Олег Лукошин

Капитализм

Повесть-комикс

На хер

За столом сидели мать, отец и четверо детей. Дед валялся на кровати, его не кормили. Ожидали, что скоро помрет.

Электрическая лампочка едва светила и по всем признакам собиралась погаснуть.

Телевизор «Изумруд» не включали. Мало того, что был он черно-белым, но ко всему прочему никто не помнил, работал ли он когда-нибудь.

Стулья шатались.

Черствый хлеб скрипел под ножом.

Бегали тараканы.

Три брата в семье: Максим, Денис, Владимир. И сестра Настенька. Младшенькая.

Отец разливал суп по тарелкам. Максиму не хватило.

— Тяжелые времена пришли, — сел батя на свое место. — Жуткие. Двадцать первый год тебе уже, Максимка, — это ему. — Хоть бы в армию тебя сбыть, да не берут из-за плоскостопия. Беда, да и только. Короче, не медаль ты, чтоб на шее моей болтаться. Не пойти ли тебе, друг любезный, на хер?

— На хер, — поддержал батю Дениска.

— На хер, — утвердительно кивнул Вовка.

Мать вздохнула, но тоже согласилась:

— На хер.

Лишь Настена всплакнула. Ну, да кто ее мнение слушал?

— Только «Капитал» Маркса заберу, — буркнул Максим в ответ.

Семья не возражала.

Дверь скрипнула, кривая дорожка повела в даль туманную.

И пошел он на хер.

Дети могил

«А, ну, и пусть, — думал. — Один жить буду, как взрослый».

— Молодец, пацанчик! — поддержал его шкет лет двенадцати. — Пять лет один живу, сплошной кайф каждый день и никаких забот. Айда в нашу бригаду деньгу заколачивать!

— И много заколачиваете?

— Да немерено! Считаем — не пересчитаем.

Бригада на кладбище базировалась. Руководил ей Черепан — известный в городе преступник. В свои двадцать он уже три раза отсидел, причем один раз — в настоящей взрослой зоне. Злые языки болтали, что была это чмошная «химия», но сам Черепан божился, что неправда это. Что в строгаче он лямку тянул. Короче, уважали его.

— Годишься, — окинул он Максима взглядом. — Телосложение компактное, а плечи широкие. Силушка должна иметься. Первое время на шухере постоишь, потом сам копейку добывать научишься. Учись у наших, здесь мастера знатные. Ставлю на довольствие. Чего в котомке?

— Книги.

— Небось какие новомодные? Не Брет Истон Элис случаем? Ладно, на раскурку пустим.

— «Капитал», Карл Маркс. Однотомное сокращенное издание.

— Нет, эту храни. Не читал, но уважаю. За этой книгой будущее.

Вечер Максим с пацанами провел.

Разожгли костерок, похлебку сварганили, водочку по жестяным кружкам разлили. В знак ли особого уважения, то ли просто всех новичков так приветствовали, Черепан ему коньяка плеснул. Четырехзвездочный, производство Калининградской области, спирт французский. Добрый напиток.

Немало пацанвы у могил сидит. Кто на гитарке трынькает, кто гуся дергает. Все усталые, говорят мало. Атмосфера этакая кисло-уважительная: вроде бы надоели ваши морды, но соблюдаем паритет. Один Максим бодрячком сидит.

— А что, друзья, — спрашивает, — какие вы взгляды имеете на социально-экономическое развитие государства? Не кажется ли вам, что не вполне гладко реформы протекают? Что перегибов с избытком?

Молчат, обдумывают сказанное.

— Не вполне я понимаю, — один говорит, Прыщом его звали, карманник-профессионал, — суть происходящих явлений. Не хватает мне эмоционального и интеллектуального диапазона для осознания того, что произошло после распада Союза. Как не стало СССР — замкнулся я в себе, погрузился в мирок свой убогий и даже палец высунуть наружу не пытаюсь. Ты не провоцируй нас такими опасными вопросами. Не к добру это.

— Нет тут никакой провокации, — поддержал Максима Черепан. — Надо о таких вещах задумываться, потому что они позволяют намечать дорогу в будущее. Тому, кто осознает настоящее состояние мировой экономики во всех аспектах, кто истине в мозг заползти позволит, тому все двери откроются.

Звучало убедительно. И полностью совпадало с точкой зрения Максима. Он Черепана перестал бояться.

— Да уж, — подал голос профессиональный нищий Доходяга, кривой и страшный, как черт, — ни ума у нас нет, ни образования получить не дают. Куда ни кинь, всюду клин. Только выть от горя да людей обирать и остается. Может, соберем бабло да отправим кого в университет учиться? Он человеком станет и нас за собой потянет.

— Да думал я об этом, — сплюнул Черепан. — Не потянем. Мы же крохами перебиваемся, а там бабла до хера надо. Да и кого посылать? Не годимся мы по образу мыслей для приятия в душу капиталистического сознания. Отрыжка мы коммунистическая, и ничто нас, кроме могилы, не исправит.

— Так давай вон Максимку отправим, — предложил Доходяга. — Он Маркса читал, он примет капитализм.

— Не до конца он его читал, — буркнул Черепан, — да и немногое понял. И не примет он никакой капитализм, потому что после чтения Маркса на него больше не встает. К тому же он конченый босяк, как и мы. Нет у него шансов.

Взял он у соседа гитару, поднастроил и запел на английском:

— Revolution in their minds — the children start to march…

Все подхватили дружно. Максим тоже. «Black Sabbath» он с младенчества любил, а песню «Children Of The Grave» — в особенности. Есть в ней что-то, что по душе скребется ластиком. Голос Оззи Озборна в ранние годы творчества совершенно явно обладал психосоматической иллюзией выхода в запредельность. Кому-то даже кажется, что выход этот — не просто иллюзия, но с этой антинаучной теорией Максим категорически не согласен.

Оживились пацаны. Хорошая песня — всегда в тему.

Сразу на квартирное дело его взяли. Большая честь.

Зной и Сидишник — так мастеров из могильной братвы звали. По замкам там, по засовам — нет им равных. К ним его приставили.

Побродили по городу, квартиру выбирали. Максим по неопытности со стеклопакетом предлагал, со спутниковой антенной, но пацаны его осекли.

— Не, — отклонили предложение, — не фиг надо на сигнализацию напарываться. Залезем к трудягам, пара тыщ да дивидишник у них всегда найдется.

Наконец выбрали одну, на четвертом этаже. Максим в подъезде остался. Мастера дверь открыли, внутрь завалились. Недолго там пробыли, минут пять, но ему все же чересчур показалось. А потом даже свистеть пришлось, потому что в подъезд пенсионерка завалилась.

Опытные коллеги дверь квартиры приоткрыли и Максима внутрь затащили. Пенсионерка поднялась на пятый. Как только скрылась в своей хате, наружу вылезли.

— Держи, — протянул ему Зной сотенку, — Черепану не отдавай, это твой заработок. Спрячь куда-нибудь или на книжку положи. Так надежнее.

— Да стремно со стольником по банкам ходить, — ответил он.

— Зря так думаешь, — не согласился с ним Сидишник. — Я даже червонец не стесняюсь на счет положить. Надо думать о черном дне.

— Тем более, — авторитетно вякнул Зной, — что он рано или поздно наступит.

В тот день они еще две квартиры вскрыли. Работа непыльная, творческая. По душе пришлась Максиму.

Вечерком он счет в «Сбербанке» открыл. Первые отложенные деньги. Дай бог, не последние.

Бурлаки на Каме

Выдался у Максима выходной.

Вот уже почти целый год, как он квартиры шерстил: то с напарниками, то в однеху. Ему уже позволялось, талантливым учеником оказался.

Тут главное что понять: что дверь — она тебе обязательно подчинится, если ты захочешь. Это настоящий поединок: кто кого. У дверей тоже разум есть, он это сразу уяснил. Она вроде неживая, вроде застыла, но нет, в ней однозначно пульсирует душа. Вот ты проигнорируешь ее, наплевать захочешь, пренебрежение выскажешь — и она тебе ни в жизнь не подчинится. А проявишь уважение, проникнешь в ее переливы, подчинишь своей воле — и она отдастся. Отмычки, приспособления всякие — фигня это. Главное, волю подчинить.

Опытные пацаны, послушав Максима, похвалили за такой подход.

— Неожиданно быстро проник ты в тайную суть процесса, — вот так сказали.

Пошел он на пляж. Сока взял персикового, пирожное. Лето. Открыл томик «Капитала».

«Совокупность физических и духовных способностей есть рабочая сила, — писал Маркс. — Эти способности пускаются человеком в ход всякий раз, когда он производит какие-либо потребительные стоимости. Рабочая сила может выступать в качестве товара, когда она выносится на рынок или продается ее собственным владельцем».

Вокруг люди булки перекатывают. Женщины загорают. Какие-то без лифтонов. Дети у берега плещутся. Он в воду не лез — слишком грязная.

По Каме лодки плавали, яхты. Скутера водную поверхность рассекали. Неторопливо, вальяжно приближался белый теплоход «Академик Капица». Максим его не в первый раз видел. С палубы доносилась музыка, пьяненькие люди веселились.

В упряжке — с двадцаток бурлаков. Жилы напряжены, ногами в песок и камни упираются, вот-вот повалиться норовят. Купальщики им дорогу уступали.

— Куда путь держите? — с берега крикнули.

Молчали бурлаки. Один наконец ответил мигом, чтобы дыхание не сбить:

— До Раифы.

— А-а-а… Да, туда часто туристы ездят.

Прямо мимо Максима тянулась бурлацкая колонна, когда затянули они «Дубинушку».

— Э-эх, дубинушка, ухнем!.. — гортанно, надрывно.

— Э-эх, зеленая, сама пойдет… — в землю смотрят, сквозь зубы поют.

С теплохода тут же расфуфыренная бабенция в мегафон закричала:

— Уважаемые бурлаки, согласно инструкции, с которой вы все ознакомлены, вам не разрешается исполнять песню «Дубинушка». Администрация теплохода предлагает спеть вам песню «We will rock you». Она зажигательная, темповая и удивительно удачно ложится на тягово-потужные движения. Отдыхающие с удовольствием подпоют вам. Валера, включи пожалуйста минусовочку.

Забили барабаны, зазвучала музыка. Туристы на корме вскинули руки кверху и завопили:

— We will, we will rock you!!!

С воодушевлением пели, жизнерадостно.

А бурлаки молчали. Ни звука не издали.

— Блин, в бурлаки, что ль, податься, — мечтательно и одновременно горестно высказался мужичок в трех метрах от Максима. — Говорят, они хорошие деньги гребут.

— Я пытался, — определенно горестно ответил ему товарищ, — не взяли. Туда без блата не устроиться.

Максим сидел и молча смотрел бурлакам вслед. Восхитило его их молчаливое упорство. Суровая стойкость этих людей поражала.

Волна горячего стыда вдруг и крепко объяла его с головы до пят.

«Мужики трудятся, их уважают, — закрутились в голове мысли, — а ты людей обираешь. Скользкая мерзкая пиявка, вот ты кто».

На газовые прииски

В жаркую летнюю ночь скончался дед.

Семья была рада: все и так удивлялись, почему он так долго не умирал. Ну, наконец-то кровать освободится, обрадовались родители Максима. Дети хоть узнают, что это такое — не на полу спать.

На гроб денег не нашлось. Хитрый Дениска предложил завернуть деда в старую рваную простыню да так и похоронить.

— Скажем, что он ислам перед смертью принял.

Родителям предложение понравилось. Мать отца в бок локтем пихнула: смотри, мол, какой башковитый растет! Я всегда говорила, что если кто и станет человеком, так это Денис.

Отец только крякнул в ответ: разве спорю я.

Так и сделали. Вырыли могилку в пятьдесят сантиметров глубины, спихнули туда дедушку да быстренько закидали грунтом. В холм палку воткнули, чтобы не забыть, где он лежит.

Счастье, как и несчастье, одно в дом не приходит.

На следующий день поступило письмо от старого отцовского друга. Тот звал его в Сибирь, на газовые прииски — деньгу заколачивать. Сам уже три года, как там работал. Было в письме сказано: «В роскоши купаюсь».

Ну, отец, само собой, засобирался.

— Все, Вер, — сжимал он кулаки и сотрясал ими воздух, — закончилась черная полоса в моей горемычной жизни. Сейчас я им всем кузькину мать покажу!

Мать ему молчаливо улыбалась.

— Скоро Денис бурсу закончит — работать пойдет, — продолжал отец. — Вовку после девятого сразу на работу гони — все равно толка из него не выйдет, он тупой. Ну, и я присылать буду. Мы еще поживем!

Настена засомневалась, что бывают такие газовые прииски.

— Газовые — месторождения, а прииски — золотые, — влезла она в разговор старших.

Умный Денис возразил ей:

— Папин друг использовал образное сравнение, чтобы подчеркнуть высокие заработки в этой отрасли.

— Вот так-то! — врезал ей подзатыльник брат его Вовка.

Настя заплакала и убежала.

А отец поехал в Сибирь.

— «Газпром», — шептал всю дорогу, — «Газпром»…

Пенсионерская правда

— Отец, — подсел Максим к седому ветерану в коричневом пиджаке и шляпе с полями, — вот ты объясни мне: почему народ добровольно согласился сменить справедливое общественное устройство на несправедливое?

Ветеран сидел на скамейке, держал в руках трость, на затертом пиджаке покачивались желтые кругляшки медалей. Испуганно вскинул на Максима слезящиеся глаза.

— Раскумекай мне, батя, — вопрошал Максим, — что есть такого в этом капитализме, что так вот сразу обезоружил он целую страну?

Ветеран крякнул.

— Ну, — начал он сдавленным голосом, — тяжело живется пенсионерам. Но с другой стороны, и президент, и губернатор свои прибавки к пенсии делают. Спасибо им за это.

— Ведь это не просто экономическая формация, — поражался Максим. — Изменились люди, в худшую сторону изменились. Скурвились, озлобились. Нет сейчас человека настоящего.

— Тут главное, — шамкал губами ветеран, — главное, чтобы молодые о стариках не забывали. Вот я в магазин прихожу, молоко покупаю, а продавщице бы взять и сказать: «Дедушка, давай я тебе пакет этот в авоську положу». А какая и до дверей бы проводила. Вот бы нам приятно было.

— Вот так представишь, как дальше будут развиваться капиталистические реалии, и ужас охватывает. Опустошение и озлобление — ничего иного простому народу не оставлено.

— Или вот скамейки взять, — бормотал пенсионер. — За три дома отойти пришлось, чтобы свободную найти. А что, домоуправление больше не работает, что ли? Тяжело им два камня да деревянную перекладину у подъезда поставить? Не хотят работать! Вот она где, загвоздка!

— Да как работать-то, как, объясни мне! Даже бурлаком без блата не устроиться. Я не представляю, что надо сделать, чтобы стать инженером. Только людей грабить остается. Но не хочется мне грабить, пойми!

— Я о лекарствах и не говорю, — входил в раж дед. — Мне как инвалиду льготные полагаются. Так ведь днем с огнем их не сыщешь! Где вот они, настоящие капиталисты, чтобы стариков лекарством обеспечить? Капитализм — ничего, пусть будет капитализм, раз ничего другого нет, только не хотят у нас люди работать. Не хотят.

Максим осекся. Взглянул на старика пристальнее.

«Так, значит, принимаешь ты капитализм?»

Лихорадочно вгляделся он в медали: «40 лет Победы», «50 лет Победы», «60 лет Победы». Одни юбилейные.

«А где же боевые, батя?»

Поднялся он на ноги.

— Да не ветеран ты никакой! Потому и капитализм в душу запустил! Поэтому и не крепки идеалы твои! Поэтому и рад ты губернаторским подачкам!

— Или вот транспорт, — произносил старик. — Разве пенсионеры не заслужили сидений с подогревом…

Не то, понимал Максим, не то. Не опора эти люди, не стержень. Нельзя их больше в расчет принимать.

Денежка

На дело они с Сидишником пошли. Тяжело, нутро ноет, мыслям неспокойно. Вспомнились слова из «Капитала»: «Труд — это процесс, который совершается между человеком и природой. В этом процессе человек своей деятельностью опосредует, регулирует, контролирует обмен веществ между собой и природой».

Вскрыли дверь. Вошли.

Сидишник в зале орудовал, Максим в спальню полез. Сидишник — любитель техники, всегда ее забирает. У него и свои каналы сбыта есть. Технику любит, а музыку отстойную слушает. Лохопоп какой-то.

В шкафу Максим ковыряется. Нихитрый тайничок в белье отыскался быстро, но оказалась там всего пятисотрублевая купюра. Тухлая хата.

— Дяденька! — услышал вдруг сзади.

Вздрогнул. Обомлел даже.

За спиной стояла девочка лет пяти. И кулачок к нему тянула.

— Возьми денежку! — ладошкой маячит. — Денежка хорошая, круглая.

Совсем что-то плохо Максиму стало.

— Что там? — подскочил на звуки Сидишник. — Эге, откуда она вылезла?

— Не заметил, — отозвался он. — Может, на кухне была.

— Денежка, — повернулась девчушка к Сидишнику. — Ты хотел денежку? Одна всего, но не жалко.

— Ну-ка, ну-ка, — присел тот на корточки. — Сколько тут у тебя?

Девочка разжала ладошку и опустила в ладонь Сидишника двухрублевую монету.

— О, как раз двух рублей на трамвайный билет не хватало! — обрадовался тот.

А Максима злость вперемешку со стыдом взяла.

— Отдай ей деньги, — выдавил он.

— Зачем? — вскинул на него глаза Сидишник.

— Отдай! — заорал Максим и бросился на напарника с кулаками.

И бил его, и бил еще, и хотелось бить его целую вечность, и удовольствие от этого избиения было единственным, чего просила душа.

Сидишник сбросил его на пол и принялся молотить в ответ.

— А еще я польку-бабочку танцую, — доносился писклявый голосок девочки.

Каюк банде

— Так, — мрачно выслушал отчет Сидишника Черепан. — Значит, вот как все повернулось. Значит, такой вот праведник в наших грешных рядах завелся. Из-за двух рублей товарища избил.

Испытующе взглянул на Максима, тот взгляду не поддался и продолжал смотреть гордо.

— Он мне больше надавал, — ответил.

— Правильно сделал. Что это вообще за жалость в тебе проснулась? Если хочешь выжить в капиталистическом мире — никакой жалости!

И, уже удаляясь, добавил:

— Месяц на хлебе и воде. Ни копейки с дел не получишь.

Понял Максим в тот момент, что заблуждался и в нем, и в других пацанах, и вообще во всей лихой бандитской жизни.

Ночью видение ему было. Видимо, сон, но очень явственный.

Пришел к нему Великий Капиталист. Он не представился, но Максим как-то сразу вдруг понял: это и есть он самый, Великий Капиталист. В черном фраке, в цилиндре, с тростью, страшный и омерзительный.

— Пока я с тобой хорошо буду говорить, — забубнил он высокомерно и неприятно. — Не уяснишь сказанное — пеняй на себя.

— Недовольны мы тобой, — продолжал, — все адепты рыночной экономики недовольны. Чувствуем, что вызревает в тебе сила, которая может быть направлена против нас.

— Это огорчительно, — головой качает. — Попытка изменить естественный ход истории — преступление, пойми это. Капитализм — естественное развитие общественных формаций. Усмири в себе недовольство, возрадуйся окружающей действительности. Неужели ты не замечаешь, как прекрасен этот мир?

А Максим в этом сне не испугался.

— Что, сволочь, боишься! — закричал он прямо в морду Великому Капиталисту. — Вижу, что боишься. Чувствуешь, вражина, что конец твой близок! В агонии ты сдохнешь вместе со всей своей рыночной экономикой. Не подчинить вам меня!

И, выставив вперед «Капитал», храбро выдал страшному призраку:

— Изыди, нечисть!

Проснулся тотчас. Ночь. Братва спит между могил. И — какое-то шевеление по кустам и деревьям. Нет, показалось.

Снова прислушался. Сердце ноет, тревога вокруг витает. Что же это такое? Почему тревожно так?

Все же есть кто-то поблизости. Вот ветка качнулась, и шепот слышится.

Стал он по-пластунски отползать в сторону. Не забыл про котомку с «Капиталом» и своим немногочисленным скарбом. Вот так и стучит в висках, что сейчас что-то произойдет.

Вдруг видит — за деревьями машина стоит. Грузовая. И люди вокруг — одни тени мрачные, стоят, выжидают, готовятся.

— Оглушайте и в машину их грузите, — шепотом отдает один распоряжения. — Каюк настал этой банде.

Зажигалкой на мгновенье фигуры осветились. Менты!

«Кричать надо!» — озарило.

«Или не надо?» — сомнения закрались при воспоминании о несправедливости Черепана.

«Надо!» — решился, потому что не мог иначе.

— Братва!!! — завопил дурью. — Облава!!!

И сам — к кукурузному полю подался, благо поблизости.

Вскочили пацаны, закричали. Тут же сирена завыла, и фары ментовских машин пронзили кладбищенскую темноту. Беготня, вопли. Мечутся человеческие фигуры, вскидывают менты дубинки и на головы пацанов опускают.

Максим полз на четвереньках по кукурузному полю и лихорадочно оглядывался. Когда удалился на приличное расстояние, вскочил на ноги и деру дал.

К югу

Первый поезд, который ранним утром остановился на железнодорожном вокзале города, шел на Краснодар.

«Значит, мне туда дорога», — протянул он в окошко кассы мятые рубли.

Место оказалось боковым, верхним. Максим забрался на полку и попытался заснуть.

Не спалось.

Открыл «Капитал».

«Чрезмерный труд несомненно ведет к преждевременному истощению рабочей силы, — говорилось в книге. — Понадобились века для того, чтобы «свободный» рабочий был вынужден общественными условиями продавать за цену привычных жизненных средств все активное время своей жизни, свою работоспособность».

В предрассветной дымке за окном бежали деревья и поля. Грустно на душе было.

Шэдоумен и неудачники

Вот уж несколько месяцев прошло, как отец в Сибирь подался, а от него — ни слуха, ни духа. И спросить не у кого, что с ним.

— Работает, небось, в три смены, — тоскливо смотрела в стену мать, — и написать нет времени. Бедняжка…

— А может, подъемные получил и забухал по-черному, — выдал версию Денис.

— Ой, господи! — всплеснула мать руками. — Типун тебе на язык.

— Очень вероятно, — согласился с братом Вовка.

— Нельзя исключать версию, что он другую женщину встретил, — подала голос Настя.

У матери глаза на лоб полезли.

— Вдруг письмо не от друга было, — продолжала Настена, — а от тайной жены.

— А не шибко ли ты умной стала, доченька?! — пришла в себя мать. — Ремень все еще на старом месте висит, ты не думай, что у меня на тебя рука не поднимется.

Взглянув на ремень, что болтался на гвозде, парни поежились. Ремнем, конечно, больше Максиму перепадало, но и им порой доставалось. Впрочем, тут же они дух перевели: мать-инвалид с ними не справится.

А мать все не унималась.

— Как жить будем?! Если так дело пойдет, придется еще кого-нибудь на хер посылать. Денис, ты на работу-то думаешь устраиваться?

— Я слесарем погожу, — отозвался Денис. — Вариант один подвернулся.

— Ты смотри у меня! Знаю я твои варианты…

«Э-э, быдло! — думал Денис. — И угораздило меня родиться в семье неудачников…»

На следующий день он пришел домой до неприличия гордый. Устроился на работу потому что. На завод, но не слесарем. А самим шэдоуменом к самому директору!

Все так и выпали в осадок! Такой крутизны от Дениса никто не ожидал. Шэдоумен — это в прямом смысле правая рука директора. Зажигалку поднести, плащ на плечи накинуть, ботинки снять, если у директора ноги устали — все его работа. Ответственная — до ужаса! Даже представить невозможно, какое жесткое собеседование он прошел, чтобы получить ее.

— Дениска, ястребок! — трепала сына за волосы счастливая мать. — Я всегда знала, что один ты у нас человеком станешь… Когда первая зарплата?

От рассвета до заката

— Рабочий день у нас определяется просто, — объяснял рабочим надсмотрщик с хлыстом. — От рассвета до заката. Попрошу не путать с фильмом Роберта Родригеса по сценарию Квентина Тарантино. Там все было наоборот. Да и фильм, несмотря на его коммерческий успех, удачным я бы все же не назвал… Как первый луч солнца опускается на грешную краснодарскую землю, мы, свободные люди труда, выходим на работу. Как солнце отправляется баиньки, так и мы на бочок.

— В соответствии с Трудовым кодексом Российской Федерации, — не сдержался Максим, — трудовой день не может превышать восьми часов, трудовая неделя — сорока. На все часы переработки должны дополнительно заключаться соответствующие договора.

Надсмотрщик чуть не подавился слюной. Подскочил к парню, окинул его бешеным взглядом и процедил, кривя рот:

— Это кто тут у нас такой грамотный, а, сопляк?! На твое место пятьдесят желающих, ты знаешь об этом? Не хочешь трудиться — подыхай под забором, как падаль.

Максим прикусил язык. Ладно, подумал, перетерпеть надо. Ничего просто так в руки не дается.

До того как подвернулся вариант с плантациями, он целую неделю обитал на вокзале. Милостыню просить гордость не позволила, а снимать деньги с книжки сам себе не позволял. Не пришло еще время, говорил. Так и бродил по окрестностям вокзала в полуобморочном состоянии. Ладно, мусорных баков в достатке. Где банан недоеденный перехватит, где пирожок. Так и держался.

А потом вербовщик встретился. Всех желающих прямо на вокзале он зазывал работать сборщиками урожая на томатные плантации. Здесь недалеко, под Краснодаром. Да, питание, да, проживание. Где жить? В палатках — у нас же тепло. Оплата сдельная. Сколько раз кормят? Эх, какие вы интересные! А вам сколько надо: пять или десять? Еще ни одной помидорины не собрали, а уже корми их по двадцать раз на дню… Питание одноразовое, но калорийное. Какой заработок? Все они о меркантильном… Машины люди покупают с этого заработка и на машинах домой едут! Сейчас, сейчас, не торопитесь, всех запишу.

Корзину Максиму с дырой выдали. На самом дне дыра. Он к тому же надсмотрщику торкнулся, но тот совсем в бешенство пришел:

— Нет, ну, это вообще уже переходит все границы! Чувак, ты сюда работать приехал или что? Ты думаешь, Генри Форд плакался: почему мне дырявую корзину выдали? Ты думаешь, Билл Гейтс плакался? Они проявляли фантазию, находчивость, чинили свои корзины и зарабатывали миллиарды! Еще раз ко мне подвалишь — плетью выпорю и работы лишу. Руки в ноги и пахать!

Пришлось дыру футболкой заткнуть. Максим растянул ее по всей поверхности дна, а уголки подвязал за переплетения прутьев. Ничего, держалось.

Встал на свой ряд. Стал помидоры собирать. Корзину собрал, вторую, третью. Относит к грузовикам. Пятую, восьмую… Совсем со счета сбился. С утречка неплохо работалось, а вот когда солнце в зенит вошло — тут тяжело пришлось.

Ну, да ладно, до обеда дотянул. Приехала полевая кухня, стали народ кормить. Выдают по половничку гречневой каши и по полкружки воды.

— А у меня посуды нет, — говорит Максим, когда до него очередь дошла. — Ее где-то дают?

— Не мои проблемы, — повар в ответ. — Ищи посуду где хочешь. Следующий!

— Хорошо, хорошо, — поспешил он повара смилостивить. — Я кашу в ладонь возьму, а воду… Воду вот в лопух налейте.

Сорвал лопух с земли, скрутил его в кулек. Поел-таки.

Вечером надсмотрщики принялись с поля оттаскивать тех, кто потерял сознание. Немало их на грядках валялось. Кого за руку, кого за ногу тащат матерящиеся надсмотрщики людей в тень.

— Вот и нанимай этих хлюпиков! — возмущается один. — Ну, какие из них рабочие? То ли дело отцы наши, деды. Пахали как черти! Вот люди были, а эти…

— Похоже, кое-кто копыта откинул, — осматривает тела другой. — Ну, и слабаки. В первый же день окочурились.

Максим додумался из травы что-то наподобие шапчонки сплести. Но тело от солнца изнывает: липкий пот бежит по коже, мухи кружат, слепни. В соседнем ряду женщина свалилась.

— Эй! — закричал он надсмотрщикам. — Тут тетка упала. Отнесите ее в тень.

— Не учи нас, щенок! — огрызаются они. — Сами все видим. Дойдет до нее очередь — отнесем.

Люди едва на ногах держатся. Корзины уже не полные несут. Баба-учетчица орет:

— Неполные не принимаю! Неполные можете не нести! Заколебешься тут каждый раз по три килограмма взвешивать.

Скрылось наконец солнце за горизонтом. Словно зомби, плетутся люди к палаткам.

— А на реку сходить можно? — спросил Максим у надсмотрщика.

— Что, смотаться хочешь?

— Да нет, окунуться бы.

— Если найдешь еще четверых — свожу вас. Одному нельзя.

Нашел он четверых. Сходили они на реку, искупнулись. Вода — теплая до омерзения, но и такая хороша. Хоть освежились чуток.

Ночью соседи по палатке Максима в бок толкают.

— Парень, мы ноги отсюда рисуем. Ты с нами?

— Так ведь еще не заплатили ни копейки.

— Да хрен с этими копейками! Живым бы остаться. Еще пару дней такой работы — и сдохнем. Видишь, сколько трупов сегодня собрали.

— Не, я остаюсь.

— Ну, как знаешь.

На следующее утро наполовину число рабочих сократилось. Кто сбежал, а кто умер. Тех, кто остался, на поле погнали, а за новыми в город да по деревням вербовщиков послали. А они что — работа есть работа. Дело привычное.

Первая зарплата

Доработал Максим до первой зарплаты. Единственный из всех. Надсмотрщики и табельщицы неделю в шоке ходили. Еще бы: первый случай за все годы, чтобы рабочий до зарплаты дожил. Делать нечего: послали в Краснодар человека за зарплатой для Максима. Там, в офисе, тоже все в осадок выпали. Сам младший заместитель третьего помощника генерального директора на плантацию выехал, чтобы посмотреть на живого рабочего, которому надо деньги платить.

Посмотрел и смутился.

— Поздравляю, — опустив глаза, потной ладошкой потряс руку Максима. — Вы далеко пойдете.

И вручил конверт с деньгами.

А в конверте — ой-ой! — целых две тысячи триста двадцать рублей.

Даже кое-кто из надсмотрщиков гуманизм проявил и Максиму руку пожал.

— Ну, все, — говорят они ему, — наверно, с такими деньжищами свалишь отсюда?

— Да нет, — Максим отвечает, — до конца сезона доработаю.

Надсмотрщики лишь поежились. Один поперхнулся даже — целый час ему по спине стучали.

Ночами Максим находил время для чтения.

«Прибавочную стоимость, производимую путем удлинения рабочего дня, называют абсолютной прибавочной стоимостью, — гласил «Капитал». — Ту прибавочную стоимость, которая возникает вследствие сокращения необходимого рабочего времени и соответствующего изменения соотношения величин обеих составных частей рабочего дня, называют относительной прибавочной стоимостью».

«Пойму, — шептал себе Максим, — непременно постигну сущность этой системы отношений. И то, как с ней бороться».

Праздник труда

На плантациях — большой переполох. Сам губернатор в ежегодной поездке по сельхозугодиям решил посмотреть на сбор томатов. В поездке его сопровождает генеральный директор агропромышленной фирмы, в которой Максиму посчастливилось трудиться. Такой нервотрепки здесь еще не видели. Какие-то шишки из центрального офиса в костюмах и галстуках один за другим высаживались на плантациях. Готовилось нечто умопомрачительное.

На целых три дня рабочих освободили от труда! Было организовано трехразовое питание! Ну, там чтобы отоспались немного, отъелись. Чтобы более-менее прилично перед губернатором смотреться. А кроме этого — выдали относительно свежую и относительно чистую одежду. Мужчинам — косоворотки, женщинам — сарафаны. И тем, и другим — лапти. Чтобы как в старых добрых фильмах выглядели и глаз радовали.

Режиссер массовых мероприятий, которого привезли для постановки шоу, так и сказал:

— Чтобы все радостные и довольные были, как в «Кубанских казаках».

— Передовики нужны, передовики! — шумел он. — Где у вас передовики?

— Где у нас передовики? — заорали друг на друга люди в костюмах. — Где?

— Есть! Есть один! — кто-то торжествующе выкрикнул.

Привели Максима.

— Вот он, передовик! Единственный, кто второй месяц здесь работает.

— Так, — окинул его взглядом режиссер, — мрачноватый какой-то. И глаза злые. Ну, да ладно, какой есть. Ну, что, парень, большая ответственность на тебя ложится. Именно ты с ответным словом от людей труда к губернатору обратишься. Пойдем текст разучивать.

И вот настал этот праздничный день. Томатные плантации в праздничном убранстве. На дрынах, в землю воткнутых, разноцветные шарики на ветру болтаются. Радостные, слегка пьяненькие труженики величаво собирают томаты. Ах, как же в усладу работать на земле! Песню, песню душа просит от труда благородного! А что, хлопцы, а что, девчата, споем нашу любимую?

— I am a woman in love, — затянула одна гарна дивчина, — and I’d do anything, — подхватили другие знаменитую песню Барбры Стрейзанд, — to get you into my world and hold you within…

Молодцы, кивает им издалека режиссер, а теперь вступают парни.

Парни вступили. И в это же время — вот они, гости, подъезжают. Губернатор выползает из машины, генеральный директор агропромышленной фирмы, прочая челядь. Хлеб-соль им несут.

— Благодать-то какая! — набирает губернатор воздуха в легкие.

— Ой, и не говорите-ка, — лебезит рядом гендиректор. — Вкусите, так сказать, хлеба и соли, так сказать, по старой русской традиции…

Вкусили небожители хлеба, обмакнули его в солонки.

— А что, — недоверчиво интересуется губернатор, — неужто каждый день у тебя так люди работают: задорно, с песнями?

— Обижаете, вседержитель, обижаете, — хихикает гендиректор. — Каждый божий день. Труд для нашей фирмы — праздник.

— Добре, — кивает губернатор, — добре.

Начался праздничный митинг.

— Так сказать… — гендиректор мычит, — в труде благо, так сказать… Повышаем, так сказать, улучшаем… Передаю, так сказать, слово губернатору.

Тот витиеватее выразился:

— Вот еду я сейчас по нашей земле краснодарской, — светится он у микрофона, — по богатой нашей земле, по плодородной. Смотрю на поля, на людей, что с песнями труду отдаются, и ма-а-аленькая такая думка в черепушку закрадывается: «А ведь как прекрасна страна наша бескрайняя! А ведь как сильны да мужественны люди наши трудолюбивые! Так что же мы, други, не сможем сделать ее лучше, краше не сможем сделать? Да кто ж мы будем после этого?!»

Бурные аплодисменты, переходящие в овации.

— С ответным словом, — объявляют, — передовик труда выступит…

Вывели к микрофону Максима.

— Господин губернатор, — начал он хриплым голосом.

А голос в динамиках причудливо разносится, словно не сам говоришь, а за тебя кто-то слова выдает.

— То, что вы видите перед собой, — продолжает, — гнусная показуха. Изощренная потемкинская деревня, которой алчный лэндлорд пытается прикрыть вопиющую эксплуатацию беззащитного народа, что приезжает, подгоняемый свирепой нуждой, на заработки в теплые южные края. Люди здесь трудятся по восемнадцать часов в день, питаясь в буквальном смысле крохами, десятками умирают, сотнями сбегают, не в силах мириться с античеловеческими условиями. Я — единственный, кто за весь уборочный сезон получил зарплату, ничтожные две тысячи рублей с копейками. Если осталась в вас совесть и сострадание к трудовому народу, искренне прошу вас разобраться во всем этом вопиющем унижении человека и попрании всех принципов труда. Не будет вам покоя ни в этой жизни, ни в той, если не станете вы народу помощником.

Тишина опустилась на плантации. Слышно, как мухи летают. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

Ну, а потом все резко задвигались, зашевелились, гендиректор какие-то вопли издавать стал, про клевету что-то канючить, но губернатор на его слова не реагировал. Обмяк он вдруг как-то, взором потух, словно из него батарейки достали, словно вера в окружающую действительность разом испарилась, и, не в силах переварить услышанное, безвольно позволил посадить себя в автомобиль и увезти.

— Четвертовать тебя, гниду, будем!!! — рычат в лицо Максиму псы-менеджеры. — Упьемся кровью твоей, Иуда!!!

Бег с препятствиями

Бежит Максим по краснодарской степи. Задорно бежит, с чувством. Через рытвины перескакивает, над кочками воспаряет. Высока трава в степи, солнце в небе палит нещадно, остановиться бы парню, отдохнуть, водицы испить, но нельзя. Гонятся за ним люди в галстуках и костюмах. В руках у людей пистолеты и обрезы, шмаляют из них люди без сострадания и жалости, да все в Максимку целят.

Бежит он, свистят вокруг пули, стучит в висках кровушка, на боку котомка с «Капиталом» болтается.

— Врете, — хрипит он самому себе, — не возьмете. Не пришел мой черед умирать, есть еще у меня дело в этой жизни. Гадом буду, но подложу всем вам охренительную свинью, уродливые гнусные капиталисты. Не будете вы счастливы, пока живу я на этом свете. К худшему готовьтесь, изверги!

Железная дорога степь пересекает. Товарняк по ней мчится. Тух-тух-тух, стучат вагоны.

Поднажать! Ускориться! Еще немного, еще самую малость… Провидение на стороне справедливости.

Добежал Максим до состава, последний вагон уже убежать торопится, запрыгнуть успел… Подтянулся на руках, перевалился через край, рухнул спиной на горбыль, что в вагонетке трясется.

Пули, пули. Какая над головой свистнет, какая в борт контейнера ударится. Смеется Максим во весь голос, во все жилы хохочет.

— Хрен вам конский, капиталюги! В следующий раз по-другому с вами поговорим.

Затихли звуки пуль, скрылись из виду менеджеры. Лежит Максим, в голубое небо смотрит. Небо бездонное, чудное, а на губах улыбка бродит.

Счастье — это свобода.

В полку инвалидов прибыло

Ой, радость матери, ой, радость-то! Едва Дениска работу получил, как тут же Вовка устроился. Не такая хорошая работенка, как у среднего сынишки, но ничего. Ему больше и не светит. Помощник вулканизаторщика на шинном заводе.

Мать стол собрала, чтоб такое дело отпраздновать, самогона нагнала. Первый раз в жизни (прости, господи, грешную!) своей рукой сыновьям спиртное по рюмкам разлила.

Посидели, песни попели. Настю за стол со взрослыми не сажали — маловата еще самогон хлебать. Она на кровати книжку читала и очень нехорошо косилась на все это безобразие. Как чужая.

В первый же рабочий день Вовку привезли домой на «скорой помощи». Рухнули на него грузовые покрышки, что во дворе завода в бесчисленном количестве складировались. Перелом позвоночника у парня.

— Вызвали, тоже нам, — ругались врачи, занося его в дом. — У него, оказывается, медицинской страховки нет. Как мы его в больницу возьмем без страховки? Забирайте охламона вашего!

Мать белугой две недели выла. Не столько Вовку жалко, сколько мутоновую шубку, что на его зарплату купить хотела. Денис — тот разве даст хоть копейку?

Вот и два инвалида в семье: одна ходячая, другой лежачий.

Ставропольский рикша

— Везу быстро, недорого! — кричал Максим, зазывая клиентов. — Налетай, пока место свободно!

Неудачный день, проходят люди мимо. Ну, какие садятся, но почему-то к другим. Вот взять Чингачгука, к примеру. Никогда он без клиента не останется. Пятнадцать рикш на вокзале стоят, а только к нему подходят.

Оно, конечно, понятно почему. Он на китайца похож, хотя на самом деле киргиз, а люди как думают: раз китаец, значит, домчит быстрее и не тряхнет ни разу. Вот наивные! Все же знают, что Чингачгук — прогрессирующий астматик, что он задыхается в дороге, что астма эта рано или поздно либо прикончит его, либо заставит с профессией распрощаться. Но опыт — святое дело. Опыт плюс внешность китайца — так и липнут к нему доверчивые люди.

Как Максим с поезда в Ставрополе спрыгнул, так в тот же день и работу получил. Даже томатные деньги почти сохранились. Ну, рублей триста пришлось все же истратить. На одежонку, на обувь, на хавчик кой-какой. Зато две тысячи на книжку положил.

«Немного, да, — думал. — Но все же больше, чем было раньше».

Предыдущий рикша, что коляску эту возил, как раз только-только сдох от перенапряжения, ну, хозяин и наклеил на остановке объявление. А тут Максим. Крепкий? Крепкий. Спортом занимался? За школу бегал. Ну, и ладушки. Девяносто процентов мне, десять себе. Начнешь деньги утаивать — башку отрежу. Коляску украдешь — из-под земли достану и все равно башку отрежу. Ясно?

Хозяин — хохол.

Опа, не зевать! Новый поезд прибыл.

— Быстро везу, недорого! — заголосил он. — Женщина, вам куда?

— Да я… — смутилась тетенька в очках, — я на автобусе хотела…

Интеллигентная.

— Забудьте про автобус. Мы за такую же цену везем, зато с ветерком, зато романтика. Залезайте, залезайте быстрей!

Чингачгук, который тут же вертелся и на тетеньку ястребом летел, аж зубами заскрипел. Максим этот скрип явственно расслышал. На душе сразу повеселело — вот так конкуренту нос утер.

Хотя киргиз тоже на хохла работает. Все равно хозяин в выигрыше.

Схватил оглобли под бока, побежал. Тетенька поначалу усесться толком не могла, все елозила, ритм сбивала, но потом перестала, успокоилась.

Рикш в российских городах все больше становится. Вроде они на первый взгляд медленнее автомобилей, но зато им пробки не страшны. А пробки сейчас — ужасные. Пока машина в автомобильной толчее час валандается, рикша и в кювет может съехать, и по газону промчаться, и по пешеходному тротуару. Бывает, конечно, что какого человека зацепишь, но это они сами виноваты — не стой на пути. Гаишники в таких случаях свирепствуют, если заметят, конечно. Взятки требуют, коляски на штрафстоянки отправляют — беда, да и только! Выкупать их оттуда только за свой счет. Хозяину насрать.

— Мне вот сюда, направо! — кричала женщина. — Четвертый дом, вон тот.

Приехали, расплатилась тетенька.

И — мнется чего-то. Вроде как сказать хочет.

— Может, в гости зайдете? — предложила вдруг. — Чая выпьете? А то устали, наверное.

Максим ровно секунду обдумывал предложение. Где чай — там и бутерброд, а от лишнего хавчика отказываться нельзя.

— Хорошо, — ответил учтиво. — Вот только коляску на прикол поставлю.

Пристегнул ее цепочкой к скамейке и потопал вслед за женщиной.

Интеллигентская скорбь

— У меня племянник рикшей работал, — объяснила она свою неожиданную жалость к уличному труженику. — Пока его грузовиком не сбило. Жалко мальчишку. Смышленый был.

— Здесь, в Ставрополе? — поинтересовался Максим.

— Нет, в Нижнем Тагиле. Два года уже прошло.

Чайник закипал. Женщина выставила на стол скромный продуктовый набор: батон, масло, варенье. Но Максим и этому рад.

Познакомились. Женщину звали Валентиной Игнатьевной.

— Тяжело сейчас молодежи, — продолжила она, когда принялись чай отхлебывать. — Я двадцать три года в школе работаю, слежу за тем, как ребята мои в жизни устраиваются — Господи, боже мой, как же тяжело им сейчас!

Максим понимающего человека почувствовал.

— В чем же причина этой тяжести? — спросил. — Как вы думаете?

— Да в чем причина, в жизни нашей неустроенной, — горестно вздохнула женщина. — Раньше все-таки понятнее было. Государство брало на себя определенные обязательства, производило социализацию подрастающего поколения, готовило для каждого некую нишу, осуществляло стратификацию. Пусть молодым эти ниши не всегда нравились, но они были, был выбор. А сейчас что?

— Все дело в отказе от основополагающих принципов, — поделился Максим своим пониманием ситуации. — Нам представляют свалившийся на наши головы капитализм как естественный приход новой, прогрессивной формации, но дело не в формации, дело в отказе от человека. Вы понимаете, общество, точнее, его лидеры, капитаны, они отказались от человека, как от такового. При социализме, говорят нам, человек был ничто, его презирали и отрицали. Но чем же человек стал сейчас? Человек просто-напросто потерял свою субстанцию. Капитализм отрицает само понятие человека. Мы больше не люди, мы функции в производственной иерархии. Если вы являетесь звеном производственной цепочки, тогда вас наделяют свойствами киборга, вам позволяют вести общественнополезную механизированную жизнь. Если по какой-то причине вы выпали из цепочки, вы — ничто. Вот я — ничто. Вы тоже ничто.

Интеллигентная женщина в очках поморщилась.

— Вы знаете, ничем я себя никогда не считала, несмотря на смены формаций и прочие жизненные коллизии. Я двадцать три года преподаю историю и обществознание и должна вам сказать, что ваша теория весьма вольно оперирует терминами. Вы смешиваете социологию с глубоко индивидуалистической философией интуитивного толка, это не научный подход.

— Вы читали Маркса?

— О, только про Маркса мне не напоминайте. Я по нему в институте чуть пару не получила.

— У Маркса сказано…

— Еще раз убедительно прошу вас: оставьте Маркса в покое. Он безнадежно устарел. Я тоже могу состроить обиженную мину и с упоением взирать на советское прошлое, вот прямо как вы. Но в том советском прошлом я мало чего видела хорошего, поверьте мне. Меня бросил муж, потом бросил другой — я никогда не смогу простить это Советскому Союзу. В том, что именно он стоял за уходом моих мужчин, я ничуть не сомневаюсь.

— У меня вообще нет советского прошлого, — возражал Максим. — Мне не на что взирать с упоением.

— Возьмите Францию, — горячилась Валентина Игнатьевна, — возьмите Германию. Разве учителя плохо там живут? Они всем обеспечены, у них дома и машины, они отдыхают на Красном море, хотя страны эти — капиталистические. Значит, можно и в этой общественной формации думать о людях и создавать для них нормальные условия жизни.

Максима осенило вдруг. Осенило со всей безапелляционной простотой: интеллигенция — это говно. В ней нет ни сил, ни желания что-либо изменить.

Не то это, не то.

Допил он чай и свалил от тетеньки.

Конкурс чтецов

Профессия рикши определенно имела преимущество перед сборщиком томатов. Один раз в неделю у рикш был выходной.

В гостинице «Батрацкий дом», где он проживал в комнатенке три на два метра еще с тремя рабочими, Максим оставаться не любил. Сюда он приходил только на ночь. Первый выходной, выдавшийся в бесконечной череде рабочих дней, он пережил странно. Сначала лежал на тюфяке и судорожно оглядывался на близкие стены, успокаивая себя, что на работу идти не надо. Оставшуюся часть дня просидел на скамейке в парке, вдыхая полной грудью осенний воздух и подзабытым взглядом отдыхающего человека разглядывая проходящих мимо девушек. В мозгу таилось ощущение, что он пребывает либо во сне, либо в кинофильме.

Потом выходные сделались привычней и переживались спокойнее.

С наступлением холодов сидеть на улице стало проблематично. Максим начал захаживать в библиотеку — самое спокойное и приятное место из всех городских учреждений. Брал в читальном зале подшивку журналов «Урода» год этак за семьдесят восьмой, усаживался за самый дальний стол и, прикрываясь журналами, читал «Капитал».

Приходит он как-то раз в читальный зал, а там кутерьма. Взрослые, дети бубнят чего-то, руками машут. Конкурс чтецов, оказывается. Принять участие могут все желающие, независимо от возраста. Тексты тоже не ограничиваются.

Конкурс проводило местное управление социальной защиты, поэтому в основном участие в нем принимали инвалиды-колясочники. Недолго думая, Максим тоже записался. А, помидорами не закидают!

«В хлопчатобумажных, шерстяных, льняных и других отраслях, — начал он по памяти чтение фрагмента из главного труда Карла Маркса, — прежде всего, находит себе удовлетворение стремление капитала к безграничному и беспощадному удлинению рабочего дня. — Он сжимал кулаки, повышал голос, вращал глазами, изливая в эти слова все свое несогласие с окружающей действительностью. — История регулирования рабочего дня в некоторых отраслях производства и еще продолжающаяся борьба за это регулирование в других наглядно доказывают, что изолированный рабочий не в состоянии оказать какого бы то ни было сопротивления…»

Публика встретила его выступление более чем благожелательно. Раздались аплодисменты.

При подведении итогов ведущая конкурса совершенно неожиданно назвала его имя. Максим икнул даже. Ему присудили приз за третье место. Второе досталось инвалиду в тюбетейке за чтение сур Корана, а первое — пятилетней девочке, блистательно, с чем Максим полностью согласился, исполнившей стихотворение Вознесенского «Хотят ли русские войны?».

Призом, врученным ему, оказалась тонкая книжка под названием «Сто верных способов разбогатеть».

— И с этого фланга атаковать пытаются, — покачал головой Максим.

Выходя из библиотеки, он выкинул книжку в урну.

Постановление правительства

— За номером таким-то… — бубнил хохол-хозяин, — …о лицензировании деятельности рикш. И так далее, и тому подобное. Короче, на бабло нас министры кинули. Просто так на дороги не выйдешь.

Рикши загалдели. Как так можно! Чего они себе позволяют! Чингачгук подтвердил слова хозяина: да, гаишники, злобствуют. По городу не проехать. В лицо смеются и транспорт конфискуют.

Получить лицензию стоит пять тысяч. Каждая коляска рассматривается как отдельное транспортное средство.

— Ну, посудите сами, мужики, — мямлил хозяин, — за каждого я платить не буду, правильно? Так что, если хотите работать, трясите загашники, платите деньги за лицензию, и будем сотрудничать дальше.

— Почему это вы платить не будете? — крикнул Максим. — Платить за наемных работников — ваша прямая обязанность.

— Ты чего! — коллеги в бока его толкают. — Шарахнулся, что ли, на хозяина так!

— По закону все должно быть именно так, — не сдается Максим. — Мы сами на себя не работаем, а потому за лицензию платить не должны. Хозяин нас обманывает.

Хохол криво усмехнулся и демонстративно развел руками в стороны.

— Я гляжу, среди нас провокатор затесался…

— И вправду провокатор, — поддержали хозяина рикши. — Что мы без работы делать будем? Пусть уж лучше побегаем пару месяцев бесплатно, добрый хозяин не откажется за нас по пять тысяч внести. Зато с лицензией будем.

— Да он не только провокатор, — громче всех голосит Чингачгук, — он казачок засланный!

— Точно!

— Я сразу понял, что в нем что-то не то. Труд не уважает, субординацию не чтит, опасные идеи распространяет. На кого работаешь, гнида? — схватил он Максима за грудки.

Тот Чингачгуку, не долго думая, двинул в рыло. Отлетел киргиз. Встал, за скулу держится.

— Вы видели? — заголосил. — Видели?

— Да одумайтесь же вы! — пытался призвать Максим людей к разуму. — Разве не видите, что хозяин нагло вас дурачит? Если мы не станем единым фронтом за свои права, нас уничтожат поодиночке.

Но не слушают разъяренные рикши Максима. Кинулись на него с кулаками. Он парочке свернул челюсти набок, но со всеми разве справишься?

Повалили его рикши на землю, ногами бить начали. И песню запели на китайском языке из фильма «Красный гаолян». Как только выучить смогли?

Еле живым он из заварушки выбрался.

На хорошем счету

— Ой, Дениска, — качает головой директор, — собрание акционеров ведь скоро!

Денис подкладывает под его ноги пуфик.

— И не говорите, Тихон Спиридонович! Вот вам беспокойство-то!

— Беспокойство, беспокойство. Ночами не сплю, кусок в горло не идет.

— Да не думайте вы о нем!

— Как же о нем не думать, глупое ты существо, — усмехается директор. — Это же главное событие в году!

— И вправду, — корчит тупую мину Денис. — Нельзя о нем не думать. Так значит, надо очень много думать. Очень, очень много, чтобы все детали предусмотреть.

— Вот это разумно, — кивает директор, тяжело вздыхая.

Денис жалостливо смотрит на него.

— Устали, Тихон Спиридонович? Может, ботинки снимете. А я массаж вам сделаю.

Директор приподнимает ладошку и великодушно опускает. Значит, можно. Денис стягивает ботинки и принимается массировать одутловатые директорские ступни.

— Аккуратнее! — морщится Тихон Спиридонович. — Мозоли не повреди.

— Ой, простите.

— Елистратов, директор медико-инструментального, загнал меня вусмерть на этом теннисе. Сволочь. Я уж и так отказывался, и этак — нет, поехали играть. А ему как откажешь? Вместе дела делаем… Он же почти профессионально играет, а из меня какой теннисист? Мало того что проиграл, еще и мозоли натер.

— Да, Тихон Спиридонович, — улыбается директору Денис, — вы — бильярдист!

— Это точно! Вот в следующий раз затащу его на бильярд. Эх, покажу ему Куликово поле!

Денис старается. Круговые движения, спиральные, ромбовидные — лишь бы хорошо любимому директору было.

— Хорошие у тебя пальчики, Дениска, — директор расслабился, глаза его закрыты, лишь губы шевелятся на неподвижном лице. — Да и вообще, исполнительный ты такой. Внимательный. Думаю, далеко пойдешь. По крайней мере, пока ты у меня на хорошем счету.

— Спасибо, Тихон Спиридонович, — улыбается Денис. — Лишь бы предприятию пользу принести.

Человек-сосиска

Из «Батрацкого дома» пришлось съезжать. Не потому, что денег не хватило, атмосфера стала невыносимой. На Максима как на предателя Родины рикши да подсобники оглядывались.

«Забит рабочий человек, — думал он, — унижен. В черном теле народ властители держат, с рождения в босяки записывают. А как появится у такого босяка дерьмовая работенка, он и рад ей до задницы. За три гроша горбатиться согласен и всех, кто ему в этом мешает, во враги записывает. И на рабочих трудно сейчас полагаться. Не в том они состоянии, чтобы бороться за свои права. Слабы и духом, и телом. Вытащили из них жизненную силу, отравили чакру. В окончательное и бесповоротное быдло превратили».

Собрал он свои вещички в котомку, вышел на дорогу, поднял руку. Тормознул грузовик. Водитель направлялся в Волгоград.

«Волгоград так Волгоград», — равнодушно подумал Максим.

«Стоимость, рабочей силы определяется рабочим временем, необходимым для воспроизводства этого специфического предмета торговли, — читал он в дороге «Капитал». — Стоимость рабочей силы сводится к стоимости определенной суммы жизненных средств».

В Волгограде нежданно-негаданно ему блатная работенка подвернулась. По крайней мере, все так говорили. Да и он и сам понимал, что с работой ему крупно повезло.

«Человек-сосиска» — вот как она называлась. Ну, вообще-то официально она промоутером звалась (слово ему понравилось, грозное такое), но никто ее, кроме как «человек-сосиска», не называл. Да и как ее звать иначе? Надеваешь на себя картонный балахон в виде сосиски, только лицо наружу выглядывает, ходишь по площади, приплясываешь и всем проходящим раздаешь бумажки с названием и адресом забегаловки, где эти самые сосиски продаются.

На ногах весь день, зато никакого физического труда!

Приплясывать то и дело приходилось — хоть и весна, но ранняя, холодно. Впрочем, разве это неудобство? Ерунда. Ну, на три буквы рассерженные люди посылают, когда им бумажку вручаешь. Но их тоже понять можно: полно тут таких — один человек-сосиска, другой — человек-шкаф, третий — человек-смеситель. Раздражает. Но посылают нечасто, в основном берут. Потому что с бумажкой можно получить скидку, а до скидок народ падок.

Так что шикарная работа, и точка.

Скидка на сосиски Максиму особенно привлекательной не казалась, потому что его флаер гласил о десятипроцентной скидке на каждую одиннадцатую купленную сосиску. Трудно ему было представить человека, который ради полутора рублей скидки будет покупать одиннадцать сосисок, но сейчас он старался думать поменьше.

«Наверное, не полные дураки это придумывали, — успокаивал он себя. — Видимо, есть в этом какой-то расчет».

С коллегами у него отношения сложились в общем-то неплохие. Не идеальные, но уж в любом случае лучше, чем с рикшами. Во-первых, человеком-сосиской на этой площади он работал один, остальные сосисочные люди были раскиданы по другим участкам города, так что толкаться мясными боками со своими за каждого прохожего не приходилось. Ну, а остальные другое рекламируют — они вроде как не конкуренты.

Все молодые, озлобиться не успели — хорошие ребята.

Хотя Человек-шкаф — вот тот буравил. Не часто, но иногда встревал вдруг в процесс передачи сосисочного флаера со своими идиотскими шкафами и тумбами. Но до драк с ним, слава богу, не доходило.

Зато Человек-смеситель — очень приятный паренек. Всегда дружелюбный, всегда поздоровается. Особенно радует, что кое-что о Марксе слышал и даже называл себя антиглобалистом. Правда, под антиглобалистами он понимал таких веселых, отмороженных ребят, которые мотаются по всему свету и безнаказанно хулиганят. Идеологическая подоплека его интересовала постольку-поскольку, но это уже кое-что. С таким человеком и поговорить можно.

Или вот Человек — стиральная машина. Им работала некрасивая, но милая девушка с пирсингом в губе. Очень общительная чувиха. У нее из-за этого пирсинга всегда проблемы возникали: люди воспринимали его как какую-то отколовшуюся от стиральной машины деталь и думали, что в том магазине бытовой техники, который она рекламировала, все машины некачественные. Но говорливой девчонке удавалось переубедить сомневающихся клиентов, и дневную норму бумажек она все же раздавала.

Работало на площади еще одно существо: Человек-шестеренка. Оно рекламировало магазин автозапчастей. Никто не знал, кто скрывается под этим костюмом, парень, девушка или вообще старуха какая. Сама шестеренка представляла из себя плотный головной убор, который полностью закрывал лицо промоутера. Даже прорези для глаз и лица отсутствовали. Все промоутеры на площади гадали, как Человек-шестеренка дышит. С другими промоутерами Шестеренка не общалась, тусовалась где-то по периметру площади, поэтому выяснить что-либо подробнее не удавалось. Впрочем, не очень-то и хотелось.

Первая любовь

— Пацаны, — порхает Девушка — стиральная машина, — чего после работы делаете?

Ничего после работы пацаны не делают.

— Пошли пиво пить!

Уау, хоть и с пирсингом, но все же девушка, предлагает провести вместе время! Максим и так ее уважал, а тут и вовсе почувствовал в груди нечто жгучее и непонятное.

А если это любовь?

Пошли втроем: Девушка — стиральная машина, Парень-смеситель, ну, и он, Человек-сосиска. Идут, смеются, все так непосредственно, мило — Максиму даже неловко стало оттого, что можно быть естественным. Все контролировать себя приходится, а тут вдруг такой поток эмоциональной свежести. Даже тайфун.

— Смеситель, ты какую музыку слушаешь? — спросила девушка у представителя сантехнической диаспоры.

— Я рэп гоняю, Стиралка.

— Круто! Рэпняк я тоже ценю. А ты, Сосиска?

— Да я на хард-роке вырос, — ответил Максим скромно.

— Какого периода?

— Ну, классический.

— «Крим», что ли? «Назарет» да «Гранд Фанк»? Ритчи Блэкмор и Тони Йомми?

— Ну, в общем, да.

Посмеялись над ним новые друзья. Незлобно.

— Это ж архаика! Каменный век!

— А мне нравится.

— Ты уж тогда на скандинавский «блэк» переходи. Свежо, востребовано.

«Да слышал я скандинавов, — подумал Максим. — Занятно, но в целом вторично. И пресыщенность какая-то буржуазная».

Но вслух сказать постеснялся.

Зашли в бар, пива заказали. Один бокал — дневная зарплата. Новые друзья без жалости с деньгами расстаются. Молодцы какие, глядит на них Максим. Вот бы и мне так научиться.

«Может, многие мои проблемы, — тут же развивает он мысль, — от мещанской ограниченности, от гнусной чичиковщины, когда копейка для меня — ценнее простых человеческих отношений?»

Весело в баре. Молодежь тут и там, отовсюду смех доносится. И главное — энергия струится. Вот так прям и струится потоками в дециметр радиусом. Живая энергия, трепещущая. Пробивная.

Вот эту бы энергию, оглядывался по сторонам Максим, да на благое дело пустить! Ее бы хватило на переустройство действительности. Только слишком много желающих молодые души под свой колпак заманить. Вот рэпом их откармливают. Вроде бы революционная по злобе своей музыка, но обманка это. Что в идеалах музыки этой? Богатство, телки и беспринципный цинизм. Тупиковая дорога.

Стиралка всех танцевать потащила. Попса звучит галимая, тошнотворная даже, но Максим смирился, потому что под обаяние девушки попал. А она откровенно этак бедрами двигает. Грудями дрыгает. Попкой о его передок трется. У него встал тут же. Пришлось в туалет сматываться, чтобы змея укротить.

— Представляете, — рассказывала Стиралка, когда он обратно вернулся, — магазин, от которого я флаера раздаю, филиал открывает. Будут продавцов набирать. Сосиска, ты продавцом устроиться не желаешь?

Мысль такая к Максиму приходила не в первый раз. Работа продавца казалась ему привлекательной. Да и технике он был не чужд.

— Интересная информация, — отозвался. — Надо обдумать.

— Только они не в Волгограде его открывают, а в Саратове. Ну, да ты, насколько я знаю, перекати-поле, тебе махнуть туда — раз плюнуть.

— Махнуть не проблема, только и оседлой жизнью пожить хочется. Семьей обзавестись, — посмотрел он на нее выразительно.

— Какой ты правильный! — сверкнула она глазками. — А ты, Смеситель?

Тот поморщился.

— На фиг надо.

— Ну, все же лучше, чем на улице стоять. И зарплата намного выше.

— Да что зарплата. Я не за деньгами в промоутеры пошел. Так, год занять. Отец твердо пообещал, что летом в университет меня устроит.

— Да ты, значит, богатенький Буратино.

— Нет, что ты. Обыкновенный.

— Ну, тачка-то есть?

— Тачка есть, «Форд» подержанный, но разве это богатство? Богатство — это завод, это торговая компания. Это то, на чем капитал можно делать.

Максим вздрогнул.

— А тачку эту я знаешь сколько у отца выпрашивал? Три месяца! Еле купил ее, жмот. Я вот еще припомню ему это.

— Да и квартира есть, наверно?

— Квартира есть, родители приобрели в свое время. Только это тоже — название одно, а не квартира. Двухкомнатная, в хрущевке. Я там не живу. Скучно одному. Так, друзей привожу, девчонок.

Стиралка слушала Смесителя со все более возрастающим интересом. Такая она интересная в профиль…

После трех бокалов пива Максим окончательно определился со своими чувствами. Он влюбился. Он влюбился в эту чудную, нескладную, но такую необычную и жизнерадостную девушку, Девушку-стиральную машину. Он читал книги, в которых говорилось о Любви, он смотрел фильмы, в которых показывали Любовь, он слышал песни, в которых Любовь звучала, но никогда не верил в ее правдивость. Не думал, что ему суждено повстречаться с ней.

И вот — повстречался.

К сожалению, в кутерьме бара ему так и не удалось поговорить с ней тет-а-тет. Вскоре Стиралка уехала куда-то со Смесителем, но не на первом же свидании изъясняться о своих чувствах?

Да и не свидание это вовсе никакое. Так, дружеская встреча.

Облом

— Какая любовь, придурок?! — средь бела дня, без тумана и затемнений явился вдруг к нему Великий Капиталист.

Максим судорожно принялся шарить по картонным бокам в поисках «Капитала». Вспомнил, что на работу он книгу Маркса не брал. Слишком тяжелая.

— Да не ищи ты «Капитал» свой долбаный, — скривился Капиталист. — И пойми наконец, что не враг я тебе. Добра, лишь добра тебе желаю, глупышка ты неразумная.

Он сейчас в другой одежде предстал. Плащ, шляпа, перчатки. Брючные стрелки из-под плаща красовались, ботинки черные. Только трость в руке осталась. Элегантный.

— Оглянись вокруг, Максимушка, — отцовским тоном вещал Великий Капиталист, — разве ты не видишь, что твоя Стиралка давным-давно со Смесителем крутит?

— Это неправда! — пробормотал Максим.

— Ну, погляди на нее!

Поглядел: так и есть — Стиралка со Смесителем рука об руку гуляют, друг другу в лицо заглядывают и смеются то и дело.

— Это ничего не значит, — ответил Максим твердо.

— Да все это значит. Дала она ему за машину и квартиру. Потому что босячка безродная и удачным замужеством мечтает материальное положение поправить.

— Это неправда, — повторил Максим, но сомнения уже в голосе, опасения.

— Эй, Человек-шкаф! — подозвал Великий Капиталист одного из промоутеров. — Скажи, что ты видел сегодня утром?

— Сегодня утром, — радостно принялся докладывать Человек-шкаф, — Стиралка со Смесителем взасос целовались. И Смеситель ее за попку трогал.

— Понятно. Свободен. Эй, Человек-шестеренка! — подозвал Великий Капиталист другого промоутера. — Скажи-ка, что у тебя Стиралка на днях спрашивала?

Человек-шестеренка снял с головы шляпу и оказался теткой средних лет с красным испитым лицом.

— Стиралка на днях у меня совет спрашивала, — доложила Шестеренка. — Как побыстрее залететь.

— От кого она хочет залететь? — неистовствовал Великий Капиталист.

— Да, говорит, со Смесителем пихаюсь, — объяснила Шестеренка. — Родить, говорит, от него хочу, чтобы он меня замуж взял.

— Это неправда… — шептал Максим.

— Ну, тогда сам у нее спроси.

Шаг. Второй. Десятый. Стиралка прямо перед ним. Милая девушка с нелепым пирсингом, неужели ты продала себя за материальные блага?

— Ну, и чего ты так смотришь на меня? — исподлобья взирала на него девушка. — Я понимаю, что ты в меня втюрился, но я тебе ничем помочь не могу.

— Я думал…

— Никаких надежд я тебе не давала. Ты всерьез полагал, что я стану встречаться с таким босяком, как ты?

— Но ты же ничего не понимаешь! Материальное благополучие — это иллюзия, гнусная иллюзия!

— Никакая это не иллюзия. Это твердая почва под ногами. Меня и так угораздило нищей родиться, я всю жизнь ей оставаться не собираюсь.

И упорхнула.

— Ну, чего, — скалился Великий Капиталист, — словил? Ничего, неприятности закаляют. Ну, что, понимаешь ты сейчас, что если не встанешь на тот путь, который я предлагаю, то останешься никем. Ни женщин тебе не видать, ни футбола по кабельному телевидению. Прими капитализм в душу свою, смирись с ним как с необходимостью и знаешь какими ослепительными красками засверкает для тебя жизнь! Все так делают, и все счастливы.

«Борьба между рабочими и машиной, — принялся бормотать Максим, вспоминая по памяти строки из «Капитала», — начинается с самого возникновения капиталистического отношения. Только с введением машин рабочий начинает бороться против самого средства труда, этой материальной формы существования капитала. Он восстает против этой определенной формы средств производства как материальной основы капиталистического способа производства. Средства труда, выступив как машина, тотчас же становятся конкурентом рабочего».

С проклятиями и ругательствами Великий Капиталист растворился в воздухе.

— Все, Сосиска! — шагали к Максиму два человека в спецовках. — Снимай камуфляж.

У него еще не рассеялись круги перед глазами после исчезновения Капиталиста. Кружилась голова.

— Почему? Что произошло?

— Обанкротилась наша забегаловка. Всех уволили. Свободен ты теперь, как птица в полете. Ищи новую работу.

И снова — на хер

Совсем мать с Вовкой заколебалась. Ну, вот совсем прям!

Вроде радость краткая нарисовалась — Денис от предприятия квартиру получил по социальной ипотеке — вроде бы и раздышаться можно, да как с лежачим инвалидом раздышишься? И утку из-под него вынеси, и белье поменяй. У самой ни сил уже нет, ни желания. Ладно, Настена все делает, а как бы без нее справлялась — неизвестно.

У Дениса, пока он с семьей жил, червонец-другой можно было из кармана вытащить, а как съехал — заглох источник. Да и продукты он покупал, и за электричество порой платил. Сейчас же — ни копейки не дает. Мамаша, я по счетам плачу, ни гроша лишнего у меня нет. Отдавай Настю в работный дом, там с двенадцати лет принимают. Шить научится, деньги приносить будет. Да и тебе можно куда-нибудь устроиться. Ты же можешь передвигаться.

Может, но с чего это она должна работать при трех живых детях да муже? Она как царевна должна жить, а все ее обманывают, все ей погибели желают. Муж без вести пропал, старший сын из дома сбежал — ни тот, ни другой о ней не вспоминают, ни рубля ей не присылают. У среднего дела хорошо идут, да тоже на мать срать он хотел. Про младшего и про дочь вообще вспоминать не хочется — обуза.

— Дениск! А, Дениск! — звонит она ему из автомата на работу.

Дениска в панике трубку ладонями прикрывает, чтобы не дай бог коллеги не услышали.

— Ты устрой как-нибудь, чтобы Вовку сплавить на хер. Знаешь, как мне с ним тяжко?! — в трубке раздаются всхлипывания. — Он ведь и ссыт, и серет под себя. В квартиру не зайдешь — вонь сшибает.

— Подумаю, подумаю, — поспешно отвечает Денис. — Я сейчас не могу говорить. Не звони мне сюда больше, я сам с тобой на связь выйду.

Думал Денис неделю, соображал. И вправду, решил, надо Вовку куда-нибудь пристроить. Брат все-таки. А то мать задушит его на фиг.

Посоветовался с одним начальничком на предприятии — симпатизировал тот ему. Мужичок сообразительный. Дельный совет подкинул:

— Его просто так ни одно государственное учреждение не примет, там таких — вагон и маленькая тележка. А вот есть один пансионат в Чехии, где живут ветераны локальных войн с социализмом. Его европейские банки финансируют. Что тебе надо сделать, так это состряпать справку, что брательник твой — участник и жертва чудовищной войны справедливого капитализма с уродливым социализмом на территории Мозамбика. Директору на подпись подсунешь — тот и подмахнет, не задумываясь. А для пансионата подпись директора частного капиталистического предприятия — самый лучший аргумент.

Ого-го, вот он, выход! Да еще в благоустроенную Европу.

Через две недели Вовку отправили в Чехию. Он разнервничался почему-то и принялся кричать:

— Мама! Я же люблю тебя, мама! Не выбрасывай меня!

Вот ведь дурак! И не понял, что ему благо сделали.

— С работным домом я тоже договорился, — кинул матери через плечо Денис. — Пусть Настена школу бросает, с понедельника — на работу. Хоть колготки себе наконец-то купит.

Новые перспективы

До Саратова Максим добирался на поезде. Решил не экономить. Все-таки заработал кое-что.

Да и на книжку отложил.

«Пригодятся эти деньги, — думал. — В один прекрасный момент обязательно пригодятся».

Первым делом по прибытии на собеседование отправился: менеджеры торговой компании по продаже аудио-видео и бытовой техники уже вовсю людей набирали.

— Что бы вы хотели продавать, — спросили его, — холодильники или телевизоры?

— Телевизоры, — ответил Максим.

— Ага, значит, на аудио-видеоотдел нацелились. А вот, скажите, молодой человек, чем принципиально отличался кинескоп «Тринитрон» фирмы «Сони» от других кинескопов?

— «Тринитрон» являлся сегментом цилиндра, — ответил Максим, — а все остальные кинескопы — сегментом шара.

— Ни фига себе! — воскликнули менеджеры. — Первый человек, кто на этот вопрос ответил. А может, вы знаете, чем «Dolby Prologic» от «Dolby Digital» отличается?

— «Prologic» — это система, которая разделяет звук на четыре канала: фронтальный, два боковых и тыловой, который в свою очередь для понта делят еще на два, для создания эффекта «звук вокруг». Ну, а «Digial» — система с пятью независимыми каналами и одним низкочастотным, именуемым сабвуфер.

Менеджеры офигели.

— Вот вам еще вопрос, — выдают, — какая телевизионная система используется в Доминиканской республике?

— Я думаю, PAL.

— А вот и не PAL, а вот и не PAL! — захлопали в ладоши менеджеры. — В Доминиканской республике — NTSC.

«Это конец, — мелькнуло у Максима в голове. — Не возьмут меня в продавцы».

Но не тут-то было.

— Поздравляем! — трясут они ему руку. — Вы приняты.

И добавляют, почти по секрету:

— Ну, парень, заставил ты нас поволноваться! Если б на все вопросы ответил — точно бы не взяли. Нам умные не нужны, потому что вся торговля на дураках держится.

Максим растрогался.

«Это лучшая работа, которая мне выпадала, — подумал. — Денежная».

Продавец или грузчик?

Принятые на работу продавцы светились от гордости. Это ж вот мы где, словно говорили их глаза и блуждающие на лицах улыбки, это ж вот мы какие! Вот как мы всех сделали! Вот мы какие счастливчики!

— Ну, что, ребята! — вышел к ним просто ослепляющий лучезарным светом успеха и довольства директор. — Поработаем чуток?

— Поработаем!!! — громогласно выдали продавцы.

— До открытия магазина две недели. С сегодняшнего дня начнут приходить фуры с товаром. Надо его разгрузить, на склад определить, на витрины выставить. Работа творческая, приятная. Я думаю, такие целеустремленные люди, как вы, с ней живо справятся.

— Конечно!!! — гаркнули продавцы.

— Ну, что же, ни пуха, ни пера. И самое главное: поздравляю вас с приходом в нашу торговую компанию. Вы даже не представляете, как вам повезло.

— Спасибо!!!

— А будет ли оплачиваться работа по разгрузке товара? — сквозь гам и всеобщее воодушевление задал вопрос Максим.

Директор вопросу искренне удивился.

— Ну, ребята, — недоуменно развел руками, — ну, что за странный вопрос? Вас приняли в одну из лучших компаний нашей страны, вам честь невиданную оказали, а вы тут же какие-то нехорошие сомнения высказываете. Уверяю вас, что вашей зарплате все ваши друзья и родственники завидовать будут. А сейчас у нас одна задача — открыть магазин в срок.

И скрылся тут же. Осталось неясным — будут ли платить за разгрузку. Максим понял это для себя однозначно: не будут.

«Ну, ладно, — сам себя утешил, — высокая зарплата окупит все усилия. Мир не идеален, надо привыкать к издержкам».

Пришла фура. Четырнадцать метров в длину. В фуре — телевизоры.

— Давай, братва! — закричали веселые продавцы. — В цепочку, в чепочку выстраиваемся! Прямо на склад их передавать будем.

Первый час задорно работали. С желанием, в охотку.

На второй как-то уже не так весело.

На третий — серьезность в глазах обозначилась.

На четвертый — и вовсе грусть стала проглядывать.

Через пять часов наконец-то разгрузили фуру.

— Ну, что, — у администратора, шепелявой девушки в брючном костюме, спрашивают, — по домам, что ли?

— Да вы фто, по каким домам? — изумилась та. — Фейчас еще одна фура будет.

Упало настроение у продавцов.

Посидели с полчасика — новая фура едет. Такая же. С холодильниками.

Разгружают ее, разгружают. Смех затих, улыбок не видно. Пот течет по лицам и спинам.

Вот уже и вечер наступил, люди с работы домой возвращаются. А продавцы разгружают.

К десяти вечера разгрузили наконец!

— Уф, — вытирают обильный пот бледные продавцы, — сейчас уж точно по домам.

— Да с фего вы взяли это? — выскакивает из кабинета администратор. — Кто вообще выдумал про этот дом? Фегодня еще две фуры придут.

Продавцы в осадок выпали. Один на пол повалился, ногами стал дрыгать, пена изо рта пошла. Пока «скорая» приехала — скончался. Сердечный приступ.

Остальные, скрипя зубами, разгружают.

А все ли продавцы на месте? Ба, исчезла треть! Им такую престижную работу предоставили, а они сбежали! Вот ведь несознательные.

— Нифего не поделаешь, — администратор сказала. — Придется офтавшимся разгружать.

Всю ночь пахали. С каждым часом народа все меньше. Вроде только что был рядом человек, глядь, а уже нет его. Так один за одним и убегали. До утра четверо осталось. Из двадцати.

Изможденные, стояли, качаясь.

— Ага, вот они, самые крепкие! — заявился на работу директор. — Ну, молодцы, парни, молодцы! Объявляю вам благодарность. А о тех, что сбежали, не беспокойтесь — мы новых наберем. После открытия вам и вовсе облегчение будет: двух грузчиков на работу примем!

Парни, кроме Максима, похоже, и не воспринимают директорские слова. А Максим — ничего, бодрячком выглядит. Все-таки опыт есть.

— Ну, что, час вам даю, — продолжает директор, — выспаться, помыться, поесть. И обратно на работу! Сегодня еще шесть фур приедут.

Торговые будни

До открытия магазина продавцов набирали еще семь раз. Единственным, кто дожил до праздничного дня с разрезанием ленточки, оказался Максим. Его за это сразу же старшим продавцом отдела аудио-видеотехники сделали.

— Хорошо начинаешь, — пожал ему руку директор. — Всего две недели работаешь, а уже старший продавец. Головокружительная карьера.

Первый месяц в магазине на товар большие скидки установили. Народу — пушкой не прошибешь. Рабочий день — двенадцать часов. Целых пятнадцать минут дают на обед. Правда, тут же поторапливают, но, как поговаривают, в других торговых компаниях и за пять минут люди обедают.

«Вот такой он, капитализм, — рассуждал Максим. — Только попытаешься его понять, впустить в тело, так он сразу становится еще более ужасным, чем раньше».

Двух принятых на работу грузчиков так никто и не видел. Где-то по подвалам прятались. Ну, да ладно — фуры сейчас пореже стали приходить. Всего одна за два-три дня. Ерунда.

Каждое утро и каждый вечер — планерка.

— Радостное известие у меня для вас, ребятушки! — объявил директор. — С завтрашнего дня в связи с большим наплывом покупателей продляем рабочий день на два часа. И отменяем выходные. Это даст вам возможность заработать еще больше денег.

Понуро молчат работнички.

— Неужели вы не рады? — изумился он. — Неужели вы устроились сюда номер отбывать, а не деньги зарабатывать?

— Ура… — пронеслось робко по рядам.

— Вот так-то.

Вскоре продавцы стали от покупателей прятаться. Один в холодильник залезет, другой — в стиральную машину, третий рубашку снимет и полы ей натирает — вроде как уборщик.

— Где продавцы! — носилась по магазину озверевшая толпа покупателей. — Вы продавец? — спрашивали друг у друга.

— Нет, нет, что вы! — испуганно отвечали заподозренные в причастности к торговле граждане.

Один замешкался ответить, за продавца его приняли.

— Выписывай стиральную машину! — за грудки взяли.

— Какой музыкальный центр больше басов качает? — за штанины хватают.

— Мы у вас вчера телевизор взяли, а как его обменять можно? — канючат.

— Да не продавец я, не продавец! — кричал истошно парень.

— Не ври, сволочь! Попался, не сбежишь теперь.

А Максиму совесть не позволяла прятаться. Он и так уже зол на себя до чертиков был из-за этой совести. Понимал всем нутром, что используют его капиталистические силы зла, безбожно используют, выжимая все жизненные соки, а совесть все равно не позволяла от людей скрываться.

— Я продавец! — говорил он, выходя к людям.

Те замирали, словно не веря в храбрость человека, который сам, добровольно выступил вперед и назвался продавцом.

А потом — потом неслись на него, раскинув руки и вопя о своих желаниях и проблемах.

И пахал он, пахал, пахал…

Совесть — она такая. Именно на совестливых капиталисты и выезжают.

По ночам удавалось почитать.

«Тяжелый труд малолетних, ночной труд, вредные для здоровья производства, ужасные условия жизни, низкая оплата труда — вот лицо современной мануфактуры», — писал Маркс.

Сердце отзывалось болезненным сжатием, означавшим понимание и согласие.

За свободу!

За первый месяц продавцы зарплату не получили. Даже остались должны. Потому что из магазина загадочным образом пропала стиральная машина, холодильник, три телевизора, четыре музыкальных центра, семь видеомагнитофонов и три видеокамеры.

Сами виноваты — не досмотрели. Законы капитализма — придется расплачиваться рублем.

На второй месяц — такая же история.

И на третий.

Долг каждого из продавцов уже за сто тысяч рублей перевалил. Как расплачиваться — никто не знает. Директор ввел концлагерный режим — никого из сотрудников за территорию магазина не выпускать. Даже на ночь. Все здесь и днюют, и ночуют. По пирожку в день выдает. В долг записывает.

У магазина оцепление выставил с дубинками. Стоит кому наружу выбежать, его догоняют, дубинками мочат и обратно в магазин закидывают.

— Я не продавец! — кричит несчастный. — Я покупатель! Просто у меня такая же белая рубашка, как у продавцов.

— Не ври нам! — дубасят его церберы.

— Да правду я говорю, правду! — рыдает человек.

И действительно — увеличилось количество продавцов. Ну, а что поделаешь — приходилось и новеньким, случайным людям, охранниками пойманным в работу впрягаться.

Идут месяцы, ничего не приносят карательные меры, все равно товар бесследно исчезает. Долг продавцов уже к тремстам тысячам на брата приближается. Стали люди понимать, что в вечную кабалу попали.

— Друзья! — вскочив на стиральную машину, закричал на весь магазин Максим. — Товарищи!

Обессилевшие продавцы остановились и подняли на него усталые глаза.

— Больше так продолжаться не может! — махал он руками и, сверкая глазами, вглядывался в понурые лица. — В двадцать первом веке мы попали в настоящее рабство. В угоду капиталистической жажде обогащения нас превратили в безмолвный скот. Нами понукают, над нами издеваются, на наших телах уже давно выжжено невидимое клеймо, свидетельствующее о нашем закабалении.

Засветились у продавцов глаза. Стали выпрямляться спины.

— Обманом, подлым обманом, — изливал душу Максим, — завладели нами невидимые эксплуататоры. С первого дня мы не получили ни копейки, и долги наши — подло сфабрикованные долги — настолько велики, что нам за всю жизнь не расплатиться с ними.

— Точно! — крикнул кто-то в ответ.

— Правильно говоришь! — донеслось из другого угла.

— Хватит терпеть!

Максим аж искрами сыплет:

— Неужели мы молчаливо будем дожидаться своей смерти? А, я вас спрашиваю?! Нам совершенно нечего терять, зато впереди, там, за оцеплением, — свобода! Так давайте же прорвемся к ней, братья! Давайте свергнем ненавистное директорское иго! Давайте освободимся наконец!

— За свободу!!! — завопили осмелевшие продавцы. — Вперед, на штурм!

А в зал вперевалочку директор заявился.

— Это что это за беспорядки такие? — возмущенно оглядел территорию. — Хотите, подлецы ленивые, чтобы я вам еще штрафы выписал?

Схватил Максим видеомагнитофон с полки и крикнул:

— Бей его, гада!

И магнитофоном тем прямо в директорскую морду запустил. Хорош удар! Опрокинулся директор, на спину шмякнулся. Набросились на него продавцы и всей подручной техникой валтузить начали.

— На тебе, изверг! — лупят его. — Получи, эксплуататор!

Завалили наконец холодильниками. Только кровавое пятно под ними расползается.

— Охранники на нас идут! — заметил Максим передвижение церберов. — Выстраиваем оборону. Дверной проход узкий, словно Фермопильский перешеек. Забрасывайте их пылесосами, спартанцы!

Полетели в охранников пылесосы. Одна разбитая голова, другая. Не прорваться душителям свободы, отступают.

— Хорошо! — кричит Максим. — Молодцы! Братва, тараньте стекла стиральными машинами!

Хватают продавцы стиральные машины, волокут их к окнам и прямо в стекло врезают. Сыпятся на пол осколки.

— Есть проходы! — голосит Максим. — Вооружаемся ножами и скалками из посудного отдела и всем скопом вываливаемся на улицу! Организованно! Друг другу помогаем!

Выбрались на улицу продавцы. Струсившие охранники еще в оцеплении стоят.

— Вперед, на врагов! — завопил Максим. — Режь капиталистических псов! Свобода или смерть!

— Ура-а-а-а!!! — выдали громогласно продавцы и лавиной понеслись на охранников.

Их ряды дрогнули. Побежали гнусные часовые эксплуатации и частной собственности. Позорно побежали. А продавцы их догоняют и бьют, бьют. От души прикладываются.

Как-то само собой запелось.

— Ве-э-есь мир насилья мы разрушим!!! — радостные от победы, от собственного освобождения, от того, что смогли сбросить ярмо, заголосили продавцы. — До основанья, а зате-э-ем… Мы наш, мы новый мир постро-о-им…

Но тут милицейские сирены завыли, из машин люди в камуфляжной форме и с автоматами стали выскакивать.

«Не справимся, — лихорадочно вертелось у Максима в голове. — Идти против автоматов — самоубийство».

— Врассыпную, братцы! — отдал он команду. — Всем удачи! Еще встретимся.

Бросились продавцы кто куда. Над головами пули засвистели. Максим почувствовал толчок в плечо, а потом на бегу стал наблюдать красивую картину: на плече его растекалось, все более увеличиваясь, алое пятно.

«Ранен», — с удовлетворением подумал он.

Видимого ущерба рана не принесла. По спине колотила котомка с книгой Маркса. Он пробежал несколько кварталов, свернул в подворотню, перепрыгнул через деревянный забор и увидел перед собой остов строящегося здания. Людей поблизости не наблюдалось.

В здании он затаился на груде строительного мусора. Сердце радостно колотилось.

«Организованной борьбой можно добиваться результата, — проносились мысли. — Теперь я понимаю, что бороться нужно, что бороться необходимо. Есть в людях сила, есть злоба, чтобы свергнуть этот бесчеловечный строй! Надо собирать команду, дружину, войско — и завоевывать власть. Это реально, это вполне реально».

Белой казенной рубашкой он перевязал рану. Ночь отлежался на стройке.

Братец Дениска и сестрица Настена

Летит Денис на Дальний Восток, в город Биробиджан, столицу Еврейского автономного округа. Открывает здесь его предприятие представительство. А Денис — подумать только! — назначен директором филиала.

— Хорошо ты работал, — напутствовал его генеральный, — полезно. Сейчас новые горизонты перед нами открываются, новые задачи встают. Будем Дальний Восток завоевывать, хочу тебя туда направить. Опыт у тебя есть, сейчас с любой работой справишься. Но смотри, облажаешься — ноги выдерну. Выбирай, куда бы отправиться хотел.

А Денис, ни секунды не раздумывая, выдал:

— Биробиджан.

Он насчет этого города свои планы имел. К евреям ему хотелось. Любил он их очень.

Задачи перед филиалом торговые. Продукцию продвигать, рынок завоевывать. Летит Денис в самолете, гордый — до чертиков, даже жопа светится, а все равно волнительно. Трясет его. Держит он на коленях книжку и иврит учит. Ну, чтобы евреи за своего приняли.

Настя склонилась над швейной машинкой и строчит оборку. Машина древняя, плохенькая, вот-вот кранты ей настанут, но работу тоже делать надо. Уф, готово!

Встает она, подходит с платьицем, что воспитанницы работного дома для кукол шьют, к наставнице, госпоже Симаковой, и робко протягивает выполненную работу.

— А, Настька! — поворачивается та на шаги. — Соизволила наконец к десяти утра одно платье сшить. Три часа, как работа идет, а она лишь первое сделала!

— Простите, госпожа, там очень аккуратно надо было.

— Ну, что тут у тебя?

Платьице сшито на загляденье. Красивое, ажурное. Настена — одна из лучших швей, но не говорить же ей об этом. Вдруг возгордится и закапризничает.

— Ой, ты господи! — вскидывает руками госпожа Симакова. — Ну, опять туфта какая-то! Ну, сколько раз вам говорить, как вот эти складки обшивать надо. А, сколько раз я вам это говорила? Сколько показывала? Ты думаешь, богатые тетеньки станут покупать для своих детей кукол, которые одеты в такие дрянные платья?

— Простите меня, — опускает голову Настя. На глазах ее слезы. — Я сейчас же все переделаю, — тянет она руки к платью.

— Ступай! — отталкивает ее наставница. — Сама все переделаю. Учишь вас, учишь, бестолочей! Придется из зарплаты удержать за брак.

— Шолом! — приветствует Денис встречающую его челядь. — Шолом алейхем!

Челядь недоуменно смотрит большими глазами друг на друга. «Вот мы попались! — словно говорят их понурые взгляды. — Настоящего еврея над нами поставили! Теперь пахать будем, как Ясир Арафат».

— Кхм, кхм, — покашливает один в кулачок. — Вы знаете, Денис Тимофеевич… Несмотря на то, что это Еврейский автономный округ, здесь на иврите никто не говорит.

— На самом деле? — изумлен Денис.

Это одно из самых больших открытий в его жизни.

«Милый братец мой Максимка, — слюнявит Настя карандаш и под свет керосиновой лампы выводит кривые буквы на обрывке бумаге, — пишет тебе сестренка Настенушка. Живу я хорошо. И мама живет хорошо. И Дениска тоже. Про Вовку мы давно ничего не слышали, а от папы как не было никаких вестей, так и нет. Только о тебе сердце ноет, братик мой милый! Почему сестру не навещаешь, почему забыл о Насте? Или, может, ты работаешь не покладая рук и тебе некогда мне написать? Приезжай ко мне, милый мой Максимка! Очень я хочу с тобой повидаться, аж болею вся. Или напиши хотя бы, потому что сил нет жить в неведении».

Она складывает бумажку вчетверо и подписывает: «Брату Максиму».

— Кто это тут керосин жжет? — слышится истеричный голос госпожи Симаковой. — Сейчас на месте прибью!

Настя быстро задувает лампу, ныряет под одеяло и замирает.

— Ну, что, начнем совещание, — негромко говорит Денис (негромко — это специально, так надо) и следит за реакцией сотрудников.

Сотрудники напряжены и собраны. У каждого в руках ручка, на столе — блокноты. Они ждут распоряжений.

«Вот она, власть над людьми! — демонически хохочет в душе Денис. — Вот оно, торжество!»

— Сначала поговорим о маркетинговой политике… — многозначительно бросает он.

Пять утра, нещадно звенит будильник.

— Подъем! Подъем! — разносится по коридорам работного дома.

Дети бегут на улицу к умывальникам.

Настя подбегает к забору, просовывает руку сквозь прутья и опускает незапечатанное письмо в почтовый ящик.

— Не подведи меня, Максимка! — шепчет она.

Переход Максима через Уральские горы

— И все же, — возразил Максим спутнику, — какие-то вульгарные у тебя представления о свободе. Не может человек быть абсолютно свободным в несвободном обществе.

Хиппи, с которым он познакомился три дня назад, продолжал улыбаться и мотать хайрастой головой.

— Свобода — она одна, — продолжал он гнуть свою линию. — И не бывает других свобод. Общество здесь совершенно ни при чем. Оно всегда несвободно.

От пребывания в Саратове у Максима осталась одна сплошная досада. Ни копейки заработанных денег, ни гроша не положено на книжку. Ко всему прочему чуть в тюрьму не загремел. Вот если только принимать как положительный опыт революционной борьбы…

Несколько дней по городу рыскали милицейские машины, в которые сажали всех, кто носил белые рубашки и черные брюки. Ну, а если у человека обнаруживался на груди бейдж, то его сразу же на улице забивали до смерти. Очень испугал властные и коммерческие структуры этот бунт продавцов. Сам федеральный министр МВД и председатель ФСБ на место приезжали, чтобы разобраться, в чем суть да дело. А какой-то журналист-обозреватель на центральном канале плакался, что бунтарские идеи все еще насаждаются нашему народу из отсталых стран Латинской Америки. Позитива мало у людей, радости — к такому выводу пришел акула журналистики.

Максим все это не видел, но понял, что в городе оставаться нельзя. Ноги вынесли в чистое поле, где он наткнулся на бродячего хиппи, перебирающегося в Сибирь для продолжения духовного роста.

— То есть, — не унимался Максим, — ты не принимаешь на себя никаких обязательств перед обществом?

— Не-а, — мотнул головой хиппи.

— Перед своей страной?

— Да плевал я на нее!

— Перед своим народом?

— Блин, какую ты чушь плетешь!

Они поднимались по каменистому склону. Заросли в этом месте особенно сгустились — приходилось буквально продираться сквозь ветви. Да к тому же подъемы, спуски — нелегко. Горы, одно слово. Максим начинал подумывать, что хиппи потерял тропу, но тот вышагивал уверенно.

— Значит, — загорался Максим, — тебе все равно, что народ той страны, в которой ты живешь, на языке которой ты говоришь, поставлен на колени? Тебе все равно, что он порабощен и вымирает? Тебе все равно, что им управляет кучка сволочей?

— Оставь эту революционную патетику для митингов, — поморщился хиппи. — Ты пытаешься навязать мне ложные ценности.

Гудели совы. Солнце за спиной опускалось за горы.

— Это трусливая позиция. От окружающей действительности не спрятаться. Она все равно настигнет тебя. Другое дело, встретишь ты ее лицом к лицу, или она вонзит нож тебе в спину.

— Это не моя действительность. Каждый творит вокруг себя собственную действительность. Ты создал себе свою, а я — свою. Твоя действительность полна злобы и страданий, а моя наполнена любовью. В мире есть только одна правда — любовь.

Максим усмехнулся.

— Поверь мне, недолго осталось любви править твоим миром. Недолго.

Хиппи сделал вид, что не расслышал его.

— Sheriff John Brown always hated me, — затянул он песню Боба Марли, — for what — I don’t know…

— Между прочим, — бросил Максим, — это революционная песня… Но петь я ее не буду, потому что растафарианство, которое пропагандировал Марли, — чуждое нам учение.

«Потеряны для борьбы эти хиппи, — подумал он. — Безвозвратно потеряны».

В Ека-ека-ека-теринбурге

Наутро перешли через горы, а тут и Екатеринбург нарисовался. Хиппи сразу в толпе растворился, даже «до свидания» не сказал. Такие они, неформалы. Себе на уме, неврастеники.

Максим только рад был от него избавиться. А то присматривать бы за ним пришлось.

Шел по городу, по сторонам оглядывался. Решил: вот сейчас зайду в первое попавшееся заведение и работу там получу.

Зашел.

К собственному удивлению, работу получил.

Заведение оказалось рекламным агентством. Приняли туда Максима легко, даже не спросили, где он работал раньше. О трудовой книжке вообще речи не шло. Да у Максима ее и не было никогда.

— Поздравляю! — хитро посматривал на новую паству бородатый хозяин агентства. Шло кропотливое обучение новичков. Обучение занимало целых пятнадцать минут. — Раньше вы были никем, пылью под ногами сапог, шуршащей листвой, не удобренным грунтом, но теперь… — он обвел всех торжествующим взором, — теперь вы стали элитой, менеджерами среднего звена. На вас, только на вас держится экономика современной России. Да что России, всего мира! Белые воротнички, ангелы рыночной экономики, вот кто вы такие…

— А нельзя ли, — перебил его Максим, — более подробно узнать о системе оплаты?

Недовольный тем, что ему не дали договорить, бородач все же ответил:

— Система простая: ищете клиентов, заключаете договор, получаете десять процентов. И самое главное — свободный график! Вот только вам, молодой человек, необходимо приобрести презентабельный костюм. В грязном свитере договор не заключить.

Максим не сразу поверил, что на Земле существует такая работа, на которой не надо пребывать с утра до вечера. Спи сколько хочешь, объясняли ему, делай что считаешь нужным. Только заключай по контракту в день, и будет у тебя нос в шоколаде.

«Продажная, конечно, работенка, — думал Максим, — питающая соками капиталистическую свиноматку, но где-то надо копейку зарабатывать. Да и время свободное будет».

На окраине Екатеринбурга, в частном доме, Максим снял комнатенку у какого-то алкоголика, бывшего офицера. У того даже костюм приличный нашелся.

— Носи, мил человек, коли надо! — великодушно махнул рукой алик.

— С первым же контрактом расплачусь, — пообещал ему Максим.

— Реклама печатная, щитовая, прочая — мыслимая и немыслимая, — долдонил он, заходя в какое-то заведение.

— Реклама? — изумилась пожилая тетенька в больших роговых очках. — Да вообще-то у нас детский сад.

— Ну, и что? — не растерялся Максим. — Разве вам не надо состоятельных детей привлекать?

— Да мы бюджетная организация! У нас каждая копейка на счету.

— Нет, тетенька, — мотал головой Максим, — так дела не делаются. Ты шире на вещи посмотри, глубже. Мне же жить на что-то надо, правильно?

Чего-то не хотела она на вещи глубже смотреть.

— Ну, хорошо, — рассматривал прайс-лист чэпэшник, — а какие у вас гарантии, что эта реклама окажется эффективной?

— Гарантии давно известны, — ответил Максим. — Их вот уже несколько веков дает теоретик рыночных отношений Адам Смит.

— Не знаю такого.

— Вот те здрасьте! — изумился Максим. — Разве вы не молитесь ночами на его икону?

— Это шутка такая?.. Выходит, нет у вас никаких гарантий…

— Гарантии — в миллионах исследований адептов капитализма.

«Все они лживы, — тут же сказал сам себе, — но на слепой вере в капитализм и строится у вас, недалеких людей, вся ваша вшивая гарантия».

— Увы, — развел руками предприниматель, — ваши условия нас не устраивают.

— Вы даже не представляете, — доказывал он секретарше директора завода железобетонных конструкций, в кабинет которой (о, чудо!) ему удалось прорваться, — насколько эффективно выставить щит с рекламой завода на футбольном стадионе.

— Да у нас сейчас, насколько я помню, — красила ногти на ногах секретарша, — футбольная команда играет во второй лиге. На футбол никто не ходит.

— Что вы, что вы! — замахал руками Максим. — У вас неверная информация. Екатеринбургская команда уже давно лидер Лиги чемпионов. Разве вы не видели вчера по «Евроспорту» трансляцию? Разве не видели, как наши сделали «Ювентус»?

— Надо же, — равнодушно пожала плечами секретарша, — а я и не знала. Но наш директор бобслеем увлекается, так что беспокоить его по этому вопросу нет смысла.

День шел за днем, контрактов не было.

И вдруг Максиму улыбнулась удача.

— Вот! — принес он в офис бумагу. — В газету.

Директор пробежал глазами текст: «Продам комод б/у, недорого. Телефон такой-то».

— Полтинник взял, — достал Максим из кармана купюру. — Надеюсь, правильно?

Бородач нашел в себе силы поздравить агента.

— Вот он какой прыткий! — потрепал Максима по плечу. — Недели не прошло, а уже первая сделка! Чувствует мое сердце, далеко ты пойдешь. Держи пять рублей, — вложил он Максиму в ладонь монету. — Так держать!

«Продаюсь, — вертелись мысли, — угасаю. Пытаюсь вырваться из капиталистической клети, а все равно закрыт в ней на замок, состою в услужении, и спасения не видно. Что делать? Кто виноват?»

Только «Капитал» спасал от дурных мыслей. Максим открывал том, погружался в чтение, и дух его вновь становился твердым.

«Удешевление рабочей силы путем простого злоупотребления рабочей силой женщин и малолетних, — вещал через века Маркс, — путем простого лишения труда всех тех условий, при которых труд и жизнь протекают нормально, путем жестокости чрезмерного и ночного труда в конце концов наталкивается на известные естественные границы, которые невозможно преступить, а вместе с тем на эти границы наталкиваются покоящееся на таких основаниях удешевление товаров и капиталистическая эксплуатация вообще».

Агитатор

В Екатеринбургском литературном кафе «У Осипа Эмильевича» — поэтический вечер. «Турнир поэтов» — так гласят черно-белые афиши, распечатанные на струйном принтере. «Приглашаются все желающие, — гордо добавлено в нижней части страницы, — владеющие даром стихосложения».

На тусовке — все местные бездари. Прыщавые и толстые девушки, очкастые и дистрофичные юноши. Дети одиночества и нервных заболеваний, не вписавшиеся в парадигму большинства.

Максиму это собрание показалось интересным с точки зрения революционной агитации.

Нескладные поэты порывисто рассекали ограниченное пространство заведения. У стойки бара было пусто, лишь изредка отдельный рифмоплет-транжира покупал за червонец бутылку минеральной воды. Со всех сторон доносились приглушенные разговоры.

«Гумилев тогда ответил на это проникновенными строками… Вот поэтому-то Волошин и замкнулся в своем рефлексивно-пульсирующем мирке… Но Ходасевич мигом поставил на место этого зарвавшегося юнца…» — шептали поэты с благоговейным трепетом.

Максим чувствовал себя здесь неуютно, но бодрился. Почему-то все поэты казались ему инвалидами, которых необходимо пожалеть.

— Дорогие гости! — объявил со сцены ведущий вечера, знаменитый уральский поэт Гиперболоид Четырнадцать, которого невозможно было не узнать по отсутствию нескольких передних зубов. — Разрешите начать наш турнир. Прошу всех, кто желает почитать стихи, записываться у Верочки.

Со стульчика поднялась Верочка — круглая, словно мячик, девушка в бриджах.

— Пока продолжается запись, — объявил Гиперболоид, — я начну декламацию своих виршей.

И начал. Максим эту сумбурную и непонятную поэзию не воспринял, но далеко идущие выводы делать не стал. Он подошел к Верочке и записался для выступления.

Поэт сменял поэта, все они несли редкостную ахинею. Тем не менее всех их приветствовали аплодисментами, некоторых — весьма бурными. Одной девушке Максим тоже похлопал, она оказалась удивительно стройной и симпатичной. Впрочем, вполне возможно, что таковой она казалась лишь на фоне остальных.

Пришла его очередь.

— Товарищи! — бодро подскочил он к микрофону. — Братья! Не пора ли нам задуматься о положении дел в матушке России, Родине нашей?

— Верлибр, — зашептались по рядам. — Актуальная поэзия левацкого толка.

— Крестьянин пашет, — выдавал Максим, — рабочий вкалывает, а буржуин-сволочь стрижет купоны и спонсирует экономику наших политических противников. Скажите мне, кто позволил обществу заново разделиться на касты? Кто заинтересован во всеобщем неравенстве? Кто пытается сделать из народа послушное и тупое стадо?

— Не, вроде не верлибр, — шептались слушатели. — Рвано-аритмизированная прозаическая декламация…

— Ответ один: капиталистические силы зла. Они долго и целенаправленно разрушали экономику нашего государства, исподволь вбрасывали нам идеи о превосходстве частнособственнических отношений над социалистическими, использовали все возможные и невозможные способы давления и делали это с одной-единственной целью: завладеть промышленным и природным достоянием страны, которое по праву принадлежит народу.

— Да это вообще не поэзия! — крикнул вдруг кто-то. — Это какая-то гнусная пропаганда!

— Вы правы! — отозвался Максим. — Это не поэзия, это попытка открыть вам, людям, которые предпочитают прятать головы в песок, глаза на то, что происходит со страной и ее народом. Посмотрите на себя: что вы имеете, во что вас превратили? Вы жалкие и нищие сумасшедшие, которые пытаются построить иллюзорную раковину искусства на пепелище. В вас есть интеллектуальный потенциал, вы еще не потеряли способность к аналитическому мышлению. Почему вы молчите? Поднимайтесь на борьбу, ведите за собой людей. Мы еще можем вернуть себе справедливое общественное устройство.

— Провокатор! — закричали из зала. — Хозяин кафе, предприниматель и депутат городской думы Осип Эмильевич Цибербюллер, выгонит нас на улицу, если мы позволим экстремистам устраивать здесь свои проповеди. Вон отсюда!

В Максима полетели тухлые яйца. В правилах поэтических турниров кафе «У Осипа Эмильевича» всегда было прописано, что не понравившийся публике поэт может быть закидан яйцами, но на практике этот пункт применялся впервые. Поэты торопились выбросить все яйца, что накопились за время воздержания.

Яйца попадали в лицо, в грудь, желто-белые ошметки свисали с одежды Максима.

Он продолжал говорить:

— Одумайтесь, люди творчества! Творческий человек — прежде всего, честный и совестливый гражданин. Вспомните о своей совести, не выбрасывайте ее на капиталистическую помойку ради пары лживых аплодисментов. В атмосфере чистогана не может существовать искреннего творчества.

Разухабившиеся поэты почувствовали вкус вакханалии и кинулись на Максима с кулаками. Драться они не умели, он быстро раскидал нападавших и во избежание незапланированных трагедий гордо покинул заведение.

— Если вы не проснетесь и не подниметесь на борьбу, — бросил он поэтам, — жернова капитализма превратят вас в труху.

Член братства

«Вовка помер, — читал Денис телеграмму от матери. — Может, съездишь на похороны?»

— Делать мне больше нечего! — скомкал он в негодовании телеграмму и бросил на пол.

Портной колдовал над талией.

— Долго еще? — раздраженно бросил ему Денис.

— Айн момент, — семенил тот, — айн момент.

До отъезда за невестой оставались считанные минуты.

— Не соблаговолите ли вы снять пиджачок? — попросил учтивый мастер. — Пять минут, и мы его подгоним под вашу талию.

Шумно выдохнув, Денис освободился от пиджака.

Вскоре костюм был готов.

— Ну, все, едем! — скомандовал Денис прислужникам.

Все устремились к выходу.

В жены он брал дочь дальневосточного промышленного магната. Сбывалась его мечта. Брак с ней — вступление в мировую финансово-промышленную элиту, вот так он смотрел на это дело.

«Я же не собираюсь одной Россией ограничиваться, — думал он. — Надо распространяться, завоевывать мир, торжествовать над Вселенной!»

— Я так волнуюсь… — моргала невеста черными глазами.

— Не волнуйся, любимая! — проникновенно смотрел на нее жених. — Мои заработки позволят нам жить в достатке. И заработки твоего папы тоже.

— Ну, хорошо, не буду, — согласилась она.

Зазвучал марш Мендельсона, открылись двери, они вошли в зал.

— Сладко! Сладко! — кричали на свадьбе приглашенные толстосумы.

Молодые робко прикасались губами друг к другу.

— I’ve got a ticket to the moon… — затянули пьяные гости песню из репертуара группы Electric Light Orchestra.

После свадебного пира тесть отвел зятя в отдельную комнату.

— Вот ты и стал, — положил он руку на плечо Денису, — членом мирового финансового братства!

— Я знал! — воскликнул Денис. — Я знал, что оно существует!

— Готов ли ты служить ему и принимать его постулаты?

— Беспрекословно, — ответствовал Денис.

Тесть поставил его раком, стянул с него штаны и раскаленным металлом выжег на правой ягодице клеймо.

Единственный шанс

— Что, не идут дела? — звучал над ухом голос.

Максим открыл глаза и увидел Великого Капиталиста. Тот был в белой теннисной майке, шортах и кроссовках. Вертел в руках ракетку.

— Уходи, — буркнул Максим, переворачиваясь на другой бок. — Все равно ты мне снишься.

— Это хорошо, что ты так думаешь. Никто не должен знать, что я существую на самом деле.

Максим нашарил под подушкой том «Капитала».

— Подожди, подожди! — заволновался Капиталист. — Не торопись меня прогонять. Дай хоть слово молвить.

— Нельзя тебе позволять говорить.

— Да ты послушай, Фома Неверующий! Я же зла тебе не желаю. Это хорошо, Максимушка, очень хорошо, что ты в менеджеры пошел. Это правильно. То, что не везет тебе с договорами, — этому есть свое объяснение. Слишком в контрах ты с капитализмом, нутро твое перестроиться пока не может. А капиталистические боги чувствуют это и своего благословения на успех не дают. Да и бизнес этот, которым ты сейчас занимаешься… Он, между нами говоря, капитализм иного сорта… Третьего или пятого… А может, десятого… Не совсем то, что надо. Ты натура гордая, на дядю работать не любишь. Тебе бы свое собственное дело открыть, пусть пока небольшое, пусть пока локальное — вот тогда ты бы оценил преимущества капиталистической системы и частнособственнических отношений.

— Не нужно мне это! — буркнул Максим в ответ. — Не хочу продавать душу!

— Понимаю, что средств на это нет, понимаю. Большая это проблема — первоначальный капитал. Многие из-за него пропадают. Послушай меня, Максим! Помочь я тебе хочу. Есть у меня такая возможность — помочь тебе, но всего один раз. Другой попытки не будет.

— Не можешь ты мне ничем помочь, гадина олигархическая! — начинал злиться Максим и был уже готов окрестить Капиталиста книгой Маркса.

— Дам я тебе шанс! — продолжал Великий Капиталист. — Единственный шанс. Дам я тебе возможность начать свое собственное маленькое дело. Ты только смири гордыню и перестань размахивать своим «Капиталом» хотя бы одну минуту. Станешь ты частным предпринимателем!

— Не нужно мне это!

— Не спорь, дурак, не спорь! Надо тебя в город поменьше переместить. Екатеринбург — слишком крупный, тяжело здесь бизнес начинать. Отправлю-ка я тебя в какой-нибудь захолустный сибирский городишко, где конкурентов не будет. Только «Капиталом» не размахивай, умоляю тебя!.. Итак: крибле-крабле-бумс!!!

Щелкнул Великий Капиталист пальцами, и потемнело все вокруг.

А когда просветлело, видит Максим, что стоит он на перроне провинциального вокзала, за спиной его набирает ход поезд, а в руках у него — большая картонная коробка.

— А «Капитал» где? — встрепенулся он.

Поставил коробку на асфальт, по бокам себя щупает.

Вот она, котомка! Уф, и «Капитал» внутри! Не властен над ним Великий Капиталист.

Заглянул в коробку. Смотрит — DVD-диски лежат. Штук триста.

— Вот этого мне только не хватало! — воскликнул в досаде. — Ну, и что мне с ними делать?

На ниве частного предпринимательства

Тобольск — вот куда занесла Максима непотребная помощь Великого Капиталиста. Городок скромный, ничем не примечательный, кроме того, что лежал на пути некоторых исторических личностей, и в силу своей непримечательности некоторым образом неплохой. Степенный такой и мало раздражающий. Максиму он в общем и целом понравился.

Пошлялся он по улицам. Отдавать диски бесплатно первому встречному жаба давит. Решил на рынке толкануть.

Тут и рынок на пути возник. Все дороги на радость торгашам всегда приводят на рынок. У входа бабульки стоят, сигаретами и семечками торгуют. Максим к ним пристроился. Потому что на торговые ряды вставать — очко играет. Да ведь и платить за место надо. А старухи так стоят, бесплатно.

Разложил диски, к людям присматривается. Стеснительно — сил нет. Так и кажется, что сейчас кто-нибудь подбежит, станет на него пальцем показывать и слюной брызгать. Вроде бы и продавцом работал, но то — другое. Там за тебя организация выступает, а здесь ты сам по себе.

Да нет, люди взирают понимающе. Подходят, интересуются ценой. В витринах магазинов Максим за сто двадцать диски видел, здесь решил за сотню отдавать.

— Ну, а чего-нибудь такое есть? — спрашивает его чувачок в спортивных штанах. — Чтобы прям вставило конкретно.

Пробежался Максим глазами по названиям — сам еще толком не знает, что за фильмы у него. Ну, смотрит, ничего так вроде.

— Ну, вот, — отвечает, — про кунг-фу бери. Вставляет не по-детски.

— О, точно, точно! — согласился чувачок. — Как это я сам про кунг-фу не подумал.

И хоба — деньги протягивает! Вот она, первая продажа!

Потом тут же еще диск взяли. А потом сразу два. Через какое-то время вообще толпа рядом с ним образовалась. Берут люди диски, хвалят: вроде того, что недорого, да и выбор хорош. Новинок много.

Ни много ни мало, а сто три штуки дисков Максим за день продал. Срубил на этом десять тысяч триста рублей. Небывалый заработок. И всего за день!

«Не надо обольщаться, — успокаивал себя. — Новичкам везет. Постоянно так продолжаться не может. Распродам все — и работу искать буду. Может, что на книжку положить удастся».

Устроился в ночлежке для бродяг. Всего червонец стоит там ночь скоротать. Сидят по углам на циновках мужички, дешевым табаком дымят и горестные истории о капиталистической действительности рассказывают. Ой, тоскливые истории! Сердце от них сжимается, и слеза невольно из-под ресниц выбежать норовит. Но мужички не ради жалости истории сказывают — так, время убить да себя занять.

Расстроился Максим, еле заснуть смог.

На следующий день еще треть дисков продал, а через день — остаток. Люди довольны, хвалят — еще вези. Качество хорошее, лица у актеров разглядеть можно, и переводчика вполне отчетливо слышно.

Но он работу принялся искать. Чтобы на завод устроиться — об этом и не думал. Туда даже для уборщиц блат страшенный нужен. А без специальности и опыта — и мечтать не стоит. По коммерческим конторам торкался, к частным предпринимателям. Везде облом.

Вдруг повезло. Берет один. Что да как, что за работа хоть?

— На рынке, — отвечает чэпэшник. — Дисками торговать.

«Е-пе-ре-се-те, — Максим подумал, — что за западло такое?! Только уйти хочу с этого рынка, а меня все равно к нему подводят. Да на фига мне надо за проценты на этого ухаря горбатиться? Лучше я своими дисками торговать стану».

Вот только где новые достать?

Думать, думать надо…

Додумался. Забрел в интернет-салон, пошарил по сайтам, нашел нужные. Тридцать тыщ-то есть свободных, кое-что можно заказать. Выписал цены, телефоны, потом на переговорном пункте разговоры заказывал, детали обсуждал.

Страшно было — просто обосраться! Но оптовики ничего, без издевательств разговаривали. С одним сторговался. Самарский предприниматель. По сорок рублей за диск просил, минимальный опт двести штук. Доставка в любой населенный пункт Российской Федерации. С проводниками отправляет. Продиктовал свои банковские реквизиты.

Максим полдня маялся — страшно какому-то неизвестному дяденьке деньги отправлять. Но все же решился. Заказ составил — по электронной почте послал. Выбрал боевики да порнуху — их лучше берут.

Созвонился с партнером через день. Все чики-пуки, тот говорит, деньги пришли, отправляю груз. Такой-то поезд, такой-то вагон, проводник Вазген. Жди.

Прибыл через два дня поезд. Максим Вазгена сразу узнал — у него целая толпа нарисовалась. Кричит веселый армянин на всю округу, руками машет, всем посылки передает. Кому рыболовные снасти, кому гостинец от бабушки, кому диски.

— Сколько с меня? — спросил Максим.

— Э, дорогой, сколько не жалко, столько и дай!

Хотел сто рублей дать, да видит — мало. Двести? Тоже. Вот триста — в самый раз.

Рассчитались с Вазгеном, тронулся поезд. Запрыгнул проводник на подножку и кричит:

— Люблю тебя, Россия! Всей душой люблю!

Дружелюбные парни

Рынок. Торговля. Бабло.

Дело шло. Новая партия быстро улетела. Максим сразу же еще заказал.

Диски уходят, люди валом валят.

— Слушай-ка, фраер! — подошли к нему два парня дружелюбного вида. — Че-то там ты неправильно бизнес строишь. Мы там не хотим сказать, что ты там баклан какой-то набыченный, но там возьми на заметку, что там не один на белом свете лавируешь, правильно? Люди, бизнесмены там, тоже жить хотят в коттеджах благоустроенных, правильно? Так что там как-то дружно надо жить, как там кот Леопольд завещал, правильно? Короче, цены там подкорректируй немного, потому что демпинг это форменный, и коллеги там ваще тебя понимать отказываются. Ну, мы там поговорили, да?

Поговорили.

Пришлось цены повысить, чтоб других бизнесменов не обижать. Максим себя меньше уважать стал.

«Позор. На этом весь капитализм и строится — на унижении и приспособленчестве».

А дело шло. Со старухами стоять стало невыгодно. Максим официально зарегистрировался частным предпринимателем. Стал палатку в торговых рядах ставить. Наконец-то из ночлежки в съемную квартиру переехал. Причем без хозяев.

— Ого, братела! — топчутся рядом дружелюбные парни. — Ну, как там жизнь молодая? До дома там без проблем доходишь, хулиганы там не тревожат? Ты пойми там, что не всегда такая лафа будет продолжаться, правильно? Не все там, как наши великие предки сказывали, коту там масленица, правильно? Как бы трезво на жизнь там смотреть надо, на негативные там стороны. Бизнес же — это такие риски! Правильно? Ну, там о защите собственного дела кумекать надо, риски уменьшать, правильно? Ну, мы там подумаем над вопросом, да?

Подумали.

Стал Максим деньги отстегивать. Ну, вроде как за охрану. Хотя, кроме братков рыночных, охраняться не от кого. Ну, да ладно, риски — они действительно имеются.

Максим еще меньше уважать себя стал.

«Позор, невероятный позор. И в кого я только превращаюсь?»

Но дело шло. Вторую палатку решил Максим ставить. В двух сам торговать не будешь. Надо работника брать.

Дал он объявление в газету. Стали люди подходить. Один парень вроде сообразительный, в фильмах разбирается, но взгляд злобный, из босяков видимо, предпринимателей, скорей всего, терпеть не может. Максим понял — с ним проблемы будут. Решил не брать.

Взял девчонку туповатую. В фильмах она не бум-бум, зато управляемая. Поставил ее на новую точку.

О покупке квартиры стал подумывать.

— Салют, корешок! — дружелюбные парни снова тут отираются. — Ну, как там, рулишь вроде в безбрежном там океане свободной конкуренции? Хорошее там дело, хорошее. Че, диски там новые есть, что ли? Ну-ка, ну-ка… Ох ты, братья Дарден! Ну, ни фига себе, последний писк Каннского кинофестиваля. Берем. Ну, еще вот эти там десять штук, чтобы было там чем вечер занять. Не расстраивайся там, как кот Матроскин без бутерброда, с возвратом же, правильно? Если там не потеряем.

И засмеялись парни во все свои могучие рты.

«Позор! Я форменный эксплуататор и настоящий трус! Вот так капитализм превращает меня в ничтожество».

— Дружбан! — парни загорелись. — А там как ты к цирку в принципе относишься? Ну, там цирк нашего детства, Карандаш там с уморными скетчами? Дядя Юра Никулин там с надувным бревном? Дядя Куклачев там с дрессированными котами?! Ты слышал, сама Тереза Умнова там почтила наш городок своим присутствием! Это феерия! Брат, своди нас в цирк, а! Душа там просит, сердце горит, в детство вернуться хочется — аж сил нет.

Максим с ответом не медлил.

— Да без проблем!

«Даже про «Капитал» забыл. Не читаю. Одно слово: позор!»

Дрессированные людишки

На арену цирка под барабанную дробь, вся в белом, вышла Тереза Умнова. По просьбе новых друзей Максим купил билеты на самые лучшие места — рукой подать до дрессировщицы. Парни, между которыми он сидел, отчаянно зааплодировали знаменитости.

— Дорогие друзья! — приветствовала публику Умнова. — Я рада вновь посетить ваш прекрасный город, название которого, к сожалению, постоянно вылетает из моей головы. Сегодня мы представим вашему вниманию новую программу, с которой нас прекрасно принимают во всех уголках света — от Филиппин до Гренландии. Я давно задумывала ее, можно сказать, всю жизнь, но по некоторым причинам воплотить замыслы не получалось. И вот представьте, какая я теперь счастливая! Надеюсь, вы разделите мое счастье, потому что сейчас эту программу увидите и вы.

— Просим! — били в ладоши друзья Максима. — Просим!

— Дрессированные людишки! — под грохот оваций объявила Умнова.

Оркестр выдал веселый цирковой пассаж, зрители в нетерпении замерли, готовые к представлению. Оно и вправду гремело по всему миру.

А сколько в зале детей! Счастливчики, им можно лишь искренне позавидовать.

На арену на четвереньках выполз голый человек. Женщины, находившиеся в зале, завизжали от восторга. Человек подполз к ногам Умновой и стал лизать ее и без того блестящие ботинки.

— Друзья, это первый наш герой, Тимоша! — обратилась к залу дрессировщица. — Тимоша хороший, вот только любит хулиганить. Тимоша, ты любишь хулиганить?

Человек высунул язык и закивал головой. Лицо его отчего-то показалось Максиму знакомым.

— Тимоша, как ты хулиганишь? — задала Умнова вопрос дрессированному человеку.

Человек поднял ногу и пустил в землю струю мочи.

— Вот он какой хулиган, дорогие зрители! — развела руки Умнова. — Ай-яй-яй, как это нехорошо! Нехорошо, ребята?

— Нехорошо!!! — закричали дети, а громче всех — дружелюбные парни.

Человек смущенно опустил голову. Максим снова отметил, что он кого-то ему напоминает.

— Я думаю, — говорила дрессировщица, — надо наказать Тимошу. Что скажите, ребята?

— Наказать!!! — закричал зал. — Выпори его как сидорову козу!!!

Строгий мужчина во фраке вынес длинную гибкую плеть.

— Ну, что, Тимоша, — горестно качала головой Умнова, — придется тебя выпороть.

Она занесла плеть и опустила ее на спину дрессированного человека. Человек завыл по-собачьи.

— Вот так тебе, нехороший! — приговаривала Умнова. — Будешь впредь знать, как хулиганить!

Зал неистовствовал от восторга.

Сердце Максима вдруг и совершенно безапелляционно пронзила острая боль.

— Отец!!! — вскочил он на ноги и бросился на арену.

Плеть опускалась для удара. Максим схватил Умнову за руку и отшвырнул ее в сторону.

— Отец, это ты? — склонился он над человеком.

Загнанным взглядом тот исподлобья взирал на него. Все последние сомнения развеялись — это он.

— Папа, что ты здесь делаешь? — обнял он отца за худые плечи. — Что произошло, почему ты здесь? Где твоя денежная работа на севере?

— Сынок, — отводил отец от Максима слезящиеся глаза, — ты все неправильно понял. Это просто работа, это шоу. Это лучше, чем работа на севере. Мне неплохо платят, у меня есть карточка медицинского страхования, я коплю на пенсию. Я счастливый, сынок.

— Господи, какая работа, о чем ты говоришь! Это обыкновенное унижение. Почему ты позволяешь так обращаться с собой?

— Сынок, сядь, пожалуйста, на место. Шоу маст гоу он. Зрители будут недовольны.

— Пойдем, папа, пойдем, — стал поднимать Максим отца на ноги. — У меня есть деньги, мы будем работать вместе. Тебе нельзя здесь оставаться.

Вскочившая на ноги Умнова замахала руками, подзывая кого-то из-за кулис.

— Почему ты помогаешь мне, сынок? — бормотал отец. — Я выгнал тебя на улицу, я никогда не любил тебя… Капитализм не терпит соплей, оставайся сильным. Моя работа — это ничего, это нормально. Это вовсе не рабство, как ты можешь подумать, это просто контракт. Я обязан отработать еще десять лет. Так надо.

— Да пойдем же, папа! — потянул его за собой Максим. — Где твое человеческое достоинство, где твоя гордость?

— Христос велел смирить гордыню. Максимушка, ты все неправильно понимаешь. Это же просто представление. Людям нравится, они платят деньги. Я гляжу, дела у тебя идут, ты хорошо одет и имеешь наличность, чтобы посещать шоу, я рад за тебя, сынок. Не будь таким букой, взгляни на все с другой точки зрения, позитивнее. На самом деле капитализм — это очень весело.

На сцену выскочила охрана. Максима схватили за руки и потащили за кулисы.

— Папа! — кричал он. — Перестань унижаться! Пойдем со мной!

За кулисами его побили и вышвырнули на улицу.

— Как вы догадались, — доносился с цирковой арены голос Терезы Умновой, — этот молодой человек — часть программы. Такой же дрессированный, как и остальные.

Истерия

Лупит Максим молотком по разложенным в коробки дискам. Хрустит пластик, разлетается в стороны, окропляя пол темной шелухой. Лопаются под напором молота лазерные диски и блестят, блестят в свете электрической лампы. Они так красивы, эти осколки, в них что-то завораживающее, хочется сгребать их в охапку и подкидывать вверх.

— Все напрасно! — бормочет он в такт движениям рук. — Обман, очередной обман. Я же знал, что это кончится плохо. Как можно вступать в соглашение с капитализмом?! Он изворотливее, циничнее, беспощаднее меня. Он все равно высосет из меня все соки и выбросит на помойку.

Дисков еще много. Разбить, разбить их все, чтобы освободиться от материальной зависимости, чтобы обрести себя!

— Господи! — слышит Максим чей-то вопль. — Что ты делаешь, придурок?!

Это Великий Капиталист. Лицо его искривлено злобой, на щеках приплясывают желваки, по лицу ходуном ходят белые пятна. Он почти голый, лишь торс обмотан полотенцем, видимо, бунт Максима застал его в сауне.

— Уничтожу! — рычит Максим. — Всех уничтожу и все! Никакой пощады к людям, принявшим капитализм, никакой жалости к его слугам!

Великий Капиталист в шоке. Он хватает себя за голову и нервно шагает от стены к стене.

— Но ты… Ты же стал предпринимателем, у тебя хорошо шли дела, у тебя завелись деньги… Опомнись, Максим! Так нельзя. Так не должны поступать разумные люди.

— Я не разумен! — кричит Максим. — Мне не нужен разум для того, чтобы обманывать людей и самого себя. Я обойдусь без него.

— Успокойся, Максим! Все еще можно исправить, — пытается утихомирить его Великий Капиталист. — Это нервный срыв, такое может случиться с каждым, главное — вовремя остановиться. Сдержать себя в руках, стиснуть зубы и двигаться дальше. Я помогу тебе. Я дам тебе кредит, ты закупишь новый товар, ты снова встанешь на ноги. Ничего, ничего, мы с тобой еще поднимемся.

Осталась последняя коробка. Максим подскакивает к ней и в щепки разносит диски. Весь пол усеян осколками, они жилибятся под ногами словно зыбучие пески.

— Дурак! — кричит на него Великий Капиталист. — Если тебе не по душе это дело, ты мог просто продать их! Ты поступил как последнее чмо, как тупое животное.

— В этом моя свобода. Свобода от ваших каверзных истин и субстанций. Свобода от зарабатывания денег. Скройся, исчадие ада!

Он находит том Маркса, садится на пол, прислоняется спиной к стене и начинает читать. Заветные строки, в которые он не погружался уже давно, о которых он стал забывать, выжигают пелену, опустившуюся на глаза, и очищают зрение.

— «Стоимость рабочей силы определяет стоимость труда, — шепчет Максим. — Так как стоимость труда есть лишь иррациональное выражение для стоимости рабочей силы, то само собою понятно, что стоимость труда всегда должна быть меньше, чем вновь созданная трудом стоимость».

Великий Капиталист морщится и затыкает уши.

— «Ни одно общество не может непрерывно производить, — говорит Максим, — то есть воспроизводить, не превращая непрерывно известной части своего продукта в средства производства или элементы нового производства».

Капиталиста трясет.

— «Была сочинена басня, — голос Максима делается все громче, он почти кричит, — что вещественное существование переменного капитала, то есть та масса жизненных средств, которых он представляет для рабочих, или так называемый рабочий фонд, есть ограниченная самой природой особая часть общественного богатства, границы которого непреодолимы».

Великий Капиталист, изрыгая проклятия, тает в пространстве.

Круг Избранных

— Ты готов? — спросил тесть Дениса.

Тот выдохнул и твердо ответил:

— Готов.

Двери распахнулись, они вошли внутрь. Денис ожидал чего-то мрачного: тусклого света, давящего пространства над головой, сосредоточенных лиц с напряженными глазами. Ему представлялись сотни этих лиц, тысячи, а глаз — их вовсе было не счесть. И все они должны были взирать на него, и все требовать покорности…

Помещение оказалось небольшим, а Избранных он насчитал всего семерых. Обстановка была самой непринужденной: звучала музыка, на большом круглом столе танцевали три голые девушки, а Избранные кидались в них косточками от фруктов. Все дружно смеялись.

— О! — увидели Избранные вошедших. — Ефим Соломонович новичка привел! Все сюда, господа, все сюда! Сейчас мы будем принимать в Круг Избранных новенького.

Вся семерка живо скучилась в центре комнаты. Оставшиеся без внимания девицы соскочили со стола, но помещение не покинули. Уселись на диване.

Трясущийся от напряжения Денис исподлобья вглядывался в лица. Ба, скользили мысли, да это же тот самый, генеральный директор нефтедобывающей корпорации… А это водочный король… А это машиностроительный магнат… А это… Господи, неужели он тоже здесь?

— Да, он здесь, — шепотом ответил тесть. — Он тоже член Круга. Прошу тебя, не выражайся вслух.

Денис в панике закрыл рот руками. Избранные с любопытством его разглядывали.

— Ну, что же, — смотрел на Дениса ОН САМЫЙ, и огоньки светились в его глазах. — Значит, этот хочет взять власть в Сибири?

Словно по команде Избранные засмеялись.

— Я рекомендую его, — пояснил тесть, — на должность смотрящего по Центральной Сибири. Считаю, что Денис готов к этой нелегкой миссии.

— Да уж, — покивал головой глава Круга, — миссия воистину нелегка.

Новый взрыв смеха. От души все смеялись, от самых ее истоков. Тесть тоже поспешил искривиться в улыбке. Попытался улыбнуться и Денис, хотя получилось у него нечто паскудное.

— Денис, — приблизился глава к нему вплотную, — ты знаешь, что мы должны тебя испытать?

— Да, — ответил он. — Я готов пройти все испытания.

Глава покивал. Так необычно было видеть вблизи этого человека, который появлялся на экранах телевизоров каждый день, таким странным он казался сейчас, вне образа государственника.

— Но ты понимаешь, — продолжал глава, — что мы можем предложить тебе что угодно.

— Понимаю и принимаю, — твердо отвечал Денис. — Это необходимо.

— Мы можем попросить тебя покукарекать, можем попросить снять штаны и ползать на четвереньках, можем попросить трахнуть одну из этих телок.

«О таком испытании можно только мечтать», — подумал Денис, покосившись на хихикающих девушек.

— Я сделаю все, что вы попросите.

— А можем потребовать и нечто другое, — отхлебнул глава из бокала. — Можем попросить отсосать у нас по очереди.

Денис в панике покосился на тестя. Взглядом тот приказывал смириться. Принимать все как есть.

Избранные посмеивались.

— Я сделаю все, — покорно прошептал Денис.

— Ты такая безмозглая мразь, такое уродливое чмо, что в тебе совсем не осталось гордости? Ты готов унизиться перед нами, лишь бы тебя приняли в наш Круг? Ты думаешь, нам нужна такая тварь, как ты?

Холоден и зол был взгляд главы. В комнате воцарилась тишина.

Тесть смотрел в угол.

«Это испытание, — понимал Денис. — Это эмоциональное испытание. Что я должен сделать? Я должен взорваться и продемонстрировать свое возмущение, чтобы они поняли, что я не мразь?.. Или же…»

— Я сделаю все, Повелитель, — ответил он, взглянув в глаза главе Круга. — Единство должно базироваться на покорности. Все ради общей цели. Личность — ничто, организация — все.

Глава внимательно рассматривал его.

— Похоже, стоит допустить тебя к испытанию, — сказал он наконец. — Ты можешь нам пригодиться.

Он повернулся к остальным Избранным и щелкнул пальцами.

— Приведите девочку.

Избранные засуетились.

Через минуту в зал ввели хрупкую изможденную девочку. Грязная одежда, дырявая обувь. Опустошенный взгляд.

«Настя!» — воскликнул про себя Денис.

— Понимаешь, Денис, — говорил глава Круга, — все, о чем я говорил ранее, — невинные шалости. Они не привязывают человека к нашей организации, в них нет никакого содержательного стержня. По-настоящему человек становится верным только после испытания кровью.

«Может быть, просто ранить ее? — лихорадочно вертелось в голове Дениса. — Не попросят же они…»

— Убей эту девочку, — тихо сказал глава. — Вырежи ее сердце и принеси нам. Все вместе мы съедим его.

Голая девушка подала Денису кинжал на подносе. Рукоятка его была инкрустирована бриллиантами.

Денис вертел кинжал в руках и не двигался с места. Испуганная Настя растерянно смотрела на него.

— Какие-то сомнения, мальчик мой? — спросил глава.

— Она моя сестра, — глухо отозвался Денис.

— О, мы знаем это! — хохотнул могущественный Повелитель. — Для этого мы и привели ее сюда. Что, ты в чем-то сомневаешься? Тебе не по душе наша компания, тебе опротивел капитализм, ты вдруг сделался вонючим антиглобалистом? Ты не желаешь вступать в наш Круг? Не желаешь стать одним из Избранных? Я правильно тебя понимаю?

— Вы ошибаетесь, — ответил Денис. — Я сделаю все, что надо.

Он перехватил кинжал покрепче и приблизился к сестре.

«Жребий брошен, — думалось ему, — отступать некуда. Капитализм не простит этого. Она все равно не жилец».

— Дениска, — услышал он голос сестренки, — ты уведешь меня отсюда, да? Братик мой, так страшно здесь…

— Да, Настенька, — прошептал Денис в ответ. — Я уведу тебя. Тебе больше не будет страшно.

Он замахнулся и опустил кинжал на Настю.

На тропу войны

Командный пункт сибирских староверов базировался прямо в тайге. К центральному срубу, штаб-квартире лесных братьев, Максиму позволили приблизиться не ближе, чем на сто метров. Выскочили здоровенные амбалы с бородами и ружьями, скрутили. Он, впрочем, не сопротивлялся. Дело у него к староверам было.

— Кто таков? — оглядел сурового парня командир лесного скита.

— Максимом звать, — отозвался. — Дело у меня к вам.

— Что за дело такое? Баптистские брошюры продать хочешь? Ну, так мы тебя за это живо на вертеле зажарим. Правда, братцы!

— Правда!!! — гаркнула толпа бородатых мужиков.

Не то у Максима дело к лесным братьям, не то. Стал бы он за сотни километров ради такой ерунды в тайгу углубляться! Нужен ему… А впрочем, он и сам все расскажет.

— Автомат хочу у вас купить. Очень рассчитываю на вашу помощь.

— Ты гляди, ты гляди! — обвел глазами соратников командир. — Уж не автомат ли Калашникова модифицированный ты захотел, дитятко?

— Что-то в этом духе.

Хохотнул бородач.

— А с чего же ты решил, бестолочь, что мы его тебе продадим? Думаешь, у нас здесь фабрика по производству автоматов?

— А я очень вежливо просить буду. Да к тому же у меня цели благие.

— На большой дороге деньги с честных людей сшибать?

Думает Максим — говорить, не говорить. А, решил, честность — лучшая политика.

— Революцию я затеял. Капитализм хочу свергнуть.

Долго ржали над ним лесные мужички.

— Да куда тебе с капитализмом тягаться, сопля зеленая?! Капитализм — это же не человек какой-то, это явление, его одним автоматом не свергнешь.

— Пусть и не свергну, зато по моим следам другие пойдут. Нет сил больше жить в этой бесчеловечной системе. Я автомат не просто так прошу, живыми рублями за него расплачусь. Все сбережения свои отдам. Помогите мне, люди добрые. Знаю я, что и вам капитализм не мил, знаю, что притеснения вы от него терпите. На вас одна надежда.

Ничего не ответили Максиму староверы, до выяснения обстоятельств бросили его в погреб. Ночью совет держали. Говорили, кумекали, спорили, что с щенком этим делать. Одни баяли, что врет пацан, не враг нам капитализм. При нем свобода совести и собраний. Другие, поумнее, отвечали: так, мол, да не так. Номинально-то есть она, свобода, а все же где мы с вами сидим? Да все так же, в лесу, как и сотни лет назад. Нет для нас хорошего общественно-политического строя, кроме царства Божьего, однако пацан искренне анафемы частному капиталу выдает. По большому счету нам по фигу, какие там у него счеты с капитализмом, зато копейку сбить с парня можно. Всучим старенький автомат, да и все дела. Пару раз стрельнуть успеет. А потом капитализм все равно ему бошку расплющит. Кстати, деньги нашли при нем? Нет? Только банковскую карточку? Вот хитрец!

Наутро привели Максима в избу.

— Ладно, — командир слово молвил, — продадим тебе автомат. Но за пятьдесят тысяч минимум.

— У меня на счете только двадцать. Всю жизнь на капиталистов батрачил, но больше не заработал. Дяденьки, войдите в положение!

Рассердились было староверы, но светлая личность Максима, подогретая проникновенными горящими глазами, размягчила их. Ладно, рукой махнули, двадцать так двадцать. Сами все равно из воинской части их воруем.

— Договорились, — Максиму сказали.

Со староверского компьютера Максим вышел в интернет и перевел на их банковский счет все свои сбережения.

— Владей, — вручили ему автомат Калашникова. — Будем наблюдать за твоей смертью в новостях.

Один старовер, молодой совсем парень, расщедрился и втайне от других дополнительный рожок Максиму в карман сунул.

— Молодец ты! — подмигнул ему на прощание. — Один на весь капитализм идешь. Уважаю. Может, найду твою могилку. Поухаживаю.

Правда за мной!

Максим сосредоточен, лишь бормотания вырываются из напряженной глотки.

— Правда на моей стороне!

— Пусть я погибну, но кто-то должен выступить против.

— Кто-то обязан сказать «нет»!

Верный «Капитал» рядом. Бодрит.

— «Всякая прибавочная стоимости есть материализация неоплаченного рабочего времени», — читает Максим в пустоту.

— «Исходным пунктом процесса производства является купля рабочей силы на определенное время».

— «Прибавочная стоимость есть не только индивидуальный потребительный фонд капиталиста и не только фонд накопления, а то и другое вместе. Часть прибавочной стоимости потребляется капиталистом как доход, другая часть ее применяется как капитал, или накопляется».

— «Капиталистическое накопление постоянно производит и притом пропорционально своей энергии и своим размерам, относительно избыточное, то есть избыточное по сравнению со средней потребностью капитала в возрастании, а потому излишнее или добавочное рабочее население».

— «Абсолютный, всеобщий закон капиталистического накопления: чем больше промышленная резервная армия по сравнению с активной рабочей силой, тем обширнее постоянное перенаселение, нищета прямо пропорциональна мукам труда активной рабочей армии. Чем больше нищенские слои рабочего класса и промышленная резервная армия, тем больше функциональная бедность рабочих».

Он целеустремлен. Обратной дороги нет.

— Все правда. Никто не опроверг Маркса, и никому никогда не опровергнуть его.

— Борьба — единственный выход.

— Капитализм питается покорностью людей. Но я отказываюсь быть покорным.

— Я объявляю ему войну!

Добро и зло

На Новосибирском областном телевидении суета. Новый владелец будет сегодня в прямом эфире интервью давать. Говорят, совсем молодой, но уже влиятельный. Кое-кто шепчет, что его в сам Круг Избранных приняли.

Подготовка к эфиру шла в обычном режиме. Три камеры в студии, операторы трезвые. За час до эфира заявился телеведущий Владимир Огнев — при его виде режиссер руками всплеснула, был Огнев помятым и с похмелья, но буквально за пятнадцать минут привел себя в порядок. Ничего, успокаивала себя режиссер Тамара Никонова, седеющая женщина предпенсионного возраста, бывало и похуже.

Ровно в полседьмого, как и было оговорено, к зданию телецентра подъехала машина. В сопровождении охранника в здание вошел Денис Горюнов, новый владелец канала, восходящая звезда бизнеса и политики. Костюм с иголочки, броский галстук, розовые щеки, прическа — ну, прямо душечка. Все женщины, встречая его в коридоре, невольно начинали задумываться, по какой причине они не встретили в жизни такого мужчину и какие дискотеки надо было посещать, чтобы его встретить. А Горюнов, светящийся, яркий, уверенно и бодро вышагивал по коридорам и, улыбаясь, приветливо кивал каждому встречному:

— Добрый вечер. Поздравляю вас. С праздником.

Сотрудники телеканала никак не могли понять, о каком празднике идет речь, и лишь после некоторых раздумий их осеняло, что праздник, конечно же, не для них, а для самого Горюнова, который вступает во владение обширным медиапространством.

Огнев с Никоновой встретили Горюнова на подходах к студии и коротко переговорили о сценарии и темах беседы. Ровно в семь программа вышла в эфир.

Клинический мизантроп Огнев радушно приветствовал аудиторию, подобострастно представил собеседника и начал череду нудных вопросов. Горюнов отвечал энергично и по-деловому. Прошло пятнадцать минут эфира, как вдруг… О, нет, как же такое может произойти на Новосибирском телевидении?!

В коридоре раздались выстрелы!

Буквально секундой спустя распахнулась дверь студии и, сползая по ней, внутрь ввалился окровавленный охранник Горюнова. Он шлепал губами, пытаясь что-то произнести, но сил на слова не осталось. Охранник распластался на полу и затих.

— Продолжать эфир! — перешагивая через охранника, отдал приказ появившийся в дверном проеме человек с автоматом. Человек был молод и чрезвычайно зол. — Если эфир прервется, все будут расстреляны. Камеру на меня!

Белая как лист бумаги Никонова слабо махнула операторам рукой. Ее тошнило.

Увидев свое изображение в техническом мониторе, молодой человек заговорил:

— Я объявляю о свержении преступного капиталистического строя на территории Новосибирской области. Вся частная собственность национализируется, все банки переходят в распоряжение революционного комитета, представитель которого стоит сейчас перед вами. Годы обмана и беззакония завершились, начинается эпоха справедливости. Лица, не пожелавшие добровольно подчиниться требованиям революционного комитета, будут беспощадно уничтожаться.

— Максим! — удивленно и как-то нелепо выдохнул Денис Горюнов. — Брат, ты как здесь! Это какой-то розыгрыш, да?

Максим повернулся на голос и обомлел. Перед ним сидел Великий Капиталист, благоухающий, помолодевший, но неизменный в своей бесчеловечности.

Впрочем, чему тут удивляться? Не думал же ты, Максим, что революция пройдет гладко?

— Капитализму конец! — крикнул Максим. — Не будет его больше! И тебя больше не будет, мерзкое существо! Сейчас я пущу в тебя очередь, и ты разлетишься на мелкие кусочки, которые скормят бродячим псам. Ты хочешь превратиться в собачий корм?

— Подожди, брат, подожди! — вскочил Денис с места. — Ты обиделся на то, что тебя прогнали на улицу? Забудь, кто старое помянет, тому глаз вон. Ты работаешь? Нет? Ну, так я помогу тебе! Представляешь, я сейчас большая шишка! Пойдешь ко мне в помощники?

Эфир продолжался. Зрители Новосибирской области в напряжении припали к экранам телевизоров.

— Закрыть дверь! — приказал Максим помощникам режиссера. — На все замки! Наверняка скоро сюда захотят ворваться цепные псы капитализма.

— Максим, братишка! — говорил Денис. — Ты же не убьешь меня, да? Я же твой брат. Давай завтра к маме съездим. Мне говорили, что недавно ее хватил удар, что она сейчас в больнице, что даже умереть может. Согласись, надо навестить маму! Может быть, мы сможем ей помочь. Слушай, а давай заберем ее к себе, будем жить одной дружной семьей, ездить на пикники. Просто мы бедные были, поэтому не дружили, а сейчас мы хорошо заживем. Ой, как мы здорово заживем!

— Заткнись, капиталистическая мразь! — Максим навел на Великого Капиталиста дуло автомата.

Дениса затрясло.

— Подожди, Максимушка, подожди! Может, ты объяснишь мне, за что ты так невзлюбил капитализм? Может, я пойму тебя. Может, мы вместе подумаем, как решить все проблемы и двигаться дальше в позитивном русле.

— В позитивном… — усмехнулся Максим. — Капиталисты всегда жаждут позитива. Потому что он позволяет им дурачить народ. Смейся, веселись, а мы будем высасывать твои соки, а мы будем пить твою кровь! Боже упаси, если ты серьезный или, не дай бог, нахмурился. Все, ты моментально становишься подозреваемым в неверности. Серьезный — значит, думаешь, нахмурен — значит, недоволен тем, что видишь. Думаешь и недоволен? Значит, ты враг, значит, тебя надо уничтожить! Да, я мрачен. Да, я задумчив. Да, я обессилен, а все потому, что лживые теоретики мнимых предпринимательских свобод поставили меня в положение скота. Мне позволяется только мычать. Мычать и работать. Мычать, работать и быть позитивным. Я отрицаю капитализм, потому что он противоестественен человеческой природе! Потому что он позволяет одному человеку эксплуатировать другого, позволяет издеваться над ним, позволяет ставить его в положение слуги и даже раба. Капитализм приятен только тем, кто владеет. У нищих и бесправных капитализм не вызывает ничего, кроме омерзения. С капитализмом могут мириться лишь розовые идиоты, люди, которых по каким-то причинам он задевает лишь в слабой степени. Честный и ответственный, думающий и понимающий человек никогда не сможет согласиться с догмами капитализма, потому что догмы эти надиктованы дьяволом. Я физически отторгаю капиталистический уклад, он противен мне до глубины души, он — извращение человеческой натуры. Пусть мне создадут волшебные замки, пусть меня погрузят в молочные реки с кисельными берегами, но боль, ты понимаешь, боль от столкновений с капиталистическими извращениями, от ожогов, оставшихся на теле и душе, от немыслимых разочарований, в которые я был погружен — эта боль никогда не позволит мне смириться с его существованием. Один из нас должен исчезнуть. Должен остаться либо я, либо капитализм. Ты скажешь, что капитализм невозможно победить, но мне плевать. Я выбираю себя, поэтому капитализм для меня, живого или мертвого, должен исчезнуть. Должны исчезнуть все сальные свиные рыла его адептов, которые продают свои души за монету. Пусть все летит в тартарары, но я вырву капитализм из своего нутра. Чего бы мне это ни стоило.

— Максим! — выставив руки вперед, убаюкивающе говорил ему Денис. — Ты переутомился. Ты устал. Тебе надо успокоиться, отдохнуть. Причина не в капитализме, причина в твоей нервной системе и богатом воображении. Нельзя делить весь мир на черное и белое, на добро и зло.

— Можно, — процедил сквозь зубы Максим. — Я — добро, а ты — зло. Добро всегда побеждает зло.

Он прицелился и нажал на спусковой крючок. Очередь прошила Дениса от паха до лба. Пули ложились последовательно, аккуратно.

Покачнувшись, Денис рухнул на пол.

Конец капитализма

Максим сидел на стуле и отрешенно вглядывался в зрачок телекамеры. Рядом лежал мертвый Денис, чуть поодаль — мертвый охранник. Эфир продолжался, но слов у него не осталось. Он смотрел в камеру и молчал. Странное шевеление происходило за дверями.

«Видимо, готовятся к штурму, — думал он. — Скоро ворвутся. Скоро все закончится. Я сделал все правильно, я вырвал из груди капитализм. Жаль, что не удастся помочь другим людям».

Режиссер Никонова тронула его за плечо.

— Вас вызывает на связь Кемерово.

— Кемерово? — изумился он. — Я никогда не был в Кемерово, кто может меня вызывать?

— Мы дадим на монитор сигнал.

На экране возникла картинка студии Кемеровского телевидения. Перед камерой сидел молодой человек с автоматом.

— Друг! — кричал он. — Ты слышишь меня, товарищ! Как тебя зовут?

Что-то светлое, радостное принеслось с изображением этого парня. Такая прочная, основательная радость. Глубинная.

— Максим! — отозвался он. — Что такое, в чем дело?

— Я видел трансляцию из Новосибирска. Поздравляю. Черт, как я рад! — глаза у парня были полны слез. — Я же думал, что я один. Представляешь, один в целом свете! Что весь мир продался капитализму, и только я выступаю против.

Он справился с волнением и, стараясь быть спокойным, добавил:

— Докладываю: меня зовут Иван. Я захватил Кемеровское телевидение. Объявил на территории области конец капитализма. Ждал нападения спецслужб — и тут ты. Черт возьми, Максим, это настоящее счастье — знать, что ты не один!

— Иван! — от всплеска восторга чуть не помутнело в глазах. — Иван, камрад, я счастлив. Я безмерно счастлив! Поборемся еще, как ты думаешь?

— Поборемся, Максимка! Само собой, поборемся!

Режиссер Никонова снова приблизилась к нему.

— На связь просится Омск. Включить?

— Кто там?

— Тоже какой-то с автоматом.

— Включайте.

Новая картинка. Парень. В руках автомат. На губах — радость.

— Новосибирск? Слышите меня, Новосибирск?

— Слышу вас, Омск.

— Меня звать Алексеем. Это ты захватил телевидение, брат?

— Я, брат. Что там у тебя?

— Я в студии Омского телевидения. Ворвался, пострелял немного. Заявил жителям, что капитализма больше нет. Думал, все — секир башка мне, а тут ты.

— Я не один. Есть еще Кемерово.

— Кемерово? Ох ты, здорово! Держитесь, камрады! Победа за нами!

Тут же новый вызов. По телефону.

— Новосибирск? — девичий голос.

— Новосибирск.

— Говорит Тюмень. Меня зовут Людмила. Я захватила здание администрации Тюменской области. Объявила о крахе капитализма. Местное телевидение его передало. Прошу сообщить о моих действиях жителям Новосибирской области.

— Молодец, сестренка! Держись, ты не одна!

А сообщения не прекращаются. Лавиной несутся.

— Я — Салават. Захватил банк в Уфе.

— Я — Зульфия. С боем прорвалась на Казанское телевидение. Нет капитализму!

— Николай. Уничтожаю частную собственность в Нижегородской области.

— Федя я. Захватил телевидение в Ростове. Прошу информационной поддержки.

Центральные каналы включили. Программа «Время». В студии вместо привычных ведущих — вооруженные ребята.

— Мы члены революционного комитета. Объявляем о захвате нашими силами Кремля и свержении ненавистного капиталистического президента. Подобные выступления проходят во всех регионах нашей Родины. Капитализму в России пришел полный кирдык, с чем вас, товарищи, и поздравляем! Все выступления капиталистических отбросов будут жестоко подавляться. Потому что нет оправдания капитализму и чужд он человеческой природе.

А ночью вообще кураж начался запредельный. На всех мировых каналах — сообщения о революциях.

— Япония.

— Саудовская Аравия.

— Южно-Африканская республика.

— Аргентина.

— Германия.

— Франция.

— Соединенное Королевство.

Под утро пришли новости из Штатов:

— По всей территории страны проходят выступления революционной молодежи. Правительство низложено, президент арестован. Капиталистические порядки в стране отменены. Да здравствует свобода!

— Да здравствует! — кричат все в Новосибирской студии.

И режиссер Никонова радуется, и журналист Огнев, и операторы, и осветители.

— Какое же счастье, — вопит Никонова, — что вы избавили нас от власти капитала!

А Максим пьян от счастья. Сил не хватает сдерживаться, и он плачет.

— Не будет больше на земле капитализма! — шепчет он. — Не будет больше эксплуатации! Новый мир будем строить! Свободный, справедливый! Господи, какая же жизнь сейчас начнется!

Content

Олег Лукошин
Капитализм
Повесть-комикс

На хер

Дети могил

Бурлаки на Каме

На газовые прииски

Пенсионерская правда

Денежка

Каюк банде

К югу

Шэдоумен и неудачники

От рассвета до заката

Первая зарплата

Праздник труда

Бег с препятствиями

В полку инвалидов прибыло

Ставропольский рикша

Интеллигентская скорбь

Конкурс чтецов

Постановление правительства

На хорошем счету

Человек-сосиска

Первая любовь

Облом

И снова — на хер

Новые перспективы

Продавец или грузчик?

Торговые будни

За свободу!

Братец Дениска и сестрица Настена

Переход Максима через Уральские горы

В Ека-ека-ека-теринбурге

Агитатор

Член братства

Единственный шанс

На ниве частного предпринимательства

Дружелюбные парни

Дрессированные людишки

Истерия

Круг Избранных

На тропу войны

Правда за мной!

Добро и зло

Конец капитализма