сняли их и отволокли под мост.

Прихватив автоматы немцев, Корнилов и Полетайкин вернулись к своей группе, доложили командиру о проведенной разведке, о том, как им удалось снять охрану.

Сергеев хотел было отчитать партизан за излишнюю инициативу, но счел нужным сделать это потом, при разборе задания, и поняв, что при сложившейся ситуации, может быть, и сам поступил так же, решил не терять времени и лишь недовольно сказал:

— Ладно, потом разберемся, — и скомандовал: — Всем вперед. За мной!

Партизаны побежали к мосту. Надо было успеть заминировать его и как можно дальше уйти после взрыва.

Выставив охрану, Сергеев с Румянцевым и Ореховым спустились к опорам, командир указал, где и как привязать взрывчатку, проверил надежность огнепроводного шнура.

Когда все было готово, Сергеев собрал всех на левом берегу и скомандовал оставшимся под мостом Николаю Румянцеву и Виктору Орехову:

— Запаляй!

В темноте вспыхнули два огонька и тут же погасли, а в настороженной тишине слух партизан уловил тонкое злое шипение.

— Румянцев, Орехов, наверх! Всем отходить! Быстро! — скомандовал Сергеев.

Партизаны друг за другом побежали в сторону леса.

Не успела группа пройти и половины пути, как за их спинами раздались один за другим два сильных взрыва.

Сергеев, замыкавший группу, оглянулся и увидел поднятые взрывом обломки моста, клубы дыма.

Партизанам оставалось пробежать метров двести, и они были в полной уверенности, что через несколько минут будут в спасительной чаще и смогут спокойно уходить дальше, как совершенно неожиданно слева, со стороны реки, по ним ударил сразу десяток автоматов.

— Ложись! — скомандовал Сергеев.

Партизаны кинулись в снег и тут же открыли по гитлеровцам огонь.

— Вот гады! И откуда они только взялись? — ни к кому не обращаясь, выкрикнул Николай Румянцев.

— Не по времени пришла смена, — сквозь зубы отозвался Сергеев. — Там, за рекой, село большое, и немцев полно. Сейчас налетят.

И точно, не успел он проговорить, как с той стороны послышались отрывистые крики, а на сером снегу вдали замелькало много темных фигур немецких солдат, двигавшихся цепью к запорошенной снегом реке. Они вели стрельбу на ходу, огонь их был плотным, трассирующие пули ливнем неслись как раз на тот участок, который отделял партизан от леса. Прорваться через этот шквальный огонь ни перебежками, ни ползком было совершенно невозможно.

— Что будем делать, командир? — крикнул Полетайкин.

— Прорваться трудно, — ответил Сергеев.

— А если вдоль леса, ползком? — посоветовал Петр.

— Все равно не уйдем. Они нас тут же настигнут. В той стороне уже светлеет, а мы как мишени.

— Точно. Только не совсем, — ответил Петр. — Отведи людей, командир, в сторону, правее. А я пока здесь останусь. Прикрою.

— Рискованно, Петр.

— Ничего. Уходите, говорю вам, скорее. Я обязательно догоню вас.

— Все за мной. Быстро! — скомандовал Сергеев.

— Товарищ командир, разреши мне с Корниловым остаться, — крикнул Румянцев.

— Нет! Всем уходить!

Партизаны по-пластунски поползли по полю, но не в сторону леса, а вдоль него.

Петру оставили пять полных дисков. Зарывшись в снег, он длинными очередями ударил по немцам. Те сразу же залегли.

Противник не видел отхода партизан и был сбит с толку, потому что Петр отползал в сторону леса и всякий раз открывал огонь с нового места. Гитлеровцы были в полной уверенности, что партизаны крепко прижаты к земле.

Маневр удался. Партизаны отползли на безопасное расстояние, потом поднялись и побежали к лесу. Немцы сразу перевели весь свой огонь на них, но было поздно: расстояние оказалось слишком большим, и ни одна пуля не доставала партизан.

Воспользовавшись тем, что немцы перевели огонь на группу, Петр вскинулся с земли и, пригибаясь, опрометью бросился в сторону леса, до которого оставалось метров сто. Он уже влетел в березняк на опушке, ветки хлестали по лицу и рукам. Петр остановился, чтобы перевести дыхание, и тут что-то сильно ударило в левую руку чуть ниже локтя. В первое мгновение, в горячем порыве, он даже не обратил внимания на это, а только успел подумать: «Видно, на бегу ударился о какой-то сук».

Не мешкая и не оглядываясь, Петр бежал в глубь леса, круто забирая вправо, думая, как бы скорее соединиться со своими товарищами.

Прошло минут двадцать, а партизаны-подрывники будто сквозь землю провалились. Тогда Петр понял, что в поспешности, видимо, слишком далеко отклонился от направления, по которому должна была двигаться группа, и теперь в незнакомом лесу не найдет ее, сбавил шаг и пошел неторопким ходом, все время ориентируясь на рассветавшее на восточной стороне небо.

Дыхание выровнялось, сердце успокоилось, и тут только Петр почувствовал, что рукавица на левой руке почему-то вдруг отяжелела и стала вся мокрой. Он сдернул ее — под ноги закапала кровь. И тут он ощутил острую боль и понял, что ранен. Петр скинул полушубок, перетянул ремнем и обмотал шарфом руку прямо поверх рубахи, с трудом оделся и снова зашагал наугад через незнакомый лес.

Почти весь день он шел по глубокому снегу и не встретил на своем пути ни дороги, ни просеки. Когда начало смеркаться, лес, которому, казалось, не будет конца, неожиданно расступился, и перед взором Петра открылось широкое поле, запушенные инеем березы по краю, которые точно вышли из леса да так и остановились, застыв на взгорке.

В низине Петр увидел деревню — дворов пятнадцать. Из трубы крайней избы поднимался синий дымок. Было тихо, и ничто не выдавало присутствия врага. Но Петр не спешил, внимательно ощупал взглядом каждый дом, пристройки. Оглядываясь, подошел к крайней избе со стороны двора, стал за углом хлева, прислушался. Он все же опасался услышать чужую речь, ненароком напороться на немцев, но когда понял, что их нет в этом доме, выглянул из-за угла.

Двор был завален снегом, и лишь к калитке вела тропинка. На веревке висело залубеневшее на морозе белье.

Петр направился было к крыльцу, но тут же замер, вскинул автомат: наружная дверь, скрипнув, отворилась, из избы вышла девушка лет восемнадцати в пестром платьице, в валенках и с ведром в руке. Она сбежала с крыльца, выплеснула мыльную воду в снег и хотела было вернуться в дом, но вдруг увидела Петра. Она покосилась на автомат, испуганно спросила:

— Чего надо? Ты кто?

— Человек, — ответил Петр.

— А чего под чужими окнами шляешься?

— Попить хотел попросить. Да, видно, у тебя зимой и снега со двора не выпросишь.

— А сам-то какой?

— Не жадный.

— Ладно, заходи.

— Немцы в деревне есть?

— Нету.

Петр вошел следом за девушкой в избу, присел на край лавки около двери. Девушка зашла за перегородку, зачерпнула воды и подала ему полный корец. Холодную колодезную воду Петр пил долго, небольшими глотками. А пока он пил, девушка изучающе разглядывала его. Заметив окровавленную рукавицу, воскликнула дрогнувшим голосом:

— Вы ранены?

— Шальная задела, — ответил Петр нехотя.

— Где же это вас так? Когда?

— Ночью. За вашим вон этим лесом, — он кивнул в сторону окна.

— Сильно болит?

— Нет. Горит очень.

— Рука перевязана?

— Кое-как шарфом замотал.

— Надо повязку сменить.

— До дому дойти бы. Там забинтую.

— Боюсь, что шарф вам не поможет. Кровью можете изойти. Вам надо перевязать рану по-настоящему. И немедленно. Вы подождите минутку. Я сейчас…

Девушка вынула из печки чугунок с горячей водой, вылила в таз.

— Снимите свой полушубок, — попросила она.

Петр не пошевелился. А когда она достала из комода пузырек с йодом, вату и бинт, он удивленно спросил:

— Откуда у вас такое богатое хозяйство?

— С практики. Медсестра я. Окончила до войны медицинское училище в Смоленске. И кое-что понимаю в своем деле. Так что не разговаривайте, а быстро снимайте свой полушубок. Я что сказала? Ну, живо. '

Петр улыбнулся и не дал больше упрашивать себя.

Девушка размотала мокрый от крови шарф, засучила рукав гимнастерки, ощупала руку и, убедившись, что кость не повреждена, осторожно смыла кровь с руки теплой водой, помазала вокруг раны йодом и наложила тугую повязку.

— Вот теперь поправляйтесь. Только будьте осторожны. Первое время советую поменьше двигать рукой. Не натруждайте, пока не заживет рана, чтобы не вызвать кровотечения. Рука у вас в порядке. Все будет хорошо. Кость не задета.

— Спасибо, — сказал Петр, надевая полушубок. — Тебя как зовут, доктор?

— Шура Чувашова.

— А меня Петр.

Она вылила воду в ведро, налила в таз чистой, быстро простирнула шарф, рукавичку и положила сушить на печку.

— Вам далеко идти? — спросила девушка, вернувшись с улицы.

— Право, не знаю, — откровенно сказал Петр. — Видно, заблудился я. Ваша деревня как называется?

— Холопово.

— Ого!.. Вон куда меня занесло. А я-то думал — правильное направление выбрал. Это теперь мне километров двадцать, а то и более домой топать по снегу, по бездорожью.

— Далеко?

— Отсюда не видать.

— Раненый вы, не дойдете.

— Дойду. Не может быть, чтобы не дошел.

— Если хотите, останьтесь у меня на несколько дней. Я вас спрячу. А как окрепнете — уйдете.

— Нельзя.

— Вы партизан?

— Да нет. Какой там партизан. Охотники мы, — ответил Петр и улыбнулся. — На волков охотиться ходил.

— Еще чего мне ни скажи. А то я не вижу. А ленточка-то красная на шапке для чего?

— Волков пугать, — Петр опять улыбнулся и внимательно посмотрел в большие карие глаза девушки и тут только заметил, до-чего они доверчиво-открытые. И лицо ее было не строгое, не веселое, скорее всего добродушное, с нежным ровным загаром.

— Вы с кем здесь живете?

— Одна.

— А родители где?

— Нету, — ответила девушка и закусила губы, боясь расплакаться.

— Ясно. Трудно одной, поди?

— А то нет. Заходит иногда дедушка. Но он все больше на конюшне, колхозных коней караулит.

Девушка прислонилась к печке, о чем-то задумалась.

На дворе вечерело, Петр поглядывал в окно, и тут неожиданная мысль осенила его:

«Медсестра… Это хорошо. Вот бы в отряд ее к нам. Дело бы ей нашлось. Фельдшер Белов был бы доволен такой помощницей. Да разве пойдет. Девчонка еще», — думал он.

А она, точно угадав его мысли, вдруг встрепенулась, быстро надела свой полушубок, повязала пуховый платок и, шагнув к двери, сказала:

— Посидите немного здесь. Я сейчас вернусь.

Петр встал, заслонил собой дверь, нахмурился.

— Ты куда?

— Дело у меня есть. Только до конюшни схожу.

Петр посмотрел девушке в глаза, отвернулся и отступил от двери.

— Не думайте обо мне плохо. Я комсомолка. И потом если бы у меня на душе было что-то против вас — стала бы я рану вам перевязывать?

— Ладно, — буркнул Петр. — Ступай.

Оставшись один, он кое-как скрутил козью ножку, а когда затянулся несколько раз — почувствовал, как в голове замутило.

«Дела… Видно, много крови потерял», — подумал Петр и загасил цигарку.

На дворе стукнули ворота, заскрипел снег под полозьями. Петр кинулся к окну и увидел лошадь, запряженную в сани. Девушка вернулась не одна: какой-то невысокий мужчина возился около саней.

Вошла Шура и, не раздеваясь, сказала:

— Дедушка коня дал и сена немного, чтоб не так холодно ехать вам было. Ночь, вон, морозная будет.

— Спасибо. Вот не ожидал, — сказал Петр. — Не забуду.

Вслед за девушкой в избу вошел бородатый старик.

Он стряхнул снег с валенок, взглянул на Петра, поздоровался.

— А ты, значит, на волков ходил охотиться? — спросил дед.

— На волков.

— Молодец. Дело это нужное нонче. Бледный ты что-то?

— Это я сейчас закурить хотел. Вот и замутило.

— А ты повремени пока, — дед взял со стола портсигар, оглядел его. — Ишь ты, тяжелый какой. А откуда вмятина или царапина такая на нем?

— Не было там на нем ничего, — ответил Петр.

— Видно, пуля задела его. Точно, след пули, — убежденно сказал дед. — Он где у тебя лежал-то?

— В нагрудном кармане.

— Все ясно. Спас тебя этот самый портсигар. От него пуля рикошетом в руку отскочила.

— Верно, — взяв у деда портсигар, сказал Петр. — Дела…

— А знаете, что?.. — Шура на миг замолкла и тут же, набравшись духу, решительно сказала: — Возьмите меня с собой. А? Возьмите. А то ведь здесь пропадешь. И притом чего же мне без дела?

Петр, хотя и подумал об этом раньше, никак не ожидал такого неожиданного поворота. Помолчав, он уклончиво ответил:

— Нельзя. Тесно у нас там… Да и опасно.

— А я привыкну. Мне здесь тоже не сладко. Возьмите.

— Не могу.

— Ну тогда разрешите хотя бы отвезти вас. Отвезу и вернусь.

Петр недолго колебался, потом решительно сказал:

— Ладно. Поехали. Только ты комсомольский билет возьми да свои пузырьки с бинтами прихвати.

Обрадованная Шура забегала, собирая в дорогу необходимое. Связав все в узелок, на минутку присела на край койки, оглядела избу.

— Ты внучку-то мою там береги, — сказал дед.

— Само собой, — ответил Петр. — В обиду не дадим.

— Если будешь в наших краях — заходи. И скажи своим, может, коней надо. Так я вам передам, пока фриц не забрал.

— Хорошо, дед. А за лошадьми придем.

Шура встала и направилась к двери, Петр следом. На крыльце внучка и дед обнялись. Парень с девушкой сели в сани и выехали со двора.

На другой день в полдень они были в отряде.

Петр доложил командиру обо всем происшедшем, о том, как настойчиво просила Шура Чувашова взять ее с собой в отряд.

Андрюхин приказал привести девушку в штаб, где в это время находились комиссар, начальник штаба и начальник разведки. Проводив Шуру, Петр направился в землянку своего взвода.

Там уже все знали о его возвращении и не как-нибудь, а на санях, да еще с девушкой. Партизаны очень обрадовались появлению Петра, так как считали его погибшим. И теперь, когда все переживания и тревоги были позади, над ним посмеивались и подшучивали.

— Ну и Корнилов! — приговаривает Полетайкин, помогая Петру снять полушубок. — Ловко все провернул!

— Герой!.. Его в отряде ждут, а он свататься направился, — недовольно ворчал Румянцев.

— Не промах парень! — поддержал Фасуддинов.

— Молодец. Я бы на его месте из-за такой девахи тоже заблудился, — смеялся Иван Аверкин.

Петр помалкивал, на шутки товарищей не обижался и с беспокойством думал о Шуре: возьмут или не возьмут ее в отряд.

Когда Петр наконец освободился от полушубка, и партизаны увидели его забинтованную руку и окровавленную рубашку, все притихли. Румянцев скрутил ему цигарку, Полетайкин принес в котелках каши и горячего чая.

Петр поел и только потом рассказал, как ушел от немцев, а затем долго блуждал по лесу, отыскивая свою группу, да заблудился, вышел к деревне Холопово, где встретил Шуру Чувашову, которая перевязала рану и вызвалась отвезти его в отряд.

— Правильно действовал, — заключил Румянцев. — И с медсестрой правильно поступил. Человек она нужный, надеюсь, оставят в отряде.

Медсестра Шура

В тот день группе партизан из отряда имени Щорса предстояло выйти на минирование железной дороги, по которой гитлеровцы подбрасывали войска и технику к фронту.

Петр Корнилов вместе с товарищами тоже готовился к выполнению боевого задания. Он заранее просушил портянки, смазал сапоги тавотом, почистил свой автомат. Он старался не натруждать раненую руку и не показывал никому вида, что рана все еще беспокоит его.

И теперь он делал свое дело осторожно: забил диски автомата патронами, переложил из вещмешка в брезентовый подсумок гранаты, осмотрел полушубок и обнаружил, что верхняя пуговица оторвалась. Петр уже приготовил иголку и нитки, но тут в землянку вошла медсестра Шура.

— Здравствуйте, товарищ Корнилов.

— Здравствуйте, коли не шутите.

— Не шучу, товарищ Корнилов. Значит, и вы собираетесь?

— Конечно. А как же?

— У вас же рана не затянулась как следует. Нельзя же так.

— Что поделаешь? Людей-то не хватает. Да я в дозоре буду. Прикроем ребят при минировании. И все…

— Знаю я вас… Ведь рука болит?

— И не болит вовсе. Я ведь ей ничего делать не буду. Да и взрывчатку мне ребята нести не дадут. Мы уже договорились с командиром группы Сергеевым. Хотите, спросите его самого. А с автоматом я и одной правой рукой управляюсь.

— Не заговаривайте меня, — возразила Шура. — На словах у вас все хорошо, а как до дела дойдет, про все позабудете.

— До какого дела? Сегодня мы без шума обойдемся.

— Ну смотрите. Если что — доложу фельдшеру Белову или самому командиру отряда. И учтите: я без них могу сама приказать и отстранить вас от задания.

— Ну уж вот этого, Шура, делать не надо, — просительно сказал Петр и умоляюще заглянул девушке в глаза.

Она уже знала, что он не переменит своего решения, уйдет с товарищами, и неохотно согласилась, но тут же повелительным тоном сказала:

— Ладно. Идите, товарищ Корнилов. Но только сначала — в санчасть. На перевязку.

— Это можно. Хотя и ни к чему. Вы же ведь вчера перевязывали.

— Вот что, товарищ Корнилов, попрошу без разговоров. Сейчас же в санчасть, — строго сказала Шура. Нахмурившись, она словно обожгла Петра взглядом, вскинула голову и быстро вышла из землянки.

Партизаны какое-то время молчали, пряча усмешку.

— Ну, Петр, неважные твои дела, — с ехидцей заметил пулеметчик Николай Аверкин и подмигнул командиру взвода Баутину. — Еще один командир у нас появился. Теперь только успевай да поворачивайся выполнять приказания.

— Будь я на его месте — всю жизнь бы выполнял приказания Шуры. Ведь это же одно удовольствие слушать ее, — поддержал шутливый разговор Фасуддинов. — Это понять, прочувствовать надо… Девушка-то какая! — Счастливый ты, Петр, — шумно вздохнул Фасуддинов.

— С чего ты взял? — поинтересовался Петр.

— Неравнодушна Шура к тебе. Аль не замечаешь? Она ведь прямо вся светится, когда тебя встретит. А ты ноль внимания.

Петр видел, что Шура как-то по-особому внимательна к нему и похоже, что неравнодушна. И думая о девушке, он откровенно побаивался, что вдруг нечаянным словом заденет ее гордость и самолюбие; бравадой и шуткой пытался скрыть свое чувство. И сейчас, чтобы товарищи не догадались о его истинном отношении к девушке, Петр постарался уйти от ненужного разговора, с видимым безразличием ответил Фасуддинову:

— Выдумываешь ты все, фантазер. — Петр встал, накинул полушубок. — Тебе бы только позубоскалить. На месте Шуры Чу-вашовой любая медсестра поступила бы так же.

Землянка, где располагалась санчасть, была разделена на два помещения: одно, побольше, для лежачих больных, в другом находилась перевязочная. Петр вскинул ладонь к шапке с алой ленточкой наискосок и по обыкновению шутливо доложил:

— Товарищ медсестра, боец Корнилов по вашему приказанию прибыл.

Шура обиженно посмотрела на него, молча кивнула головой на табуретку.

Петр повесил полушубок на гвоздик у входа, сел и засучил левый рукав гимнастерки. Шура сняла бинт, ощупала тонкими холодными пальцами руку.

— Вам бы отлежаться недельку, и быстрее бы зажило. А вдруг начнется какое-нибудь осложнение? Что я тогда с вами делать буду?

— Не обращайте внимания, Шура, — примирительным тоном сказал Петр. — Ведь это же пустяк. Видите, затягивается? До свадьбы заживет.

— До свадьбы не до свадьбы… А мне надо, чтобы рана у вас зажила раньше. Если бы вы выполняли все мои указания, у вас давно бы было все в порядке.

— Да я же себя хорошо чувствую, Шура.

— Я-то вижу. Бинт вон промок. Когда рана кровоточила?

— Вчера вечером.

— Надо было сразу ко мне прийти, — недовольная больше собой, чем упрямством Петра, сказала Шура.

Она осторожно промыла рану, помазала вокруг йодом, наложила повязку.

— Так не туго? — спросила Шура, завязывая бинт.

— Нет.

Она помогла надеть ему полушубок, и когда Петр застегивался, заметила, что под воротником нет пуговицы.

— Подождите минутку, — сказала Шура. — Я сейчас пришью.

— Не надо, — тихо произнес Петр. — Я сам.

— Не спорьте. Вам несподручно, а я мигом.

С какой-то необычной торопливостью, словно Петр не дождется, уйдет, она развязала свой вещмешок, вынула из коробочки иголку с ниткой. Такой порывистой он видел Шуру впервые. И пока она была занята пуговицей, Петр с волнением и растерянностью глядел на румяное ее лицо, светлые волосы, выбившиеся из-под белой косынки.

Смущаясь его пристального взгляда, Шура тихо спросила:

— Ты чего на меня так смотришь?

— Какое лицо у тебя… Я раньше не замечал.

— Какое?

— Красивое.

— Не выдумывай, — хмуря брови, ответила Шура.

Петр взял руки девушки в свои ладони.

— Правда. Как душа твоя…

Шура опустила голову, но рук своих не отняла.

— Идите! Вы свободны, боец Корнилов.

Широко улыбаясь, Петр выпалил:

— Спасибо за службу, доктор. Здорово вы перевязки делаете, — и добавил: — Руки у вас золотые. За пуговицу тоже спасибо.

— Иди, — Шура махнула рукой. Счастливыми глазами смотрела она на Петра. — Будь осторожней там. Ты нужен здесь. Я буду ждать…

— Тогда я постараюсь поскорей вернуться, — ответил Петр и лукаво улыбнулся. — Чтобы вовремя сделать перевязку…

Когда хлопнула за Петром дверь, Шура, словно обессилев, присела на табуретку, откинулась к бревенчатой стене землянки, закрыла глаза и выдохнула слова, которые хотела и не могла сказать Петру:

— Милый. Обязательно вернись…

Обоз

Второй раз в Вышегоры гитлеровцы заявились лишь в феврале. Они приехали на двух фурах с высокими колесами. Солдаты согнали жителей в центр деревни, и рыжеусый фельдфебель объявил, что по приказу германского командования он будет проводить реквизицию продовольствия и теплых вещей для армии фюрера.

Солдаты разбились на группы: одни направились к колхозным амбарам, другие забегали по избам, принялись выгребать запасы у колхозников.

Фельдфебель сходил на конюшню, приказал конюху Макару запрячь трех лошадей в сани.

И когда гитлеровцы прошлись по деревне из конца в конец, все пять подвод были загружены реквизированным добром.

Все это произошло довольно быстро, и жители опомнились, когда обоз скрылся за околицей.

Хромой сторож Макар запыхался, пока доковылял до дома Корниловых. Вызвав из избы Сережкину мать, он сказал:

— Дело есть, Никаноровна. Послать надо Сергуньку к одному человеку.

— Не пущу. Не проси, Макар, не пущу, — всполошилась Екатерина Никаноровна.

— Да не за себя прошу, мать, не за свое добро. За общественное. Они вон коней колхозных увели.

Сережка выбежал на крыльцо и вопросительно посмотрел на конюха.

— Чувствуешь, мать, какой он у тебя смышленый, шустрый?

— То-то и оно… К тому же бедовый. Вот и боюсь отпускать.

— Никаноровна! Да это же совсем недалеко. Отпусти. Очень прошу тебя. Я лошадь ему дам.

— Далеко ли скакать-то? — спросил Сережка.

— На кордон. Леснику скажешь, мол, колхозное добро пограбили и обозом в пять подвод двинулись на Выселки, в сторону Оленино. Немцев всего пятнадцать, у всех карабины, а у фельдфебеля автомат. Понял?

— Еще как понял-то! — отозвался Сережка и покосился на мать.

Макар, глядя прямо в глаза Никаноровне, тихо, настойчиво сказал:

— Отпусти его, мать! Ведь если бы у меня был свой — я бы его послал.

Мать отвернулась и глухо проговорила:

— Иди. Только ты поосторожней, сынок.

— А то я не знаю! — ответил Сережка. — Я мигом.

Макар уже подготовил лошадь. Она стояла под навесом, жевала сено. Сережка с помощью конюха взгромоздился на нее и выехал со двора.

Дорога от большака к лесу переметена, по ней не поскачешь. Но в лесу, где всегда потише, лошадка перешла на рысь, и Сережка сразу почувствовал, как морозные струйки потекли за ворот шубейки, стали зябнуть щеки и коленки.

Мальчик очень обрадовался, когда за молодым ельником открылась широкая поляна, а на опушке — знакомый дом лесника.

Сережка спрыгнул с лошади, привязал ее к крыльцу. В сенцах Сережку встретил лесник. Он удивленно развел руками, насупленно буркнул:

— Откуда это ты, парень, примчался?

— Из деревни, — ответил Сережка.

— Кто послал? — настороженно оглядывая мальчика, спросил лесник.

— Конюх наш, дядя Макар, прислал. Скачи, говорит, Сергунька, и передай: немцы, мол, колхозное добро вывозят, у деревенских тоже все забрали. Целых пять подвод нагрузили.

— В какую сторону направились?

— На Выселки, по большаку.

— Значит, через лес поедут. Много их?

— Пятнадцать солдат с карабинами. А один с автоматом.

— А ты чей будешь?

— Корнилов я, Сережка. Мы с братом Петькой до войны к вам однажды заходили воды напиться. Помните? По грибы ходили. А вы нас еще молоком тогда поили.

— Не припомню что-то.

— Ну как же так, дядя Ефим? Вы тогда еще про папаньку моего расспрашивали и привет ему наказывали передать. Вы же его хорошо знали.

— А где же отец-то теперь твой?

— Воюет. На фронт его взяли. Да вы сами должны хорошо знать про то. Помните, когда приехал к нам в Вышегоры военком и призвал людей на войну, вы тоже провожали их из деревни до самого Белого. Я еще помню, как вы целый мешочек табаку дали мужикам на дорогу.

— Ишь, ты, пострел, запомнил что… Было такое. Значит, Корнилов ты?

— Он самый.

— Так. Отца твоего помню. Петра Корнилова знаю. Хороший парень. А вот тебя что-то запамятовал. Но, сдается мне, ты не выдумываешь ничего. И раз уж тебя послали — придется тебе самому старшому докладывать.

Лесник раскрыл дверь, крикнул в полутемную избу:

— Николай, поди-ка сюда.

В сенцы вышел паренек в телогрейке, подпоясанной ремнем, в шапке с алой партизанской лентой, пришитой наискосок. На плече у паренька висел карабин.

— Чего звали? — спросил он, внимательно оглядывая Сережку.

— Проводи-ка его к своим. Серьезное дело у него до старшого. Понял?

— Понял, — ответил парень. — Ну что, пошли!

Сережка хотел было отвязать свою лошадь, но Ефим остановил его:

— Коня-то ты, Сергунька, пока оставь у меня. Я погляжу за ним. Здесь у нас глушь да бездорожье. Так что только на своих двоих пройти можно.

Некоторое время Сережка молча следовал за пареньком и не отрывал глаза от карабина.

«Мне бы такой заиметь! — думал Сережка и от досады покусывал губы. — Я бы тоже ушел к партизанам».

В том, что паренек, сопровождавший его, был партизаном, Сережка догадался сразу, но когда углубились в заваленный снегом лес, он не вытерпел, спросил:

— Ты взаправду партизан?

— Взаправду.

— И давно?

— А тебе зачем?

— Как же ты в партизаны попал?

— Да очень просто. Написал заявление, отдал комиссару отряда, и меня приняли.

— А где же ты его, комиссара-то встретил?

— Как где? В своем сельсовете. Он к нам в деревню приходил, вместе с председателем звали наших ребят вступать в отряд. Ну я тогда вместе с другими и попросился.

— И тебя сразу зачислили в партизаны?

— А то разве нет? Сразу. По всем правилам зачислили. Мать сперва не отпускала, но потом обошлось. Уговорил.

— Вот здорово-то как! — воскликнул Сережка и, вздохнув, добавил: — Повезло тебе.

— Ничего особенного. Я так считаю, — возразил Коля Румянцев. — Сейчас все, кто умеет стрелять, должны против фашиста воевать.

— И тебе винтовку тоже сразу выдали?

— Не-е. Этот карабин мне уже потом один партизан подарил, когда себе немецкий автомат добыл.

— А тебе сколько лет?

— Пятнадцать, — солидно ответил Коля.

«Вот это да! — подумал Сережка. — Немного старше меня, а уже партизан».

— Ты из какой деревни? — помолчав, спросил Сережка.

— Из Григорьева.

— А я из Вышегор.

— Слыхал я про вашу деревню.

— А у меня брат тоже в партизанах, — сказал Сережка уже просто так, чтобы хоть чем-то утешить самого себя.

— Как зовут? — будто между прочим спросил Коля.

— Петр.

Коля остановился и с любопытством посмотрел на Сережку.

— Ты что, Корнилов?

— Ну да. Зовут меня Сережка.

— Вот оно что. Хороший у тебя брательник. Геройский.

— Откуда ты знаешь?

— Я-то уж знаю. Не раз вместе с ним на задания ходил.

— Поклянись! — выпалил Сережка.

— Еще чего не хватало… Что я пацан, что ли? Я уже комсомолец. — Коля Румянцев посмотрел на приунывшего Сережку и примирительно добавил: — Брат у тебя что надо! Недавно он всю группу спас. Прикрыл отход.

— А тебя как зовут? — поинтересовался Сережка.

— Румянцев я. Николай Иванович, — не без гордости ответил паренек.

— Коля, я тоже хочу в партизаны. Как думаешь, примут? — запальчиво произнес Сережка.

— Подрасти немного, — ответил Коля и прибавил шагу.

Не знал сопровождающий, что нрав у Сережки неуступчивый, что при случае, когда задевали его самолюбие, он мог постоять за себя, показать гордость и не унизиться перед заносчивым или дерзким противником. Но на этот раз Сережка промолчал, насупился и потому весь остальной путь не проронил ни слова. Не мог знать Румянцев и другого: этот парнишка был не из трусливых. Ведь не испугался же он фашистов, когда увидел их впервые в своем доме.

Час или больше шли они по зимнему тихому лесу. Узкая тропинка вела то через замерзшее болото, то вдоль оврага. Они перешли старую вырубку и оказались в партизанском отряде.

Румянцев провел Сережку мимо часового в командирскую землянку и представил его мужчине средних лет в военной гимнастерке, перетянутой портупеей.

— Товарищ командир, — доложил Румянцев, — этот парень из Вышегор. Послали его на кордон по важному делу. Мне было приказано доставить его к вам.

— Добро, — ответил командир. — Можете быть свободным.

Румянцев по-военному повернулся и вышел из землянки, оставив Сережку один на один со старшйм.

Командир вгляделся в Сережкино лицо, улыбнулся:

— А!.. Старый знакомый. Ну, здравствуй.

Андрюхин шагнул Сережке навстречу, протянул широкую ладонь и крепко пожал мальчику руку.

— Ну-ка садись, выкладывай, что привело тебя к нам. С чем пожаловал?

Сережка подробно рассказал о том, что произошло утром в деревне, и как провожал его на кордон конюх Макар.

— Ясно, — хмурясь сказал Андрюхин. Он задумался, молча заходил по землянке.

Сережка сидел тихо и с любопытством разглядывал скупую обстановку командирской землянки. Она выглядела очень уютной: у входа стояла железная печка, в углу нары на кольях, вбитых в землю, пол был устлан еловым лапником. Над нарами висел автомат, вещмешок, рядом шинель и кожаная планшетка.

— Так в какую сторону ушел обоз? — спросил наконец командир.

— На Выселки.

— Дорога там как? Хорошая?

— Не очень. Через торфяник.

— Сколько немцев?

— Пятнадцать с фельдфебелем. А вооружены карабинами, один автомат на всех.

— Ишь ты, запомнил, — улыбнулся Андрюхин. — Молодец. Как разведчик. И дальше так примечай.

Командир вынул из планшетки карту, расстелил на столе и стал водить карандашом по жилкам дорог. Не отрываясь от карты, сказал:

— Кликни-ка часового.

Сережка выскочил за дверь и тут же вернулся с партизаном, который стоял у входа в землянку.

— Срочно ко мне командиров взводов… Второго и третьего…

Часовой исчез за дверью.

Когда в землянку вошли командиры взводов, Андрюхин пригласил их взглянуть на карту. Изложив обстановку, командир тут же поставил боевую задачу:

— Из Вышегор на Выселки вышло пять подвод с награбленным фашистами колхозным добром. Охрана пятнадцать солдат, вооружены карабинами и один автомат. Приказываю вам, товарищ Ти-пугин, и вам, товарищ Баутин, до наступления сумерек выйти к окраине леса за торфяником. Вот сюда. — Андрюхин ткнул карандашом в карту. — Второму взводу замаскироваться, подпустить обоз вплотную и уничтожить фашистов. Третьему взводу приказываю блокировать возможный отход гитлеровцев на хутор. Засаду расположить на подъеме, здесь им не развернуться. Приказ понятен?

— Так точно, — отозвались в один голос Баутин и Типугин.

— Тогда выполняйте приказ. Патроны экономить. Бить точней. Я буду находиться в третьем взводе.

Пока Андрюхин разъяснял боевую задачу и отдавал приказание командирам взводов, Сережка стоял в сторонке, не сводя восхищенного взгляда с командира и, затая дыхание, слушал все, о чем говорили партизаны.

Когда командиры взводов ушли, Сережка набрался смелости и одним духом выпалил:

— Товарищ командир, дозвольте и мне пойти с партизанами. Я не струшу. Можно?

Андрюхин пристально посмотрел на мальчика, брови его сошлись. Щелкнув кнопкой планшетки, он сказал строго, как отрезал:

— Нельзя.

Обоз продвигался медленно. Дорога была неровная, в кочках и колдобинах.

Немцы сидели на подводах и санях с поднятыми воротниками шинелей, натянув на уши пилотки, поверх которых были повязаны платки. Они негромко переговаривались и настороженно поглядывали по сторонам, на приближающийся лес. Он надвигался темной хмурой стеной, молчаливый, таинственный.

Когда подводы приблизились к опушке, фельдфебель послал двух солдат вперед, двое отстали и пошли следом, прикрывая обоз.

Партизаны залегли вдоль дороги в глубине лесного острова, который отделял одно поле от другого. Время тянулось томительно, мороз основательно пробрал лежавших в снегу людей.

Но вот прибежал наблюдатель из третьего взвода.

— Идут! — доложил он командиру. — Хутор прошли.

— К бою! — скомандовал Типугин.

В ответ на его слова защелкали затворы винтовок и автоматов.

На подъеме немцы слезли с подвод, подталкивали их в гору, погоняли лошадей. Обоз втянулся в лес.

Прицельный огонь партизан сразу свалил половину гитлеровцев. Оставшиеся в живых не успели сообразить, что произошло, как раздался второй залп, застрочили автоматы. Только один гитлеровец залег за фурой. Поняв, откуда бьют партизаны, он открыл огонь по ближайшим кустам. Видя свою обреченность, фельдфебель отстреливался яростно и все время орал что-то, видимо ругался. Когда кончились патроны, он отшвырнул автомат, выхватил гранаты, одну за другой, кинул в кусты, а сам, прячась за подводы, кинулся назад.

Вслед ему прогремел одиночный выстрел, и фельдфебель рухнул в снег.

Партизаны вышли из засады. Догнали подводы, повернули назад. Убитых гитлеровцев отволокли в лес, собрали трофеи в последнюю повозку и двинулись в отряд.

Партизанская школа

Летом сорок второго года старший брат привел Сережку в партизанский отряд. Дома у Петра с матерью был долгий разговор. Екатерина Никаноровна сперва никак не хотела отпускать от себя меньшего сына: все сомневалась и колебалась. Но, узнав от Петра, что фашисты стали забирать по деревням не только парней и девчат, но даже детей и угонять их в Германию, скрепя сердце, согласилась.

Сережка быстро освоился в отряде. Мальчика все полюбили за живость нрава, старание и умение выполнять работу наравне со взрослыми. Ему сшили аккуратную гимнастерочку, выдали брезентовый ремень с подсумком, в котором лежали настоящие патроны в обоймах. Он приколол на фуражку звездочку, ту, которую подарил ему раненый красноармеец. Но главным событием для Сережки было то, что сам командир отряда вручил ему настоящий боевой карабин, и он с оружием в руках принял перед строем третьего взвода партизанскую клятву и подписался под ней.

Счастливый ходил он по лесному партизанскому лагерю и первое время то и дело расправлял под ремешком складки на гимнастерке с белым подворотничком.

Завидя идущего навстречу командира или партизана, которые все были намного старше его, он приосанивался, распрямлял плечи и лихо вскидывал к виску ладошку, приветствуя по-военному.

Он усердно изучал оружие. Знал, из каких частей состоит карабин, винтовка, автомат и пистолет. Умел правильно вложить запал в гранату и поставить ее на боевой взвод. Всему этому его научил брат Петр и другие партизаны. Вот только к пулеметам и миномету, которые имелись в отряде, его не подпускали. Но Сережка особо и не расстраивался. Он подолгу возился со своим карабином, заботливо протирал его тряпочкой, смазывал.

Часто он уходил на край поляны и там, прицепив на сук мишень с темным кружком посередине, залегал метрах в двадцати от нее, старательно прицеливался, подводил мушку и прорезь прицела под черный кружок, затаивал дыхание и плавно нажимал на спусковой крючок. Патронов в патронник он, конечно, не клал. Но после каждого сухого металлического щелчка передергивал затвор и вновь прицеливался. Так он тренировался, чтобы твердо держать оружие. Вскоре Сережка добился того, что карабин совершенно перестал подрагивать в его руках.

Военной подготовкой мальчик занимался с удовольствием, а вот дело, к которому его приставили, было ему прямо не по душе.

В партизанский отряд его приняли по всем правилам; как и брат Петр, он числился в третьем взводе и сперва думал, что, как и все, будет участвовать в боевых действиях против фашистов, ходить в разведку и взрывать вражеские эшелоны и машины. Но вместо этого ему приходилось работать на кухне и помогать поварихе тете Даше мыть посуду, чистить картофель, колоть дрова и носить воду. Горько было на душе у Сережки. Он замкнулся, ходил хмурый и часто просил брата поговорить с командиром, чтобы и его взяли на настоящее боевое дело.

Петр сначала отнекивался, потом обещал поговорить, но все как-то неопределенно. И когда Сережка потерял всякую надежду на помощь брата, то решил сам при удобном случае попросить командира. Случай такой ему вскоре представился.

Однажды утром, когда брат с группой партизан ушел в разведку, Сережка направился на кухню выполнять свой «наряд». Погода стояла ненастная, и настроение у Сережки было тоже неважное. Лес шумел, моросил дождь.

Сережка бегал с ведром к роднику, носил воду и заливал в большой котел, а сам думал, как бы подойти к командиру, поговорить с ним.

А командир точно угадал Сережкино желание — сам пришел на кухню. Увидев Андрюхина, Сережка поставил ведра на землю, поприветствовал командира.

— Как дела, товарищ Корнилов? — спросил Андрюхин.

Сам того не ожидая, Сережка храбро ответил:

— По-всякому, товарищ командир.

— Это как понимать? — удивился Андрюхин.'—Хорошо или плохо?

— Да уж не знаю, как вам сказать. Надоело мне, товарищ командир, при кухне находиться, — еще больше осмелев, сказал Сережка.

— Так, так, — озадаченно произнес Андрюхин. — Что же это получается? Ты, товарищ Корнилов, боец? Боец. И вот представь, что кто-то из партизан говорит: «Надоело пулемет таскать, он тяжелый». Подумай, кто же будет тогда воевать, сумеем ли мы фашиста разбить?

Сережка растерялся, смотрел на командира и хлопал глазами, а затем, широко улыбаясь, возразил:

— Не-ет, так ни один партизан не скажет.

— Но ты сам только что сказал «надоело».

— Да ведь я же про кухню, — стал оправдываться Сережка. — Я тоже воевать хочу, а мной повариха командует. Пошлите меня, я любое задание выполню. Честное слово.

— У каждого бойца отряда есть свои обязанности, товарищ Корнилов, — строго сказал Андрюхин. — Запомни это. Кто будет помогать тете Даше? То-то же… У тебя в школе какая отметка по дисциплине была?

— Хорошая.

— А у нас здесь должна быть дисциплина железная, боец Корнилов. Так что все приказы начальника хозвзвода Скачкова и тети Даши выполняй без разговоров. Понял?

— Слушаюсь!

— А дело настоящее тебе будет. И даже скоро.

Командир хотел было уйти, но, вспомнив о чем-то, улыбнулся и сказал:

— Добрую кашу, между прочим, вы с Дарьей Михайловной варите. Всем нравится. Вкусная.

— Сала маловато, товарищ командир, — ответил Сережка.

— Это точно. Маловато. Докладывал мне про то Александр Владимирович Скачков. Придется экономить.

— Потерпим, — согласился Сережка.

В тот же день в землянку третьего взвода пришел боец Полетайкин, принес газету «Красная звезда». Он повесил свой автомат при входе, сел за стол и подозвал Сережку.

— На-ка вот газету, дружок. Учиться партизанской грамоте будешь. Комиссар Гордеев приказал. Ты в каком классе до войны учился?

— В пятом.

— Значит, будешь учиться за шестой класс.

— А я, между прочим, сюда не учиться пришел, — возразил Сережка.

— А чего же ты собрался делать?

— С фашистами воевать.

— Отставить разговоры. На это для тебя еще приказа не вышло. А есть приказ учить тебя грамоте. Приказ не обсуждают. Я тоже вот сюда пришел, чтобы воевать, а мне приказали заняться с тобой. Так что бери газету и читай.

— А в школе по настоящим учебникам учатся, а не по газетам.

— А где ж его взять настоящий учебник? У вас как учебник-то назывался?

— «Родная речь».

— Ничего. Газета тоже сойдет. В ней тоже родная речь.

— Чего читать?

— Чего? Ну хотя бы вот это, — Полетайкин ткнул пальцем в статью с крупным заголовком. — Читай.

Сережка нехотя взял газету, развернул, его внимание привлекли иллюстрации, и он принялся их рассматривать.

— Ты почему не слушаешься? — теряя терпение, повысил голос Полетайкин.

Сережка откашлялся и громко на всю землянку ломким голосом выкрикнул:

— От Советского информбюро! Утреннее сообщение. Семнадцатого июля сорок второго года…

— Молодец! — похвалил Полетайкин. — Хорошо, елки-каталки! Давай дальше.

Партизаны, которые в это время занимались своими делами, услышав Сережкин голос, обступили чтеца.

— В течение ночи на семнадцатое июля, — продолжал Сережка, — наши войска вели бои с противником в районе Воронежа.

На других участках фронта существенных изменений не произошло.

— Молодцы, елки-каталки! — одобрительно произнес Поле-тайкин. — Дуй дальше, Сергунька.

— Не Сергунька, а боец Корнилов, — насупясь, возразил Сережка. — И потом, в настоящей школе учителям не положено так выражаться.

В землянке грохнул взрыв смеха. А Николай Румянцев, стоящий сзади Полетайкина, не упустил случая, съязвил:

— Ты его, Сереж, поучи. Учителя своего. А то он дюже грамотный. Научит какой-нито неродной речи, что потом родная мать ремнем не разучит.

— Румянцев, прикуси язык, — цыкнул Полетайкин, а обратись к Сережке, приложил руку к груди: — Эх, милый ты мой! Извини! Это я от полноты радости. Катай дальше.

Сережка, чувствуя, что его чтение всех захватило и все партизаны слушают его с большим интересом, все так же громким голосом продолжал читать:

— На одном из участков полк вражеской пехоты атаковал нашу часть. Наши бойцы подпустили гитлеровцев на близкое расстояние, а затем открыли огонь из минометов, пулеметов и винтовок. Потеряв свыше восьмисот человек, противник отступил. Преследуя немцев, наши танки ворвались в населенный пункт, уничтожили две артиллерийские батареи, семь станковых пулеметов, три бронемашины и истребили свыше двухсот гитлеровцев.

— Молодец, Корнилов… Грамотно читаешь. Ставлю тебе хорошо, — довольный собой, бодро сказал Полетайкин.

В это время в землянку вошел Гордеев. Он присел у входа и молча стал слушать.

Полетайкин достал кисет, свернул козью ножку и с наслаждением закурил — серо-синяя струйка дыма поднялась над ним.

— А в школе, между прочим, курить воспрещается, — отмахиваясь от дыма, наставительно сказал Сережка.

И вновь на его слова партизаны отозвались дружным хохотом, а Николай Румянцев вставил:

— Так его, Сереж. Поучи учителя, как себя в школе вести надо.

— Ты уж не обижайся, сынок, — сказал Полетайкин. — Это я от волнения, что вот и наши промеж глаз фашисту хряснули. По всему видно. А смолить я покуда не стану. Погожу. Читай дальше.

— Калининский фронт. Семнадцатое июля, — продолжал читать Сережка. — По телефону. От наш. корр. — Тут он споткнулся, вопросительно посмотрел на Полетайкина. — Что такое «наш. корр.»?

Но Полетайкин и сам не знал, из затруднения обоих вывел Гордеев.

— Это сокращенно: от нашего корреспондента, ну, того, кто пишет в газету. Понял?

Сережка кивнул в ответ и снова принялся за чтение.

— Группа партизан из отряда «Смерть фашизму» совершила ряд смелых налетов на железные дороги. В одном из оккупированных районов Калининской области на участке между двумя крупными населенными пунктами партизаны заминировали железнодорожное полотно. Вскоре показался эшелон с немецкими солдатами и офицерами. Он наскочил на мины. Раздалось несколько взрывов, и поезд слетел под откос. Разбиты паровоз и двадцать один вагон. Уничтожено более четырехсот фашистов. На этом же участке через несколько минут наскочил на мины еще один вражеский эшелон с военным грузом. Шедший навстречу подорвавшимся эшелонам ремонтно-восстановительный поезд партизаны тоже пустили под откос.

— Да это же о наших ребятах написано! — Партизаны зашумели, взволнованно обсуждая услышанную новость, а Полетайкин, прижав к себе Сережку, произнес с чувством:

— Вот это работа! В самой Москве знают о сергеевской группе, раз в «Красной звезде» пропечатали.

— Нет, не правда, — возразил Сережка, — Тут написано из отряда «Смерть фашизму».

— Так то в начале сказано, — пояснил Полетайкин. — А следом идет о наших ребятах, они состав из четырех вагонов подорвали… Ну что там еще интересного нашел?

— Сейчас прочитаю стихотворение, — Сережка откашлялся, и снова в землянке зазвучал его звонкий голос:

Если дорог тебе твой дом,

Где ты русским выкормлен был,

Под бревенчатым потолком

Тихо, в люльке качаясь, плыл.

После первого четверостишья в землянке стало до того тихо, что в паузах, когда Сережка останавливался, чтобы перевести дух, было слышно шумное дыхание Полетайкина. А когда Сережка дочитал последние строки, Полетайкин, растроганный и довольный, хлопнул ладонью по столу:

— Молодец, Корнилов! И за стих ставлю тебе «хорошо». Приказываю выучить его наизусть. Потом доложить мне. Все. На сегодня урок окончен.

— Нет, товарищ Полетайкин, — комиссар вышел на середину землянки. — Урок мы немного продолжим. К тому, что прочитал боец Сергей Корнилов, я хочу добавить следующее: радоваться нам еще рановато. Враг силен. В эти самые дни гитлеровцы рвутся к Волге, на Кавказ. Наши войска ведут упорные оборонительные бои с противником под Воронежем. Почему пока перевес на стороне врага?.. Да потому, что почти вся порабощенная фашистами Европа работает на них. Но это, товарищи, явление временное. Мы знаем, что эвакуированные на восток страны заводы набирают мощь. Красная Армия получает все больше танков и самолетов, победа будет за нами. И чтобы приблизить ее, мы тоже должны усилить свои удары по фашистам. Понятно?

— Ясно, товарищ комиссар, — нестройным хором ответили партизаны. — Будем драться до победы.

Выход из окружения

Жаль было Андрюхину покидать обжитую базу в лесах под Белым, но пришлось: гитлеровцы все жестче затягивали кольцо вокруг партизанского отряда.

А началось это так.

Наблюдательный пост, где дежурил Петр Корнилов, был оборудован на огромной ели. Таких постов вокруг базы было несколько, так что в светлое время суток партизаны держали под контролем и деревни, и многие пролегающие в стороне дороги.

Сначала Петр увидел в бинокль далеко на дороге машины. Они двигались со стороны Заболотья. Он насчитал более десяти грузовиков. По мере приближения колонны Петр разглядел и солдат, сидевших в кузовах, и орудия на прицепе.

Спрятав бинокль в футляр, Петр быстро опустился на землю и опрометью кинулся в расположение отряда. Запыхавшийся влетел в штабную землянку.

— Товарищ командир! — еле переводя дух, доложил он. — Немцы на машинах в нашу сторону едут.

— Много? — спросил Андрюхин.

— Двенадцать машин насчитал, пушки на прицепе.

Вскоре донесения о приближении карателей поступили и с других наблюдательных постов.

Андрюхин поднял отряд в ружье и приказал всем взводам занять круговую оборону в траншеях и ячейках, которые были отрыты по склонам холмов еще в начале создания базы.

Лагерь сразу пришел в движение. Партизаны разобрали оружие, боеприпасы и поспешили занять позиции, от которых в глубь леса лучами расходились заранее прорубленные просеки.

Андрюхин, Гордеев и Павлов обошли залегших бойцов, проверили готовность каждого взвода, маскировку.

Фашисты не знали точного места расположения отряда и потому сперва шли спокойно, в полный рост.

Первый залп партизан ошеломил противника. Пулеметный огонь прижал карателей к земле, они стали отползать, прятаться за деревья. Но враг быстро оправился и ответил яростным огнем из автоматов.

Постепенно огонь поутих, и тогда стали слышны отдельные выкрики немцев: видимо, их командиры отдавали какие-то приказания своим солдатам.

Пользуясь численным превосходством, гитлеровцы обошли базу с трех сторон и, преодолевая лесные завалы, под огнем щорсовцев медленно, но упорно стали продвигаться к обороняемому участку. Теперь только узкий перешеек в южной заболоченной низине оставался не занятым немцами.

Фашисты шесть раз кидались в атаки, пытаясь любой ценой прорвать оборону партизан, но безуспешно — щорсовцы держались стойко, хотя они тоже несли немалые потери.

База партизан находилась на возвышенном участке. Позиции заслона располагались по верху холмов и потому партизаны имели лучший обзор. Фашистам же каждый раз приходилось наступать снизу, а это давало щорсовцам преимущество, и они разили врага уверенно, метко.

Но к исходу дня партизаны оказались в критическом положении. Артиллерия и минометы врага начали обстрел позиций заслона. Каратели опять бросились в атаку. Пулеметный и автоматный огонь не смог сдержать натиск фашистов, и тогда партизаны, пустив в ход гранаты, контратаковали прорвавшуюся группу противника. Третий взвод, поднятый Баутиным, схлестнулся в рукопашной с фашистами, часть их была уничтожена, остальные бежали. После этой неудачи гитлеровцы больше не стали предпринимать никаких действий, видно, решили подтянуть новые силы и на другой день покончить с партизанским отрядом.

Второму взводу было трудней остановить врага. Измотанные атаками партизаны к концу дня уже не смогли удержать противника. Цепь сильно поредела. Но даже раненые оставались в окопах и продолжали вести бой. И все же к вечеру второму взводу пришлось отойти на новый рубеж в глубь леса, почти к самим землянкам.

Низкое солнце просвечивало задымленный лес, клонилось к закату. Когда стало смеркаться, фашисты прекратили атаки.

Андрюхин вызвал командиров на совещание. Выслушав доклады о потерях и наличии боеприпасов, он отдал приказ — с наступлением темноты всем бесшумно сняться с занимаемых позиций и собраться у штаба.

Отдавая приказ об отходе, Андрюхин внешне был спокоен, хотя на сердце у него было тяжело: большого усилия стоило командиру не выдать своих чувств. Но, помня, что противник превосходит их в силе, он не имел права рисковать и, чтобы сохранить отряд для дальнейшей борьбы, обязан был вывести людей из окружения в новый район.

Уходить предстояло на юг, через ту самую топь, через которую, как знал командир, хотя и с трудом, но можно пройти. Знал потому, что этот пятикилометровый участок был еще весной разведан партизанами, и труднопроходимые места они тщательно загатили. Партизанские разведчики не раз пользовались этой дорогой.

Похоронив невдалеке от землянок павших в бою товарищей и замаскировав дерном могилы, партизаны молча покинули базу. Головным шел взвод Типугина. Ему был дан приказ: в случае встречи с фашистами — пробивать путь для всего отряда. За вторым, типугинским, взводом — в нем находился и комиссар Гордеев — двигались подводы с ранеными, имуществом отряда, а следом — первый взвод. Замыкал отряд третий, баутинский, взвод. Андрюхин уходил последним с этим молодежным взводом, которому была поставлена задача прикрывать отряд.

Всю ночь без отдыха, лишь с короткими остановками отряд продвигался на юго-запад. Он уходил в Холм-Жарковский район. За ночь прошли более двадцати километров. И весь следующий день щорсовцы провели на марше. В полдень форсировали неширокую реку Неча, к вечеру — исток Лосьмянки, и, обойдя стороной деревню Демяхи, уже были на границе Батуринского района.

Партизаны шли по открытой, холмистой, с редкими перелесками местности. Когда впереди показался густой смешанный лес, который широкой полосой протянулся до горизонта, Андрюхин через связных отдал приказание прибавить шагу.

Прошло около часа, и вот уже совсем близко спасительный лес, каких-то полторы — две сотни метров. Партизаны повеселели. «Ушли!» — думали все. Но радость их была преждевременной: со стороны деревни Демяхи показалась цепь немцев. Они обходили отряд справа, стремясь отрезать партизан от леса.

Андрюхин — он ехал верхом на коне — первым заметил гитлеровцев. Поняв замысел врага, он крикнул командиру третьего взвода:

— Баутин, бегом со взводом на правый фланг. Прикрыть отход! Не подпускай фрицев к дороге!

— Есть! — отозвался Баутин. — Взвод, за мной!

Обогнав колонну, бойцы рванулись наперерез фашистам.

Из головы колонны прибежал черноусый Казанцев, связной Гордеева. Он передал командиру вопрос комиссара: «Не требуется ли помощь?»

— Третий взвод сам справится с задачей, — ответил Андрюхин. — Передай комиссару, чтобы ускорили движение.

А партизаны, поняв обстановку, уже сами спешили уйти с открытого поля. Вскоре вся колонна, кроме баутинского взвода, втянулась в лес.

Третий взвод успел выдвинуться вперед, залечь вдоль дороги.

Подпустив гитлеровцев поближе, бойцы дружно ударили по ним из автоматов.

Гитлеровцы залегли и тоже ответили огнем. Они попытались обойти партизан, но Баутин зорко следил за маневрами противника, посылал бойцов на угрожаемый фланг, и те отгоняли фашистов гранатами.

Полетайкин находился поблизости от Петра Корнилова. Лежа в канаве, он наблюдал за тем, что творится от него справа и слева. Он-то и заметил какую-то группу людей, неожиданно появившуюся со стороны леса. Полетайкин только успел разглядеть одного в немецком кителе.

— Корнилов! — крикнул он Петру. — Немцы слева! Передай Баутину.

— Откуда?

— Вон они. Из леса выскочили.

— Много?

— С десяток.

Корнилов передал по цепи Баутину о возникшей новой опасности, а сам пополз навстречу предполагаемому противнику. Полетайкин и Веселов последовали за ним. Они ожидали, что вот-вот по ним ударят из автоматов, но этого не произошло. Наоборот, к их удивлению, невесть откуда взявшаяся странная группа открыла шквальный огонь по карателям. Незнакомые бойцы держались спокойно, стреляли короткими очередями. Петр успел подумать, что эти ребята не просто ведут бой, а выполняют привычную работу.

— Ура! — крикнул Полетайкин, вскочил на ноги, но тут же грузно опустился.

— Учись, дядя, как работать надо! — отозвался Петр.

— Без меня, Петя, поработай, — простонав, ответил Полетайкин.

— Ты что? — удивленно спросил Петр, подползая к Полетай-кину. — Куда тебя?

— В ногу. Выше колена.

— Держись! — выкрикнул Петр и, повернувшись лицом к немцам, лежащим в поле, застрочил по ним из своего трофейного шмайсера.

На левом фланге человек в немецком кителе, положив ручной пулемет на сук березки, стоя бил по фашистам. Гитлеровцы не выдержали, стали отползать, а затем побежали назад.

Баутин поднялся во весь рост и громко крикнул:

— Взвод! За мной, вперед!

Партизаны с криком «Ура!» бросились за ним, стреляя на ходу. Незнакомые бойцы тоже поднялись. Фашисты в панике отступили.

Собрав трофеи, партизаны вернулись к дороге, где встретились с теми, кто выручил их в бою. Бойцы баутинского взвода с удивлением разглядывали незнакомых людей, вооруженных немецкими автоматами и карабинами. На фуражках, пилотках и шапках у них тоже были пришиты красные ленточки. Да и одеждой они не выделялись. Только один из них, худощавый среднего роста блондин, был в немецком кителе без погон. На груди у него висел ручной пулемет.

— Откуда вы взялись, братцы? — спросил Баутин.

— Из леса, вестимо, — ответил невысокий курносый паренек.

Партизаны весело рассмеялись.

— Это ясно, что из леса, — сказал Баутин, когда смех утих. — Но кто вы? Ну, вот тот, например, что в немецком кителе?

— Я — Федор, — ответил паренек и, кивнув в сторону партизана с ручным пулеметом, добавил: —А он Иван Иванович будет. Ясно?

— Ничего не ясно. Мне это ничего не говорит, — Баутин нахмурился: он понял, кто перед ним, но затеянная игра все же задевала его самолюбие.

А Петр тем временем сбегал к кусту, где лежал Полетайкин, помог ему подняться. Полетайкин шел сильно прихрамывая. Он сжимал рукой левую ногу. Пальцы и брючина были в крови.

И тут к нему подошла незнакомая девушка с санитарной сумкой. Она разрезала брючину ножницами, наложила тугую повязку на рану.

Полетайкин встал, протянул девушке руку, сказал:

— Спасибо, дочка! Знаешь свое дело. Тебя как звать-то?

— Люба, — ответила девушка и махнула рукой. — А благодарить-то не за что.

— Все-таки откуда вы взялись? — обратился Баутин к пожилому партизану, который, как предполагал он, был командиром этой группы. — Чего здесь делалй?

— Своим делом занимались. Откуда мы? Вы, кажется, тоже туда путь держите. Так нам по пути. Идем догонять ваших…

— Верно, — согласился Баутин. — Пора. А как вас зовут? — обернулся он ко второй девушке с автоматом.

— Познакомиться хотите? — улыбнулась девушка. — Имени не скажу. Рано пока. Может, потом и узнаете, а по фамилии я — Федорова. Если свататься придешь — ищи по деревням Федоровых. На Смоленщине их не сосчитать.

Она засмеялась, а с нею и все партизаны.

Баутин слегка смутился и, обращаясь к незнакомым бойцам, сказал:

— Спасибо вам, ребята, за выручку. Мы запомним. И в долгу не останемся.

Он повернулся к своим товарищам и скомандовал:

— Взвод! За мной, шагом марш!

Вот так летом сорок второго года произошла встреча партизан из отряда имени Щорса с группой из другого партизанского отряда, который назывался «Смерть фашизму».

Вскоре третий взвод догнал свой отряд. Щорсовцы все дальше и дальше уходили на юг, в Смоленскую область.

Им было по семнадцать

Вскоре после выхода из окружения, когда партизаны еще не успели как следует обжиться на новом месте, в одну из ночей наблюдатели, высланные Андрюхиным следить за движением противника по большаку в сторону фронта, принесли неожиданное донесение. Партизаны доложили следующее: только что проследовала в северном направлении колонна немецких танков в количестве тридцати машин, которые шли с открытыми люками и с зажженными маскировочными фарами. Командиры машин стояли в люках, следили за движением и, видимо, переговаривались по радио, хотя за шумом моторов и лязгом гусениц партизаны голосов не слышали.

Андрюхин приказал бойцам вернуться на свой пост и продолжать вести наблюдение за дорогой, а сам, раскрыв планшетку, осветил карманным фонариком карту, внимательно изучил направление дороги. Тонкая красная жилка змейкой тянулась на север, к Ржеву.

«Вот оно что, — тихо проговорил Андрюхин. — Ясно. На Калининский фронт подтягивают свежие силы».

Он закрыл планшетку и, с силой нажав, щелкнул кнопкой. Погасив фонарик, выбрался из шалаша.

В лесу было темно, холодно и неуютно. Партизаны спали в наспех построенных шалашах. Костров не разводили. Андрюхин прошел к шалашу, в котором устроились на ночлег Смирнов и Гордеев, разбудил обоих.

Он коротко рассказал им о полученном донесении и, обращаясь к начальнику разведки Смирнову, спросил:

— Что думаешь о таких новостях, Николай Михайлович?

— Надо точно установить, что за часть, выяснить, куда передвигается, и доложить немедленно командованию, — ответил Смирнов.

— Верно. И я так думаю. Эту колонну мы не имеем права выпускать из глаз. Кого пошлешь?

— Николая, моего помощника, Сергея Соловьева и сам пойду.

— Самому, что обязательно надо? — недовольно спросил Андрюхин.

— Да, обязательно. Ребята, может, и справятся, только поверь мне, сейчас за это дело я больше всех в ответе. Такие сведения я не могу потерять из-за какой-нибудь случайности. А ведь всякое может произойти. Хочешь ли ты этого или не хочешь, идти мне самому с ними надо. Ребята они еще слишком молодые.

— Он правильно рассуждает, — вставил свое слово Гордеев.

— Все ясно, ты прав, — согласился Андрюхин и, взглянув на часы, добавил: — Иди, Николай Михайлович. И сразу же. Не тяни время на сборы.

Три разведчика не мешкая вышли с базы.

Дорога, по которой прошли немецкие танки, обтекала лес слева, а затем круто сворачивала вправо, уходя дальше, в Калининский район.

Смирнов, уточнив с Андрюхиным предполагаемый маршрут движения вражеской танковой колонны, повел своих разведчиков не прямо к дороге, а по тропе, наискосок через лес, стремясь срезать угол, чтобы сэкономить время и настигнуть танки еще в пути. И хотя выбранный путь был порядочный, примерно километров пятнадцать, он все же давал разведчикам немалое преимущество.

Всю ночь до рассвета они шли быстрым шагом без привалов. Уже под утро партизаны вышли из леса на большак, прислушались. Никаких признаков танков.

Зато на самой дороге, все еще темной от недавнего дождя, четко обозначились две широкие колеи — следы от гусениц.

— Прошли гады! — в сердцах сплюнул Смирнов. — Когда же они успели проскочить?

— С чего вы решили, товарищ командир? — спросил Соловьев.

— Вон следы от гусениц, видишь? Свеженькие. По всему видно, недавно прошли, с час тому назад.

— Что теперь делать будем, товарищ командир? — вмешался в разговор Николай и выжидающе посмотрел на Смирнова.

— Догнать их надо. Где бы они ни оказались, обязательно догнать. Другого выхода нет у нас. Если не успеем предупредить командование Красной Армии, они, гады, такое напахать могут, что нам потом никто не простит промашки. Да и сам я себе ни в жизнь не прощу.

— Что верно, то верно, — согласился Соловьев. — Как пойдем? По дороге?

— Ни в коем случае, — возразил Смирнов. — Пойдем стороной. Вон там, за теми кустами. Какое ни какое, а все-таки укрытие.

Скрываясь за кустами, разведчики направились параллельно дороге. Смирнов принимал все меры предосторожности, чтобы не быть случайно обнаруженными гитлеровцами. Но пока все вокруг было тихо, безлюдно, и полдня они шли спокойно. Один лишь раз на подходе к какой-то деревне они услышали шум приближающейся машины. Разведчики залегли. Смирнов вскинул к глазам бинокль и ясно увидел приближающийся пятнисто размалеванный немецкий грузовик, в кузове которого плотно сидели гитлеровцы.

— Ну что там? — спросил Соловьев.

— Эсэсовцы. Лежать тихо. Пусть проскочат.

Когда машина скрылась из виду, они встали и, опять скрываясь за кустами, пошли вдоль дороги. Не доходя до деревни, залегли и стали наблюдать. Смирнов внимательно разглядывал в бинокль каждый дом и всю улицу, по сторонам которой под ветлами стояли немецкие танки с белыми крестами на боковой броне, мотоциклы.'

Около танков копошились фашисты. Смирнов отчетливо видел их — все немцы были в черных кителях.

— Эсэсовцы, — произнес Смирнов, не прекращая наблюдения.

Он дважды пересчитал танки: их было ровно тридцать.

— Что за танки? — спросил Соловьев.

— Средние.

— Откуда вы знаете?

— По каткам видно. У ихних средних танков по восемь малых катков внизу и по четыре сверху. Кроме того, на башке нахлобушка, вроде перевернутой кастрюли. Так что все верно. Наблюдатели наши точно Андрюхину доложили. Ну, а теперь обойдем деревню, поглядим с другой стороны. Может, повезет — не побрезгуем «язычком». Сгодится. — Николай и Сергей молча кивнули, соглашаясь с командиром.

Они отползли от кустов в поле и скрытно обошли деревню. Километрах в трех от нее залегли на опушке, поближе к дороге.

Лежать пришлось долго. Партизаны проголодались. Смирнов разрешил парням пожевать черствого хлеба, испеченного наполовину с льняным семенем. Сергей Соловьев спросил командира:

— А что это фашисты в деревне остановились?

— Ночью пойдут. Видишь танки под ветлы попрятали, чтобы с воздуха разведка не обнаружила. Хитро передвигаются.

— А деревня прямо как наша, — сказал Николай, разгрызая твердую корку хлеба.

— С чего это ты взял? — поинтересовался Сергей.

— Да крайняя изба на правой стороне в точности как у моей знакомой…

— Это какой же знакомой?

— Моей сестренки подружки.

— Значит, твоей ухажерки?

— Да не-ет. Просто дружили. Она такая строгая девушка. А дом у них точно как тот. Только за домом сад. Яблок у них всегда полно.

— Ты в том саду и целовался с ней? — усмехнулся Сергей.

— Всего один раз. И то как-то случайно. Вечером из родника вместе воду пили. Ну я и поцеловал, а она ух как рассердилась. Неделю не разговаривала.

— Почему?

— Я ж тебе сказал: строгая. Комсоргом она у нас была.

— Сколько же тебе тогда лет было?

— Шестнадцать, — ничуть не смутившись, ответил Николай.

— Да, стаж у тебя порядочный. Три года комсомольского и два года любви. А я вот к девчонкам и подойти стеснялся. До войны и в комсомол не успел вступить.

Смирнов, молча слушавший их разговор, улыбнулся:

— Ничего, Сергей. Не горюй. Вернемся в отряд, напишу тебе рекомендацию. Так что можешь считать себя комсомольцем. А сейчас кончайте разговоры. Продолжайте вести наблюдение.

Остаток дня они провели в молчаливом тревожном ожидании. Но за это время по дороге никто не проехал, и только вечером со стороны деревни показался мотоцикл с коляской, в котором ехали два гитлеровца в черных блестящих плащах.

— Сергей и ты Николай, бейте по водителю, — приказал Смирнов. — А я беру того, что в люльке.

Разведчики вскинули автоматы, и лишь только немцы поравнялись с ними, одновременно ударили по мотоциклисту за рулем. Вскинул руки водитель, свалился на дорогу. Мотоцикл понесло в сторону. Он нырнул в кювет и перевернулся.

Из-под люльки выкарабкался второй гитлеровец. Спрятавшись за колесо, которое все еще продолжало вертеться, фашист стал отстреливаться.

Разведчики ударили тремя короткими очередями чуть ниже крутящегося колеса, и тут же ответные вспышки огня оборвались.

— За мной! — скомандовал Смирнов поднимаясь.

Вытащив из люльки квадратный ранец, обтянутый рыжей шкурой, прихватив шмайсеры и документы убитых, разведчики побежали к лесу. А из деревни к месту перестрелки уже мчались гитлеровцы на нескольких мотоциклах.

— Скорей! Не отставать! — торопил Смирнов парней.

Долго они бежали перелесками, а погоня все не прекращалась. Уже совсем стемнело. Немцы то и дело кидали в небо осветительные ракеты и стреляли вслепую по лесу. Пули свистели справа, слева и над головой разведчиков.

Неожиданно лесок кончился, впереди открылся широкий овраг. Разведчики сбежали вниз, а потом, задыхаясь, с трудом поднялись на другой пологий его край. Они только одолели подъем, как над их головами с шипением взвились ракеты.

Три фигуры партизан были видны далеко. Немцы сразу застрочили по ним из автоматов.

Николай, бежавший слева от Соловьева, вдруг вздрогнул, будто споткнулся, сделал шаг, другой и рухнул на землю. И тут же сильно ударило самого Смирнова — в грудь и руку. Он затоптался на месте, пытаясь повернуться и ответить врагам своим огнем. Но вдруг и Соловьев стал падать. Командир пытался удержать его, но не смог — руки непослушно скользнули вниз.

Потеряв сознание, Смирнов уже не слышал той яростной стрельбы, которая вспыхнула несколькими минутами позже, после того, как их подкосили вражеские пули.

Очнулся Смирнов на второй день. Левое плечо и грудь — в бинтах, рука выше локтя — тоже. К нему подошел человек в белом халате.

— Где я? — спросил Смирнов.

— Лежите спокойно. Вы в медсанбате. Теперь уже не опасно.

Смирнов обвел взглядом просторную избу. Кроме него, в ней никого не было.

Он закрыл глаза, и память вернула ему вчерашние события: погоня, вспышки ракет и огонь вражеских автоматчиков. «Где Сергей и Николай?» — в тревоге подумал он.

Тихо скрипнула дверь, и в избу вошел кто-то.

— Ну как он? — спросил вошедший.

— Пришел в себя. Держится молодцом. Будет жить.

— Да-а! Вовремя мои ребята его подобрали. Кстати, у него в нагрудном кармане часы были, разбило их пулей, и это спасло, — сказал врач.

Смирнов вновь открыл глаза и посмотрел на разговаривавших военных.

Рядом с врачом стоял молодой капитан.

— Доктор, разрешите-ка немного с ним побеседовать.

Капитан присел на край койки.

— Вам благодарность командир дивизии просил передать. Нужные вы сведения раздобыли. В ранце важные документы оказались. Вы по чьему заданию действовали?

— По приказу командира партизанского отряда имени Щорса Андрюхина.

— Позывные вашего отряда?

— Красные тюльпаны.

— Слыхал. Я доложу об этом командиру дивизии. Попрошу, чтобы связались с вашими и доложили о вас. А теперь поправляйтесь. Придет машина, отправим вас в госпиталь.

— Не согласен я, товарищ капитан. Мне в отряд надо.

— Ну хорошо. Тогда попросим доктора. Пусть подлечит вас у себя.

Капитан встал и, пожав руку раненому, собрался было уходить, но Смирнов остановил его вопросом.

— Кто же меня вынес? Где мои ребята?

— Спасли вас наши разведчики. Прибежали на выстрелы, отбили вас у немцев, а те два парня… погибли. — Капитан нахмурился, отошел к окну.

— Тот, светленький парнишка умер на рассвете, — пояснил врач, — а второй, постарше, был убит сразу.

Смирнов отвернулся к стенке и, скрипнув зубами, простонал.

— Не успел Сережа Соловьев в комсомол вступить. А я ведь ему рекомендацию обещал дать.

— Он погиб как комсомолец, — отозвался капитан. — Похоронили их здесь, в этой деревне.

— Как называется деревня? — чуть слышно спросил Смирнов.

— Нарезки, — ответил капитан.

Произошло все это 4 июня сорок второго года.

После того, как Смирнов немного окреп и раны его почти затянулись, он ушел к себе в отряд. Пробрался он к своим через так называемый Свиты-Демяхинский коридор, который не был занят противником.

Сережа — партизан

С утра командир отряда отдал приказ: всем чистить оружие, командирам взводов доложить о наличии боеприпасов.

Под разлапистыми елями для чистки оружия у партизан был сооружен стол из жердей. Накрыв его плащ-палатками, пятнистыми немецкими накидками, бойцы разложили на столе свои винтовки и автоматы, принялись чистить и смазывать оружие.

Сережа Корнилов устроился по соседству, на свежем пне. Положив карабин на колени, вынул из кармана масленку с двумя горловинками, ветошь. Он, конечно, уже научился разбирать и собирать затвор, но полной уверенности не было, и потому покосился на партизан, взглянул на Петра, с чего начать.

Тот, перехватив Сережкин взгляд, подошел к нему и присел на корточки рядом.

— Дай-ка свой карабин, — сказал брат.

Петр внимательно оглядел карабин, покачал головой, сказал:

— Сперва надо вынуть из магазина патроны, потом затвор, проверить еще раз, не остался ли в стволе патрон. Затем можно приступать к чистке. Понял?

— Ага.

— Не «ага». А надо отвечать: так точно! Ты партизан. Понял?

— Так точно!

— Вот это уже другой разговор. Ответ по-военному.

Сережка вынул патроны из патронника, вложил в обойму и спрятал в подсумок. Передернул затвор и для убедительности сунул мизинец в патронник.

Сережка уже заканчивал чистку, когда подошел командир взвода. Он оглядел партизан, чистивших оружие и, заметив мальчика, сидящего в стороне вместе со своим братом, окликнул:

— Боец Корнилов, срочно к командиру.

— Меня, что ли? — спросил Петр.

— Нет, Сережу.

— Я сейчас, товарищ комвзвода. Вот закончу с карабином. Мне его только сверху смазать осталось.

— Отставить! — недовольно отрезал командир взвода. — Выполняйте приказ. Живо. Одна нога — здесь, другая — там. Карабин свой потом смажете.

Сережка хотел было возразить, но, поймав строгий взгляд брата, проворно вскочил, бойко выкрикнул: «Есть!» и со всех ног пустился к штабной землянке.

Прежде чем войти в штаб, Сережка подтянул потуже брезентовый ремешок, поправил шапку, сдвинув ее чуть набекрень, как это делал брат Петр.

Поприветствовав часового при входе, спустился по ступенькам вниз и не без робости постучал в тесовую дверь.

— Войдите! — отозвался знакомый голос командира изнутри землянки.

Мальчик глубоко вдохнул воздух, оглянулся на часового — тот сверху подбадривающе кивнул ему головой: «Смелей, мол».

Сережка открыл дверь, шагнул через порог.

Командир отряда Александр Яковлевич Андрюхин и комиссар Николай Стефанович Гордеев сидели за столом друг против друга. Они посмотрели на мальчика, приветливо улыбнулись ему.

А тот не растерялся и, вскинув ладонь к виску, бойко доложил:

— Товарищ командир, боец Корнилов по вашему приказанию прибыл.

Андрюхин встал из-за стола, прошел к мальчику, протянул ему широкую свою ладонь, крепко пожал Сережкину руку:

— Здравствуй, товарищ Корнилов.

Он тронул Сережку за плечо и внимательно оглядел его худенькую фигурку, на миг задумался, точно решая какой-то серьезный и очень важный вопрос.

Сережка стоял навытяжку, по команде «Смирно». Курносое веснушчатое лицо его было вскинуто вверх, он восхищенно глядел в грустные и усталые от недосыпания глаза командира.

— Проходи. Присаживайся, — сказал командир и легонько подтолкнул мальчика к столу.

Сережка присел на краешек лавки и снял шапку.

Командир и комиссар сели напротив.

— Завтракал? — спросил командир.

— Так точно! — ответил мальчик.

— А потом чем занимался?

— Оружие чистил, как все.

— Хорошо почистил?

— Хорошо.

— Молодец.

— К бою готовимся, товарищ командир, — довольный разговором, вставил юный партизан.

— Откуда это ты взял?

— В отряде так говорят.

— Ишь ты, — не в силах скрыть улыбку, качнул головой Андрюхин. — Придумали, видать…

— Никак нет, товарищ командир, — откровенно и доверительно возразил Сережка.

— Что ж, вот так все и говорят, что к бою готовятся?

— Не… Все не говорят. А только некоторые и то меж собой, шепотом.

— Ишь ты, — Андрюхин улыбнулся и провел ладонью по бритым синим щекам. — Чуешь, Николай Стефанович, люди в бой рвутся, а мы вроде и не догадываемся. Ты побеседуй с бойцами, растолкуй, что к чему.

— Хорошо, поговорю, — ответил комиссар Гордеев.

Командир разложил на столе карту, разгладил на сгибах и и подвинул к Сережке.

— Ты карту читать умеешь? — спросил Андрюхин.

— Могу. Я в школе географию изучал. И даже сам карту рисовал с нашей деревней и речкой.

— Тоже нужное дело, — улыбаясь, согласился Андрюхин. — Но вот тут дела посложнее. Ну-ка взгляни повнимательней. Сумеешь разобраться?

Сережка нахмурил брови, уставился в карту со множеством паутинок дорог, рек, зеленых пятен, изображающих лесные массивы. Бегло прочитав названия деревень и поселков, разбросанных тут и там, отыскал среди них и свои Вышегоры. Он провел пальцем по голубой узкой ленте реки — все было точно: вот и холм, за ним поля, слева лес, в самой глубине его — кордон лесника.

— Ну как, разобрался? — спросил командир.

— Так точно. Все верно показано. Вот речка, вот хутор, а это наши Вышегоры.

— Узнал, значит!

— Конечно. Я свою деревню всегда отыщу. Только мне сейчас туда не надо, — задумчиво произнес Сережка.

— Это почему же? Разве дома не хочется побывать?

— Хочется. Только делать там нечего. Там, наверное, немцев полно.

— А мы вот с комиссаром Николаем Стефановичем думали тебя в Вышегоры послать. А по пути чтоб в другие деревни заглянул.

— Нет, товарищ командир, я в отряде хочу остаться. Как стал партизаном, то теперь уж до конца должен быть им. Я ведь присягу принимал.

— Понятно. В бой, значит, хочешь? Повоевать?

— Так точно, товарищ командир.

— Ясно. — Андрюхин строго поглядел на Сережку. — А мне вот, боец Корнилов, сейчас совсем другое нужно от тебя. Я хотел поручить тебе ответственное боевое задание. А тебе, видишь ли, не хочется.

— На боевое задание я всегда готов. В любое время, — выпалил Сережка.

— В разведку мы решили тебя послать. Но только без оружия. И скажу откровенно, хотя не очень-то мне хотелось посылать тебя на это опасное задание, другого выхода нет. Взрослого послать — не пройдет. А тебе, может быть, удастся. Понимаешь, нам сейчас точные сведения о немцах нужны. Это очень важно. Есть данные, что враг стягивает свои силы вокруг нас. Вот и надо разведать, где, по каким селам сколько войск расположено, чем вооружены. Понял?

— Так точно, товарищ командир! — ответил. Сережка.

— Выполнишь?

— Да я!.. Я все сделаю, что ни прикажете.

— Хорошо. Слушай меня внимательно. Оружие и обмундирование сдашь командиру взвода. Наденешь на себя другую одежонку. Он уже заготовил. Возьмешь сумку и пойдешь по деревням милостыню собирать. Христа ради просить, значит. Ну, корочку там, кто подаст, картофелину. Ясно?

Сережка приуныл, насупился и недружелюбно взглянул исподлобья на командира.

— Не-е!.. товарищ командир. На такое я не согласный. Я не побирушка. Я пионер. И христарадничать никогда не буду.

Андрюхин и Гордеев переглянулись. Командир встал из-за стола, прошелся молча по землянке, сел рядом с Сережкой и строго сказал:

— Ты только что говорил: «Все сделаю, что прикажете». Вот я и приказываю тебе. Некого мне кроме тебя послать, не-ко-го! Смирнов не окреп еще после ранения.

— Это кто, Николай Михайлович, что ли?

— Он самый. Так что не побираться тебя посылаю, а в разведку. А сумка — для маскировки, чтобы у немцев подозрения не вызвать. Понял?

— Понял, товарищ командир. — Сережка всхлипнул и отвернулся. — Меня же потом все ребята засмеют. Дразнить станут, — дрогнувшим голосом проговорил мальчик.

Сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, Андрюхин властно произнес:

— Что это за разговоры? Дразнить! Не засмеют. Ты партизан или не партизан?

— Партизан.

— Присягу принимал? — еще более строго спросил командир.

— Так точно, — твердо ответил Сережка.

— Тогда никаких разговоров, боец Корнилов. Слушай приказ! Сегодня в ночь уйдешь с сопровождающим на маяк. К кордону. Там переночуешь. На рассвете пойдешь в Выселки. Теперь взгляни сюда, — командир указал карандашом на карту. — Из Выселок по просеке выйдешь вот к этой деревне, затем обойдешь соседние села. Запоминай хорошенько. Даю тебе три дня на выполнение этого боевого задания. Будь внимателен и осторожен. К немцам близко не подходи. Наблюдай за ними издали. Где сколько машин, есть ли орудия, танки. И постарайся узнать, сколько фашистов размещается в домах. Ты говорил, что у тебя есть знакомые мальчишки. Так вот попытайся и через них разведать, что можно. Только смотри, особо вида не подавай, не показывай им, что ты очень немцами интересуешься. Понял?

— Так точно.

— Под конец в свои Вышегоры загляни. Одну ночь дома переночуешь. А под утро — в обратный путь. Вернешься на маяк. Там тебя будут ждать.

— Да как же я мамке на глаза-то покажусь, товарищ командир? Скажу-то ей что? Она ж меня потом и из дому не отпустит.

— А ты промолчи. Мать поволнуется, может, и поплачет. Но ты помолчи. Не петушись. А как успокоится, — намекни, что, мол, так надо. Поговори с ней спокойно. Привет от брата Петра передай. А еще и от меня, и от Николая Стефановича. Она сама тебе о немцах расскажет, сколько их в Вышегорах. Я верю, она поймет нас и тоже поможет.

— Поймет, товарищ командир. Она у нас хорошая. Сначала, конечно, поплачет, я знаю. Но поймет, — уверенно сказал Сережка.

— В Вышегоры постарайся прийти в сумерках, чтоб никто из знакомых не встретил. К дому подходи задворками. На другой день уходи тоже затемно, чтоб опять никто не заметил. С матерью будь поласковей. Да, вот еще что… Записей никаких не делай. Все держи в памяти. В чужих деревнях со взрослыми особо не разговаривай. На вопросы, кто ты да откуда, отвечай неопределенно. А если заподозришь что, отвечай — сирота. Из погорелой деревни идешь к дальней родственнице своей в Нелидово. Может, она приютит. Понял?

— Понял.

— Ночевать просись не в хорошие дома, а в халупки, где немцы не останавливаются. Только сразу не лезь в дом. Прежде чем на ночлег проситься будешь, говори — подумавши, входи — оглядевшись, изучи обстановку, внимательно понаблюдай. Помни военную заповедь: двигаться скрытно и смело.

— Понял, товарищ командир.

— Повторяю. На маяк, в лесничество, постарайся вернуться к пятнадцатому. Там будет ждать тебя брат твой Петр. С ним и вернешься в отряд. Вопросы есть?

— Все ясно, товарищ командир. Вопросов нет.

— Перед тем как направиться в разведку, на кухню зайди. Николай Стефанович уже приказал, чтобы тетя Маша тебя получше накормила.

— Хорошо.

— Ты добавишь что-нибудь? — спросил Андрюхин комиссара.

— Да, — ответил Гордеев и, обращаясь к Сережке, серьезно сказал:

— Запомни, товарищ Корнилов, задание тебе поручается очень важное и ответственное. Выполнить его надо во что бы то ни стало. Разведка — дело тонкое, и от хорошего разведчика требуется много мужества, умения, хитрости и плюс ко всему спокойствия и выдержки. Ты, боец Корнилов, не мальчик, над которым могут посмеяться твои деревенские дружки. Твое детство кончилось с тех пор, как ты стал партизаном. Кроме того, с сегодняшнего дня ты разведчик и поэтому тебе надо иметь твердый характер. Помни: человек без твердого характера, — пружина без закалки. В разведке ты будешь один. Посоветоваться будет не с кем. Поэтому всякое решение принимай, хорошенько обдумавши, не торопясь. Держи себя в руках, а ушки на макушке. Готовить тебя сейчас к разведке специально у нас нет времени. Поэтому прошу тебя хорошенько запомнить одно — в разведку идти иногда намного труднее, чем в бой с оружием да с товарищами рядом. Враг хитер и коварен, но ты должен быть во сто крат хитрее его. Понял?

— Да, — Сережка кивнул головой.

— И хотя командир тебе уже говорил, я повторю еще раз. Близко к фашистам не подходи. В общем, вида не показывай, что ты ими интересуешься. Постарайся незаметно все делать. Не привлекай к себе внимания. Уразумел?

— Так точно, — ответил Сережка и встал. — Разрешите выполнять приказ?

Командир тоже встал и, по-отечески обняв мальчика, произнес:

— Выполняйте, товарищ Корнилов.

Когда за Сережкой закрылась дверь, Гордеев присел к столу, внимательно взглянул на карту и спросил Андрюхина:

— Как, по-твоему, выполнит он задание?

— Справится, — ответил командир, закуривая. — Он мальчонка смышленый, боевой. Если бы не был уверен, что справится, не послал бы. Я давно заметил — есть в нем какая-то особая жилочка. Видно, солдат от рождения.

В разведке

За время лесной партизанской жизни Сережка впервые попал в теплую избу. Лесник уложил его спать на печь. Мальчик сунул под голову большие старые валенки, укрылся лохматым латаным полушубком, от которого пахло еловой хвоей и соляркой, и сразу заснул.

А дед Ефим, наоборот, всю ночь не спал, лишь чутко подремывал, прислушивался к шуму леса за стенами да изредка поглядывал на темное окно.

Под утро, когда в замороженном окне не было видно признаков рассвета, дед встал с лавки, зажег керосиновую лампу, посмотрел на ходики — стрелки показывали четыре часа.

Шаркая подшитыми валенками, он подошел к печке, сдвинул заслонку и подцепив ухватом чугунок с вареными картофелинами, поставил на стол, затем вынул другой чугунок, поменьше, с чаем, заваренным смородиновым листом и мятой. Достав из посудного шкафа завернутые в тряпицу кусочки сахара, высыпал на блюдце. Отрезал ломоть ржаного хлеба, поставил солонку с крупной солью, только после этого стал будить Сережку.

— Вставай, парень. Пора.

— А?.. Что? — отозвался Сережка спросонок, повернулся на другой бок и натянул на голову полушубок.

— Ишь ты. Разморился малец. Жалко будить, но ничего не поделаешь. Придется. — Дед Ефим еще раз потряс Сережку за плечо. — Слышь, Сергунька. Вставай.

Сережка сладко зевнул, потянулся и потер кулаками глаза. Приподнявшись на локтях, взглянул на деда, спросил:

— Проспал, что ли?

— Да нет. В аккурат. Как условились.

Сережка слез с печки и зашлепал босыми ногами по прохладным половицам к лавке, где лежала его одежонка. Надел старенькие стеганые штанишки, вылинявшую ситцевую рубашонку и пиджачок с дырками на локтях, обул латаные валенки. Наскоро поплескался под рукомойником. Дед Ефим, наблюдая за ним, сказал:

— Ты дюже не спеши. Поешь сперва картошки и отвару с сахаром выпей.

— Да мне, дедуль, не хочется. Сыт я.

— Сыт не сыт. Ничего не знаю. Садись и ешь. Это ты сейчас со сна не хочешь. Какая дорога впереди, никто не ведает. Мне наказывали накормить тебя, так ты особо не глаголь. А как говорят, так и делай. Выполняй наказ старших.

Сережка сел за стол, очистил несколько картофелин, неторопливо принялся есть.

— Ну как, подкрепился? — спросил дед.

— Спасибо.

— То-то же… Хоть и не жирно, но все одно теперь идти тебе веселей будет. А еще вот что тебе скажу. Как обратно пойдешь, постарайся на молодой ельник за оврагом выйти. Там с Петром буду. А теперь одевайся, и с богом. До первой просеки я тебя провожу, а оттуда ты уж сам.

Сережка надел свое пальтишко, перекинул через плечо сумку.

— Я готов, дедуль. Пошли.

Дед отрезал ломоть хлеба, вынул из чугунка пяток картофелин и все это положил в Сережкину сумку. Они вышли из избы в морозную предутреннюю темень и зашагали по тропе в глубь темного молчаливого леса.

К первой деревне Сережка подошел в полдень. У крайних домов он сбавил шаг, обдумывая, в какой бы из них зайти и как поступить: то ли постучаться сперва в окно или сразу войти в дом и попросить милостыню. Пройдя мимо покосившегося палисадника первого дома, робея, он подошел к крыльцу, потоптался в надежде, что кто-нибудь услышит и выйдет навстречу, но в доме было тихо, будто в нем никто и не жил. Сережка подошел к окну и постучал.

В окне мелькнула какая-то тень, и чье-то бледное лицо приблизилось к стеклу. Сережка вздрогнул и отпрянул от окна: он успел разглядеть китель мышиного цвета, серебряные угловатые петлицы на воротнике и тусклые серые пуговицы. Он очень хорошо помнил эти пупырчатые будто оловянные пуговицы. Немец злыми глазами глядел в упор на Сережку, что-то говорил там за стеклом и махал ладонью, звал в дом. Сережка на миг растерялся и оторопел, не зная, что делать. Но тут же овладел собой, быстро повернулся и опрометью бросился прочь от этого дома.

Оглянувшись, видя, что за ним никто не гонится, он пошел тише, но то и дело с опаской косился на окна домов. Сердце сильно колотилось в груди.

«Вроде пронесло», — думал Сережка. Но тревожась, что тот немец, которого он видел в окне, выбежит на улицу и станет его разыскивать, не долго думая, свернул в проулок, спрятался за поленницей дров. А когда отдышался и понял, что опасность миновала, вернулся на улицу, перебежал на другую сторону.

Он подошел к низенькому заборчику и заглянул во двор.

Возле крыльца худенькая девочка, лет двенадцати, в платке и телогрейке, колола дрова. Работа эта, видно, была не по силам ей — березовое полено никак не раскалывалось.

Сережка недолго наблюдал за ее неуклюжими взмахами топором — ему вдруг захотелось помочь девочке, и он на миг забыл о своем деле, открыл калитку и шагнул во двор. Подойдя к девочке, он деловито сказал:

— Ты поперек сучка-то не коли. Вдоль надо. Оно скорей и расколется.

Девочка выпрямилась, поправила сбившийся платок на голове, недружелюбно смерила Сережку взглядом:

— Да оно никак не поддается.

— Дай я попробую.

Девочка протянула Сережке топор.

Он снял с плеча сумку, положил ее в сторонку на снег, поплевал на ладони, крепко обхватил топорище и, крякнув, с силой ударил по полену вдоль сучка. Полено треснуло.

После третьего удара чурбак разлетелся на две половинки. Расколов их на мелкие полешки, Сережка справился со вторым, третьим чурбаками.

— Хватит теперь? — спросил Сережка.

— Очень даже хватит. Спасибушко. А то я совсем замаялась.

— Не стоит благодарности. Дело привычное.

— А ты чей будешь? — поинтересовалась девочка.

— Ничей, — не задумываясь, ответил Сережка.

— Как это — ничей? — удивленно взглянула девочка на него.

— Да так вот, ничей, и все тут. Сирота, — буркнул Сережка, закидывая сумку через плечо.

— А откуда идешь? — спросила девочка и стала собирать дрова.

— Издалека. Немцы деревню сожгли. Один я остался теперь. Вот и иду к тетке в Нелидово, — пояснил Сережка.

Он взглянул за ворота и в конце улицы увидел немца, который быстро шел в его сторону.

Сережка кинулся в сени, девочка с охапкой дров поспешила за ним. И когда она вбежала на крыльцо, Сережка шепнул: «Молчи», закрыл за ней дверь и задвинул засов. Войдя в избу, девочка кинула дрова около печки, подбежала к окну. Мимо прошел немец.

Сережка из-за плеча девочки тоже наблюдал за ним, и ему даже показалось, что это тот самый фашист, которого увидел в доме на краю деревни.

— Он что, тебя ищет, что ли? — спросила девочка.

— Кто его знает.

— Чего же ты испугался его?

— Я давеча в один дом постучался. А немец увидел меня и к себе звать стал. Ну я и убежал.

— Нюра, отойди от окна, — окликнул девочку тихий женский голос.

Сережка оглянулся и увидел лежавшую на койке женщину, укрытую под самый подбородок пестрым лоскутным одеялом.

— Кто это? — спросил он шепотом девочку.

— Мамка моя. Болеет она. Доктора у нас в деревне нет, лечить некому, к немецкому лекарю не пойдешь.

— Давно у вас немцы стоят? — будто невзначай, спросил Сережка.

— Да уже пять дней как налетели. Раньше-то только проездом на больших машинах. У тех на рукавах белый цветочек пришит был.

— А сейчас много их у вас?

— Десять машин грузовых. Машины все крытые и размалеванные пестро.

— Это, видать, саперная часть к вам наехала, — с видом знатока сказал Сережка.

— Нет, не саперы, — возразила Нюра. — Дядя Василий сказал, что это каратели. Они все с автоматами и пулеметами. Пушка у них. Люди между собой говорят, что немцы в лес пойдут. Против партизан воевать будут.

— А есть у вас партизаны?

— Кто их знает. Должно быть, есть, раз каратели понаехали, — ответила Нюра и подозрительно поглядела на Сережку. — Тебе это зачем надо?

— Да это мне ни к чему. Я это просто так спросил.

— Так тебе и поверила.

— Правду говорю, к тетке мне надо, вон еще сколько идти. Далеко. А потому скажу тебе по секрету: если бы партизан встретил, то обязательно бы к ним попросился. Может быть, и приняли меня.

— Я бы тоже к партизанам ушла, — вздохнув, сказала Нюра. — Только вот мамку жалко. Ее теперь одну никак нельзя оставлять. Только нас не возьмут партизаны.

— Это почему же?

— Потому как малы еще. Партизаны взрослые все, с бородами.

— Тоже мне, придумала, — рассмеялся Сережка. — Да если хочешь знать… — Он хотел вгорячах еще что-то добавить, но вовремя остановился и только крепко сжал губы, а потом чуть слышно проговорил — Меня бы они приняли.

— С какой стати?

Сережка тихо, но внятно ответил:

— Потому как сирота я. И потом немцы всю нашу деревню спалили. Партизаны бы меня поняли.

— Может, и поняли, — примирительно согласилась Нюра. — Но только не сыскать их.

— Да помолчите вы, — сердито прервала их разговор Нюрина мать. — Не болтайте, о чем не следует…

— Ой, заговорилась я с тобой, — всполошилась Нюра. — Мне еще печку топить надо и еду сготовить.

Девочка нащепала лучины, принялась растапливать печку.

Сережа посмотрел в окно. Улица была пустынна, он собрался было уходить, но передумал и решил повременить.

— Можно, я у вас побуду немного? — спросил он Нюру.

— Сиди. Мне что, жалко, что ли? — ответила девочка. — Вот воды сейчас вскипячу, заварю мятой, и чаю попьем.

— Да ты разденься, мальчик, — посоветовала Нюрина мать. — Как тебя зовут?

— Сережа.

— Иди, Сережа, к печке поближе.

— Спасибо, — поблагодарил Сережка.

Он снял холщовую сумку, скинул пальто, присел на табуретку возле печки, протянул руки к огню.

Когда вода вскипела, Нюра бросила в чугунок пучок сухой мяты, дала настояться. Она поставила на стол миску с вареной свеклой, отрезала три небольших кусочка черного хлеба, затем разлила по чашкам душистый настой.

Нюрина мать приподнялась с подушки, сказала дочери:

— Ты Сережу-то угости. Пусть согреется.

— Сейчас. — Нюра подала матери чашку чая и ломтик хлеба со свеклой, подошла к Сережке и просто сказала — Садись с нами чай пить.

— Спасибо, — замялся Сережка. — Не хочу. Я сыт.

— Пойдем. Спасибо потом говорить будешь. А то мама обидится.

— Нечего стесняться, — сказала женщина. — Садись, грейся.

Сережке было так неловко, что убежал бы, но и совсем отказаться он не мог — некрасиво. Пришлось сесть к столу. Нюра подвинула ему чашку и скромное угощение.

Он неторопливо пил чай, понемногу откусывал кусочки хлеба со свеклой, а сам думал, как бы половчее, незаметно выбраться из деревни.

Поблагодарив Нюру и мать, Сережка отодвинул чашку, встал.

— Ты попей еще, — сказала Нюра. — Жаль, что без сахара. А то бы еще вкуснее было.

— И на том спасибо.

— И тебе тоже, что дров наколол.

— Выходит, не задаром ел, — улыбнулся Сережка.

Он подошел к Нюриной матери, поклонился.

— Вы уж простите меня, может, помешал вам. Пойду я, далеко идти.

— За что прощать-то? — вздохнула женщина. — Ступай, Сережа, счастливо тебе.

Он не спеша оделся, еще раз поблагодарив Нюру и ее мать, вышел из избы..

В другие дома Сережка больше не заходил — все, что ему надо было разведать, он довольно легко узнал из разговора с Нюрой, и сведения эти оказались верными: в том он убедился, когда на выходе из деревни увидел немецкие грузовики, крытые брезентом.

«Значит, правду сказала Нюра, — подумал Сережка. — Молодец. Запомним».

Когда за бугром скрылись последние избы, Сережка прибавил шагу, а потом побежал: ему хотелось поскорее миновать этот густой темный лес и засветло добраться до следующей деревни.

Она открылась сразу же, как только вышел на опушку. Сережка постоял, прислушался: все было тихо. Теперь он уже не робел, как в первый раз, а смело зашел в четыре избы подряд, попросил милостыню. В двух хозяйки подали ему по небольшому черствому кусочку хлеба, а в других отказали, сославшись на то, что самим есть нечего. Поговорить ни с кем из взрослых ему толком не удалось, но зато на горке он увидел мальчишек с санками. От них он узнал, что в деревне несколько дней находились немцы на восьми мотоциклах, вчера все до единого уехали в сторону Соснухи. Машины были с колясками, из чего Сережка сделал вывод, что фашистов было не менее шестнадцати человек. А вооружены, как сказали мальчишки, все автоматами, и, кроме того, они приметили на трех мотоциклах пулеметы.

Тем временем стемнело. Довольный собой, Сережка прошел эту большую деревню до конца и попросился в одной избе на ночлег.

Командир партизанского отряда, направляя в разведку Сережу Корнилова, наметил маршрут так, что он выглядел на карте в виде неровной дуги, одним концом упиравшейся в Вышегоры, потому что от этой деревни до кордона лесника был самый короткий путь.

За весь следующий день Сережка прошел две деревни, и все, что увидел, схватил цепкой памятью. В одной деревне, очевидно, располагался какой-то штаб: юный партизан определил это по скоплению автобусов, фургонов с антеннами. В другой тоже стояло немало грузовиков, повозок — здесь, стало быть, тылы вражеской части. Он с любопытством наблюдал за гитлеровцами, которые, наоборот, не обращали внимания на какого-то оборвыша, но два или три раза и Сережку охватывал страх, когда какой-нибудь немец приставал к нему с расспросами. В ответ Сережка раскрывал сумку, где лежали жалкие подаяния, и его отпускали.

И вот уже близко его родные Вышегоры. Он решил нигде не задерживаться и незаметно добраться до дому.

Его не пугала ни дорога через открытые заснеженные поля, ни усилившийся мороз: мысль как можно лучше выполнить задание, которое ему поручили в отряде, и другая мысль — о скорой встрече с матерью придавали ему силы, и потому он смело шел в темноте. Заблудиться или сбиться с дороги Сережка не боялся: он не раз до войны ходил здесь и потому очень хорошо знал почти каждый поворот, любую примету на этом участке пути. Он чувствовал под ногами накатанную автомобильную дорогу, а при лунном свете был виден и свежий след санных полозьев сбоку.

Шел Сережка быстро, а то и пускался бежать вприпрыжку, чтобы согреться. Снег, как свежая капуста, похрустывал под ногами, и в спину дул порывистый ветер, он точно торопил, подгонял мальчика.

Иногда Сережке казалось, что вот-вот поднимется пурга, ветер заметет дорогу и он собьется с пути.

Сколько времени прошло, Сережка не знал, но чувствовал, что выбивается из сил, и боялся, что свалится от усталости. Но вот он миновал широкий овраг и сразу воспрянул духом — до Вышегор оставалось рукой подать. Он растер снегом щеки, которые нажгло морозом, и прибавил шагу.

Сережка еле держался на ногах, когда огородами подходил к своему дому. Закоченевшими пальцами он постучал в окно — в избе его не услышали. Тогда он постучал сильней. В сенях заскрипели половицы, и мать испуганным голосом спросила:

— Кто там?

Сережка поднялся на крыльцо.

— Мам, это я.

Мать охнула, щелкнул засовчик, и она впустила Сережку в избу. И как только он переступил порог, мать теплыми руками крепко прижала сына к себе.

— Откуда ты, непутевый мой, среди ночи? — спросила она и заплакала.

— Чего плакать-то? — недовольно ответил Сережка, почувствовав на своей щеке материнские слезы. — Ведь живой я и Петр тоже.

Мать нашарила в печурке спички, зажгла коптилку.

Сережка скинул сумку, пальтишко бросил на лавку, устало присел за стол и огляделся: все в доме выглядело по-старому привычно и знакомо.

— Проголодался небось? — спросила мать и поспешила к печке. А когда вынула чугунок с картошкой и вернулась к столу, то увидела, что сын крепко спит, положив голову на вытянутые руки.

— Намотался, видать, где-то, — глотая слезы, прошептала мать.

Она присела на корточки, стянула с Сережкиных ног валенки, потом подняла его на руки и отнесла на койку, уложила и старательно укрыла одеялом. Остаток ночи она не сомкнула глаз.

Долгим был для Сережки этот день свидания с матерью. Многое узнала она из рассказов сына, многое поняла.

А как только окончательно стемнело, Сережка снова огородами ушел в лес, на кордон, к деду Ефиму.

Встреча радиста

Когда Сережка ушел по заданию командира второй раз в разведку, в отряде произошло очень важное событие.

Связной, прибывший от первого секретаря подпольного райкома партии Борисова, передал командиру отряда Андрюхину: ждите из Москвы самолет, который доставит радиста и выбросит на парашютах груз. Было приказано в два часа ночи в условленном месте приготовить и зажечь при появлении самолета пять больших костров, расположенных в одну линию.

За сутки до назначенного времени Андрюхин вместе с начальником разведки Смирновым и пятью партизанами, которые прихватили с собой канистру с бензином, на трех санях отправились с базы в заданный квадрат. В полдень прибыли на место. На краю леса сделали короткий привал, а затем принялись за дело: валили сухостой, пилили дрова, раскладывали их кучками по полю на равном расстоянии друг от друга.

К сумеркам все приготовления были закончены. Поужинав у костерка в лесу, партизаны оставшееся время провели в томительном ожидании.

В двадцать четыре ноль-ноль Андрюхин поднял группу и вывел ее в поле. Вместе со Смирновым он еще раз обошел подготовленные для костров дрова, расставил у каждой кучки по одному партизану, а в час тридцать приказал облить дрова бензином. Партизаны, кроме того, смочили бензином и паклю, которой были обмотаны концы тонких шестов. Приготовив все, стали ждать.

Андрюхин и Смирнов внимательно вслушивались в тишину ночи, поглядывали на темное небо, где зябко мерцали редкие звезды.

Андрюхин посветил фонариком на циферблат часов — стрелки приблизились к двум. Никаких признаков приближающегося самолета— тишина. Немного погодя он спросил Смирнова:

— На твоих сколько?

— Два часа восемнадцать.

— Задерживается почему-то?..

И не успел Андрюхин договорить, как стоявший дальше всех партизан радостным голосом выкрикнул:

— Летит, товарищ командир!

Андрюхин встрепенулся, скомандовал:

— Тихо. Зажигай!

Партизаны кинули зажженные факелы в поленья — пять оранжево-красных огней вспыхнули разом.

Андрюхин наклонил голову, замер: издали до него донесся едва слышимый, стрекот мотора. Он быстро приближался, нарастал, становясь все отчетливее.

Ровный рокочущий звук пронесся где-то высоко над их головами, удалился в сторону и замер.

— Неужто это' немец пролетел? — спросил Андрюхин.

— Не может быть, — возразил Смирнов. — По шуму мотора узнаю, что наш прошел.

Самолет появился скора, но уже с другой стороны. Он опять пролетел над полем, помигав рубиновыми бортовыми огнями, погасил их, и вскоре удалился в том направлении, откуда прилетел. Андрюхин со Смирновым отошли от костров подальше и, заслонив глаза ладонью, стали пристально вглядываться в небо. Вскоре они заметили едва приметные серые пятна на разных высотах и расстояниях, которые медленно опускались к земле.

— Парашюты! — сказал Андрюхин.

— Точно, товарищ командир. Три.

Партизаны, загасив костры, бросились к приземлившимся парашютам, Андрюхин и Смирнов еле поспевали за ними. Под первым и вторым парашютами оказались грузы в мягкой упаковке. Приказав подавать сани и укладывать на них груз, Андрюхин со Смирновым побежали к третьему парашюту, который опустился в значительном отдалении от костров.

Подбежав, они заметили маленькую фигуру человека, который складывал парашют. При их появлении человек выпрямился и быстро обернулся — Андрюхин со Смирновым увидели в трех метрах от себя молоденькую, невысокого роста девушку в светлом армейском полушубке, валенках и шапке-ушанке.

Держа в вытянутой руке пистолет, девушка твердым голосом спросила:

— Пароль?

— «Щорс», — откликнулся Андрюхин.

— «Москва», — отозвалась девушка.

Андрюхин бросился к ней, крепко обнял и, поцеловав в щеку, сказал:

— Дорогой ты мой человек. Заждались мы тебя.

— Поосторожнее, «Белочку» раздавите, — слегка отстраняясь, сказала девушка.

— Мне сообщили — радист прибудет, а тут «Белочка».

— Я и есть радист.

— Понял. Только не радист, а радистка. Тебя как зовут?

— Вера.

— А белочкой-то кого зовут.

Девушка улыбнулась.

— У меня, товарищ командир, вот здесь, под мышкой, рация небольшая прикреплена, «Белочкой» называется. Для малого радиуса действия. Вот я и боялась, что вы ее раздавите.

— Понятно, — улыбнулся Андрюхин.

— А почему вы ее с грузом не упаковали? — спросил Смирнов.

— На всякий случай. Боялась расстаться. А вдруг при выброске что-нибудь не так произойдет. Вторая, основная рация, там с грузом упакована.

— Правильно сделали, — похвалил Андрюхин и добавил: — Вы одна с Большой земли прилетели?

— Нет, товарищ командир. Вторым после меня минер Максимов прыгал. Надо скорее найти его.

Андрюхин повернулся и крикнул в темноту:

— Веселов, Полетайкин! Гоните в северный угол поля. Быстро!

Вскоре партизаны вернулись, и Полетайкин доложил Андрюхину:

— Товарищ командир, ваше приказание выполнено.

И тогда вперед шагнул высокий мужчина в белом полушубке.

— Вы товарищ Андрюхин?

— Да, я.

— Сержант Максимов прибыл в ваше распоряжение.

— Здравствуйте, товарищ Максимов, — сказал Андрюхин, протягивая руку. — С благополучным приземлением.

На базу партизаны возвращались радостные и очень довольные. Взметая сухой снег, кони бежали бойко.

В последних санях, чуть приотстав, ехали Андрюхин, Максимов, радистка и Смирнов; он правил лошадью.

Андрюхин, покуривая, расспрашивал радистку о московских новостях, о том, как живут и трудятся москвичи.

И хотя Вера оказалась неважной рассказчицей, говорила скупо, зато эти живые слова ее, человека с Большой земли, Андрюхин и Смирнов слушали с благоговейным вниманием.

— Ой, чуть не забыла! — воскликнула девушка. — Вам, товарищ Андрюхин, и всем партизанам из Центрального штаба партизанского движения большой привет и благодарность передать просили.

— Спасибо! — сдерживая волнение, ответил Андрюхин. — Порадовал)! ты нас сегодня крепко. Спасибо. А когда первый сеанс связи?

— Завтра в ночь. От двадцати трех до часу.

— Добро. У нас есть важные сведения, которые надо срочно передать, — сказал Андрюхин и, обратись к начальнику разведки, добавил: — Товарищ Смирнов, заранее подготовьте разведданные. Да обязательно вставьте сообщение Сережи Корнилова о передислокации горнострелковой дивизии.

— Есть, товарищ капитан, — коротко ответил Смирнов.

— Еще вам, товарищ командир, вот что просили передать, — девушка расстегнула полушубок и, достав из нагрудного кармана конверт, передала Андрюхину. — Письмо вам лично, от семьи.

— Спасибо. Вот уж никак не ожидал…

Андрюхин ваял письмо и спрятал его на груди под шинелью.

Один на один

Уже два раза по заданию Андрюхина ходил Сережка в разведку. Добытые им ценные сведения о численности немецких воинских частей, их передислокации тут же передавались по рации советскому командованию. Теперь юный разведчик был в отряде на особом положении. Андрюхин убедился, что лучшего разведчика ему не сыскать. Командир сразу оценил и Сережкину память, и наблюдательность, его умение вести себя при встрече с гитлеровцами.

В третий раз командир послал Сережку с заданием в деревню Крапивня.

Всю ночь Сережка провел в пути. Он сильно устал, но мысль, что утро может застать его в открытом поле, в котором негде будет укрыться от случайной ненужной встречи, подгоняла его.

Близился рассвет, и на восточной светлеющей полоске неба очертился бугор. Когда Сережка поднялся на него, он увидел в серой предутренней полутьме деревню, тоже темную, без единого огонька.

«Это Крапивня, — подумал Сережка и с сожалением вздохнул. — Не успел затемно дойти до нее».

Сережка рассуждал по-своему: если не удалось в темноте прокрасться в деревню, то на рассвете соваться в нее куда опаснее — сразу задержат, если попадешься на глаза часовому. Значит, надо идти днем, не прячась, не вызывая у немцев подозрения.

Он еще раз оглядел деревню и поле и свернул в лощину, заросшую кустарником.

На востоке небо все светлело. Уже заметнее стали видны серые облака, низко плывущие над землей. Сережка вышел на узкую полевую тропку, засыпанную снегом; она петляла, убегала в сторону кустарников. Он пригнулся и побежал по ней, чтобы согреться.

Разведчик был уверен, что в то время когда он свернул с дороги и шел по полю, а потом трусцой бежал по тропинке его никто не видел. Однако на самом деле из одного окна избы за ним уже следили.

На выходе из кустов Сережка увидел небольшой стожок сена.

«Неплохо, — подумал он. — Можно переждать и отдохнуть малость».

Он разгреб сено, влез в норку, устроился поудобнее, полежал. Затем стянул сапоги, растер ноги, переобулся и свернулся калачиком. Понемногу согреваясь, мальчик не заметил как задремал. Сколько Сережка проспал в копне, он не знал. Проснулся от боли в боку и ничего не понял, перевернулся на другой бок. Но тут почувствовал частые толчки, теперь уже в спину, отчего он даже застонал и вдруг вздрогнул — сон мигом пропал, внезапный страх охватил мальчика. Он приподнялся и сразу увидел рослого немца. Сидя на корточках, он настойчиво тыкал, Сережку стволом автомата в бок и что-то говорил по-немецки.

— Тебе чего? — испуганно выкрикнул Сережка, хотя сразу понял, чего от него хочет этот здоровый детина.

— Ком! — гаркнул немец.

Сережка вылез из своего укрытия и увидел еще трех немцев.

— Вам чего от меня надо? — спросил Сережка, отступая к стожку. Он глядел на немцев и старался сообразить, чем же все это теперь кончится.

А гитлеровцы со злорадством разглядывали его. «От них не уйдешь. Так не отпустят. Попался! — промелькнуло у него в голове, и он мысленно обругал себя: — Ну и тюха ты, Cepera. Задание командира не выполнил. И что о тебе в отряде подумают?»

Он вспомнил озабоченное лицо командира и фразу, которую тот сказал на прощание: «Смотри возвращайся целым. Помни, что не кому-нибудь, а мне за тебя перед твоей матерью ответ держать придется. А что я скажу ей?»

Все эти мысли пронеслись у него в голове, пока один из немцев ворошил стожок, надеясь найти что-нибудь спрятанное там.

Разметав копешку и ничего не найдя в сене, немец скомандовал: «Пошел!» и с силой толкнул мальчика автоматом в спину.

Сережка шел, опустив голову.

«Уйти надо. Убежать. Обязательно. Но как? Сейчас нельзя. Подстрелят», — думал он, не зная, как выпутаться из случившегося с ним.

Немцы провели его через деревню. Сережка не видел и не замечал ничего вокруг, настолько он был поглощен своими переживаниями.

Сколько было времени, он тоже не знал. Редкие встречные прохожие — женщины или старики, увидя конвоиров, отходили в сторону, останавливались, провожали мальчика испуганными взглядами.

Когда он проходил мимо одной избы, из-за изгороди его окликнул чей-то пронзительный голос:

— Сережа, ты ли это?!

Мальчик вскинул голову и взглянул в ту сторону: за изгородью стояла Нюра, та самая девочка, которой он однажды помогал колоть дрова.

Обрадованный неожиданной встречей, Сережка тут же откликнулся:

— Я, Нюра! Я! Мамке своей расскажи все.

— Поняла, — ответила девочка.

Из подворотни на дорогу выскочил лохматый пес. Он заметался вокруг немцев пронзительно и хрипло затявкал на них. Один гитлеровец сапогом ударил собаку, откинул в сторону. Пес перевернулся, взвизгнул, но тут же вскочил на лапы и снова кинулся на немца. Простучала короткая автоматная очередь — пес, прошитый пулями, растянулся на дороге.

Нюра от неожиданности вскрикнула: «Мама-а!» и кинулась в избу.

Сережку ввели в школу, где теперь у немцев был какой-то штаб. Конвоиры втолкнули его в комнату и что-то доложили сидящему за письменным столом худощавому офицеру. Тот, прищурившись, оглядел Сережку, поманил пальцем и, кивнув на табуретку, стоящую посреди комнаты, сказал по-русски:

— Пройди. Сядь.

Сережка, насупленно глядя на офицера, молча прошел, присел на краешек табуретки и обнял руками плечи, стараясь согреть себя. У офицера были жесткие короткие волосы, колючий взгляд, жесткая портупея, отчего и сам он весь казался жестким.

Когда солдат вышел, офицер поднялся из-за стола, обошел сидящего мальчика, испытующе разглядывая его. Потом он опять сел за стол, неторопливо закурил.

А Сережка сидел съежившись, думая, как бы не показать этому немцу, что он струсил или боится чего-то.

«Он не догадывается, кто я, — думал Сережка. — Если не подам виду, он подумает, что я и в самом деле сирота и иду из деревни в деревню, прошу милостыню, так как дом сгорел и мне негде теперь жить».

— Ну? — спросил немец. — Ты кто?

— Сирота.

— Из какой деревни?

— Из Вышегор.

— О! О-о!.. — протянул немец. — Это есть очень далеко отсюда. Как ты попал в эту деревню? /

— Пешком.

— Столько километров и пешком? Зачем?

— А я последнее время так и хожу пешком из деревни в деревню.

— Почему?

— Мне некуда податься. Сирота я.

— Я это слышал, — раздраженно перебил немец. — Не ври. Ты есть партизан. И пришел в расположение нашей воинской части специально.

— Не-е… Я не партизан, господин офицер. Я маленький. Партизаны все усатые и с бородами.

— Откуда ты это знаешь?

— На картинках видел, когда еще в школе учился. У нас в учебнике картинка такая была.

— А ты хитрый мальчик… Кто тебя послал?

«Фигу вам. Дудки», — подумал Сережка, Прикинулся совсем глупым.

— Зачем ты пришел сюда?

— Может, кто пустит переночевать. В Нелидово я иду. Там у меня тетка живет, она приютит.

— А кто у тебя еще из родственников есть?

— Никого.

— А брат есть?

— Нее…

— Врешь. У тебя есть брат. И он находится в партизанах. Я это точно знаю. Как твоя фамилия?

— Корнилов, — быстро смекнув, что врать не стоит, ответил Сережка и в то же время подумал: «Откуда он про брата узнал? А может, ловит меня на слове?»

— Ты сказал, что твоя фамилия Корнилов, — уточнил немец. — Это хорошо. Значит, у тебя есть и брат. Он партизан?

«Больше ты ничего не узнаешь, — подумал Сережка и вспомнил мать, которая любила говорить сыновьям: — Умейте держать язык за зубами. Помните, что длинный подол запутывает ноги, а длинный язык — шею».

— Он партизан? — переспросил немец.

— Не-е, — мотнул головой Сережка. — Брательника у меня нет.

— Врешь! — офицер поднялся из-за стола и наотмашь ударил мальчика по щеке.

Сережка не удержался на табуретке и грохнулся на пол, а когда поднялся, фашист снова ударил его кулаком прямо в лицо. И Сережка снова рухнул на пол. Горячая липкая кровь потекла из носа на подбородок. Приподнявшись, Сережка вытер рукавом кровь, простонал^

— За что?

— Ты будешь говорить правду?

— Нечего мне говорить. Я сирота.

Офицер побагровел и принялся снова бить мальчика тяжелым, точно кувалда, кулаком. Сережка падал, вставал, а гитлеровец ловил его за ворот пальтишка и снова бил, нещадно и иступленно орал: у

— Говори!!Сознавайся! Ты есть партизан?!

— Нет!

Гитлеровец окончательно рассвирепел. Сильным ударом он свалил мальчика! на пол и пнул его сапогом. Сережка увертывался насколько хватало сил, сжимал в комок тело, укрывал лицо и голову руками, а удары один сильнее другого обрушивались на него. Вдруг он весь как-то обмяк и потерял сознание. Офицер заметил, что мальчик не вздрагивает и не подает признаков жизни, остановился, приподнял его и тут же отшвырнул от себя. Вытерев платком пот с лица, позвал часового.

Вошедший солдат схватил Сережку за руки и волоком вытащил его на улицу. Даже холод не привел мальчика в чувство. Стоявший на крыльце часовой что-то крикнул солдату, тащившему Сережку, оба они засмеялись. Гитлеровец поволок мальчика через двор к сараю в углу школьного двора. Там он бросил Сережку на пол. Скрипнула ржавыми петлями закрывшаяся дверь. Солдат навесил замок и вернулся в дом.

Освобождение

Перепуганная тем, что произошло на ее глазах, Нюра вбежала в избу и, плача, кинулась к матери, которая с опаской поглядывала в окно: она, конечно, видела, что творилось на улице, но не знала, кого и куда ведут.

— Мамочка! Немцы мальчика схватили… Я сама видела. Это он, я узнала его.

— Чей мальчик-то? Говори толком.

— Тот самый, что к нам заходил погреться, дрова колол. Ну разве не помнишь?

— Ой, беда! Сережу, что ли?

— Его, его, мама.

— Быть не может. Он ведь тогда ушел из деревни.

— Зачем же мне неправду говорить, — всхлипнула Нюра. — Он тоже меня узнал, крикнул: «Скажи маме».

Нюра опустилась на лавку и снова заплакала.

— Что ж теперь с ним будет, мамочка?

— Да чего взять с парнишки, — осердясь сказала мать. — Ничего не будет, отпустят.

— А если нет? Может, он партизан, — запальчиво возразила Нюра.

— Где уж ему, — отмахнулась женщина и поджала губы, но, будто осененная какой-то догадкой, испуганно посмотрела на дочь. — Чего ты в этом понимаешь? Помалкивай знай.

— Я только подумала, — ответила Нюра. — Зачем его арестовали?

— Правда, пошто же они его? — недоуменно произнесла мать. — Может, нетутошний, поэтому?

Когда они немного успокоились, Нюра забралась на печь к своим куклам, а мать принялась за прерванную работу — стала чинить белье.

В полдень пришла Нюрина тетка и прямо с порога запричитала:

— Ужас, что творится, господи! Подхожу я к ихней комендатуре и вижу: немец кого-то волоком тянет с крыльца. Вгляделась — мальчонка, голова мотается, волосенки светленькие в кровищи. Я так и обмерла. А другой немец, с ружьем, увидел, что я остановилась, как заорет на меня… Думала, вот-вот упаду со страху: ноженьки так и отнялись, еле добежала к вам…

Тетка присела на лавку, и женщины стали обсуждать происшедшее. Нюра все порывалась сказать что-то, но мать тут же осекала ее, велела помалкивать.

Наконец тетка, попросив соли взаймы, ушла. Нюра спрыгнула с печи и, припав к матери, снова заплакала:

— Почему они убили Сережку?.. Ну чего ты молчишь, мамочка?

— Может, живой еще. — Мать погладила Нюру по голове. — С чего бы они в сарай-то его заперли.

И тут она с какой-то решимостью отстранила дочь, отчего та даже вздрогнула, быстро стала одеваться.

— Я схожу по делу. А ты сиди дома, закройся и не выходи, да не впускай никого. Поняла?

— Поняла. Иди, мамочка. Я никуда не выйду. Только ты поскорей…

В тревоге за судьбу Сережки Нюрина мать не помнила, как добежала до лесного кордона. Войдя в избу, она окликнула хозяина:

— Ефим, где ты?

— Тут я, — отозвался с печки лесник. — Кто там?

— Это я, Николавна из Крапивни. Дело у меня к тебе срочное.

В избе было жарко, она сняла платок, села к столу.

— В чем дело? — спускаясь с печи, спросил лесник.

— Немцы у нас в деревне мальчонку арестовали. Били его. А что с ним будет — не знаю. Подумала только: все это неспроста, заподозрили его в чем-то. Вот и прибежала к тебе.

— При чем тут я? — ответил Ефим, недовольно хмурясь. — Чем помочь могу?

— Ну, может, знаешь кого?.. — с надеждой глядя на лесника, сказала Николавна.

— Чей мальчонка-то, деревенский?

— Нет, не наш. Заходил он к нам с месяц назад, когда я еще болела. Светленький такой, шустрый, Сережкой звать.

Лесник не подал и вида, не спеша стал скручивать цигарку.

Женщина нетерпеливо теребила бахрому шерстяного платка, ждала, что ответит Ефим. Наконец, не вытерпев, с сердцем сказала:

— Не верю я тебе. Не может того быть, чтоб ты не знал про людей в своем лесу.

— Веришь не веришь, а я сказал — помочь ничем не могу.

— Не доверяешь ты мне, старый бирюк. Зачерствел здесь на своем на кордоне. Людям верить перестал.

— А чего мне им верить. Я с людьми не общаюсь. Мое дело — лес. Его я знаю, а людей — нет.

— И меня не знаешь? Мне-то ты можешь поверить. Не подведу. Смотри, ведь спросят с тебя.

— Чего с меня спрашивать? Не грози. Я в своей жизни всегда по прямой дороге шел. Не спотыкался. И немцам не служу. Так что остынь.

Он встал, походил по избе, успокоившись, сказал совсем не то, чего ждала от него Нюрина мать.

— Как здоровье твое, Николавна?

— Получше, сам видишь, бегаю, — недоуменно посмотрев на лесника, ответила она.

— Дам я тебе медку немного и травки сушеной, зверобоя, заваривай и пей, окрепнешь.

Старик слазил в подпол за медом, с полатей достал пучок травы, вручил все это матери, сказал:

— Спасибо, Николавна, что пришла, а теперь иди домой, я тут подумаю… И не спрашивай меня боле ни о чем.

Он проследил в окно, когда она скроется за деревьями, затем торопливо надел полушубок, шапку и вышел из избы.

В партизанский отряд Ефим пришел ночью, усталый, вспотевший.

В командирской землянке, слабо освещенной фонарем «летучая мышь», сидели Андрюхин с Гордеевым, о чем-то беседовали.

Андрюхин сразу понял: что-то срочное и важное заставило лесника прийти к нему. Андрюхин встал, пожал ему руку:

— Докладывай, Ефим, с чем пришел.

Лесник коротко рассказал о приходе к нему Николавны, почти слово в слово повторил сообщение женщины об аресте Сережки и о ее настойчивой просьбе помочь, и как можно скорее.

Молча выслушав Ефима, Андрюхин сказал:

— Выручать Корнилова надо. Собери, комиссар, бойцов.

Когда партизаны выстроились на поляне, Андрюхин прошелся вдоль строя, вглядываясь в лица бойцов, и внятно, чтобы слышали все, сказал:

— Нужны сорок добровольцев. Задача такая. В Крапивне арестован разведчик Сергей Корнилов. Он выполнял мое задание. Немцы пытали его в комендатуре. Жизнь его в опасности. Кто готов идти — шаг вперед.

И не успел командир произнести последние слова, как вся шеренга всколыхнулась, и все до единого бойца шагнули вперед.

— Добро! — отозвался командир. — В таком случае приказываю выступать на выполнение задания второму и третьему взводам. Командирам взводов срочно обеспечить бойцов боеприпасами. Чтобы не терять времени, поедем на санях. Срочно запрягать. Всё. Остальные свободны.

Строй рассыпался. Часть людей ушла обратно в землянки, остальные стали готовиться к выходу. Вскоре партизаны уже ехали по лесной дороге.

Командир отряда и начальник штаба, сидя на передней подводе, обдумывали план предстоящего налета на гарнизон фашистов. Лесник, ехавший с ними, хорошо знал деревню, он подробно рассказал, что и где в ней находится. Начальник штаба Павлов, выслушав лесника, расспросил о дорогах, ведущих к деревне, о школе, в которой теперь немцы разместили комендатуру.

— Сколько немцев в Крапивне, мы знаем, как охраняется их комендатура, — тоже, — сказал Андрюхин.

— Верно, — отозвался начальник штаба. — Однако подход к комендатуре даже ночью опасен — школа расположена в самом центре деревни. Это усложняет нашу задачу. А подойти к комендатуре надо тихо и незаметно.

— Там, возле школы, деревья какие-нибудь есть? — обратился к леснику Андрюхин.

— Есть, но мало. Редкий молодняк.

— Им и придется воспользоваться. Предлагай, Павлов, как действовать.

— Человек десять пошлем к комендатуре. Подберутся по-пластунски как можно ближе. Я думаю, сумеют подойти вплотную.

— И я так думаю, — одобрил Андрюхин предложение Павлова. — Но только не десять, а двадцать. Остальные группы прочешут избы, где ночуют немцы. Да побольше шума и грома, чтоб немцы думали, что нас много.

— Согласен, — одобрительно ответил начальник штаба. — А кто поведет людей к комендатуре?

— Я, — ответил Андрюхин. — Тебе приказываю быть со вторым взводом, третьим командует Баутин. Он командир боевой.

Условились они и о сигналах, по которым будут действовать все группы.

Сережка очнулся ночью от холода. Он попытался приподняться, но тут же упал: все его тело пронизала острая боль. Мальчик открыл глаза, но ничего не увидел в темноте. Сережка прислушался: рядом кто-то ворочался, охал.

«Где это я?» — силился понять Сережка и не мог.

Но когда ощупал разбитое лицо и голову, сознание окончательно вернулось к нему. Он вспомнил, как его вытащили из копны, как били в комендатуре. Будто обрывки страшного сна прошли перед глазами и сам допрос, и последние слова гитлеровца: «Завтра утром тебя расстреляют».

Сережку поразила эта фраза, но он не испугался. Страх охватил его, когда подумал: «Не выполнил приказ командира. Не сделал то, что было поручено».

Мучимый этой мыслью, он снова впал в забытье.

Оставив подводы на опушке леса, партизаны тремя группами с разных сторон двинулись на Крапивню. Андрюхин со своими бойцами шел параллельно деревне. Дойдя до середины ее, партизаны свернули и, пригнувшись, редкой цепочкой двинулись в сторону школы. Когда здание стало различимо во тьме, бойцы поползли по-пластунски.

Кирпичный дом был выше других построек, окна темные, занавешенные изнутри, и лишь в одном из окон пробивался лучик света — возможно, там находилось караульное помещение.

Партизаны ползли, не спуская глаз с этого дома, ожидая команды для решительного броска.

Вот Андрюхин встал на колено, махнул рукой, и четыре-партизана кинулись к сараю. Обойдя его с двух сторон, сразу же, навалились на часового, топтавшегося около двери, подмяли его. Затем дали сигнал всей группе.

Партизаны окружили комендатуру, часть из них тихо вошли в дом.

Когда сбили замок, Андрюхин первым вошел в сарай, включил электрический фонарик, пошарил лучом. Светлый круг выхватил из темноты чьи-то незнакомые испуганные лица и вдруг замер — слева от входа на ворохе соломы лежал Сережка.

— Корнилов? Сережа? — Андрюхин наклонился над мальчиком.

Сережка, услышав свое имя, не раскрывая глаз, отозвался стоном.

Андрюхин поднял легкое тело мальчика на руки и вынес его из сарая.

— Где санитар?

— Я здесь, товарищ командир, — отозвалась Шура, подбегая к нему.

— Помоги Сереже, — сказал Андрюхин, передавая мальчика одному из бойцов. — Несите его в дом. Там светлей.

Командир опередил их, вбежал на крыльцо школы. Партизан с Сережкой на руках и Шура вошли следом за ним и услышали, как кто-то коротко доложил Андрюхину:

— Товарищ командир, школа очищена. Два офицера взяты в плен.

— Добро, — отозвался Андрюхин.

Партизан внес Сережку в учительскую, положил на диван и отошел в сторонку, уступив место Шуре.

Девушка присела на край дивана, расстегнула Сережкину рубашку, ощупала его грудь, спину.

Смочив ватный тампон в нашатырном спирте, поднесла к носу мальчика. Сережка вздрогнул, очнулся.

Подошел Андрюхин. Увидев его, Сережка тихо проговорил:

— Я им ничего не сказал, товарищ командир. Честное партизанское.

— Верю, — сказал Андрюхин. — Ты не волнуйся. Помолчи пока, потом доложишь.

Он посмотрел в угол учительской, где стояли связанные немецкие офицеры и, кивнув на них, спросил мальчика:

— Допрашивали тебя они?

Сережка повернул голову, увидел немцев.

— Вон тот, товарищ командир. Он допрашивал и бил меня…

Сережка вдруг задохнулся, закашлялся и повалился на диван.

— Полетайкин, Чувашова, — приказал Андрюхин. — Несите Корнилова к повозке.

Полетайкин поднял Сережку на руки и вынес его из дома. Шура, на ходу застегивая санитарную сумку, поспешила за ним.

Когда Сережку укладывали на сани, в деревне все еще слышались одиночные выстрелы и редкие автоматные очереди, но вскоре и они стихли.

Бой на поляне

Сережку положили в партизанскую санчасть. Фельдшер Белов осмотрел мальчика, покачал головой.

— Сейчас для него главное — полный покой, — наставлял он Шуру. — Не пускайте к нему никого. Всякие разговоры — лишняя травма.

Но когда ночью Петр Корнилов забежал в санчать проведать братишку, Шура разрешила взглянуть на Сережу, предупредив Петра, чтобы вел себя тихо, не разбудил больного.

Провожая его, она спросила шепотом:

— Опять уходишь?

Петр кивнул головой, взял теплую ее руку, прижался к ней щекой, взглянул в глаза девушки и вышел из землянки.

В полночь группа подрывников из семи человек, возглавляемая Петром Корниловым, вышла на задание. На этот раз предстояло заминировать железную дорогу на двух участках южнее станции Конютино. К исходу дня, обойдя село Верховье Малышкино, партизаны круто повернули на север.

Петр шагал первым. Время от времени он посматривал на компас, сверяя маршрут по самодельной карте. Все шло нормально: ориентиры местности точно совпадали с условными обозначениями на карте.

А вот и речка Света. Они перешли ее по льду и вновь оказались в лесном массиве.

Стоял декабрь, но снега выпало еще немного, и шагалось легко. Однако партизаны шли уже много часов без привала, и все изрядно устали, потому что кроме оружия несли взрывчатку.

Морозное солнце медленно клонилось к горизонту, синие тени от деревьев вытянулись. Припорошенный снегом лес был молчалив, и оттого Петру невольно думалось, что будто вовсе нет никакой войны, что идет он с ребятами просто-напросто на работу. Но вспомнилось и другое: вызов к командиру, получение приказа на боевое задание. И еще вспомнил медсестру Шуру. Она раздала партизанам перевязочные пакеты, а затем подошла к нему и, чтобы слышал только он, очень тихо сказала:

— Петя, можно я вас провожу немного?

— Да мы ж пойдем быстро, — ответил Петр.

— Ничего. Я не отстану.

— Ну что же, проводи, — согласился Петр.

Он построил группу, доложил командиру о готовности, еще вместе проверили, все ли в порядке.

— Ну, желаю успеха, — сказал командир, и партизаны тронулись в путь.

Петр и Шура шли позади, молчали.

В километре от базы, у просеки, Шура тронула Петра за рукав, сказала:

— Дальше я не пойду. Погоди минутку.

Петр остановился. Девушка положила руки ему на плечи. Он увидел близко большие, с каким-то тревожным блеском ее темные глаза, почувствовал на своем лице ее теплое дыхание.

— Я тебя очень прошу. Ты поаккуратней там. Береги себя. Слышишь?

— Слышу.

Девушка поднялась на цыпочки, обняла его, прижала к себе, поцеловала и тут же откинула голову назад, пристально посмотрела на него, словно старалась на всю жизнь запомнить его таким, каким он был сейчас. Она прижалась к его плечу и взволнованно шепнула:

— Поскорей возвращайся.

— Слушаюсь, доктор, — улыбнулся Петр и добавил: — Иди домой. Мне пора…

Железнодорожная ветка была уже где-то рядом, и Петр объявил привал. Выслав вперед двух наблюдателей, партизаны развели бездымный костерок, поели.

До наступления темноты все отдохнули. За это же время наблюдатели установили, через какие промежутки времени проходит контрольная дрезина немцев.

Ночью, разбившись на две группы, партизаны ушли выполнять свое задание.

Рассвет они встречали уже далеко от железной дороги. Петр поторапливал товарищей: ему хотелось поскорее вернуться в отряд, и мысли о встрече с Шурой придавали ему силы.

В полдень одолели самый трудный участок пути — еще не основательно замерзшее болото. Но вот лес поредел, впереди открылась широкая поляна, за ней сосновый бор, где можно сделать привал.

На опушке партизаны остановились, прислушались, кругом — тишина. Но вдруг издалека донесся гул мотора. Петр взглянул на свою карту: точно, в той стороне большак, там немцы. А здесь все спокойно.

Петр махнул рукой и повел группу напрямик. Они уже достигли середины поляны, как вдруг в чаще елового подлеска он заметил мелькнувшую темную фигуру, рядом — еще, левее — сразу две.

Петр кинулся в снег, скомандовал:

— Ложись! К бою! Немцы!

Партизаны залегли, и поляна сразу огласилась гулким треском автоматов.

Петр моментально оценил обстановку: обида и злость охватили его. Как это они нарвались на немцев, может, где оплошали? Но не было ни секунды на обдумывание своего положения, надо было отстреливаться и ползком отходить к болоту.

Фашистов оказалось много. Они успели обойти поляну и теперь с трех сторон поливали свинцом залегших партизан.

— Огонь! — командовал Петр. — Приготовить гранаты!

Партизаны выискивали цель, били короткими очередями и медленно отползали к опушке.

Гитлеровцы начали метать на поляну гранаты, одна за другой они рвались то ближе, то дальше. И тогда из-за деревьев выбежали немцы и, на ходу ведя огонь, пошли в атаку. Партизаны ответили гранатами, огнем своих автоматов, и гитлеровцы залегли. Стрельба стала реже.

Снова фашисты стали кидать гранаты и опять поднимались в атаку, но огонь партизан плотно прижимал их к земле. Подгоняемые криками офицера, враги упорно ползли по снегу, все ближе и ближе подбирались к середине поляны. Вот они поднялись для броска — и бой вспыхнул с новой силой.

Партизаны кинулись немцам навстречу, стреляли почти в упор, в ход пошли приклады и ножи.

Автомат Петра неожиданно смолк — кончились патроны. Он схватил его за ствол и со всей силой ударил подбежавшего фашиста. Но другой немец наскочил на него сбоку. Петр обернулся и не успел размахнуться, как в грудь ему плеснула струя огня, кинула его навзничь. Деревья вдруг зашатались, закружились в глазах Петра, и все сразу исчезло.

Петр лежал на спине, широко раскинув руки, и, казалось, своим телом прикрывал от врага родную землю.

Отмщение

Весть о гибели группы партизанов-подрывников тяжело переживал весь отряд.

Андрюхин собрал командиров, чтобы вместе разобраться в происшедшем. Он понимал, что никто уже не расскажет о всех подробностях драмы, разрыгравшейся на лесной поляне: очевидцы и участники боя остались лежать там.

Вместе с тем Андрюхин не сомневался в том, что Петр Корнилов мог допустить какую-то оплошность, нарушить строгую инструкцию о том, как надо было вести себя на задании. В чем же была причина столкновения группы с немцами?

Обсудив все обстоятельно, они пришли к выводу, что Петр Корнилов случайно нарвался на один из отрядов карателей, которые прочесывали леса.

На следующий день, словно в подтверждение правильности выводов командира, произошло другое событие.

А все началось с того, что в отряд пришел неизвестный. Как ему удалось найти дорогу к партизанам, никто не знал. Видно, хорошо знакомы были деду Чувашову местные леса, хотя, прежде чем отыскать базу, он долго бродил и наконец наткнулся на сторожевой пост партизан.

— Стой! Кто идет? — Окрик прозвучал в морозной тишине как выстрел.

Чувашов от неожиданности вздрогнул, огляделся. Из-за дерева вышел человек с автоматом в руках.

— Ты кто такой? — Остановивший его парень лет двадцати смотрел на Чувашова с усмешкой, не подозревая, что тот еще более внимательно разглядывает его шапку с красной ленточкой.

— Тебя искал. А ну-ка отведи меня к своим, — к удивлению партизана, строго потребовал незнакомец.

Парень, не сводя глаз с деда, крикнул:

— Румянцев, проводи гостя до старшого.

С соседней огромной ели спустился другой парень, помоложе, клацкнул затвором и недружелюбно сказал:

— Иди, дед, впереди. Вот туда. — Румянцев стволом карабина указал на тропку, теряющуюся в кустах.

Чувашов пришел к партизанам со страшным известием, которое потрясло Андрюхина.

В деревне Холопово фашисты расстреляли тридцать два человека. Тогда дед, конечно, не знал, сколько жителей деревни погибло от рук карателей, но сам факт жестокости был налицо.

— Я-то чудом уцелел, на конюшне был, — еле сдерживая слезы, закончил свой рассказ Чувашов.

— Карателей много было? — помолчав, спросил Андрюхин, раскрывая планшет, в котором лежала карта.

— Не более полсотни с офицером. Да они, фрицы, и теперь еще там. Ночевать, видно, собираются, не торопятся.

— Ближайшую дорогу указать сумеешь? — спросил Андрюхин, прикидывая по карте расстояние от базы до деревни.

— Смогу, — торопливо ответил дед.

— Тогда пойдешь провожатым. И прямо сейчас. Сможешь?

— Вытерплю.

Андрюхин вызвал командира третьего взвода Баутина, коротко пересказал ему сообщение деда и приказал немедленно выступить с пулеметом и минометом всему взводу к деревне Холопово. Отдавая распоряжение, Андрюхин, с трудом сдерживая гнев, закончил:

— Всех карателей уничтожить! Чтобы ни один гад не вырвался живым! Поняли?

— Есть, товарищ командир! Приказ будет выполнен, — ответил Баутин.

— Пулеметчиком возьмите Николая Аверкина.

Баутин собрал свой взвод, ознакомил с поставленной задачей и повел партизан на север от базы. Всю ночь партизаны были в пути. На рассвете они подошли к деревне.

Баутин расположил своих бойцов так, чтобы гитлеровцам не оставалось никаких лазеек для отхода.

Пока Баутин отдавал распоряжения, Чувашов неотступно следовал за ним. Он внимательно наблюдал за приготовлениями партизан к бою, так что со стороны казалось, будто и он руководит налетом и точно поторапливает командира взвода. Приотстав, он шептал тому или другому лежащему в снежной ячейке партизану:

— Сынок, бей их, гадов, пометче.

— Исполним, дед, как велишь. Не сомневайся, — отвечали партизаны.

Тем временем Сергей Скворцов со своими бойцами устанавливал миномет. Партизаны вскрыли ящики с минами. Скворцов доложил Баутину о готовности расчета к бою.

— Ну вот, папаша, можно начинать, — сказал Баутин.

— Начинай, голубчик. Начинай скорей, — нетерпеливо ответил дед.

— Только тебе придется вон там, за кустиком, полежать.

— Постой, командир. Чего же мне от фашистов прятаться-то? Я, если дозволишь, лучше ребятам подсоблю. Снаряды подавать стану.

— Они сами справятся, папаша, лучше нас с тобой, — ответил командир, но тут же добавил: — В таком случае ложись слева от миномета, на бугорок, и постреливай по карателям. Умеешь?

— А то нет. Дело знакомое.

— Скворцов, — сказал командир, — передай на время свой карабин деду. Пусть отведет душу.

— Есть, — ответил Скворцов и, сняв карабин, подал Чувашову.

— Ты, папаша, во время стрельбы приклад крепче прижимай, — посоветовал Сергей.

— Не учи. Справлюсь, — хмурясь, отозвался дед. Забрал карабин и заспешил к своей позиции.

Он разгреб снег, притоптал валенками ячейку, вынул очки, нацепил их на нос и улегся за снежным невысоким бруствером.

— Командир, — окликнул Чувашов, наблюдавший за Баутиным, — ты скомандуй, чтоб по крайней избе стеганули, там фрицев более всего.

Баутин поднял руку:

— По крайней избе слева, огонь!

Первые три мины разорвались в стороне, с недолетом или перелетом. Наконец четвертая мина накрыла цель, полыхнул огонь, дымом заволокло крышу.

Гитлеровцы выбегали на улицу, метались около машин, некоторые открыли беспорядочную стрельбу.

— Аверкин, огонь! — крикнул Баутин пулеметчикам.

Бодро застучал пулемет, и разом заработали автоматы. Минометчики перенесли огонь, и мины стали рваться вдоль улицы. Загорелись машины, сначала одна и следом же за ней другая.

Фашисты еще не успели опомниться, как Баутин поднял партизан в атаку.

— Взвод, за мной! Вперед!

С криком «Ура!» партизаны бросились в деревню. Чувашов поднялся из своей ячейки и тоже побежал следом за партизанами.

Миномет смолк. А через несколько минут прекратилась автоматная и винтовочная стрельба.

Ни одному карателю не удалось уйти живым из Холопово.

Партизаны торопливо собирали трофейное оружие. Баутин первым заметил сгорбленную фигуру деда Чувашова, стоявшего около крайней избы, у которой взрывом мины снесло угол и часть кровли.

Дед как-то странно прижимал к животу правую руку, его пошатывало.

Баутин подбежал к нему и, увидев кровь на пальцах, спросил:

— Ранило, что ли?

— Да так, пустяки, — поморщился дед. — Два пальца царапнуло.

Подошли остальные партизаны: Саша Семенов рванул индивидуальный пакет, туго забинтовал руку Чувашову и утешительно сказал:

— Бывает, папаша, похуже. А это до свадьбы заживет.

— Заживет, — согласился дед, вытирая левой ладонью слезы со щек.

— Болит небось? — посочувствовал Баутин.

— Терпимо, — дед наклонил голову.

— А чего же плачешь тогда?

— Жалко избушку. Крепко угол-то снесли ребята.

— Постой, дед. Это что же, твоя хата, что ли?

— Моя, милый. И внучкина.

— Дела, — смущенно произнес Баутин. — Ты предупредил бы сперва…

— Нельзя. Ни в коем разе нельзя было, командир.

Ветерок шевелил лохматые седые волосы деда, а он стоял около своего дома и не ощущал холода.

— Ты чего без шапки, папаша? — спросил Саша Семенов.

— Видать, потерял второпях, когда за вами бежал.

Семенов снял с себя ушанку с красной ленточкой, надел на голову деда.

— А сам-то как же?

— Обойдусь, — улыбнулся Саша Семенов. — Мы к холоду привычные. А вот тебе простужаться не следует.

На базу, к истоку реки Вопец, партизаны возвратились к ночи.

Андрюхин выслушал доклад Баутина об удачно проведенном налете и уничтожении группы карателей. УзнаВ, что ранен дед Чувашов, распорядился немедленно направить его к фельдшеру Белову.

Баутин сам проводил Чувашова в землянку санчасти, вызвал Шуру.

— Раненого привел, перевяжи, Шурочка.

Девушка тут же вышла из-за брезентовой ширмы, удивленно взглянула на деда, охнула и кинулась к нему.

Дед поднялся, обнял ее, ткнулся бородой в плечо.

— Внученька, золотце ты мое. Да как же так? Ты ли это?

— Я, дедушка, я, — сдерживая слезы, проговорила Шура.

Она снова усадила деда на скамейку, открыла жестяную банку, вынула бинты, йод. Быстро и ловко обработала и перевязала ему руку.

— Не очень болит? — спросила она.

— Заживет. Ты лучше расскажи, как тут живешь-то?

— Хорошо, дедушка. Люди-то какие здесь хорошие.

— Лицом ты вроде похудела. Не устаешь?

— За работой некогда и уставать, — улыбнулась Шура. — Раненые есть, а за ними все время уход нужен.

— Ну, значит, при деле находишься. Хорошо. А где тот паренек, что к нам приходил, его, кажется, Петром звали?

— Петром, дедушка. Да, да, Петром… Только он далеко сейчас от нас. Ушел на задание. Далеко. Не скоро вернется, — с трудом выговорила Шура и, закусив губу, отвернулась, торопливо стала прибирать на столе.

Баутин, слыша весь этот разговор, молча стоял в дверях, пораженный неожиданной встречей Шуры со своим дедом. Осторожно пятясь, он открыл дверь и незаметно вышел из землянки.

Клятва вадинцев

Уничтожение карательного отряда в деревне Холопово было как бы небольшим штрихом к боевым действиям щорсовцев. Помимо этого в начале зимы сорок второго года они разгромили немецкие гарнизоны в деревнях Доброселье и Дроновка. Выполняли и другие задания.

В то время в Батуринском, Холм-Жарковском, Ярцевском и Сафоновском районах действовали несколько партизанских бригад, которые именовались вадинскими. Отряд имени Щорса с приходом в батуринские леса влился во 2-ю Вадинскую бригаду, которой командовал старший лейтенант Федор Стороженко. Комиссаром бригады был Верещагин, а начальником штаба — Непомнящий.

Для руководства всеми отрядами был создан Вадинский оперативный центр, который координировал боевые действия партизанских бригад. Возглавлял его генерал-майор Иовлев.

Партизаны имели регулярную связь с командованием фронта и с Центральным штабом партизанского движения в Москве.

У вадинцев западнее деревень Леоново и Залазна имелся свой аэродром, на котором они принимали самолеты с Большой земли. Партизанам доставлялось оружие, боеприпасы, медикаменты и свежие газеты, обратными рейсами на самолетах вывозили тяжело раненных бойцов.

Еще в начале ноября сорок второго года на партизанском аэродроме приземлился самолет, с которым прибыли заместитель председателя Смоленского облисполкома, депутат Верховного Совета СССР Федор Романович Васильев, секретарь Смоленского обкома партии Захар Филиппович Слайковский и секретарь областного комитета комсомола Андрей Фроленков.

Васильев перед строем партизан зачитал Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении большой группы партизан орденами и медалями. Партизанам были вручены правительственные награды.

А двадцать третьего ноября из Москвы самолетом прибыл представитель военного совета Западного фронта и штаба партизанского движения генерал-майор Сергей Иванович Иовлев.

Ознакомившись с обстановкой, Иовлев собрал на совещание командный состав партизанских отрядов всех бригад. На этом совещании присутствовал и Андрюхин. Выслушав доклад командиров, Иовлев дал конкретные указания каждому отряду, как и где действовать в дальнейшем, и особо подчеркнул:

— Фронт требует усиления диверсий против гитлеровцев. Все отряды, все соединения не должны давать фашистам ни минуты покоя, надо бить и уничтожать их повсеместно.

Однако и гитлеровское командование, зная, что в тылу группы армий «Центр» действуют партизаны, решило провести карательную операцию под кодовым названием «Падающая звезда». Об этом позднее сказал на допросе захваченный в плен немецкий офицер. Он показал также, что вокруг партизанского края скапливается огромное количество войск, в состав которых входили отдельная кавалерийская бригада СС из трех полков, охранный полк и танковый батальон. Привлекались саперные, артиллерийские и авиационные части. Кроме того, по восстановленной железнодорожной ветке до Владимирского тупика был пущен бронепоезд и гитлеровцы с собаками.

Об этом же самом доносила и партизанская разведка: фашисты повсеместно сосредоточивают крупные силы.

Генерал-майор Иовлев отдал приказ: всем партизанским отрядам готовиться к отражению наступления противника, продолжая наносить удары по вражеским коммуникациям и гарнизонам.

— Лес должен стать партизанской крепостью, — сказал Иовлев на очередном совещании командиров. — Но мы не станем отсиживаться за ее стенами. Мы будем систематически наносить удары по врагу, как этого требует фронт.

Он рекомендовал провести открытые партийные собрания по всем бригадам, довести до каждого бойца приказ центра.

Оценив сложившуюся обстановку, все командиры приняли как клятву слова, произнесенные на совещании у Иовлева комбригом 3-й Вадинской бригады Мороговым:

— Стоять насмерть! Биться до последнего патрона! Никакой пощады врагу. Только победа. Победа или смерть! — заключил Морогов.

И эту клятву командиры разнесли по всем отрядам. Такое решение было главным приказом для партизан.

В отрядах готовились к отражению врага: в лесу устраивались завалы, минировались просеки, дороги, подходы и тропы, укреплялись блиндажи, окопы и дзоты.

Одновременно партизаны вели активные боевые действия: отдельными группами они ходили в разведку и на диверсии, а остальные, голодные, подчас лишенные возможности развести костер, чтобы обсушиться и согреться, строили оборонительные сооружения.

Отряд имени Щорса, как и другие отряды вадинских бригад, жил суровой, напряженной жизнью.

Двадцать седьмого декабря Андрюхин приказал группе подрывников под командованием Сергеева выйти на боевое задание. Группа была усилена бойцами, пополнившими молодежный взвод. Кроме подрывников-десантников Сергеева, Грабовского, Максимова на задание пошли Аверкин, Фасуддинов, Вася Галактионов, Саша Семенов и Николай Румянцев со своим двоюродным братом, тоже Николаем. Им предстояло взорвать железнодорожное полотно на перегоне Вадино — Игоревское, где немцы пустили бронепоезд.

Из расположения отряда партизаны вышли во второй половине дня. В лесу — снегу по колено. Идти тяжело. Шли цепочкой, след в след. Трое разведчиков — они шагали первыми — пробивали тропу.

Скоро наступили сумерки, а когда совсем стемнело, подрывники достигли небольшой деревушки, затерявшейся среди лесов.

С разрешения хозяев партизаны расположились на короткий отдых в крайней избе. Бойцы скинули бушлаты и телогрейки, расселись вокруг пышущей жаром чугунной печки. Вскоре парней разморило в тепле, стало клонить ко сну. Один Петр Максимов, покачиваясь, потихоньку напевал что-то грустное.

— Ты чего приуныл? — спросил Сергеев.

— Да так, — ответил Максимов. — Сон разгоняю. Ребята вон клюют носами. Не засиделись мы, командир?

Сергеев посмотрел на часы.

— Еще десять минут, а там подъем…

И снова группа в пути. Впереди шагают разведчики. Они заранее изучили маршрут, чтобы не попасть на заминированный участок: немцы на всем перегоне с двух сторон густо минировали подходы к железнодорожной ветке.

Партизаны вовремя вышли к намеченному участку, южнее станции Игоревская, залегли неподалеку от железнодорожного полотна, затаились.

Вскоре со стороны станции послышался неясный шум, вот он стал отчетливее — это катила патрульная дрезина.

Немцев было двое. Они проверяли дорогу.

Сергеев передал по цепи: «Лежать тихо, пропустить!»

И как только дрезина проехала, подрывники поползли к насыпи. Быстро поднялись наверх. Сергеев выставил слева и справа прикрытие. Орудуя лопатками, подрывники пробили ямки под стыками рельсов, заложили взрывчатку, а когда зашипели огнепроводные шнуры, все мигом скатились с насыпи.

Они уже были близко к лесу, когда один за другим сзади раздались два сильных взрыва. Но тут вдруг с поста, видимо выставленного недавно, по ним открыли ураганный огонь из пулемета. Трассирующие пули дождем проносились в темноте, ударялись о мерзлые стволы деревьев, со свистом разлетались по сторонам.

Последним от насыпи уходил десантник Петр Максимов. Он направил огонь своего автомата в сторону вражеского пулемета. Немцы, видя вспышки выстрелов, дали по нему длинную очередь. Максимов покачнулся, упал: пули прошили его грудь.

— Максимова убило! Прикройте! — крикнул Сергеев.

Он подбежал к другу, поднял его на руки, понес к лесу.

Бойцы ударили из автоматов по немцам. Гитлеровцы не осмелились ночью преследовать подрывников, полагая, что их очень много.

А партизаны, углубившись в лес, соорудили из двух жердей и бушлата носилки, уложили на них тело Максимова и понесли вчетвером, поочередно сменяя друг друга. Тяжела была эта ноша для партизан.

Своего боевого товарища Петра Ивановича Максимова партизаны похоронили у деревни Леоново, невдалеке от базы.

Ружейный салют как клятва мщения прозвучал над его могилой.

Обстановка в районе базирования бригад с каждым днем все больше и больше накалялась. Немцы стали чаще просачиваться в лес. Началась блокада Вадинского партизанского края. Фашисты любой ценой стремились вклиниться между отрядами, разрознить их, лишить взаимопомощи, чтобы затем окружить и уничтожить каждый в отдельности. Но сделать это им не удавалось. Партизаны, поняв замысел противника, держались стойко и не допускали прорыва обороны.

Правда, однажды два отряда временно оказались отрезанными от своих бригад. Еще в конце декабря гитлеровцы напали на расположение отряда имени Щорса, окружили его. Но дозорные вовремя предупредили командиров о приближении противника, и потому партизаны не были застигнуты врасплох.

Андрюхин приказал быстро занять круговую оборону. Пулемет установили в запасном дзоте — на этом участке немцы готовили главный удар по отряду.

При первой атаке партизаны подпустили фашистов на семьдесят — сто метров и открыли огонь. Потом, поднятые Гордеевым, с криком «Ура!» бросились на врага в контратаку. Немцы не выдержали и отступили.

В этой контратаке был ранен Вася Галактионов. Рана, к счастью, оказалась неопасной. Галактионов остался в строю.

В начале января сорок третьего года в один из погожих дней каратели напали на соседний отряд «За власть Советов». Отряд был малочисленный — всего пятьдесят человек. И когда Андрюхин узнал о его окружении, послал молодежный взвод Баутина на выручку.

Гитлеровцы ночью не наступали, лишь изредка стреляли в направлении обороняющегося отряда. Баутинцы пошли на вспышки выстрелов, ударили плотным огнем по фашистам с тыла и прорвали кольцо окружения. Отряды соединились.

На рассвете к Баутину прибыл связной от Андрюхина. Он передал приказ командира, чтобы взвод срочно вернулся в свое расположение. Когда баутинцы приблизились к базе, их заметили немцы и обстреляли из миномета.

Партизаны углубились в лес. Но на самом подходе к базе они заметили другую группу немцев, которые цепью двигались в сторону их отряда.

Баутин остановил взвод, дал немцам продвинуться дальше, и когда они находились метрах в двухстах от позиций отряда, бойцы дружно ударили гитлеровцам в спину.

И в ту же самую минуту по карателям со стороны завала застрочили автоматы и ручной пулемет. Фашисты попали под перекрестный огонь и все до единого были уничтожены.

Партизанам оставалось преодолеть небольшой пригорок. Но только они поднялись на него, как с фланга по ним ударили немецкие автоматы.

Бойцы на этом пригорке оказались как на ладони. Чтобы уйти от прицельного огня противника, необходимо было пробежать метров тридцать.

Николай Румянцев попытался бегом прорваться к завалу, но сразу же был прижат огнем к земле, пули свистели над головой, взрывали снег рядом. Николай повернулся на бок, посмотрел на залегших товарищей, и тут же его сильно ударило в левое плечо. Он зажал рану и ощутил липкое на пальцах, горячее.

— Уходите к завалу. Ползком. Живо! Я прикрою! — скомандовал Баутин.

Семенов, Галактионов, Румянцев и его брат сползли с пригорка и стали подбираться к завалам.

Едва Николай Румянцев дополз до первых поваленных деревьев, как рядом упал Сережа Скворцов. Он перелезал через ствол дерева, и пуля ударила ему в кисть руки, кровь сильно текла из раны. Николай стал бинтовать руку Скворцова, и тут их догнал Баутин. Он приказал Галактионову и Румянцеву помочь Скворцову, не зная, что и Николай тоже ранен.

Выстрелы стихли. Партизаны миновали завалы, Румянцев с Галактионовым подняли Скворцова и, поддерживая его, пошли к землянкам. Навстречу им бежала Шура Чувашова. Они передали ей Скворцова. Шура подхватила раненого и отвела в санчасть. Николай тоже пошел за ними следом.

Фельдшер Белов перевязал плечо Румянцева, сказал:

— Легко ты отделался, парень. Кость цела. Иди к ребятам. Находись во взводе, будешь приходить на перевязки.

Каратели в тот день предприняли еще одну атаку, но она не принесла им успеха — партизаны отразили ее.

А боеприпасов у щорсовцев осталось всего-навсего на один незатяжной бой, и ждать пополнения было неоткуда.

Сложившаяся обстановка заставила Андрюхина принять решение — идти на прорыв кольца окружения, чтобы соединиться со своей бригадой.

Он спустился в землянку радиста, приказал Вере связаться со штабом Стороженко и передать: «Отряд окружен. Принял решение идти на соединение с бригадой. Сегодня ночью. В четыре тридцать. Поддержите огнем».

Девушка надела наушники, включила рацию, настроила ее, но долго не могла связаться со штабом бригады. Андрюхин, хмурый, молча курил, а Вера настойчиво и монотонно вызывала по рации:

— «Береза!» «Береза!» Я «Тюльпан!» Я «Тюльпан!» Вы слышите меня? Отвечайте. Отвечайте!

Андрюхин выкурил несколько самокруток и уже потерял надежду, что «Береза» откликнется, как вдруг Вера обрадованно крикнула:

— Есть связь, товарищ командир!

Андрюхин торопливо шагнул к ней.

— Передавай слово в слово. — Он повторил текст.

Вера передала радиограмму, а через минуту приняла ответ.

— Что там? — спросил Андрюхин.

Вера сняла наушники.

— Ответили: «Вас поняли, „Береза“ одобряет решение. Огонь будет».

— Добро, — проговорил Андрюхин и вышел из землянки.

Под утро отряд с небольшими потерями прорвал кольцо окружения и соединился со своей бригадой.

При прорыве щорсовцев поддерживали не только партизаны Стороженко, но и бойцы Просандеева из отряда «Смерть фашизму», который входил в бригаду Морогова.

После боя партизаны из взвода Баутина неожиданно для себя узнали старых знакомых — Ивана Ивановича с ручным пулеметом и девушку, назвавшуюся Федоровой, — бойцов из той самой группы, которая помогла им летом при выходе из окружения.

«Ты должен пройти, Сережка!»

Почти целый месяц партизанский край находился в блокаде. Фашисты стянули свои войска к батуринскому, вадинскому и верхне-малышкинским лесам, где базировались партизанские бригады, обложили их со всех сторон.

Операцию «Падающая звезда» гитлеровцы начали двенадцатого января сорок третьего года.

Несколько суток немцы беспрерывно обстреливали леса из пушек и минометов, бомбили с самолетов, потом при поддержке танков стали сжимать кольцо, пытаясь сломить обороняющихся партизан. Но все усилия фашистских карателей были безрезультатны: вадинцы держались стойко, мужественно и всякий раз отбрасывали противника. Немцы не ожидали такого сопротивления. Бросаясь в новое наступление, фашисты нарывались на плотный огонь партизан — атаки захлебывались. Немцы снова отходили на исходные позиции, оставляя в лесу много убитых и раненых.

И лишь только стихал бой, а пороховой дым не успевал еще и рассеиваться, как бойцы подползали к убитым врагам, забирали их автоматы, гранаты и возвращались в свои окопы.

Каждый день карательной операции дорого стоил фашистам. Были потери и у партизан, хотя значительно меньше, чем у противника.

В отряде Андрюхина первого февраля сорок третьего года в бою погиб пулеметчик Николай Аверкин. Во время атаки карателей Аверкин лежал за пулеметом и вел огонь по вражеской цепи.

Свой «максим»'он с напарником вынес из дзота и установил повыше, на кровле землянки, чтобы больше был сектор обстрела. Немцы никак не могли пройти на этом участке. Их огонь из автоматов не доставал пулеметчика. Но пули нет-нет да и щелкали о стальной щиток. И вдруг снайперская пуля прошла сквозь прицельную щель в щитке, ударила в висок пулеметчика. Аверкин повалился на бок. Второй номер заменил своего друга, и пулемет снова заработал. Отбив атаку, партизаны отнесли Аверкина в землянку и уложили на нары, а вскоре он умер.

Шли двадцать третьи сутки блокады. К исходу дня немецкая авиация совершила четыре массированных налета. Лес гремел от непрерывных взрывов. После бомбежки фашисты снова начали артиллерийский и минометный обстрел. После часовой артподготовки гитлеровцы двинулись на партизанские окопы. Но шли они уже не в открытую, как раньше, а короткими перебежками от дерева к дереву. В сотне метров от окопов были прорублены широкие просеки. И когда каратели попытались сунуться на открытый участок, они были встречены плотным огнем автоматов и пулеметов. Партизаны не пропустили немцев дальше середины просеки.

Опасаясь наступления темноты, гитлеровцы больше не осмелились в тот день атаковать. Потери давали себя знать. Не хватало патронов, мин, гранат и снарядов. Кончались продукты. На исходе была соль. Ее выдавали только тяжелораненым.

Самое тяжелое испытание выпало бригаде, которой командовал Морогов.

Его поредевшая бригада, в которой теперь насчитывалось около семисот бойцов, держала десятикилометровую оборону. Партизаны стояли насмерть. Беспредельная храбрость бойцов этой бригады была под стать их боевому, смелому и талантливому комбригу.

Учитывая создавшуюся обстановку, оперативный центр на совещании командиров принял решение всем бригадам идти на прорыв блокады.

Вернувшись с совещания, Андрюхин сразу же созвал командиров взводов и проинформировал их о принятом центром решении. Он доложил командирам взводов, что их отряду предстоит прорываться из окружения на северо-запад, в направлении бельских лесов. Все понимали, что пробиться будет очень трудно, а вернее, невозможно — силы слишком неравные, да и в немецком кольце нигде не просматривалось слабого места.

У Андрюхина не было времени на долгое обдумывание плана прорыва: решение надо было принимать немедля, сейчас.

И тут поднялся командир первого взвода Типугин. Он предложил послать связного к регулярным частям Красной Армии с просьбой о помощи. Андрюхин в душе обрадовался этой мысли, но, прикинув свои возможности, засомневался: едва ли кому-нибудь удастся пройти сквозь вражеское кольцо.

Тогда-то и вспомнил командир третьего взвода Баутин о своем разговоре днем с Сережкой Корниловым. Сережка понимал, в каком тяжелом положении находится отряд, и про себя тоже думал, как бы помочь партизанам. О том, какой у него созрел план, Сережка рассказал командиру взвода. Баутин не поверил ему, не придал особого значения его словам, а сейчас, вспомнив, доложил Андрюхину:

— Товарищ командир, — обратился Баутин к Андрюхину. — Боец Корнилов мне сказал, что он придумал, как можно выйти из окружения, и обрисовал подробно свой план, как бы он смог это сделать. Только я не поверил его выдумке. Уж слишком велик риск.

Когда командиры взводов разошлись, Андрюхин задумался над сказанным Баутиным. Взвешивая все «за» и «против», он все больше начинал верить, что именно Сережка, и только он, сумеет справиться с таким заданием.

«Да, риск большой, — рассуждал Андрюхин, — несомненно. Но иного выхода нет. И это, наверное, только Сережка мог придумать».

Командир разведки Сергеев, постукивая карандашом по карте, нарушил молчание:

— Так, что ли, говорят? Все гениальное — просто. А ведь мальчишка, Алексей Яковлевич, нам как подарок. Смотри сюда, — сказал он, водя карандашом по карте. — Здесь сплошного фронта нет. Надо оттянуть карателей на себя, и тогда по этому коридору Корнилов добежит до какой-нибудь регулярной части. Согласен?

Отбросив все колебания, Андрюхин тут же вызвал Сережку Корнилова в штаб.

Войдя в землянку, Сережка доложил о своем прибытии. Андрюхин усадил мальчика рядом с собой, внимательно посмотрел на него, строго спросил:

— В бою участвовал?

— Немного, товарищ командир.

Складки залегли на лбу Андрюхина.

— Я слышал, ты говорил своему командиру, что мог бы выбраться из окружения?

— Смог бы, — ответил Сережка.

— И не побоишься?

— Да чего тут бояться, товарищ командир. Что я, фрицев не знаю?

— Это верно, — промолвил Андрюхин, покачав головой. — Но то было раньше, а сейчас дела наши иначе обстоят. Товарищ Корнилов, у нас нет связи. Рацию разбило осколком. Не хотелось мне отпускать тебя, скажу откровенно, но другого выхода у нас нет. Предложение твое заманчивое, хотя и очень опасное. Мы вот посоветовались и решили с тобой поговорить. Может, попробовать?

— Да я, товарищ командир, хоть сейчас.

— Погоди, — сказал Андрюхин, склоняясь над картой. — Мы оставим тебя, к примеру, вот здесь, в ельнике, на спуске к реке. И на этом участке отойдем в глубь леса, отвлекая немцев. Будем держать их на выгодном для нас участке полдня. Запомни. Нам будет нелегко сделать это. Но ради задуманного удержим врага. А ты тем временем не зевай. Как услышишь одну за другой три пулеметные очереди, выбирайся из своего укрытия и дуй во все лопатки вдоль реки до деревянного моста, а там по дороге. И не жалей ног.

— Понятно.

— Только смотри не попадись к немцам в лапы. Нам тогда из этого мешка не выбраться.

— Не попадусь, товарищ командир.

— Перед тем как отправиться, получишь пакет. Дойдешь — передашь командиру регулярной Красной Армии. Наши войска сейчас ближе всего к нам, они наступают юго-западнее Белого. — Андрюхин замолчал, потом тихо добавил — Доложи, что прорываться бригады будут двенадцатого февраля. Вот здесь, здесь и здесь, — Андрюхин указал места на карте. — Главные направления ударов у немцев с юго-востока. Запомнил?

— Да.

— Будь осторожен, — напомнил начальник штаба. — А то что мы потом твоей матери скажем?

— Я постараюсь.

— Верим, — ответил Андрюхин.

— Можно идти?

— Погоди, — командир вынул из кобуры тускло поблескивающий вороненой сталью пистолет ТТ, запасную обойму и протянул Сережке.

— На вот, возьми. Держи все время под рукой. Владеть умеешь?

— Могу, товарищ командир, — принимая пистолет, сверкнул глазами Сережка.

— Взведи.

Сережка оттянул кожух ствола и плавно отпустил назад — мелькнул патрон, поданный в ствол, сухо щелкнул металл.

— Поставь на предохранитель. Если случится что, — патроны расходуй с толком. Экономь. А еще прихвати с собой пару гранат на всякий случай.

— Слушаюсь, — ответил Сережка, засовывая пистолет и обойму во внутренний карман ватника.

ни

Мальчик хотел было повернуться и выйти из землянки, но начальник штаба задержал его: он протянул руку и крепко пожал Сережкину, а командир шагнул к нему, обнял парнишку, прижал к груди и по-отечески сказал:

— Ты должен пройти, Сережка. Пакет получишь завтра. А теперь ступай, но прежде зайди к тете Даше, она накормит тебя.

Когда Сережка ушел, Андрюхин сказал, обращаясь к Сергееву:

— Пока светло, пошли своих ребят, пусть быстро подготовят надежное укрытие. Самое подходящее место — это за боевым охранением, перед лощиной. Баутина возьми с собой, чтоб не плутал ночью.

На кухне Сережка поел горячей пшенной каши, в которую повариха добавила ложку постного масла, выпил кружку подслащенного чая и вернулся в землянку своего взвода. Сдав карабин командиру, Сережка сразу лег спать, как было приказано. Часа за полтора до рассвета его разбудил Баутин.

Сережка поднялся с нар, зевнул и зябко поежился. Он тут же вспомнил про особое задание, и сонливость его сняло как рукой. Он проверил, на месте ли пистолет, обул валенки и надел ватник.

Баутин налил ему кружку горячего чая и поставил на стол котелок с кашей.

— Подзаправься, — сказал командир. — Тебе долго на холоде быть придется.

Быстро покончив с едой, Сережка встал.

— Я готов, — сказал он, пряча в карманы две ручные гранаты.

Баутин внимательно оглядел его.

— Ничего не забыл? Всё при тебе?

— Так точно!

— Добро. Тогда пошли к командиру отряда.

Снаружи было темно и холодно. В отдалении то тут, то там взлетали немецкие осветительные ракеты, и пока они горели, дежурные пулеметчики карателей начинали бить в сторону партизан. И это было совсем небезопасно: шальные пули залетали и в лагерь.

Вручая пакет Сережке, Андрюхин напомнил:

— Мы все надеемся на тебя, боец Корнилов.

— Все помню в точности, товарищ командир.

— Тогда выполняй приказ.

Баутин и Сережа вышли из землянки и тут встретили Шуру Чувашову.

— А я вас ищу. Командир с вечера наказал проводить Сережку.

— А он как штык, всегда готов. Сам проснулся, — пошутил Баутин.

— Молодец, — ответила Шура. — Как настроение, Корнилов? Что-то ты легко оделся, в одной телогрейке?

— Ничего. Не замерзнет. Я для него полушубок прихватил, — сказал Баутин.

— Зачем он мне, — возразил Сережка.

— А затем, в нем тебе теплее будет. Только ты его с собой не бери. Оставь на месте, когда к нашим пойдешь.

— Ладно.

— Теперь, кажется, все, — Баутин тронул Сережку за плечо. — Не будем терять время. А то скоро светать станет.

Молча они втроем направились от партизанской базы в сторону реки через густой лес.

Прошло не более получаса, когда они достигли боевого охранения, занимавшего позицию на бугре. В широком окопе пулеметного расчета передохнули и снова двинулись в путь.

Утопая в глубоком снегу, Баутин первым торил тропу. Сережка шел следом, за ним Шура; она несла две лопатки.

Наконец они вышли к лощине, по низу которой подо льдом текла лесная речушка. Свернули в сторону и остановились около большой накренившейся ели, под которой еще с вечера была приготовлена и тщательно замаскирована снегом нора.

Указывая на нее, Баутин шепнул:

— Вот здесь схоронишься.

Сережка присел на корточки и заглянул в темный лаз.

— Сойдет, — тоже шепотом ответил Сережка. — Ну так я, пожалуй, полезу.

— Постой, — сказала Шура. Она шагнула к Сережке, наклонилась, прижалась щекой к его щеке, поцеловала.

— Ты береги себя, Сереженька.

— Ладно, сам знаю. Не маленький, — недовольно буркнул Сережка.

Баутин кинул в пещерку тулуп.

— Укройся потеплее. Ну как там, не холодно?

— Нисколечко. В такой берлоге всю зиму зимовать можно.

Ну давай. Сиди да помалкивай. Сейчас мы тебя снаружи снегом закидаем и уйдем.

Шура, наклонясь к лазу, шепнула:

— Вроде метель поднимается.

— А мне-то что? — отозвался Сережка.

— Да это же хорошо. К утру все следы заметет. Держи-ка вот лопатку. Быстрей откопаешься.

— А как же вы? — отозвался Сережка и, нащупав в темноте деревянную рукоятку, положил лопатку подле себя.

— Одной обойдемся.

— Вы особенно много снегу не накидывайте, а то вдруг я ничего не услышу.

— Хорошо, — отозвалась Шура. — Счастливо тебе, Сереженька.

— Ну, Сережка, будь, — шепнул Баутин и торопливо стал закидывать снегом лаз в нору.

Закидав его и похлопав лопатой, он припорошил сверху для незаметности рыхлым снегом, чтобы совсем ничего не было приметно со стороны.

Внутри снежной берлоги — тьма-тьмущая. Жутко Сережке оттого, что глаза ничего не видят, один ледяной холод вокруг. И тишина такая, точно сидишь под водой. Не слышно никаких звуков: ни шума ветра, ни скрипа деревьев.

Сережка ощупал снежные стенки — они оказались плотные и очень холодные, под собой нашарил толстый слой елового лапника. Он воткнул лопатку рядом с тем местом, где был лаз, укутался в полушубок и прилег поудобнее, но тут же поднялся, боясь заснуть.

Сережка сел, поджав под себя ноги, и взглянул на светящийся циферблат часов — зеленые стрелки показывали пять.

«Ух ты! Время как идет, — удивился он. — Больше часа прошло, как вышли с базы. Скоро рассветет. А может, уже рассвело?»

Сережка замер, прислушался. Было так тихо, что казалось, будто нет ничего живого вокруг. Мальчик вздохнул.

«А Шура и Баутин, наверно, уже вернулись в отряд, — подумал он, — доложили обо всем командиру и пошли досыпать. Да нет, спать они теперь не станут. Шура, наверно, на кухню ушла, к тете Даше, о чем-то говорят…»

Неожиданно слух его уловил частое глухое постукивание — словно дятел долбил сухую лесину: тук-тук-тук… Тук! Сережка напрягся и даже сунулся вперед, к лазу. Постукивание повторилось раз и другой. И от этих звуков, таких, казалось бы, вялых, по телу его прошла дрожь. И с этой минуты все посторонние мысли отлетели прочь, и весь он обратился в слух.

Мало-помалу глаза стали различать полушубок, слабое очертание лопатки. Сережка взглянул на замурованный лаз — там уже обозначилось мутноватое пятно.

Вскоре раздались где-то совсем близко выстрелы. Стрельба усилилась, и вот земля вздрогнула от первых разрывов мин или снарядов. Начался новый бой.

Сережка совсем закоченел, руки зашлись от стужи, хоть реви, а он слушал и слушал, помня одно: «Услышишь три пулеметные очереди с перерывами, пережди минут двадцать, вылезай и беги…»

Не жалея сил

— Наши, — радостно прошептал Сережка, когда оборвалась последняя, третья пулеметная очередь.

Подождав сколько положено, он схватил лопатку и проворно раскопал лаз. Опираясь на локти, выполз наружу — свет ударил в глаза. Он прищурился, огляделся. Лес, высокий и хмурый, покачивался вверху под ветром, падал редкий снег, свиваясь в бесконечную белую занавесь.

Сережка поднялся, съехал по крутому заснеженному склону в лощину, насколько мог быстро зашагал вдоль нее.

«Только бы они продержались. А уж я обязательно добегу. Найду своих», — мысленно торопил он себя и прибавлял ходу.

Вскоре он разогрелся так, что уже пот стал стекать по лицу, а он все шел и шел. Когда вырвался из лощины на просеку, стало легче, Сережка даже побежал. Но очень хотелось пить. Он ладонью хватал снег и жадно глотал его на бегу.

Было уже далеко за полдень, когда Сережка почувствовал, что выбивается из сил. К тому же прибавилась непонятная тяжесть во всем теле. Его знобило, в горле саднило, и было больно глотать слюну. Он простудился, но не знал об этом и все время думал только о том, как бы быстрее добраться до какой-нибудь деревни, где бы можно было немного согреться и передохнуть.

Теперь он шагал краем поля, держась ближе к лесу, и когда поднялся на бугор, то сразу увидел впереди неширокую речку, а на том берегу — темно-серые избы. Радостно стало Сережке.

«Да это же река Сотня!» — вспомнил он пояснения командира и что было духу припустил к ней. Под берегом Сережка увидел прорубь и не удержался, чтобы не напиться. Он лег на живот, но до воды не достал. Черпая ладошкой, он все же напился и как-то сразу ослабел. По обледенелой тропе он уже не смог подняться.

К проруби шла женщина в платке и в старом ватнике, с ведрами на коромысле. Шла осторожно: снежок припорошил дорожку, а внизу-то лед, того и гляди загремишь вместе с ведрами. Вдруг женщина остановилась и чуть было не кинулась назад, в деревню.

— Ой! Да кто же это лежит? — испуганно прошептала она. — Никак мальчонка.

Подбежав к лежащему Сережке, она приподняла его голову, заглянула в лицо. Не раздумывая, женщина взяла мальчика на руки и направилась с ним к своей избе.

Положив мальчика на скамью, она стянула с него телогрейку, подсунула под голову, стала растирать его закоченевшие руки.

Сережка простонал, вздохнул глубоко и, открыв глаза, уставился на незнакомую женщину. Ничего не поняв, прикрыл веки, точно пытался заснуть, но тут же встряхнул головой, снова открыл лаза и уже осмысленно оглядел избу.

— Где я? — тихо спросил Сережка, с трудом приподнимаясь на локтях.

— Лежи, мальчик. Не бойся. У своих ты, — ответила женщина. — А ведь было чуть не замерз там, у речки.

— Что со мной?

— Ничего страшного. Утомился, видать, очень. Я тебя увидела, когда по воду шла.

Сережка вспомнил все сразу: и как бежал по лесу через поле, и как поднялся в гору, сделал несколько шагов и упал в снег.

За первым воспоминанием всплыло другое — приказ командира. Испугался, подумав о пакете. Он быстро сунул руку под гимнастерку — конверт был на месте.

Женщина наблюдала за ним, но не подала вида, а лишь спросила:

— Далече ты так торопился?

— По делу, тетя, — хмуро ответил Сережка. — Не спрашивайте.

Он посмотрел на часы.

— Долго я у вас лежал?

— Да всего с полчасика.

— Ого! — Сережка спустил ноги на пол, посидел. — Пойду я.

— Отдохнул бы, согрелся. А потом и пошел бы.

— Нельзя.

— А если хочешь, я за тебя схожу, куда накажешь.

— Я сам, — Сережка застегнул гимнастерку, потянул к себе телогрейку.

— Наши войска далеко от вас?

— Верст пять отсюда по большаку. Дорога тут одна.

— Спасибо вам, тетя, за все, — сказал Сережка, одеваясь.

— Господи, за что спасибо-то? — женщина утерла концом платка глаза и тоже встала.

Она молча проводила его до калитки и долго глядела вслед, пока он не скрылся за ветлами, росшими вдоль дороги.

И снова он бежал трусцой, в горку шел скорым шагом. Дорога хорошая, накатанная санями, бежать по ней одно удовольствие. Но скоро он почему-то устал, почувствовал, как закололо в боку и дышать стало трудней, но он старался не обращать на это внимания.

К радости Сережки, за перелеском наконец показалось село. Он прошел к центру и тут увидел группу красноармейцев в белых маскировочных костюмах и с лыжами.

— Товарищи бойцы, — обратился Сережка к красноармейцам, — где мне найти вашего командира?

— А ты кто такой будешь?

— От партизан я послан, мне скорее надо, — взволнованно сказал Сережка.

— Пошли со мной, — ответил один из бойцов в маскхалате, поняв, что у мальчика какое-то очень спешное дело.

В середине села, возле кирпичного двухэтажного дома, прохаживался часовой в белом полушубке. Пропуская вперед Сережку, боец поприветствовал часового, спросил:

— Командир полка у себя?

— Так точно, товарищ лейтенант.

Сережка удивленно посмотрел на «бойца». Тот весело подмигнул мальчику:

— Шагай вперед, партизан.

Командир полка сидел за столом и о чем-то оживленно разговаривал с тремя командирами. Увидев вошедших, они смолкли.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться? — сказал лейтенант. — Этот малец от партизан, говорит, по срочному делу.

Лейтенант легонько подтолкнул Сережку в спину и кивком головы указал на плотного, невысокого роста мужчину: мол, вот он, кого ты хотел видеть.

Сережка вскинул ладонь к шапке, выпалил:

— Товарищ командир, боец Корнилов прибыл к вам с пакетом из партизанского отряда имени Щорса.

Полковник встал, шагнул мальчику навстречу.

— Ну, что у тебя, выкладывай, боец Корнилов, — улыбнулся командир.

Сережка распахнул ватник, расстегнул гимнастерку и, выхватив из-за пазухи серый пакет, протянул полковнику.

Командир взял пакет, вернулся к столу. И тут силы оставили Сережку, его замутило, он покачнулся и упал бы, но стоявший сзади лейтенант вовремя подхватил его под мышки.

Полковник кинул на Сережку быстрый взгляд, приказал лейтенанту:

— Немедленно отправьте мальчика в санчасть, пусть сразу же осмотрят его.

— Есть, товарищ полковник, — ответил лейтенант.

Он поднял мальчика на руки и вынес его из дома.

Прочитав донесение, полковник обо всем доложил по телефону командиру дивизии. А оттуда тревожное сообщение партизан было срочно передано в штаб армии.

Несколько дней спустя после освобождения Красной Армией Вельского и Вадинского районов от фашистских оккупантов состоялась встреча представителя Центрального штаба партизанского движения и члена военного совета Калининского фронта с секретарем райкома партии Борисовым и командиром партизанского отряда имени Щорса Андрюхиным.

Они внимательно выслушали Андрюхина, который докладывал о боевых действиях своего отряда. Он подробно рассказал, сколько было проведено боевых операций, сколько уничтожено фашистов, захвачено и выведено из строя военной техники и взорвано вражеских эшелонов, количество поданных в центр разведданных.

Когда Андрюхин закончил свой доклад, член военного совета спросил:

— А как вам удалось выйти из окружения? Насколько мне известно, в районе вадинских лесов у вас сложилась тяжелая обстановка.

— Да. Если бы не помощь частей Красной Армии, нам бы не вырваться из котла. Да еще выручил нас связной боец Сережа Корнилов. Он стал хорошим и смелым разведчиком. А когда сложилась критическая обстановка, он добровольно вызвался прорваться сквозь кольцо, чтобы доставить мою записку командованию Красной Армии. И выполнил поручение.

— Интересно. Как он сумел это сделать?

— Мы закопали его в снег в лесу, а сами отошли с этого участка. Немцы преследовали нас, но тем самым освободили путь Сереже Корнилову. И он, не жалея сил, добежал до наших. Ну а с карателями расправился один из полков двадцать второй армии.

— Как отчество вашего бойца?

— Михайлович.

— Молодец твой парнишка. Действовал замечательно, геройски. Не забудьте написать реляцию. Будем ходатайствовать перед командованием о представлении Сергея Михайловича Корнилова к правительственной награде. Кстати, при составлении подробного отчета укажите имена особо отличившихся партизан, кто отважно сражался с немецко-фашистскими захватчиками…

В Кремле

Две недели пролежал в медсанбате Сережа Корнилов, поправился, окреп и наконец вернулся в отряд, который после зимних боев в блокаде был выведен на отдых в одну из деревень.

С радостью встретил Андрюхин своего юного отважного бойца. Справившись о его здоровье, попросил подробно рассказать, как он добирался до штаба полка. Затем начались расспросы: кто где, какие новости.

— Ну, Сергей Михайлович, готовься в путь, — сказал Андрюхин и загадочно подмигнул мальчику. — В Москву поедешь.

Сережка в изумлении смотрел на командира и не понимал — шутит он или говорит всерьез.

Сдерживая себя, чтобы не рассмеяться, Андрюхин спросил! Сережку:

— Не веришь? Все точно. Это приказ.

— А зачем? — робея, спросил Сережка. — Чего я буду делать?!

— Военная тайна, — усмехнулся командир. — Приедешь в Москву — узнаешь сам. Да обмундирование свое приведи в порядок.

Поезд прибыл в Москву утром. Сережа и Полетайкин, которому Андрюхин поручил сопровождать мальчика, вышли на Комсомольскую площадь, огляделись. Шум машин, звон трамваев, говор людей — все это было так незнакомо и неожиданно, что они оба в первые минуты растерялись.

Сережка и в метро не переставал удивляться, дергал Полетайкина за рукав, восторженно шепча:

— Здорово-то как! Вот это да!

— А ты как думал, — отвечал Полетайкин, поправляя на плече вещмешок с сухим пайком. — Она такой и должна быть. Одно слово — столица.

Они вышли на станции «Охотный ряд». Полетайкин неторопливо закурил, обдумывая дальнейшее действие и ориентируясь, как пройти на Красную площадь. Он и сам никогда до этого не был в Москве, а те напутствия и разъяснения Андрюхина при отъезде теперь от волнения совершенно перепутались в голове. Наконец он остановил женщину с девочкой, проходивших мимо, спросил:

— Извините, гражданка. Нам вот к Кремлю, на Красную площадь надобно. Не подскажете, как пройти туда.

Женщина махнула рукой.

— Идите вот так прямо. Потом направо, там будет музей Ленина, а за ним сверните налево и сразу выйдете на Красную площадь.

— Спасибо, — поблагодарил Полетайкин. — Мы приезжие, в Москве еще ни разу не приходилось бывать. У вас ведь тут и заблудишься.

Девочка, которая слушала молча и искоса поглядывала на Сережу, одетого в солдатскую шинельку, вдруг вмешалась в разговор:

— Мама, а можно, я их провожу? Потом домой вернусь.

— Хорошо, Люся. Проводи, — согласилась женщина. И, попрощавшись с Полетайкиным и Сережей, пошла дальше. А девочка повела их на Красную площадь.

До назначенного часа еще было далеко. Идти сразу в бюро пропусков Сережка не решился, и потому они вместе с Полетайкиным и Люсей несколько раз прошлись по Красной площади.

Оглядели здание Исторического музея, Никольскую башню, храм Василия Блаженного и голубые ели около Кремлевской стены. Взволнованные увиденным, молча постояли напротив Мавзолея Ленина, наблюдая смену караула.

— Эва! Здорово-то как! — сказал Сережа Полетайкину.

— Безукоризненно! — вставил Полетайкин. — Одно слово, почетный караул. Однако, Сергунька, тебе пора идти. — Полетайкин посмотрел на часы на Спасской башне и добавил — Ты там в Кремле держи себя солидно. Отвечай, если что спросят, не робей. Товарища Калинина увидишь, от меня ему… Да нет, что там от меня… От всех наших бойцов партизанский привет передай и пожелание доброго здоровья. Понял?

— Передам.

В бюро пропусков Сереже выдали разовый пропуск и рассказали, как пройти в здание Верховного Совета СССР.

С замирающим сердцем прошел Сережа по широкой площади кремлевского двора, которая сразу же открылась ему за Спасской башней. Пройдя сколько-то, он увидел огромный колокол с отколотым краем, а чуть поодаль заметил Царь-пушку и огромные чугунные ядра, сложенные пирамидой.

«Вот это орудие, — восхищенно подумал Сережа, с удивлением разглядывая ядра и пушку. — И как его только в старину заряжали? Чудеса!»

Раздался мелодичный перезвон курантов — Сережа вспомнил о времени и заспешил к светлому зданию с высокими окнами. В центре его находился широкий парадный вход, по бокам которого на медных, до блеска начищенных табличках красовалась лаконичная надпись: Верховный Совет Союза ССР.

Сережа старательно потопал сапогами при входе, поправил шапку со звездочкой, расправил складки шинельки под ремнем, глубоко вздохнул и, не без робости открыв высокую дверь, осторожно переступил порог.

И только он оказался внутри просторного вестибюля, как к нему сразу подошел высокий стройный мужчина в штатском костюме. Он обратился к Сереже просто и очень уважительно, будто давным-давно и хорошо знал его:

— Товарищ Корнилов Сергей Михайлович?

— Так точно, — ответил Сережа.

— Прошу вас, вот там разденьтесь и пройдите наверх.

Потом мужчина проводил Сережу по широкой лестнице, устланной мягким красным ковром, на второй этаж. Перед высокими светлыми дверями с золотым орнаментом мужчина остановился, взглянул на Сережу, открыл дверь и, указав рукой, сказал:

— Прошу! Проходите.

— Спасибо, — ответил Сережа и шагнул в просторный, весь залитый солнечным светом Георгиевский зал.

Сережа сделал несколько шагов и остановился, пораженный величественностью и красотой зала. Мальчик вначале растерялся, но быстро взял себя в руки. Осторожно ступая новенькими до блеска начищенными сапогами по сверкающему полированному паркету, он отошел от входа в сторону, заложил руки за спину! стал с любопытством разглядывать вновь прибывающих людей.

А были они все разных воинских званий, и на груди у многих сверкали боевые ордена, медали и даже Золотые Звезды Героя Советского Союза. На них Сережа смотрел с особенным восхищением и думал: «Вот это действительно герои. С чего это меня-то сюда вызвали?»

Однако многие военные с уважением поглядывали на курносого невысокого роста мальчика, который был более приметен среди остальных взрослых и солидных людей, находящихся здесь. Некоторые тепло улыбались ему и что-то говорили между собой, явно о нем.

Сережа чувствовал это, все больше смущался и совершенно не знал, что делать со своими руками. А тут еще вдруг от группы военных отошел пожилой генерал с золотыми погонами и голубыми лампасами, неторопливо приблизился к Сереже, поздоровался и негромко сказал:

— Здравствуйте, товарищ боец.

Сережа встал по стойке смирно, ответил:

— Здравия желаю, товарищ генерал.

— Простите, вы не с Западного фронта?

— Никак нет, товарищ генерал. Я из Вельского района. Из партизанского отряда имени Щорса. Боец Корнилов.

— Очень приятно. Рад познакомиться, — просто сказал генерал.

Генерал подал Сереже руку и крепко пожал маленькую ладошку мальчика, по-отечески улыбнувшись, добавил:

— Вам здесь раньше никогда не приходилось бывать?

— Не приходилось, товарищ генерал.

— Волнуетесь?

— Немножко.

— Ну ничего. Это хорошо. Я, признаться, — шепнул генерал, — тоже волнуюсь. Скажу по секрету: не первый раз меня приглашают в Кремль, а вот всегда волнуюсь. Вас как зовут, товарищ боец?

— Сережа.

— А по отчеству?

— Михайлович.

Генерал, как сыну, положил ладонь на плечо Сереже и, ободряя, сказал:

— Не робейте, Сергей Михайлович. Ваше волнение вполне понятное. Хорошее. И нам, военным людям, оно простительно в данный момент. Вы в своем отряде, наверное, не из трусливых были? Не правда ли?

— Не знаю, товарищ генерал.

— А я полагаю, что вы смелый паренек. Иначе вас сюда не пригласили бы.

Сережа хотел было что-то ответить генералу, поблагодарить за поддержку, но в это время в глубине зала раскрылись широкие двери и в проеме появился мужчина. Он негромко, но четко сказал:

— Прошу, товарищи, всех пройти в приемную.

Генерал обнял Сережу за плечи и повел к раскрытым дверям.

В просторной светлой приемной стояло несколько рядов красных кресел, а напротив, в некотором отдалении от стены, — широкий стол, покрытый золотистой скатертью. На столе ровным рядом были разложены красные грамоты с золотыми надписями, красные орденские удостоверения, поверх которых лежали раскрытые коробочки с орденами.

Генерал провел Сережу в первый ряд кресел и усадил напротив стола, рядом с собой.

Когда все уселись и в зале стало тихо, из боковой двери, справа, вышел коренастый, среднего роста мужчина в очках с металлической оправой, с седыми, коротко подстриженными усами и небольшой бородкой-клинышком.

Сережа сразу узнал Калинина: таким он его не раз видел на портретах.

Лишь только Михаил Иванович Калинин вошел в зал — все присутствовавшие встали со своих мест и дружно зааплодировали. Потом Сережа видел, как к Калинину один за одним подходили военные, принимали из его рук коробочки с орденами и вновь возвращались на свои места. Все виденное и слышанное проходило перед Сережей словно не наяву: настолько глубоко воспринимал он этот незабываемый момент своей жизни.

И даже тогда, когда секретарь назвал его имя — Корнилов Сергей Михайлович, он не поверил услышанному, а воспринял это будто сквозь сон.

Генерал легонько тронул Сережу за плечо и шепнул:

— Ну что же вы, Сергей Михайлович! Идите. Это вас вызывают.

Сердце у Сережки готово было выпрыгнуть из груди, когда он подходил к столу.

А Михаил Иванович вынул из коробочки, которую ему подал секретарь, орден Красного Знамени и, обращаясь к сидящим в зале, произнес:

— Мне доставляет особую радость и счастье вручить эту боевую награду за мужество, героизм и отвагу, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, бойцу партизанского' отряда товарищу Корнилову Сергею Михайловичу.

Сережа стоял, затаив дыхание, и растерянно глядел на улыбающееся лицо Калинина, не зная, что сказать.

А затем он глядел на жилистые, как у рабочего человека, руки Калинина, которые расстегнули пуговицы на его гимнастерке и неторопливо прикололи орден с выпуклым пурпурным знаменем наверху.

— Поздравляю вас, Сергей Михайлович, — глуховато сказал Калинин.

Сережа глубоко вздохнул и громко, на весь зал, выпалил:

— Служу Советскому Союзу!

Сережа хотел было пожать Калинину руку, как это делали все военные, и уже было протянул ему свою маленькую ладонь, но Михаил Иванович вдруг шагнул к нему, обнял, крепко прижал к груди и, как родного, поцеловал в щеку, шепнул:

— Спасибо тебе, Сергей Михайлович.

Когда Сережа снова взглянул в лицо Калинина, он увидел, что глаза его, лучистые, добрые, тепло и ласково улыбались ему. Ободренный этой улыбкой, Сережа, осмелев, одним духом произнес рвущиеся из груди слова:

— Спасибо вам, товарищ Михаил Иванович. Я оправдаю ваше доверие. Я оправдаю награду. Можете на меня надеяться всегда и во всем!

Когда Сережа возвращался к своему креслу, Михаил Иванович Калинин и все находящиеся в зале, поднявшись, долго аплодировали ему.

Генерал, с которым он сидел в первом ряду, обнял Сережу и, наклонясь, сказал:

— Поздравляю вас, Сергей Михайлович. Вы хорошо сейчас сказали ответное слово товарищу Калинину. Молодец! Поздравляю!

Из Кремля Сережа вышел вместе с военными, которые оживленно делились впечатлениями о только что пережитом, пожимали друг другу руки, поздравляли. Вместе с генералом Сережа вышел на Красную площадь. Потом они миновали Исторический музей и вышли к Манежу. Сережа взглянул в сторону Александровского сада и у литых узорных ворот увидел Полетайкина и ту самую девочку, которая показывала им дорогу. Девочка удивленно смотрела то на Сережу, то на генерала. Сережа помахал им рукой. Генерал, улыбнувшись, сказал:

— Да вас тут встречают, Сергей Михайлович. Не буду мешать, — и, протянув мальчику руку, добавил — Счастливого пути.

— Спасибо, товарищ генерал. И вам всего доброго.

— Кстати, товарищ Корнилов, если вас отпустит ваше командование, приезжайте проходить дальнейшую службу к нам, в авиацию.

— Очень согласен, товарищ генерал.

Генерал улыбнулся, достал блокнот и, быстро написав адрес, вырвал листок.

— Вот здесь наши координаты. Приезжайте. А я походатайствую перед вашим командованием. Напишу запрос.

Прощаясь, генерал вскинул ладонь к козырьку, и Сережа в ответ тоже ответил ему приветствием по-военному. Генерал молодо повернулся и не спеша зашагал в сторону гостиницы «Москва:». А Сережа направился навстречу спешившему Полетайкину и девочке. Когда он подошел, Люся спросила:

— Ну что? Теперь у тебя все дела закончились?

— Да.

— Скажи, а этот генерал, который с тобой сейчас прощался, тоже в Кремле был?

— А то нет.

— Теперь я нисколечко не сомневаюсь, что вы меня не разыгрываете.

— В чем?

— Ну, что вам серьезно в Кремль надо.

— С чего бы мне врать тебе? Ты лучше скажи, где мне подарок для матери купить.

— Это вам лучше всего в военторге посмотреть. Вас, военных, туда пропустят, — посоветовала девочка.

— А где он находится?

— Недалеко. Если хотите, я покажу.

— Пошли, — согласился Сережа.

В магазине Сережа долго присматривался к товарам и, посоветовавшись с Полетайкиным и девочкой, выбрал голубой полушерстяной материал. Став к кассе, он распахнул борт шинельки и новенький орден на его груди сверкнул ярким рубиновым огоньком.

«Ах вон оно что!.. Теперь мне понятно, — догадалась девочка. — Вот зачем ему в Кремль надо было». И она с восхищением посмотрела на Сережу.

Когда они вышли из универмага на улицу, Люся сказала:

— Ты, оказывается, герой!

— Да нет. Обыкновенный, — ответил Сережа.

Возле метро, прощаясь, девочка спросила:

— А почему ты тогда сразу не сказал, что в Кремль орден идешь получать?.

Сережу смутил ее вопрос, но он тут же ответил:

— Я и сам не верил, что меня для этого в Кремль вызвали.

— Поздравляю тебя, — ответила девочка и протянула ему свою узкую ладошку. — Ты опять на фронт поедешь?

— Не знаю. Как командование прикажет. Сегодня к себе в Калинин уезжаем.

Сережа по-военному козырнул девочке, быстро повернулся и вместе с Полетайкиным шагнул к дверям метро.

Поезд в Калинин отходил вечером. Изучив расписание, Полетайкин пошел покупать билеты, а Сережа направился в зал ожидания. Отыскав свободное место, он откинулся к высокой спинке, закрыл глаза и сразу заснул. Сколько спал, Сережа не знал, и, может быть, не скоро бы проснулся, если бы не почувствовал на своем плече чью-то руку: кто-то требовательно тряс его. Сережа поморщился, мотнул головой и открыл глаза — перед ним стоял незнакомый офицер и два солдата. Сережа поправил шапку, встал. Перед ним стоял капитан с повязкой на рукаве — патруль.

Капитан молча и недоверчиво оглядел мальчика, покосился на ладно пригнанную шинельку, подпоясанную солдатским ремнем, на шапку со звездочкой, потребовал документы.

— Комендантский патруль. Прошу предъявить документы.

— Есть! — ответил Сережа. Он достал документы и вместе с удостоверением личности и командировочным предписанием протянул капитану орденскую книжку.

Офицер внимательно просмотрел документы, вернул их Сереже и, улыбаясь, поднес руку к фуражке:

— Ваш поезд, товарищ боец, отправляется в девятнадцать сорок. Не опоздайте, Корнилов, — и добавил — Счастливого пути вам, Сергей Михайлович.

— Спасибо, товарищ капитан, — ответил Сережа.

Наконец вернулся Полетайкин.

— Так, билеты в кармане, — сказал он. — У нас с тобой остается два дня в запасе, дома успеем побывать.

— Вот здорово! — обрадовался Сережка.

— Только чтобы не опаздывать, — предупредил Полетайкин. — Понял?

В Нелидово поезд прибыл утром. На попутной машине Сережка выехал в Вышегоры. Полетайкин — в свою деревню Ивановку. Расставаясь, они договорились встретиться через день, чтобы вернуться в отряд, который в то время находился на отдыхе.

Сердце замирало у Сережки, когда шел он по деревенской улице к своему дому. Шел неторопливо, как взрослый, хотя порой хотелось ему припустить бегом, чтобы поскорей увидеть и обрадовать мать, по которой очень соскучился.

Он глядел по сторонам и видел во многих окнах лица знакомых людей, в основном женщин, стариков, ребятишек, замечал их удивленные взгляды, видимо, жители не узнавали его в ладно пригнанной шинели и оттого долго и с любопытством глядели вслед.

Когда он свернул к своему дому, женщины из уст в уста передали по деревне новость: «Сережка Корнилов заявился».

Мать тоже сперва не узнала его, удивленно посмотрела на мальчонку в военном, а когда до ее сознания дошло, что это Сережка, она, охнув, кинулась ему навстречу, крепко прижала к груди и принялась целовать, обливаясь слезами.

— Прибыл-таки! Родненький, Сергушка. Ох, наплакалась я по тебе, дорогой мой.

Мать все еще не отпускала от себя сына, а в избу один за одним входили люди. Они заполнили горницу, заговорили, на радостях перебивая друг друга.

— Что же ты его, Никаноровна, приклеила к себе. Дай и нам поглядеть на него. Мать краем платка вытерла слезы, заспешила было к печке, но соседка остановила ее.

— Ты уж, Никаноровна, посиди лучше с сынком. Побеседуй, а я за тебя похлопочу: картошки сварю и чай согрею.

Женщины, принесшие понемногу чего у кого было: огурцов, картошки, капустки, выложили все на стол, захлопотали, готовя ужин.

Сережка между тем развязал свой вещмешок, вынул банку консервов, немного сахару, буханку хлеба. Достав сверток, подал матери:

— Это, мама, подарок тебе от меня. В Москве купил.

Мать развернула сверток, увидела материал, прижала к щеке.

— Спасибо, сыночек.

Женщины тоже стали щупать, рассматривать ткань на свету.

— Молодец у тебя сын, Никаноровна. Хозяйственный. Хорошую материю купил.

Сережка снял шинель, повесил на гвоздик, и когда присел к столу, все собравшиеся разом притихли, с удивлением глядели на орден, а соседка, всплеснув руками, сквозь слезы выдохнула:

— Никаноровна, праздник-то какой у тебя! Какой сын-то! Одно слово — герой. Порадовал. От всей деревни поздравляем тебя, Сереженька.

Сережка смутился и только мог выговорить:

— Спасибо.

Потом все сидели за столом, пили чай и расспрашивали Сережку, как он воевал в отряде, интересовались командирами и, конечно, поездкой в Москву, встречей с Калининым. Сережка неторопливо рассказывал обо всем, а мать, сидя рядом, не спускала с него глаз и все время думала о другом сыне, о Петре. Она давно уже знала, что он погиб, но хотела услышать как это случилось, однако все боялась растревожить себя расспросами.

А он сам, рассказывая о боевых действиях отряда и о погибших товарищах, упомянул о брате.

— Петр, мамка, погиб с группой при выполнении боевого задания. Где захоронен — не знаю. Каратели, видно, увезли. Обидно.

— Ты надолго приехал? Может, насовсем вернулся?

— Пока нет. Всего на один день заехал.

— Как так — на один день? — недоверчиво спросила мать. — Побудь. Погости.

— Нельзя, мама. Я, ведь, на службе нахожусь. Послезавтра должен в отряд вернуться, а оттуда, наверное, меня в авиацию направят служить.

Собравшиеся стали живо обсуждать еще и эту новость. Однако Сережа и сам пока не знал, как сложится его дальнейшая судьба, какими военными дорогами предстоит идти ему.

Эпилог

По дороге бежит машина. Упругий ветер врывается в открытое окно кабины. Корнилов взволнован встречей с дедом, пионерским сбором у солдатской могилы.

До города остается совсем немного. Сергей Михайлович прибавляет газ — машина еще больше набирает скорость. Стремительно несется навстречу серая лента асфальта. Солнце уже низко, длинные тени перечеркнули шоссе. Минута, другая — и вот впереди показались окраины города. С центральной улицы он сворачивает в проулок и подкатывает к гаражу. Поставив под навес машину, он идет в диспетчерскую, сдает путевой лист и не спеша направляется домой, где его давно ждет жена Мария Григорьевна, спокойная заботливая женщина с открытым русским лицом, все три сына встречают его радостно. Самый младший, которому не более шести лет, кидается к отцу на шею.

— С праздником тебя, папка! С Днем Победы!

— Спасибо, — целуя сына, отвечает Сергей Михайлович. — А чья это на тебе фуражка?

— Дядина, — отвечает мальчик и показывает рукой в горницу. — К нам приехал. Вот здорово! Гостинцев привез и цветов тоже. Он все про тебя спрашивал.

В просторной, празднично убранной комнате светло и уютно. На столе, покрытом светлой скатертью, стоит скромная ваза. В ней букет красных тюльпанов. За столом сидит человек в форме военного летчика.

— У нас гость, — говорит Мария Григорьевна. — К тебе прибыл.

Сергей Михайлович подходит к военному — тот встает, делает шаг навстречу.

— Здравия желаю, — по-военному обращается Корнилов.

— Здравствуйте, Сергей Михайлович, — отвечает военный и крепко жмет руку. — Я к вам от командира полка, в котором вы служили. С личным его поручением. Он просил поздравить вас, ветерана, с праздником Победы, пожелать доброго здоровья, счастья, узнать, как вы живете.

— Спасибо, — не скрывая волнения, отвечает Сергей Михайлович. — Живу хорошо, не жалуюсь. Работаю шофером. Старший сын, Александр, техникум окончил. Средний, Геннадий, учится, а младший пока к школе готовится. Так и скажите главному маршалу — все нормально. От меня и всей моей семьи передайте поздравления с праздником, очень тронут его вниманием. Не ожидал, право слово, не ожидал.

— Не скромничайте, Сергей Михайлович, — возражает летчик и переводит взгляд на стену, где висит портрет Сережи Корнилова в возрасте четырнадцати лет. Он сфотографирован в военной гимнастерке с погонами и с орденом Красного Знамени на груди. Солдатская шапка-ушанка со звездочкой браво сдвинута на левый висок.

Военный улыбается, разглядывая фотографию, повторяет:

— Не скромничайте, Сергей Михайлович, заслужили.

Теперь остается сказать, как я сам узнал о юном партизане Сереже Корнилове.

Однажды мне довелось побывать в Калининском музее боевой славы имени Лизы Чайкиной, построенном молодежью города. Там в центральном зале представлено много боевых реликвий, знамен, оружия, писем, личных вещей и портретов героев — комсомольцев, подпольщиков и партизан времен Великой Отечественной войны. Среди многочисленных портретов прославленных полководцев и командиров, героев-летчиков, танкистов и пехотинцев, чьи имена вошли в историю, я увидел пожелтевший листок газеты «Смена» за 5 мая 1972 года. В небольшой заметке рассказывалось о подвиге Сережи Корнилова.

Мне захотелось подробнее узнать об этом мальчике: как он воевал, когда был партизаном, и как сложилась дальнейшая его судьба. От работников музея я узнал, что Сергей Михайлович Корнилов жив, здоров, работает шофером.

Секретарь бывшего подпольного райкома партии Калининской области Иван Семенович Борисов в своем письме рассказал мне о руководителях партизанского отряда имени Щорса и сообщил адрес Сергея Михайловича Корнилова.

И я решил съездить в город Белый, где живет Корнилов. Сергей Михайлович встретил меня приветливо, радушно. На мою просьбу рассказать о своем партизанском детстве, Сергей Михайлович, подумав, ответил: ^

— Право, не знаю, что можно о себе говорить. Был в парти занах. Но ничего такого особого не совершил. После освобождения области от фашистов был определен в штурмовой авиационный полк. Работал по обслуживанию самолетов. Войну закончил в Венгрии. Участвовал в боях за освобождение Будапешта и Вены.

Сергей Михайлович говорил о себе неохотно, все больше рассказывал о своих боевых товарищах.

— А орденом-то вас за что наградили? — спросил я.

— Командование сочло нужным.

Я попросил Сергея Михайловича рассказать, как ему удалось прорваться с донесением командира Андрюхина сквозь кольцо карателей.

— Да очень просто. Пролежал под снегом несколько часов, а потом к своим добежал с пакетом. Вот и все… Вы лучше напишите о таких ребятах-пионерах, как Толя и Ваня Яковлевы.

Они принимали самое активное участие в борьбе с гитлеровцами. Оба погибли при выполнении боевого задания. Или вот о пионе-ре-партизане Алике Овчинникове. Спас командира от пули снайпера. Он жив и сейчас работает на Калининском экскаваторном заводе. А лучше всего написать о Пете Сафонове. Этот мальчик был связным партизанского отряда. Однажды он пробрался к нашим бойцам, оказавшимся в окружении, участвовал в бою. Лично уничтожил более двадцати фашистов, но сам получил шестнадцать ранений. Он действительно настоящий герой. О его подвиге должны знать все пионеры нашей страны.

— Да, — согласился я. — О каждом мальчике и каждой девочке, которые проявили большую смелость во время Великой Отечественной войны, следовало бы написать книги, чтобы новые поколения юных граждан нашей страны знали и помнили об их подвиге.

От автора

Прошло немало времени после моего знакомства с Сергеем Михайловичем Корниловым. Я собирал материал, разыскивал героев, работал над повестью. Но вот однажды получил письмо из города Сафоново. Написал его бывший партизан отряда имени Щорса Николай Иванович Румянцев. Это письмо весьма обрадовало меня. Так завязалась переписка.

Вскоре Румянцев и сам приехал в Москву по делам, заглянул ко мне. Николай Иванович много рассказал о своих боевых товарищах и, конечно, о Сергее Михайловиче, который был очень скромен, скупо говорил о своем партизанском детстве, о брате Петре. Поведал Николай Иванович еще и о том, откуда пошло название Вадинский партизанский край и как он зародился.

Было это так: в ночь на 20 января 1942 года местные партизаны Сафоновского района внезапно напали на фашистов, находящихся на станции Вадино. Поселок был освобожден от оккупантов. Над Вадино взвился красный флаг, была восстановлена Советская власть. Успешное завершение смелой операции послужило началом образования Вадинского партизанского края. После этого советские зоны были созданы в Батуринском, Ярцевском, Холм-Жарковском и Сафоновском районах.

В начале июля сорок второго года в леса Сафоновского района из бельских лесов прибыли партизанские отряды, из которых была сформирована 2-я бригада имени Котовского. Командовал бригадой Федор Стороженко. Комиссаром был Верещагин, а начальником штаба — Непомнящий.

В то время местные отряды Сафоновского района объединяются в бригаду имени Пархоменко. Командовал ею кадровый офицер Вербицкий. Местные отряды Батуринского района объединились в бригаду имени Ворошилова, а полк Амеличева, находящийся в окружении, составил первую и третью Вадинские бригады. Всего в этом районе действовало пять бригад общей численностью до десяти тысяч бойцов.

Гитлеровское командование для борьбы с вадинскими партизанами летом сорок второго года перебросило из Франции усиленный карательный отряд, который был разбит партизанами бригады имени Котовского и другими отрядами.

Вот почему рассказ Румянцева дал мне возможность представить масштабы партизанской войны и совершенно по-новому оценить и понять подвиг Сережи Корнилова и его товарищей из отряда имени Щорса.

Сегодня бывшие партизаны свято хранят боевые традиции. Ветераны переписываются друг с другом, часто встречаются на местах, где приходилось им воевать; выступают в колхозах, на предприятиях и в школах, ведут большую военно-патриотическую, воспитательную работу среди молодежи.

Сергей Михайлович Корнилов, продолжая работать, тоже находит время для встреч с ребятами. Он получает письма от красных следопытов. Корнилов хорошо понимает, что воспитание у молодежи патриотизма, чувства любви к Родине — это не только знание истории своего края, походы по местам боев, но и умение держать в руках оружие. Надо заранее готовить ребят к службе в Вооруженных Силах. В этом Сергей Михайлович видит свою главную обязанность как человека, прошедшего войну. И он делает все посильное, чтобы сегодняшние мальчишки и девчонки были уверены в завтрашнем дне, чтобы не повторилось то, что выпало однажды на его долю.

По-разному сложилась судьба бойцов партизанского отряда имени Щорса.

Бывший командир отряда Александр Яковлевич Андрюхин стал офицером, продолжал воевать в действующей армии. В сорок четвертом году в одном из боев он был тяжело ранен и скончался в госпитале.

Комиссар Гордеев Николай Стефанович тоже продолжал воевать. Войну закончил в Германии, награжден многими орденами и медалями. После демобилизации два года учительствовал в Чихачевской средней школе Ашевского района. В 1959 году закончил Высшую ленинградскую партийную школу. После работал вторым, а затем первым секретарем Островского районного комитета КПСС Псковской области. Последние одиннадцать лет своей жизни Николай Стефанович был председателем Пыталовского районного комитета народного контроля.

Вот что написала мне однажды жена Гордеева, Валентина Ивановна: «В жизни он был очень общителен, скромен и прост в обращении с людьми. Любил работу, книги, охоту и рыбалку. Любил целеустремленных людей, которые не растрачивают жизнь на пустяки, а умеют хорошо трудиться, отдыхать и уверенно идти к намеченной цели. В компании он был веселым, своим человеком. Мог задорно сплясать „русского“, „гопака“ или спеть любимые песни — про Щорса, „Рябинушку“, „Ой цветет калина“. Очень его любили люди за прямоту, обаяние, за отзывчивое, честное русское сердце. И потому всегда он пользовался большим авторитетом среди населения».

Начальник разведки Смирнов Николай Михайлович и сейчас живет в Пермской области. Он до сих пор носит осколки в своей груди. Часто хворает. Однако не забывает своих боевых товарищей, тем, кого удалось разыскать, пишет письма.

Мать Сережи Корнилова, Екатерина Никаноровна, жива-здорова, наезжает в гости к сыну.

Николай Иванович Румянцев по образованию учитель. В настоящее время он работает редактором многотиражной газеты, но до сих пор не прерывает связи со школой. Он любит ребят. Рассказывает им о Сереже Корнилове. А однажды с группой пионеров ездил в город Белый к своему боевому товарищу Сергею Михайловичу.

И еще из бесед с Румянцевым я понял следующее: судьба Сережи Корнилова сложилась счастливо, потому что рядом с ним были замечательные люди, коммунисты, такие как командир Андрюхин, комиссар Гордеев, начальник штаба Павлов, начальник разведки Смирнов, комвзвода Баутин, партизаны Полетайкин, Шура Чувашова, Фасуддинов и другие.

И когда я стараюсь представить их такими, какими они были в то тяжелое время, понять, что придавало им силы в борьбе с фашизмом, то я прихожу к мысли, что это были люди особого, коммунистического сплава. И еще, думается, всех их пронизывала горячая любовь к Родине, имя которой Советский Союз!

Content

Солодов Анатолий Семёнович Красные тюльпаны

Пролог

Тревожное утро

Назначение

Братья

Оккупанты

Первый бой

Ранение Петра

Медсестра Шура

Обоз

Партизанская школа

Выход из окружения

Им было по семнадцать

Сережа — партизан

В разведке

Встреча радиста

Один на один

Освобождение

Бой на поляне

Отмщение

Клятва вадинцев

«Ты должен пройти, Сережка!»

Не жалея сил

В Кремле

Эпилог

От автора