Антон Чиж

Из тьмы

© Чиж А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

• 1 •

Февраль 1901-го грозил тревогами. Множество знамений открылось в тот год. На папертях юродивые стращали народ последними днями. Падая в конвульсиях, с кровавой пеной на губах, они грозили неизбежной карой за грехи, чаша которых уже переполнена. Рыдали дети на руках матерей, а сами матери, напуганные неотвратимым, истово крестились и просили в молитвах отвести беду. Волнение паствы было столь велико, что священники не могли ее успокоить.

В обществе шептались, что император и императрица съездили в Гатчинский дворец, чтобы вскрыть по прошествии ста лет некое тайное послание, оставленное в запечатанном ларце еще во времена императора Павла I. И что, якобы прочитав пророчество, император уехал в мрачном расположении духа, а императрица не смогла сдержать слез. Что было начертано в том письме, осталось доподлинно не известно, но ничего хорошего династии грядущее не сулило.

В стране глухо, как в закипающем котле, зажатом ржавыми винтами, поднимались страшные силы, способные сорвать не только крышку, но и разорвать сам котел. То там, то здесь горели помещичьи усадьбы, бастовали рабочие заводов, фабрик и рудников. Студенты выходили на демонстрации, которые разгонялись с примерной жестокостью. Идейный студент Карпович выстрелил и смертельно ранил добрейшего министра народного просвещения Боголепова. Со стороны против России назревал опасный союз Англии, Северо-Американских Штатов и Японии, озабоченной проникновением в Маньчжурию.

А в небе, словно указуя на неотвратимые беды, явилось знамение, куда страшней и зримее прочих. Луна из серебряной вдруг окрасилась в багряно-красный, как будто умылась кровью. И хоть астрономы из сил выбились, объясняя в популярных заметках, что ничего, кроме оптического обмана и преломления света, в этом нет и быть не может, публика, и читающая, и безграмотная, была едино напугана столь явным пророчеством возможных потрясений.

Настал Великий пост. Мясные лавки закрылись до Пасхи, императорские театры не давали представлений, так что публика, жаждавшая зрелищ, находила отдушину во французской опере и частных театрах. По обычаю февраля погода угощала столицу империи прокисшей зимой. Лужи грязного снега, сырой ветер и распутица окончательно поглотили мостовые и немощеные улицы города.

В Нарвской части столицы грязь была обильнее, чем на Невском проспекте. Здесь, вокруг Обводного канала, плотно встали фабрики, рабочий люд которых проживал неподалеку в заводских и доходных домах. Окраину убирали из рук вон плохо, а городовые, обязанные следить за всяческим порядком на улицах, ленились гонять дворников. Занятие это было бесполезным: сколько ни ругайся, грязи меньше не станет, а начальство сюда все равно не заглядывает. В попытке найти компромисс между лужами и служебным долгом дворники довели местность до неприличного вида.

Местные жители к такому порядку, а вернее – беспорядку давно привыкли. После трудовой смены обращать внимание, а тем более писать жалобы мало кому пришло бы на ум. Обитатели Обводного отдавали фабрикам по десять часов в день, а по дороге домой – еще парочку трактирам, потому, добравшись до своего угла, им хватало сил лишь на то, чтобы упасть бездыханным телом в чем был: в сапогах и налипшей грязи.

К восьми вечера улицы Обводного пустели. Кто не прилег в канаве или у входа в трактир, спали в своих каморках глухим сном до заводского гудка, поднимавшего рабочий люд в пять утра. Да и гулять с темнотой по Обводному не всяк бы решился. Получить финкой в живот или обухом по затылку было так же просто, как упасть в канал. Убить или ограбить могли без всякого повода, а уж в день, когда выдавалось жалованье, тем более. Грабили не залетные, а все больше свои: те, кто днем трудился у станка, а вечером затыкал за голенище нож, выточенный на заводе, или молоток за пояс, прихваченный в мастерской. Разбой считался, в общем, такой же обычной и неизбежной частью жизни, как и грязь на улицах. Грабителем мог стать каждый, кому не хватало до получки или подружке на гостинец. Местных жителей кровавая луна пугала мало, да и некогда им было разглядывать небеса.

Около девяти, когда тучи разошлись и на улицах не осталось ни единой живой души, на набережной Обводного появилась мешковатая фигура, двигавшаяся нетвердой походкой. Не было в ней ничего примечательного. Фуражка-московка[1] сидела набекрень, потертая тужурка распахнута, как от жара, а ноги в заляпанных сапогах выделывали круговые фортеля. Незнакомец двигался столь проверенным курсом, что мог бы идти и с завязанными глазами, как парусник в родную гавань. В редких газовых фонарях, скупо освещавших пятачки мостовой, он не нуждался. Как видно, гуляку мало беспокоило, что в этот час, проходя мимо опасных подворотен, он играет в рулетку с судьбой. До квартиры, в которой он снимал угол с семьей, оставалось меньше квартала.

Рябов Иван, а гуляку звали именно так, не спеша плыл в густых парах алкоголя, перед глазами у него мелькали разноцветные огоньки, а земля предательски ходила ходуном. Кое-как поборов нетвердую хлябь, Рябов притормозил, чтобы перевести дух. Оглядевшись, он нашел себя там, где положено. Вон крыльцо уже виднеется, окна темные, родные спать легли, не дождались отца-кормильца. Иван ощутил обиду: за такое неуважение супружницу надо как следует проучить. Чтоб помнила, кто домой трудовой хлеб приносит. Он уже взялся закатать рукава, но плотная ткань тужурки плохо поддалась, только рассердив его. Ничего, и так кулак свое найдет.

Качнувшись, Рябов сделал шаг и замер. Теперь остановка имела вескую причину. Откуда ни возьмись, из тьмы перед ним возникло нежданное препятствие. Помеха была не так чтобы высока, не выше его роста, но показалась столь чудной, если не сказать – странной, что Иван даже маленько протрезвел. И было с чего. Перед ним стояла явно человеческая фигура, ну, не столб же, да только не понять, что за особа, какого рода и звания. На плечах не привычная одежка, а какой-то балахон, в темноте не разобрать, на голове и вовсе не пойми что. Иван хоть и был пьян, но припомнил, что видел нечто такое на параде, когда толкался в праздничной толпе. И что только важному господину – а Рябов сразу решил, что господин не простой, а значит, важный, – делать в такое время у них на Обводном? А если забрел, да еще пройти не дает, так, может, его ножичком проверить? Ножик всегда на положенном месте.

Оценив свои силы, Иван счел, что их недостаточно для серьезного разговора, а потому зло махнул, отгоняя помеху, и пробурчал что-то грозное и невнятное. Фигура не шевельнулась. Это было несомненное оскорбление. Иван уже собрался показать свой кулак, вызывавший уважение всей Нарвской части, и даже выставил руку, но на большее его не хватило. Неожиданный гость медленно, словно во сне, поднял голову, до сих пор немного опущенную, явив лицо.

Отшатнувшись, Рябов потерял равновесие и упал на спину, прямо в грязное месиво. Тут же резво вскочив, попятился и, как мог, стал отмахиваться от кошмара, глядевшего на него. Его обуял такой страх, что конечности отказались слушаться. Хмель как ветром сдуло. Отступая и путаясь в ногах, он часто-часто повторял: «Сгинь! Пропади!» – но странный силуэт и не думал исчезать. Он держал Ивана чем-то необъяснимым, словно накинул на шею невидимую петлю, от которой не было спасения. И еще этот страшный, нечеловеческий взгляд, в котором чудилось нечто такое, в чем бы он сам не смог себе признаться.

– Беги…

Голос был тихий и невнятный, но Рябов услышал его отчетливо, и все тело, весь мозг его пронзило раскаленным ужасом. И он побежал. Не разбирая дроги, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, Иван бежал сломя голову. Он задыхался от крика, который рвался из самого нутра его, будто беззащитный зверек воет, ища спасения, уже зная, что спасения нет.

Кажется, Иван завернул в какой-то проулок, где было изрядно темно. На миг он поверил, что оторвался и вот-вот спасется. Но в следующее мгновение наткнулся на что-то, что целиком вошло в него, глубоко, до упора, как булавка в жука, и встало колом внутри, отняв весь воздух.

Иван жадно хватал воздух ртом, но дышать было нечем. То, что проникло в него, вдруг само собой выскользнуло, оставив холодный след, расползшийся по телу. Иван ощутил себя бутылкой, из которой вышибли пробку. Тело его стало легким и невесомым. Колени подкосились, и он упал на что-то мягкое. Стало хорошо, тихо и тепло. Лежа на спине, он увидел, как над ним склонилось нечто темное и тут же исчезло.

Потом Иван увидел высоко над собой край неба в редких разводах туч и луну меж ними. Нынче она была необыкновенно хороша. Яркая и блестящая, луна манила и звала Ивана. Она смеялась. Она светилась цветом крови. Ему захотелось уйти к ней.

• 2 •

Туман, шедший ото льда, вместе с красными бликами луны отражался в темных окнах здания. Департамент полиции, известный далеко за пределами столицы, возвышался над гранитными берегами реки Фонтанки. Чиновники давно попрятали бумаги в папки, завершив присутственный день, и теперь коротали вечер где им было угодно, счастливо забыв о службе. Только на третьем этаже светилось несколько окон в ряд. За ними располагалась криминалистическая лаборатория, ставшая надежной опорой полиции в борьбе с преступниками, в которой одни делали все, чтобы уйти безнаказанными, а другие добывали изобличающие факты и доказательства. Если улики попадали сюда, шансы злодеев выйти сухими из воды уверенно сводились к нулю. Сказать по чести – их не было совсем. В игре против полноправного хозяина этого кабинета, знаменитого на всю Европу и мир статского советника Лебедева, шансов и быть не могло.

В науке Лебедев не знал поражений. Что и составило его славу, если не считать успеха – созданного им антропометрического бюро, в которое стекались данные всех преступников России, и нескончаемого списка трудов по криминалистике. Любой чиновник полиции счел бы за честь принять личное приглашение в это святилище знаний. Ведь попасть сюда могли только самые умные головы, что сводило возможное количество гостей к считаным единицам, для которых хватило бы пальцев одной руки.

Прочие даже не пытались напроситься в гости, прекрасно зная репутацию Лебедева. А репутацию Аполлон Григорьевич заработал ужасную. Все знали, что он лично выбросил в реку Мойку глупого пристава, пытавшегося дерзить ему; что он курит чудовищные никарагуанские сигарки, смертельно опасные для любого нормального человеческого существа; что он ловелас и бабник, не может пропустить ни одну юбку, даже если это юбка законной жены высокого чиновника; что он может нахамить начальству и даже министру. Знали и то, что с огромным ростом, тяжелым кулаком, вздорным характером и налетом гениальности ему не найти равных соперников. Что было во всем этом правдой, а что мастерской ложью, никто не пытался разобраться. Репутация, раз созданная, держалась не хуже гранитного постамента. На нем Лебедеву было спокойно и удобно заниматься своим делом, не церемонясь с «безмозглыми идиотами», «полными тупицами», «отъявленными глупцами», то есть с рядовыми сотрудниками Департамента полиции.

По-настоящему Лебедев любил только свою работу и женщин. Если романы с дамами были бурными и краткими, то любовь с наукой, напротив, – долгой и взаимной. Лебедев готов был не вылезать из лаборатории, только б было чем заняться. Когда свежего дела не находилось, он продолжал заниматься исследованиями, систематизируя и экспериментируя с полученными данными. Когда же и эти труды были переделаны, он просто оставался в дорогих и родных стенах, которые любил и в которых ощущал полный душевный покой.

Аполлон Григорьевич посматривал в ночное небо, лицо его было благостным и умиротворенным.

– А все-таки она прекрасна, – наконец проговорил он, постукивая незажженной сигаркой в стекло там, где виднелся мутный блик ночного светила. – Есть в ней что-то древнее, варварское. Когда восходит красная луна, враз слетают культурные наслоения и в душе просыпается нечто дикое. Так и хочется завыть от щемящего восторга.

– Прошу вас, не стесняйтесь. Назавтра газеты выйдут с аршинными заголовками: «В Департаменте полиции объявился оборотень!» Барышни будут в восторге…

Господин, позволивший столь вольное обращение с гением криминалистики, казался моложе его лет на десять и имел чин на два класса ниже. Ростом он был и того меньше, хотя плотная, крепко сбитая фигура, с прочной, как у римской статуи, шеей, не давала повода усомниться в его физических силах. Он умудрился кое-как примоститься на хлипком диванчике, найдя себе уголок среди журналов, вырезок, пустых коробок из-под химикатов и чучела печального лиса. Иного свободного места в лаборатории все равно не нашлось бы. Каждый вершок был заставлен чем-то особо важным в три, а то и четыре слоя тем, что выбрасывать было нельзя под страхом вечного проклятия. Надо заметить, что дерзкий гость имел правильные черты лица, роскошные кошачьи усы вороненого отлива с непокорным русым вихром. Что частенько приводило женские сердца в волнение.

Показав окровавленной луне спину и присев на скрипящем подоконнике, Лебедев снисходительно улыбнулся и дружески подмигнул.

– Что, Ванзаров, о барышнях только и думаете. Это нехорошо. Чиновник для особых поручений сыскной полиции, знаменит на весь департамент, начальство холит и лелеет, а он все одно: как жокей про кобылу.

– Не тот предмет, чтобы тратить на него энергию мозга, – ответил Ванзаров, борясь с предметом вроде жестяной банки, что подло, из-под кучи хлама, впился острым углом чуть ниже пояса.

– Кстати, чем закончилось ваше сватовство? Когда честным мирком да за свадебку? Шафером пригласите? Что подарить молодым: серебряный поднос или фарфоровых купидонов? Можно уже вас поздравить?

– Поздравить можно, – последовал ответ.

– Неужели? В самом деле? Ну, поздравляю, раз просите…

– Поздравьте с тем, что я сохранил остатки разума и силы воли.

– Так я и знал… – Лебедев взмахнул руками, что могло означать много чего.

– Мне хватило здравого смысла, чтобы в последний миг, буквально стоя на краю пропасти, не сделать отчаянный шаг и не кинуться в пропасть семейного болота, – проговорил Ванзаров, глядя прямо перед собой. – Это самый счастливый день в моей жизни.

– Это заметно, насколько счастливый.

– Наконец я твердо понял, что это не мое: семейная рутина и прочие пеленки не могут быть идеалом… – продолжил он, словно поддерживая спор с самим собой. – Это было последнее испытание, и я справился с ним, как подобает настоящему мужчине. Это большая победа логики и разума над мелким мирком женщин со всеми их финтифлюшками и чепухой. Включая горшки с цветами и модные шторы…

– То есть вам отказали, – закончил Лебедев. – В очередной раз. Указали на дверь. Просили оставить их дочь в покое и забыть дорогу в этот дом навсегда.

Ванзаров рассматривал пол с тем особым спокойствием, которое всегда бывает, когда сказать совершенно нечего.

– В который раз это счастье вам улыбнулось? – не унимался Лебедев.

– Во второй…

– Если не считать тех трех случаев…

– Что их считать, они были в прошлом веке. Новый век – новый отсчет, – сказал Ванзаров.

– В этот раз какова причина?

– Догадайтесь сами…

– М-м… сложновато будет, – сказал Лебедев, поглаживая подбородок. – Пожалуй, применю-ка вашу драгоценную психологику…

– Вам она ни к чему.

– Нет уж! – грозно заявил криминалист. – Придумали погремушку, так дайте хоть другим позабавиться. А не только голову морочить…

– Извольте, – сказал Ванзаров, не имея сил защищать свой метод, который долго и тщательно собирал по крупинкам. Ошибка его была в том, что рассказывать про него, а тем более придумывать ему вызывающее название не стоило. И уж совсем не стоило в дружеской беседе говорить об этом Лебедеву. Аполлон Григорьевич поднял на смех «великое открытие», ничего в нем не поняв, резонно посчитав вызовом и оскорблением всей классической науке. А потому не упускал случая, чтобы не уколоть шуточкой или не растоптать до основания доводы новой «науки». Метод, хоть его не признавал великий криминалист, не перестал быть полезным. Как острым скальпелем, что вскрывает пелену незнания, Ванзаров пользовался им, разумно помалкивая.

– Итак… – Лебедев состроил маску мудреца. – Титулов у вас нет. Золотых рудников нет. Счета в банке нет. Домика своего или завалящей дачки тоже нет. Живете в съемной квартире. К тому же служите в полиции – презренный сатрап[2] и палач. И для чего такое счастье любимой дочке? Ну, как, справился без вашей лженауки?

Ванзаров не позволял себе проявлений эмоций, давно научившись сдерживать свои порывы. Лишь печальный вздох – все, чем была проявлена непозволительная слабость.

– Другое неотступно тревожит меня, Аполлон Григорьевич, – сказал он, отводя разговор от опасной темы психологики.

– Почему юные красотки выбирают глупых, старых, некрасивых, но богатых мужчин? – заметил Лебедев.

– Нет… Зачем мы нужны.

Аполлону Григорьевичу показалось, что он ослышался.

– Зачем нужны… кто… что? – несколько сбивчиво спросил он.

– Вам известно, что происходит в стране. Студенты убивают министров, казаки разгоняют демонстрантов шашками. Крестьяне бурлят, рабочие бастуют, цена жизни стремительно падает; закон, который и раньше был условностью, превратился в половую тряпку… А сыскная полиция гоняется за мелкими воришками или ловит пьяного, ударившего собутыльника ножом. К чему все это? В чем смысл?

– А что говорит ваша бесценная психологика? – спросил Лебедев.

– Молчит, покрывшись румянцем стыда. В новом мире ей делать нечего.

– Так бывает в начале века, страхи одолевают и прочее…

– Нет, Аполлон Григорьевич, наступивший век готовит малоприятные сюрпризы.

– Тем более без полиции нельзя. Мы – скрепы общества.

– Вы – безусловно, а мне в полиции, наверное, делать нечего, – ответил Ванзаров.

Аполлон Григорьевич не любил разговоры, когда перед ним наизнанку выворачивают душу, ожидая в ответ нечто подобное. При всем своем могучем росте и решительном характере он не знал, как вести себя в подобных щекотливых ситуациях. Тем более когда его друг, которого он считал единственной светлой головой во всей полиции, вдруг заводит подобную шарманку…

– В отставку собрались? – спросил Лебедев недрогнувшим голосом.

– В отставке приставу хорошо чаи гонять в яблоневом саду, накопленном на скромное жалованье, – сказал Ванзаров. – А мне в отставке или со скуки, или с голоду погибать. Или то и другое вместе.

– Тогда чего вы хотите? – незаметно раздражаясь, спросил Лебедев. – Учитесь брать взятки.

– Ну, покажите пример.

– Еще слово в подобном тоне, и закурю вашу любимую сигарку…

– Вы у себя дома. Не жалейте гостей…

– Знаете что, Ванзаров, хоть вы и мой друг… – начал Лебедев на повышенных тонах, но все же сумел себя урезонить, хоть и имел характер не менее бешеный, чем о нем судачили. – А что вас держит в сыске? Давно бы уже сделали карьеру с орденами, чинами и почетом. Там, глядишь, и жена сама собой образуется. Так за что цепляетесь?

Вопрос этот был столь прост и при этом сложен, что отвечать на исключительно трезвую голову не следовало бы. Иначе можно прослыть откровенным занудой. Впрочем, о нем и так шептались по углам департамента, путая его волчью хватку с обычным занудством. Занудой он никогда не был, даже когда в Петербургском университете пропускал студенческие пирушки, чтобы успеть проштудировать древних классиков, особо налегая на Сократа. Но и отмахнуться от вопроса или отделаться шуткой было нельзя. Лебедев ждал ответа на совесть.

– Привычка к закону, – помедлив, ответил Ванзаров.

Ответ был принят благосклонно.

– Ужасная привычка, – согласился Лебедев.

– Сам мучаюсь.

– Послушайте, друг мой, а что, если нам… – начал Аполлон Григорьевич, но блестящей, как всегда, идее не суждено было явиться на свет. В кабинет робко заглянул дежурный чиновник слегка заспанного вида, что не помешало ему изложить нижайшую просьбу. Оказывается, только что телефонировали из 3-го участка Нарвской части. Просят срочно прибыть дежурного криминалиста. Так не изволите ли…

– Аполлон Григорьевич, что же сразу не сказали, что сегодня дежурите по городу? – сказал Ванзаров, вставая с мучительного диванчика. – Я бы не лез к вам с пустяками.

– Вот еще! Совсем, что ли, со скуки закиснуть, – тихо ответил Лебедев и громоподобно осведомился у чиновника, что там за ерунда случилась, что из-за нее беспокоят самого великого дежурного криминалиста.

Чиновник, мучаясь от желания как можно скорее уйти, смог доложить только невразумительные сведения: найдено тело, полагается непременный осмотр на месте обнаружения. Лебедев потребовал, чтобы ему немедленно сыскали пролетку. Чиновник счел это веской причиной, чтобы исчезнуть.

Сборы Аполлон Григорьевич завершил молниеносно: вынул из лабораторного стола потертый саквояж желтой кожи, который вмещал все, что могло и не могло понадобиться на месте преступления, и всегда содержался в полной выездной готовности.

– Не желаете за компанию? – спросил он без особой надежды. – Скоренько погоняю идиотов из участка, подпишу им протокол, и отправимся прожигать жизнь. У меня в «Данонъ» вход открыт всегда и столик держат. Отпразднуем нашу мужскую свободу. Тут и дежурству конец.

Ванзаров согласился без колебаний.

• 3 •

Ресторан «Данонъ» держал репутацию не только кулинарными шедеврами. На его кухне колдовали только первоклассные мастера половника и шумовки, в давние годы французские, а теперь – исключительно отечественные. Но одними подливками да консоме публику не удивишь. А «Данонъ» умел удивлять. Робкий провинциал, попадая в ресторан, испытывал глубокий шок от увиденного, сравнимый разве только с посещением царской резиденции.

Начать с того, что потолки ресторана уходили куда-то в небеса, персидские ковры с особо мягким ворсом дарили стопам посетителей нежные объятия. Пальмы и шторы были подобраны в стиле «короля-солнца», а роспись на стенах могла поспорить с любым из дворцов капризного монарха, кончившего жизнь на плахе. Гостя встречали с таким аристократическим почтением, что дух захватывало. С улицы в ресторан могли попасть только постоянные гости, и их, с почетом не меньшим, чем принцев ведут на коронацию, провожали к столику и предлагали расположиться в удобнейших креслах. А дальше каждая мелочь, от лощеного фрака метрдотеля до белоснежных скатертей, от идеально начищенных столовых приборов до хрусталя бокалов, от благоухающих официантов до меню в златокожаном переплете, скромно, но уверенно указывала, что гость оказался в храме кулинарии. Первое впечатление от ресторана было самое сильное. Но даже привыкнув к раю избранных гурманов, гость всегда помнил, какое это великое счастье, что его, простого смертного, пускают в священную обитель и назавтра с друзьями он сможет бросить невзначай: «Ужинал вчера в «Данонъ», рябчик у них удался…»

К услугам гостей имелось множество залов. В больших устраивались банкеты и торжества, а малые служили для встреч без посторонних глаз. Для избранных держали два особых кабинета, оказаться в которых можно было прямо с улицы через неприметный вход. Среди гостей ресторана были и такие, которым незачем было показываться в общем гардеробе или залах. Знали об этих кабинетах только те, кому они предназначались.

На сегодня в одном из таких залов был назначен ужин. Господин, пришедший раньше условленного срока, уже сделал заказ и теперь в некотором нетерпении ожидал появления гостя. Маленькими глотками он дегустировал марочный коньяк. К тайной встрече он оделся настолько скромно, насколько позволял его чин. Костюм от лучшего петербургского портного сидел как вторая кожа, а сам господин, даже если бы сильно захотел, не смог бы притвориться незаметным. В его лице было нечто, что выдавало в нем старого аристократа. Высокий красивый лоб, римский нос, глаза с грустинкой, правильный подбородок и щегольские модные усы надо было спрятать под маску, чтобы они не выдали его принадлежность к графскому титулу. Однако интимность этого кабинета спасала лучше любой маски.

Не успели стрелки карманных часов показать на девять, как в кабинет вошел другой господин. Пальто он скинул на заботливые руки официанта, быстро потер ладони, показавшиеся неприятно холодными, и, выразив глубокое удовольствие от встречи, обменялся с графом крепким рукопожатием. Граф лестно отозвался о пунктуальности своего визави. Что-либо еще кроме пунктуальности, характерное или особенное, заметить в госте было затруднительно. Он обладал настолько средней, незапоминающейся и ни в чем не выдающейся внешностью, что художник запил бы с горя над его портретом, а фотограф долго чесал в затылке: того ли человека он снял. Впрочем, невзрачность может служить иногда большим преимуществом.

Господа обменялись простыми любезностями, граф пригласил за стол, уверив, что заказал скромный ужин по своему вкусу. Говорили они по-английски. Неприметный господин обращался к графу «дорогой Владимир», словно обозначая их равенство, отменяющее титулы, а «дорогой Владимир» называл его «дорогим Чарльзом».

Официанты, молчаливые, как тени, и проворные, как дрессированные серны, подливали вино в бокалы и успели сделать пять перемен блюд, пока, наконец, не подали кофе и сигары. Господа вынуждены были совершить акт вандализма по отношению к этикету и пить кофе за обеденным столом.

Разговор их до сих пор касался тем столь пустяковых и мелких, вроде здоровья родственников и самочувствия жен, что, казалось, не стоил повышенной секретности кабинета. Отодвинув кофейную чашку и поигрывая сигарой, «дорогой Чарльз» подал неуловимый знак, столько незначительный, что заметить его мог только тот, кто его ждал. «Дорогой Владимир», безусловно, ожидал нечто подобное. Недопитую чашку он аккуратно сдвинул подальше и выражением лица показал, что готов приступить к обсуждению настоящей цели их встречи.

– Дорогой Владимир, вы, как никто другой, знаете, что наши отношения настоятельно требуют изменений, – сказал «дорогой Чарльз».

– Убеждаюсь в этом при каждом удобном случае, – ответил граф. – Нынешнее положение не вызывает у меня ничего, кроме огорчения. Со своей стороны я готов приложить все возможные усилия, чтобы исправить его.

– Рад это слышать, дорогой Владимир. Не скрою, вы прекрасно осведомлены, что я, как никто другой, всегда держался и держусь курса на самые теплые и сердечные отношения.

– Это является единственной и моей целью, – согласился граф.

– В прошлом у нас бывали разные времена… К сожалению.

– К счастью, они прошли. Надо забыть плохое и помнить только хорошее.

– Совершенно с вами согласен, дорогой Владимир. Тем более наше сотрудничество, взять хотя бы недавний пример с китайскими боксерами, дало столь выгодный результат.

– Считаю необходимым придерживаться этого курса и в дальнейшем, – согласился граф, ощутив, что настал момент, ради которого и была устроена Чарльзом эта секретная встреча.

Волна взаимопонимания, на которую так мастерски настроились собеседники, дала «дорогому Чарльзу» право сказать то, ради чего он с улыбкой на губах выносил ужасные муки, а именно: давился ненавистным борщом, проклятыми стерлядками и глубоко презираемыми пожарскими котлетами, а также прочей соленой дрянью, какую не стал бы есть ни при каких других условиях. Ненавидя эту дикарскую еду, он не мог не отметить особого мастерства, с каким иезуитская пытка была преподнесена. «Дорогой Владимир» был неплохо осведомлен о вкусовых предпочтениях гостя. Быть может, этим ужином он изящно ответил «дорогому Чарльзу» за неприятные минуты, не раз приходившиеся терпеть у него в гостях.

– Благодарю вас, – последовал ответ.

– Прошу, только укажите, чем я мог быть для вас полезен.

– Полагаю, дорогой Владимир, это не является для вас секретом.

– Боюсь вас огорчить, дорогой Чарльз, но тут моя сообразительность уступает.

– Я могу говорить с вами откровенно?

Граф выразительно показал, что ради этого они здесь и собрались.

– Вы наверняка в курсе того, что неприятности, которые были у нас на юге, подходят к неизбежному концу и вскоре от них останутся лишь мемуары.

«Дорогой Владимир» только вежливо кивнул: обсуждать тут было нечего.

– Однако последствия этих неприятностей еще не до конца устранены, – продолжил «дорогой Чарльз». – Они хоть и незначительные, но их решение в столице Российской империи стало бы для меня облегчением.

– Полагаю, я смогу быть вам полезен, – ответил граф, быстро прикидывая, каким образом отвертеться от наглой, дерзкой и невыполнимой просьбы. – Для начала мне необходимо понимать, что именно стало бы для вас важным шагом в решении этой проблемы.

– Вам требуются дополнительные разъяснения? – с определенным вызовом спросил «дорогой Чарльз», незаметно перестав быть милым и дорогим.

– Разъяснения здесь излишни, разумеется. Однако вопрос может оказаться столь тонким и деликатным, особенно учитывая ваш непосредственный интерес, а усилия предстоят столь немалые, что я был бы крайне признателен, если бы вам было угодно обозначить более непосредственную цель ваших приоритетов.

Сеть, сплетенная графом, оказалась легкой паутинкой. «Дорогой Чарльз» счел, что время слов закончено, настал момент действовать, поэтому вынул из бокового кармана пиджака листы бумаги, сложенные пополам, развернул и передал графу. На них ровными машинописными рядами чернели фамилии. Граф быстро прошелся по списку взглядом, сложил по сгибу и спрятал к себе. Ничего нового для себя он не узнал. Но эти бумаги не предназначаются для чужих глаз. Даже для официантов. Насколько бы ни был надежен «Данонъ», нельзя ручаться, что официанты не доносят куда следует.

– Чем же я могу вас порадовать, дорогой друг? – спросил он.

Подобное обращение означало, что граф действительно готов оказать любезность, но за это рассчитывает на конкретный результат.

– Все, что будет вам угодно, – доброжелательно ответил «дорогой Чарльз», не ожидая, что так просто им удастся договориться. – Только бы помеха в наших отношениях была устранена как можно скорее.

– Возможно, потребуется некоторое время.

– Разумеется, я не жду результата завтра или послезавтра. Но позвольте дружеский совет: не стоит затягивать, чтобы услуга пришлась ко времени.

– Приложу все усилия, какие от меня зависят, – сказал граф.

«Дорогой Чарльз» счел, что его миссия выполнена, а дрянной кофе и мерзкие сигары не стоят того, чтобы из-за них задерживаться. Он попрощался без церемоний и покинул кабинет так же, как появился: никем не замеченный.

Граф остался в компании тяжких раздумий. Отказаться от сделанного предложения он не мог, это было бы вызовом куда худшим, чем открытый скандал, но и выполнить требование – а ничем иным этот список не был – не представлял как. Пойти прямым путем означало поднять такие силы, с которыми он связываться никогда не пожелал бы. А решить вопрос без огласки возможностей не было.

Трудные размышления подсказали идейку, в целом примитивную, но испробовать ее следовало. Явившемуся официанту он сообщил на ухо, кого желает немедленно вызвать из общего зала. Но привести его следует не сюда, а в проходной двор, путь в который лежал через потайной выход из кабинета…

• 4 •

Викентий Александрович искренно ненавидел полицию. Прилежно служа в пехотном полку, по глупой горячности он оказался замешан в скандале с поручиком, в сущности, из-за полной дряни: отозвался невежливо о его любовнице, из-за чего возникла ссора, кончившаяся рукоприкладством. Чтобы не доводить до дуэли, командир полка потребовал подать в отставку, обещая замять скандал и дать отличную характеристику. Выбора не осталось. В гражданской жизни ротмистру деваться было некуда, не идти же в приказчики или клерки. Зато отставных военных охотно брали в общую полицию. После окончания ускоренного курса Викентию Александровичу улыбнулась удача: он получил вакантное место пристава 3-го участка Нарвской части, на которое особо никто не зарился. Нарвская часть среди послуживших в полиции числилась на последних местах по счастью здесь служить. Тут располагались заводы, склады, пустоши и обитал в основном рабочий люд. Давыдову выбирать не приходилось, он был согласен на все.

Вскоре новоиспеченный пристав понял, почему коллеги выражали ему сочувствие, когда он называл место службы. Участок его был самым затрапезным. Лавки мелкие, люд бедный, основное занятие – разнимать домашние драки да поднимать пьяных с тротуаров. Перспектив продвижения по службе никаких. Начальство на такое захолустье и смотреть не желало. Послужив года два, пристав Давыдов понял, что от скуки и безденежья можно и общие правила принять, о которых ему частенько намекали подчиненные. Вскоре у него сами собой появились лишние деньжата, неожиданно возникла дачка в Озерках, после чего жизнь стала совсем приятной. Только порой пристава мучили угрызения совести. Офицер не мог до конца смириться с тем, что перепачкался так, что не отмыться. Резоны – дескать, все так живут, – утешали слабо. Он стал попивать втихую. Чем толще становились пачки купюр в его личном сейфе, тем больше Давыдов ненавидел полицию и считал не годы, а месяцы до отставки, когда сможет бросить все и запереться на своей дачке.

Среди прочих тягот пристава особо раздражало, что по долгу службы он лично обязан был выезжать на каждое серьезное преступление и «прикладывать все усилия для скорейшего раскрытия сего, весьма желательно по горчим следам». Лучше бы этим сыскная полиция занималась, а его оставили в покое. А горячих следов пристав никогда не видел.

Вот и сегодня все как обычно. Валяется мертвое тело в переулке, а вокруг него топчутся городовые, чиновник участка Василий Автономович Макаров пытается протокол вести под керосиновую лампу, спасибо ему. А к чему вся эта возня? Зачем? Ну, зарезали бесполезного негодяя, так и всем лучше. Не искать же убийцу, в самом деле. Нет его, простыл «горячий след», убийца небось сидит уже дома в тепле, водку с чаем попивает. А пристав должен мерзнуть под ветром, исполняя никому не нужную работу. Давыдов решил дождаться вызванного криминалиста и потихоньку исчезнуть. Пусть Макаров за него отдувается. Когда пристав увидел, кого привезла полицейская пролетка, он понял, что вечер будет долгим. К несчастью, дежурным криминалистом оказался сам Лебедев. Про этого господина и его выходки пристав был наслышан. Надо же, такое невезение!

Лениво отдав честь криминалисту, который не удостоил пристава и кивком, спрыгнув с подножки, Давыдов заметил другого гостя. А уж это было совсем ни к чему. Да и с какой стати?! В конце концов, он тут хозяин участка. Тем более господин этот, широко известный в полиции, чуть ли не звезда, вызвал у пристава брезгливую неприязнь. Надо же, сделал человек себе карьеру на том, что сует нос в чужие дела. Как это мерзко, однако. Разговоры про его невероятный талант – пустая реклама, не более. Пристав счел, что отдавать честь этому субъекту не обязан.

– Сыскную не вызывал, сами справимся, – буркнул он.

В ответ Ванзаров учтиво поклонился. Отношение пристава читалось на его лице, окружавшая темнота ничего не могла скрыть.

– Считайте, что меня здесь нет, – ответил Ванзаров. – Я за компанию с господином Лебедевым. Подожду его и нос в ваше расследование, господин пристав, совать не посмею.

Он послушно держался около пролетки, даже не делая попыток осмотреть место преступления. Сладкими речами Давыдов не дал себя обмануть: вот пусть и не суется. Знает он этих прытких типов, дай им только волю – беды не оберешься. Отвлекшись на неприятного гостя, пристав совсем забыл, что Лебедев хозяйничает без всякого присмотра. И это было ошибкой.

Аполлон Григорьевич уже руководил людьми пристава, отогнав городовых, чтобы не натоптали. Одному приказал стоять не шелохнувшись, держа лампу, на Василия Автономовича Макарова рявкнул, чтоб не лез с бумажками. Сам же подстелил клеенку и опустился коленями на ледяную землю. Он навис над лежащим телом, изогнувшись дугой, и что-то тщательно рассматривал. Это очень не понравилось приставу. Но поделать уже ничего было нельзя. Перед грозным криминалистом он немного робел. Давыдов только подумал: не к добру этот проныра возится с телом, – как Лебедев тут же обернулся и крикнул Ванзарову, не желает ли тот взглянуть.

– Аполлон Григорьевич, у меня нет права вмешиваться! – прокричал Ванзаров.

– А мы у пристава разрешение спросим. – Лебедев уставился на Давыдова. – Как, пристав, дозволите своей властью моему коллеге взглянуть на жертву преступления?

Когда к стенке приперли, что тут поделать. Пристав хмуро кивнул: делайте что хотите.

Уговаривать Ванзарова не пришлось, он и так изнывал от любопытства. С проворностью, внезапной для его крупного тела, он в три прыжка оказался у Лебедева.

– Не стесняйтесь, коллега, хоть пляшите тут, – подбодрили его. – Господа городовые вытоптали так чисто, что полицейская собака следов не найдет. Молодец, пристав, в дисциплине людей держит.

Давыдов принял выпад с достоинством, то есть сделал вид, что это его совершенно не касается.

Аккуратно ступая краем подошвы на почти нетронутый снег, Ванзаров подобрался к Лебедеву и опустился рядом с ним. Спина его замерла, зато головой он вертел резко и в разные стороны, как коршун, высматривающий добычу.

– Что скажете? – спросил Лебедев.

– Мужчина, примерно тридцать лет, фабричный, шел из трактира, крепкий, физически сильный, судя по пальцам – токарь, в обиду себя не даст, завоевал авторитет среди уличной шпаны.

– Финка за голенищем?

– Следы порезов на лице. По картотеке нашей его не помню. Что странно. С такой героической биографией обязан бы проходить по учету.

– А это как объясните? – Лебедев указал на рану, что виднелась в районе груди.

Пристав хоть и держался в стороне, делая вид, что ему все равно, но сразу заметил, как незваный гость полез обыскивать карманы жертвы. Ну, этого и следовало ожидать.

– Это не ограбление и не месть за долги.

Ванзаров держал на ладони карманные часы дешевого серебра и пачку красных купюр рублей на пятьдесят – для фабричного рабочего целое состояние.

– Не могу оспорить, – согласился Лебедев. – Так что думаете про рану?

– Полагаю, это ваша область, Аполлон Григорьевич.

Ответ, столь уклончивый, указывал, что у Ванзарова пока нет внятного объяснения.

– Я же не прошу вас назвать вид оружия, которым нанесен удар, – не унимался криминалист. – Но что вы об этом думаете? Что говорит ваша лжепсихологика?

– Следует за вашей мыслью, – сдержанно ответил Ванзаров.

– А конкретно? Давайте начистоту, мой юный коллега.

Когда Лебедев к чему цеплялся, отделаться от него можно было, только дав то, что он жаждал получить. Ванзаров вынужден был признать, что ему непривычно видеть такое широкое ножевое ранение, причем расположенное не вертикально, относительно оси тела, а поперек ему. Нанести такой удар ножом крайне трудно: замах ужасно неудобный, почти слепой, отбить его проще обычного. Направление удара снизу вверх, в живот, размер лезвия настолько широкий, что требует очень сильной руки. Непонятно какого типа режущее оружие.

– Наверняка не финка или обычная здесь заточка, – закончил Ванзаров. – Предположу поварской нож…

– Нет, у раны оба края резаные.

– Если учитывать место, где совершено убийство…

– Соглашусь, коллега. На Обводном в моде простые орудия: чтобы надежно и наверняка. А здесь что-то другое…

Ванзаров резко встал и направился к приставу.

– Надо установить личность погибшего, – потребовал он, забыв, что всего лишь постороннее лицо.

Давыдов брезгливо сморщился:

– Что тут устанавливать: Петр Комаров, по кличке Комар, личность в окрестностях известная. Сколько раз в участке сидел. Долетался, получил свое…

– По каким делам его арестовывали?

Пристав усмехнулся такой наивности.

– Да какие дела! Вот еще, дело на него заводить. То драка, то пьянка, обычные художества нашего участка. Отсидится в камере до утра, протрезвеет, и гнать в шею. Не вашего масштаба делишки, господин Ванзаров.

– Где он живет?

– Тут, поблизости…

– Прошу отвечать точно, ротмистр.

– Как прикажете, господин чиновник, – раздраженно ответил пристав. – От сего переулка, где вы имели честь осмотреть его мертвое тело, через три дома, в доходном доме Матвеева снимает угол. Не женат…

– Кто обнаружил тело?

– Монин, ты нашел? – крикнул пристав, обернувшись к городовым.

– Так точно, вашбродь, – ответил хриплый басок.

– Младший городовой Монин, делая обход, обнаружил сие бесполезное тело, – закончил пристав. – Чем еще могу служить вам?

Чиновник Макаров попробовал было подсунуть Лебедеву протокол, но был кратко и емко отправлен к служебным инструкциям. Тело должно быть доставлено в мертвецкую участка, произведено вскрытие, после чего будет установлена причина смерти. Все это было сообщено несчастному Макарову столь громко и решительно, что на пристава окончательно напала тоска. Теперь настал черед криминалиста. Лебедев спросил, когда на Петьку Комара была составлена антропометрическая карточка. Он хочет быстро найти ее в картотеке и ознакомиться с его художествами.

Лицо пристава приняло самое строгое выражение. С ужасом он понял, что сейчас последует.

– Зачем оформлять карточку? Только время зря терять, – как мог уверенно заявил он. – Мелкая уличная шпана, что с нее взять.

Лебедев уставился на Давыдова глазами кровожадного хищника.

– Ротмистр, это как понимать? – спросил он тихим голосом, от которого у пристава забегали мурашки по спине. – Вы имеете наглость, если не сказать – глупость, игнорировать инструкцию Департамента полиции: на каждого задержанного, подчеркиваю – каждого, составлять карточку и отправлять к нам в архив. Вам что, погоны носить надоело?..

Происходящее не вызывало интереса. Из пристава будут рвать перья и куски живого мяса, зрелище малоприятное. Ванзаров отошел в сторону, чтобы осмотреться. Вокруг, быть может, городовые успели не все уничтожить.

Тело Комара лежало ногами к Обводному каналу, головой в проулок. Упал он в неглубокий сугроб. Дома тут стояли в некотором отдалении от проезжей части, отгороженные хилыми деревцами и пучками голых кустов. Место было темное, ближайший фонарь торчал за поворотом. Ванзаров одолжил у городового керосиновую лампу, чтобы хоть немного посветить под ноги. Слабое пятно света выхватывало темные лужицы подтаявшего снега. Следы в такой каше если и были, то сейчас их обнаружить уже невозможно. Обойдя проулок, Ванзаров в этом с сожалением убедился. На всякий случай он посветил подальше за сугроб, на котором лежал Комар…

Под громом и молниями лебедевских обвинений пристав совершенно сник. Криминалист уже обещал, что лично проследит, чтобы Давыдову сняли голову за служебное небрежение. Но его запал иссякал. Ванзаров подошел, когда ротмистру описывали его ближайшее будущее на помойке.

– Обождите, Аполлон Григорьевич, – попросил Ванзаров. – У пристава будет еще шанс исправиться.

– Что-то нашли? – не без любопытства спросил Лебедев.

– Пристав, у меня для вас сюрприз. Боюсь, малоприятный. Зато сможете проявить себя во всей красе.

Давыдов вымученно улыбнулся, чтобы выразить благодарность господину из сыска.

– Ну-ка, где сюрприз? – опередил его Лебедев.

– Загляните за тот сугроб…

– Это который? – Пристав старался оттянуть хоть на миг то, что ему предстояло неизбежно увидеть.

– На котором труп Комара лежит, – пояснил Ванзаров. – Не забудьте керосиновую лампу.

– Так ведь там кругом всё осмотрели, как требует служебная инструкция…

– А вы не по инструкции, сами извольте заглянуть.

– Может, помочь, а, пристав? – Лебедев нетерпеливо поигрывал крепкими пальцами.

Проверять на себе правдивость истории о выброшенном в реку приставе Давыдову совершенно не хотелось. Крикнув городовому, он отправился узнавать, что же такое важное любезно раскопал и подсунул ему под нос господин из сыска…

• 5 •

Борис искренно считал, что для карьеры весьма полезно регулярно посещать ресторан «Данонъ». При этом старался, чтобы все в министерстве были осведомлены, когда именно на неделе он посещает престижное заведение. Сегодня у него был обычный ужин в «Данонъ». Чтобы полезные ужины не нанесли слишком большой урон скромному жалованью Бориса, он заказывал столик на одного и брал необходимый минимум блюд, чтобы официанты не подумали об экономии. Требовалось оставить еще и чаевые в соответствии рангу заведения.

Бережно, ложка за ложкой, он поглощал отменную стерляжью уху, когда рядом склонилась тень официанта и на самое ушко, впрочем, не смея обеспокоить клиента грубым дыханием, передали, что его ожидают. Борис, как истинный дипломат, не показал удивления и последовал за официантом. Он был уверен, что шуток здесь не позволят.

Выйдя на улицу, они миновали несколько соседних домов, затем свернули в открытую калитку подворотни, прошли через проходной двор и оказались в другом, на вид совершенно глухом. Борис немного растерялся, потеряв ориентир, где находится. Официант сообщил, что будет ждать его на улице, поклонился и исчез. Борис остался в неприятной темноте. В сюртуке было зябко.

– Борис Георгиевич, – позвал голос из темноты. – Идите сюда.

Повернувшись, Борис, к неописуемому изумлению, в смутных отсветах обнаружил…

– Владимир Николаевич? Простите, граф…

– Да идите уже сюда, не будем же кричать на весь двор… – ответили ему.

Борис повиновался и оказался рядом с человеком, которого меньше всего ожидал встретить в этот час. Тем более в таком месте.

– Вам не холодно?

– Пустяки! Благодарю вас… – бодро ответил Борис.

– Как хорошо, что вы имеете привычку обедать в «Данонъ», – сказал граф, зная, как тонко и глубоко польстил самолюбию молодого чиновника. – Это похвально, – добавил он.

– Я, право, не знаю… – начал Борис, теряясь, что делать: не приглашать же графа за свой стол. Хотя это сулило такие перспективы…

– Не будем терять время, чтобы вас совсем не заморозить, – прервали его размышления. – Что вы думаете о последних событиях в Южной Африке?

Подобный вопрос, заданный в темном пустом дворе, кому угодно мог показаться слегка безумным. Но Борис не растерялся. Он выразил мнение, что война буров против англичан проиграна ими безнадежно и теперь они могут рассчитывать только на почетные условия капитуляции. Ни о какой самостоятельности Трансвааля и Оранжевой Республики и думать нечего. Англичане опять всем утерли нос. Жаль, что Россия оказала так мало помощи.

– Какая помощь, голубчик! – удивился граф. – Да мы вообще к этому не имеем никакого отношения.

– Официально, разумеется, но наши военные специалисты, боевые офицеры, которые направлялись…

– Борис Георгиевич! – Молодого чиновника строго одернули. – Не забывайтесь. К этим людям мы не имеем никакого отношения. Они добровольцы, делают что хотят и ездят куда хотят. Тем более они уже вышли в отставку.

– Вы правы, граф, добровольцы. К нашей политике они не имеют никакого отношения.

– Вот так-то лучше. – Кажется, граф в темноте улыбнулся, чего нельзя было сказать наверняка. – А как вы полагаете, нам следовало поддержать бунтующие республики?

– В этом вопросе, граф, я целиком и полностью разделяю вашу позицию, – строго ответил Борис.

Он помнил, как совсем недавно граф раздраженно высказывался в узком кругу чиновников: «Какая глупость, что Российская империя сует нос в Южную Африку. Мы хотим ущипнуть Англию и не понимаем, что теряем стратегического союзника, а получаем озлобленного врага. Один раз мы уже помогли североамериканской колонии в борьбе с английской короной, и что вышло? Вырастили монстра, которому потом продали Аляску, и теперь вынуждены считаться с ним на Дальнем Востоке. Нет уж, империя не должна играть в республиканские игры. А все эти выдумки про Ново-Голландию, союз свободных государств Оранжевой Республики и Трансвааля надо забыть, как страшный сон». Борис прекрасно понимал, что Владимир Николаевич не столько англоман, сколько прагматик.

– Благодарю вас, приятно слышать, – ответил граф. – Вот вам еще аргумент. В столицу вернулись наши добровольцы. Уезжали просто офицеры в отставке, а вернулись закаленные бойцы, сражавшиеся за республику. И свободу. Что с ними теперь делать?

– Я вас понял, Владимир Николаевич, – сказал Борис, не до конца еще нащупав, куда ведет граф, но стараясь угадать это в невысказанных словах.

– Всегда знал, что вы сделаете отличную карьеру, Борис Георгиевич.

– Благодарю вас, приложу к этому все усилия…

– У вас ведь, кажется, близкий родственник служит в полиции?

Вопрос этот был глубоко неприятен Борису. Такое родство доставляло ему только лишние неприятности.

– К сожалению, это правда.

– Отчего же «к сожалению». Иногда сыскная полиция может быть очень полезна. Особенно в некоторых щекотливых вопросах.

– Я не совсем понимаю, Владимир Николаевич… – начал Борис, ощущая, как холод берет его в тесные объятия.

Граф протянул ему сложенные листки.

– Здесь кое-какой список, – сказал он. – Внимательно ознакомьтесь. Было бы крайне важно, не только для вашей карьеры, чтобы перечисленные персоны на некоторое время покинули пределы столицы, так сказать. И как можно скорее…

Борис развернул бумагу, но прочитать ничего не смог, света не хватало.

– А кто это…

– Голубчик, вы сами все поймете. Фамилии говорят сами за себя. Этот список должен вернуться ко мне сразу после ознакомления… сами знаете кого. Из рук не выпускать. И его вообще никогда не существовало… – Приказ отдавался по-военному жестко. – Так я могу рассчитывать на вашу помощь?

Не раздумывая, Борис дал свое согласие. Его похвалили, обсыпав комплиментами, извинились за прерванный ужин, пожелав отменного аппетита, после чего граф исчез в темноте, оставив молодого и перспективного чиновника в недоумении.

Только теперь Борис осознал во всей чудовищной глубине сложность ситуации, в которой оказался, и понял, о какой именно услуге его попросили. Открытие было столь драматичным, а последствия лично для него столь пугающими, что Борис Георгиевич перестал замечать холод. Ему было не до того. Впрочем, как и продолжения ужина. Еда в горло не лезла.

• 6 •

Пристав с тоской думал, что все неприятности в его жизни случались неожиданно. Судьба ни разу не предостерегла его и вела себя с ним откровенно по-издевательски. Вот, кажется, служба течет размеренно, ничего не может случиться чрезвычайного, как вдруг, в один недобрый миг, происходит кульбит, и жизнь встает на голову. Вернее, ее ставят вверх ногами. Как можно предположить, что самый обычный выезд на место преступления закончится такой бедой, чуть не отставкой. Давыдов не мог понять, за что с ним, в общем неплохим и незлым человеком, высшие силы поступают с такой безжалостной прямотой. Чем он их прогневал? Не взятками же… Кто их не берет, без этого приставу нельзя. Да и какие взятки на его участке, так, мелкая благодарность в знак уважения…

Размышления не мешали ему наблюдать, как его людьми теперь командовал этот деятель из сыскной. Пристав и раньше слышал недоброе об этом молодчике: дескать, талант, конечно, не отнять, но личность редкой наглости, заносчивости, ни во что не ставящая коллег. Недаром и дружка нашел себе такого же – Лебедева. Птицы с одной ветки. Теперь Давыдов в этом наглядно убедился.

Ванзаров, кажется, забыл, что дело ведет участок и в сыск его пока не передавали. Он бесцеремонно командовал городовыми, указывая, где им стоять и что делать. Несчастного чиновника Макарова заставил сбегать в участок и притащить все керосиновые лампы. Света ему, видите ли, не хватает. Хорошо хоть, самого пристава не заставил в снег лезть. И на все эти безобразия Лебедев только одобрительно кивал. А еще статский советник называется.

О приставе вспомнили, когда потребовалось опознать другое тело. Давыдов, конечно, узнал его, но повторять выволочку, что не завел треклятую полицейскую карточку, ему не хотелось. Уговорить его оказалось несложно: Ванзаров взял слово с криминалиста, что тот не будет поднимать скандал на весь департамент из-за двух бумажек. Ну, или сколько их там упустили. С пристава было взятое честное слово офицера, что подобное в его участке больше не повторится. Давыдову даже как-то стало легче на сердце, и господа пришлые уже не казались такими омерзительными. Вырвав себе прощение, он подтвердил: личность убитого ему известна. Она ничуть не лучше приятеля из того же сугроба. Убитый был известный в участке скандалист и пьяница, драчун и ночной грабитель, работник фабрики резиновых изделий «Треугольник» Иван Рябов, которого дружки звали Рябчик.

По словам пристава, Рябчик был человек семейный, трое детей как-никак, да и жил отсюда – рукой подать. Разговорившись, пристав заметил, что без такой личности на его участке будет спокойней. Он готов выразить благодарность тем добрым людям, что очистили его улицы от Рябчика и Комара.

Откровения пристава оставили Ванзарова безучастным. Отозвав Лебедева в сторону, чтобы пристав не мог слышать, он взглядом постарался заставить его говорить первым.

– Не лопните от натуги, коллега, – сказал Аполлон Григорьевич, приятно улыбаясь. – На меня ваши приемчики не действуют. Думаете, вот так возьму и вывалю вам бесценные сведения? На блюдечке с голубой каемочкой поднесу? Даже не надейтесь. Небось уже ручки потираете, предвкушая необычное дело, соскучились всякой ерундой заниматься, а тут такой подарок: два убитых фабричных. Какой резонанс пойдет! Так вот, хочу разочаровать беззастенчиво: пока ничего необычного тут не вижу…

– Разве?

– Ну, почти… Если вы обратили внимание…

Тут Лебедев опомнился, что делает как раз то, что поклялся не делать: выбалтывает важные детали. Погрозив пальцем и назвав Ванзарова жуликом, он пообещал, что больше тот от него слова не добьется. Пока тщательно не осмотрит оба тела в уютном морге 3-го участка.

– Я тут подумал: пора окончательно и бесповоротно закопать вашу лженаучную гадость, эту психологику, и поставить над ней могильный камень, – вдруг заявил он. – Вот вам мое пари: ну-ка ваша психологика справится с двумя обычными трупами на Обводном? Осилите – брошу курить сигарки.

– Чем грозит проигрыш?

– Падете перед настоящей наукой на колени и признаете свое полное поражение. Чтоб больше не придумывали глупости. Ну, и с вас роскошный ужин с цыганами, медведем и битьем посуды.

Прежде чем принять пари, Ванзаров уточнил: означает ли это, что он полностью лишается помощи криминалиста в этом деле? Его заверили, что на все вопросы будут даны четкие ответы. Не более…

– Аполлон Григорьевич, скажите только одно: где стоял убийца?

Лебедев крепился недолго.

– Полагаю, как раз около сугроба.

– Это логично, там место совсем темное…

– Да при чем тут ваша логика… – начал было Лебедев, но вовремя осекся. – Ванзаров, штучки ваши приберегите для допросов. А из меня вам больше ничего не вытянуть.

– Да разве я могу? – с легкой обидой спросил Ванзаров. – Так, мнение хотел ваше узнать…

– Вот вам мое мнение… – и Лебедев демонстративно захлопнул ладошкой рот.

– Ну, хоть скажите, кого убили первым. Мне кажется – Комара.

– Не угадал! Рябчика! – победно заявил Лебедев и по ухмылке Ванзарова понял, что опять угодил в детскую ловушку. – Идите лучше на приставе тренируйтесь.

При всем дружеском отношении криминалист не выносил, когда младший коллега начинал играть им, как мячиком, а он бессильно барахтался в трясине психологики, которую искренно считал вредной лженаукой, потому что не мог ее измерить или провести над ней химический опыт. Ванзарову пришлось удержать друга за локоть и уверить в чистоте своих помыслов.

– Аполлон Григорьевич, пока ваши любимые трупы доставляют в участок, уделите пару минут своего бесценного времени, – сказал он.

Мало надо, чтобы кремень растаял. Лебедев охотно согласился пройтись.

• 7 •

Тяжкое, мутное, злое стояло облаком над душой, давя и лишая покоя. Янек не мог заснуть, как ни старался. Ночные отзвуки тихо баюкали, только сон не шел. Нельзя разобрать, что за тревога крысой грызет внутри. Откуда взялась, что хочет от него, что нашептывает неясное, странное, пугающее…

Из высоких окон лился ночной свет. Был он чужой и невиданный. Стены, знакомые до трещинки, вдруг обратились живыми полотнищами, за которыми было что-то; оно двигалось вверх и вниз, оставляя на поверхности только гибкие волны. Пол зиял черной бездной, в которую только сунься – пропадешь без следа. Ребра кроватных спинок торчали обглоданными скелетами, а за ними бугрились курганы шевелящейся земли, и что-то под ней копошилось, стонало и не могло выбраться.

Янек зажмурился и вцепился зубами в край одеяла. Рот свело от напряжения, а сердце угомонило бешеную скачку. Стало легче. Набравшись смелости, он чуть приоткрыл веки. В темноте проступили знакомые силуэты, из дальнего угла доносился натужный храп, сосед справа беспокойно крутился под серым одеялом. Наваждение отступило. Вернулось привычное и понятное. Вот только свет был каким-то чудным.

Стараясь не шуметь, Янек раскрыл одеяло, босыми ступнями нащупал войлок тапок и медленно, чтобы не скрипнули пружины, оторвался от матраса. Пружины все равно застонали, но никто не проснулся. Сорочка небеленого полотна доставала ему до колен, снизу дуло, он зябко поежился. Янек стоял напротив окна, один не спящий, и свет нездешний манил его к себе.

Он поглядел туда, где… на изголовье кровати. Тряпицы прятали то, что должно быть сокрыто от чужих глаз. Велик соблазн заглянуть под них, проверить, вдруг случилось, чего он так ждал. Прямо сейчас… Янек отругал себя за такую вольность. Не время еще, после, потом. Сейчас манил незнакомый свет.

Тапки скользили. Янек плелся осторожными, мелкими шажками, чуть касаясь кончиками пальцев железных кроватей, линией, ведущей прямиком к окну. Проем, за которым были ночь и свобода, возвышался над ним на целый рост. Янек ощутил себя маленьким и беззащитным перед несгибаемой громадностью мира. Он скромно взялся за край подоконника и глянул в пространство.

Со второго этажа открывалась темная пустота голого сада, черневшего пятнами снега, за ним виднелась лента речки, скованной льдом. А над спящим миром стояла луна. Была она страшна и прекрасна, как лик, омытый кровью. Луна смотрела на Янека, и он ощутил, как ее кровавый свет лег на лицо, на шею, на сорочку, коснулся рук и окутал его всего. Янек закрыл глаза, подставляя лицо невиданному. Луна нашептывала на непонятном наречии. Он не мог разобрать слов, стараясь уловить их сердцем. Луна говорила что-то важное лично для него, что он так давно искал и хотел понять, веря, что в конце концов найдет, как бы над ним ни смеялись. Ему было хорошо слушать тихую речь, в которой не понятно ни слова. Было покойно и тепло, как будто красный свет согревал, так что и зябкость прошла. Янек улыбался, луна нежно касалась его лица, лаская и целуя. Он мог бы провести так вечность, слушая ее шепот в неге и покое, которых так не хватало ему.

С улицы долетел какой-то звук, будто ломали ветку. Янек открыл глаза. В саду мало что изменилось. Деревья были те же, те же снег и чернь. Луна светила и улыбалась ему. Только среди ночного покоя появилось нечто, чего не могло быть.

Пробил озноб, сердце замерло, горло сдавило так, что не вздохнуть. Янек смотрел и не верил, что это происходит на самом деле. Он не мог зажмуриться, не мог даже моргнуть, такой силы, ужасающей силы казалось зрелище, возникшее перед ним. В красном обманчивом свете реальный и осязаемый явился кошмар, который мучил его столько лет и с которым он не мог справиться. Призрак не явился во сне, не вылез из паутины мыслей, а стоял перед ним зримо, как живой.

Надо спасться, надо бежать, надо зарыться в подушку, и тогда наваждение, быть может, исчезнет. Или уже не исчезнет. Они пришли за ним. Они нашли его, и теперь ему не спастись. Они пришли за его несчастной душой. Зачем он им? Что сделал плохого? Отпустите…

Янек хотел бежать и не мог шевельнуться, крик рвался из него, а он не мог выдавить вздоха. Призрак, будто почуяв его страх, ожил и сделал то, чего Янек боялся больше всего. И это случилось. Ночью. Когда он один. Он понял: это ловушка. Луна не ласковая, ей нужна его кровь… И призрак пришел за ним… Он с луной в заговоре… Теперь нет спасения…

Отчаянный, безнадежный крик разбил хрупкую тишину. Дремавший в коридоре дежурный надзиратель спросонья не сразу разобрал, что случилось и откуда шум. Пока он вертел головой, соображая, куда бежать, проснулся в тревоге разбуженный этаж. Пора было принимать срочные меры.

Крик на пределе сил человеческих набирал силу…

• 8 •

Прогулка по набережной Обводного канала ночью не входит в число традиционных столичных развлечений. Даже если поблизости толчется весь личный состав городовых 3-го участка. Ванзаров ограничил променад тем, что завел Лебедева за угол, где ни ветер, ни случайное эхо не могли предательски донести приставу случайное слово.

– Сгораю от нетерпения насладиться очередной порцией ядреного коктейля бесполезной психологики. – Лебедев непринужденно поигрывал сигаркой, как веским аргументом, от убийственного аромата которой может спасти только чудо.

– Вернемся назад, – сказал Ванзаров, разглядывая носки запачканных ботинок.

– Назад, к приставу?

– Рябчик возвращается домой навеселе… – начал он, пропуская колкость. – Бояться ему нечего, все его знают, в сапоге финка, да и кто посмеет с ним связаться? Однако что-то заставляет его повернуть…

– С чего это взяли? – насторожился Лебедев.

– Рябчик получил удар в грудь, свернув в проулок, в котором ему делать нечего. Домой он шел по набережной.

– Вы не можете это знать! – Аполлон Григорьевич предостерегающе помахал сигаркой. – Даже я следов не обнаружил.

– С точки зрения психо… – Ванзаров осекся. – Скажем так: сильно пьяный всегда выбирает кратчайший путь домой, интуитивно…

– У вас богатый опыт в этом деле?

– Всего лишь экономия сил. Рябчик шел из кабака проторенной дорожкой.

– Он мог идти переулком.

– Не мог. В том направлении нет питейных заведений. Скорее всего, Рябчик выбрался из трактира Пенкина, он тут поблизости.

– Неубедительно, но допустим. И что из этого?

– Комар тоже оказался в переулке не по своей воле, – ответил Ванзаров.

– Повезло горемыке: зарезали позже, а городовой нашел первым его.

– Забыл спросить: сколько прошло времени между двумя убийствами?

– Очень мало, полчаса, не более того… Судя по температуре тела.

– Это важный факт.

– Других у меня не бывает, коллега!

– Тогда простой вопрос: что заставило двух крепких, отчаянных мужиков бежать?

– Вы меня спрашиваете? – поинтересовался Лебедев.

– Нет, психологику, – последовал ответ.

Аполлон Григорьевич чуть не выразился крепко и витиевато, как умел, чем и заслужил почет у городовых. В самом деле, склонность его друга везде и во всем находить сложность порой утомляла. Для чего строить концепции, когда и так все ясно как белый день. Район опасный, ночь темная, всегда найдется кто-то, кто не побоится ни Комара, ни Рябчика, превзойдя их лихостью, рука его будет тверда, а желание занять трон уличного короля – нестерпимо. Да и пристав в чем-то прав: такие шустрые ребята рано или поздно найдут себе конец не ножом, так топором или пулей. В общем, поражение в пари надо принимать с достоинством, а не придумывать увертки.

– Полагаете, я излишне усложняю?

Способность Ванзарова читать мысли приводила в изумление только новичков. Лебедев давно привык и виду не подал. Он лишь заметил, что тут надо работать не его умной головой, а ногами чиновников участка. Обойти окрестности и узнать, кто был с Комаром и Рябчиком в сложных отношениях, таких сложных, что захотел от них избавиться. Скорее всего, в том самом кабаке Пенкина случился конфликт, который и закончился в темном проулке. Найти убийцу – дело двух дней, если приложить старание. А в этот раз приставу Давыдову деваться некуда: найти придется.

– Зачем же позвали меня взглянуть на рану?

На этот вопрос Лебедев и сам ответить не мог. Опыт говорил ему, что в этом убийстве есть какая-то мелочь, занозинка, которая мешает признать его окончательно примитивным. Взять хотя бы то, что криминалист не мог сразу определить, каким оружием нанесены удары. Досада его вылилась в упрямство.

– Аполлон Григорьевич, вы же знаете, что я прав.

– Нет, не знаю и знать не хочу… – резко ответил Лебедев, которому поднадоело хождение кругами. – Пока не осмотрю раны, выводы непозволительны. Тем более у нас пари. Которое вы проиграете.

– Но вы согласны, что это не грабеж?

– Ничего не слышу! – Криминалист заткнул свободным пальцем ухо. – Меня ждут трупы, которые не знают психологики.

– Тогда передайте приставу мою просьбу: собрать завтра утром в участке всех городовых, что сегодня были на дежурстве.

Это Лебедев обещал исполнить с легкостью. Он взглянул на своего друга, который насупился и в задумчивости водил ботинком по сырому снегу. У Аполлона Григорьевича заскребло на душе, и он испытал нечто похожее стыд за то, что на ровном месте проявил характер. Дальним умом криминалист понимал, что Ванзаров скорее всего прав и в этом деле далеко не все так ясно. Но нельзя же все время бегать у младшего на веревочке. Он ведь тоже в каком-то смысле – гений.

Дружески хлопнув Ванзарова по плечу, Лебедев предложил не мучить голову домыслами. Хотя бы сегодня.

– Пропал наш загул в «Данонъ», – добавил он. – Нехорошо получилось, пригласил вас и обманул. Готов загладить вину по высшему разряду.

– Дадите покопаться в свежем трупе?

– Была бы охота портить хороший материал. Нет, дорогой мой, нас ждет развлечение похлеще: приглашаю вас в театр!

– Они же закрыты, – машинально ответил Ванзаров, полагая, что его зовут в варьете, веселых и отзывчивых актрисок которых Лебедев чрезвычайно уважал.

– Не угадал! – победно заявил Аполлон Григорьевич. – Завтра идем на гастролирующих москвичей, какой-то Эм-Ха-Тэ, – проговорил он аббревиатуру из трех букв. – Говорят, молодой, но уже модный театр, билетов не достать, так мне парочку организовали. Дают представление в театре Корша. Слышал, актерки у них молоденькие и хорошенькие. Одним словом, «Масква!»

– Что за пьеса?

– Норвежского драматурга Ибсена, «Доктор Стокман» называется. Как видно, что-то социальное, из жизни врачей…

– Спасибо за приглашение, пойду с удовольствием, – ответил Ванзаров. – Жаль, что ваша дама решила порвать с вами отношения. Необдуманный поступок. Могла бы сделать это после спектакля. Счастье, что женщины не владеют логикой, иначе нам бы пришлось совсем туго. Быть нам с вами бобылями, не иначе…

– Это случайное совпадение…

– Два совпадения – закон.

В который раз способность друга узнавать скрытое произвела не самый приятный эффект. Аполлон Григорьевич не нашел слов, чтобы выразить всю глубину своей досады. А ведь он так скрывал печальную кончину очередного романа, на который возлагались определенные надежды. Да что там говорить… Жадная и глупая мадемуазель оказалась, хорошо, что вовремя осознал. К счастью, могучая фигура помогла не лопнуть от распиравшей обиды. Лебедев всего лишь скомкал невинную сигарку и швырнул в снег. И постарался сделать вид, что вообще ничего не случилось.

– Чем займетесь? – спросил он слишком равнодушным тоном.

– Поищу свидетелей, – последовал ответ.

– Это правильно. Всегда следуйте моим советам. В трактире еще можно найти свидетелей скандала.

– В трактире делать нечего, – сказал Ванзаров. – Надеюсь отыскать куда более информированных лиц.

– Это кто ж такие интересные?

– Не могу ничего сказать, пока вы не исследуете порезы. – Лебедеву нагло подмигнули. – А когда будете ими заниматься, обдумайте странную мелочь: с чего это вдруг уличных хулиганов потребовалось убивать один за другим? Когда что-то подобное случалось в таком районе? Могу поспорить: это и вам не дает покоя…

Ванзаров кивнул и удалился по набережной, оставив друга в плотном тумане недоумения.

• 9 •

На Матисовом острове, близ места, где река Мойка впадает в Большую Неву, на участке, ограниченном речкой Пряжкой и самой Мойкой, с середины XIX века было выстроено четырехэтажное здание больницы Св. Николая Чудотворца, в которую помещали душевнобольных. Место это было печальное, но для крупного города необходимое. Душевные болезни одолевали жителей столицы все чаще. Напротив больницы стояли баржи, груженные лесом, кипела торговая и мастеровая жизнь, а за высоким забором царили тишина и покой, что считалось главным лекарством.

В восьмидесятых годах больница была передана в городское управление и перестроена, чтобы увеличить количество коек. Мест катастрофически не хватало. Даже казенные квартиры докторов отдали под палаты, оставив только одну главному врачу. Должность эту занимал уже двадцать лет уважаемый всем медицинским миром доктор Оттон Антонович Чечотт. Поляк, мечтавший о свободе любимой Польши и никогда не скрывавший своих политических взглядов, трудом и талантом сделал карьеру в столице империи. Впрочем, место главного врача он занял по конкурсу, предложив свою кандидатуру на открытую вакансию. С тех пор не жалел сил, чтобы его больница стала лучшей в столице, а значит, в России, опережая всех не только чистыми палатами, но и научными исследованиями.

Доктор Чечотт привык ложиться поздно, поэтому его не пришлось будить, когда он срочно понадобился в отделении спокойных больных.

Дежурный врач Владислав Мазуркевич при помощи надзирателя вытащил пациента, у которого случился внезапный срыв, из палаты и принял самые безотлагательные меры, чтобы успокоить его. Надзиратель же вернулся наводить порядок в разбуженном отделении.

Янек сидел на смотровой койке, обхватив колени руками, легкая дрожь пробегала по телу, немигающий взгляд уставился в кафельные плитки пола. Он раскачивался и рисковал свалиться. Мазуркевич был настороже. Не спеша затворив за собой дверь, Чечотт спросил, что произошло.

Мазуркевич доложил, что у больного случилась истерика без видимых причин, причем такая сильная, что пришлось применить силу, чтобы его изолировать. Событие это было неожиданным и крайне неприятным для Чечотта.

За Янеком Пшибишевским он следил с особым интересом, и не только потому, что тот был его земляком. Молодого человека перевели в больницу Св. Николая Чудотворца из Варшавы по его настоянию. Чечотту был крайне интересен его случай.

Янек – сын мелкого варшавского лавочника – должен был унаследовать отцовское дело. Но вместо коммерции увлекся живописью, сам пробовал писать, что вышло у него коряво и неумело. Тогда свою любовь Янек направил на изучение живописи, пропадал в картинных галереях, общался с художниками и мечтал о поездке в Рим или Париж. Все изменилось в один миг. На глаза Янеку попалась известная репродукция картины «Двое смотрящих на луну»[3]. Янек не отрываясь смотрел на нее сутки, пока обеспокоенный отец не оттащил сына за ухо. Воля родителя оказалась бессильна. Янек забросил все интересы и проводил сутки, разглядывая картину. Терпение отца лопнуло, он обратился к врачам. Консилиум варшавских докторов пришел к неутешительным выводам: психоневроз первичной формы Melancholia[4], в классификации Крафта-Эбинга. Лечение практически невозможно, только покой и молитва. Янека поместили в варшавскую лечебницу. Там ему стало хуже: он отказывался от еды и не позволял забирать у него картину.

Узнав обстоятельства, Чечотт решил попробовать в этом случае метод, который старательно разрабатывал. Он состоял в том, чтобы долгими беседами привести больного к пониманию своей болезни и тем самым направить на путь исцеления.

Янек не сразу пошел на контакт. Чечотту потребовалось море терпения, чтобы ухватить хотя бы краешек тайны: оказывается, Янек был уверен, что персонажи картины ждут удобного момента, чтобы передать ему некую наиважнейшую тайну. И если он упустит миг, когда они обернутся, случится непоправимое. Чечотт показал Янеку репродукции других картин Каспара Фридриха, на которых персонажи смотрели на восход луны и на закат солнца над морем, и шаг за шагом стал приближать больного к осознанию абсурдности его страха. Излечение казалось совсем близко. И вот теперь все рухнуло. Чечотту надо было узнать причину этой маленькой катастрофы. Он ласково и тихо спросил об этом Янека.

– Пусть он уйдет, – Янек мотнул головой в сторону Мазуркевича.

Извинившись, Чечотт попросил оставить их. Когда дверь захлопнулась, он повторил свой вопрос.

– Пан доктор, это случилось… это случилось… о, ужас… – затараторил Янек.

– Что случилось, дорогой мой?

– Пан доктор, они пришли за мной… – Глаза Янека были расширены, тело ходило маятником. – Все, что вы говорили, – ложь. Они живые, они пришли за мной… Они стояли передо мной…

– О ком ты говоришь?

Янек злобно фыркнул.

– Пан доктор, ну зачем вы… Мы столько говорили об этом… Я вас предупреждал, а вы меня уверяли в обратном… Это случилось… Это случилось… Они пришли за мной…

– Персонажи картины пришли к тебе в палату?

– Нет, они были в нашем саду!

– Как ты там оказался?

– Я стоял у окна… Светила луна, красная и безмерная… И я увидел, чего я ждал столько лет: они стояли там, в саду… И знаете что, пан доктор?

– Расскажи мне, Янек…

– Рассказать? Да я расскажу вам, чтобы вы убедились: я никогда не врал вам, пан доктор… Знаете, что случилось? О, как я был прав! Они обернулись ко мне.

– Ты видел их лица? – спросил Чечотт озабоченно.

– Да, я видел их лица! – закричал Янек, сбросив ноги на пол и раскинул руки, словно хотел сжать доктора в объятиях.

– Что же это были за лица?

– Вы хотите знать? Что ж пан доктор, я вас предупреждал… – Янек замер и вдруг закричал, побагровев и выпучив глаза: – У них не было лиц!!! Ночь была их лицом!!!

Янек бился в конвульсиях на полу. Потребовалась помощь Мазуркевича и надзирателя, чтобы удержать брыкающееся тело и дать снотворное. У Чечотта выбора не осталось. Пациент был переведен на четвертый этаж в палату для беспокойных больных.

• 10 •

Обитатели Нарвской части нуждались в средствах частенько. Если отнимать или грабить на улице было несподручно или просто лень, всякий знал, где раздобыть денежку. Ступеньки под облезлой вывеской «Ломбардъ» вели в подвал, в котором безраздельно властвовал царь ростовщиков. Местные наградили его кличкой Матрас, вероятно за ветхий полосатый халат, который годы напролет не снимался ни летом, ни зимой. Сам он представлялся как Автандил Чарташвили, потомок кутаисских князей. В участке подозревали, что это Самуил Гольдфарб, много лет назад пропавший в Одессе. У него остались безутешная жена и две дочки, а сам он скорее всего перебрался в столицу, чем нарушил закон о черте оседлости. В докладах сыскной полиции он проходил как ценный агент-осведомитель под псевдонимом Леший. Настоящее имя ростовщика никто не знал, а паспорт у него отчего-то никто не спрашивал. Да и зачем ростовщику документ, и так сидит безвылазно в своем подвале. Что было правда: в любой час можно было сдать что-то ценное и получить за это пару медяков.

Нагнувшись, Ванзаров постучался в сводчатое окно, выступавшее над тротуаром на локоть. Открывать не спешили. Пришлось тарабанить до звона стекол, пока из глубин земли не послышался раздраженный возглас, похожий на: «Иду-иду, холера тебя забери!»

Подвальная дверца распахнулась. Ванзаров еще раз убедился в меткости служебной клички: ростовщик жутко смахивал на печеное яблоко, поросшее густым лесом вьющихся волос. Нос его напоминал хобот, а маленькие черные глазки прятались за кругляшками треснувших очков. Ростовщик держал над собой подсвечник с оплывшим огарком, с которого ему на плечи капал воск. Знаменитый халат был на месте, а макушку украшала шитая тюбетейка с затейливым орнаментом.

Разобрав, кого принесла нелегкая, ростовщик расплылся в улыбке, отчего мохнатые щеки почти заслонили глаза, и церемонно поклонился.

– О, какое счастье в моем доме! – забормотал он лягушачьим хрипом. – Да что ж вы утруждали себя, ваша светлость, дали бы весточку, Автандил примчался бы по первому зову, как пчела на цветок… Да проходите же скорей, чего на улице стоять, – говорил он, поглядывая на тротуар, который как раз находился на уровне его носа. Лишняя болтовня о посещении полиции была ему совершенно не нужна.

Компрометировать агента по пустякам не следовало. Ванзаров спустился в подвал, где вынужден был дышать преимущественно ртом. Ядреная смесь нафталина, гнили, кожи, красок, застарелой пыли и нечистот висела в воздухе плотной пеленой. Кроме беспощадного запаха подвал был примечателен еще одним обстоятельством. Наконец Ванзарову посчастливилось повстречать место куда более захламленное, чем кабинет-лаборатория Лебедева. Если криминалист еще пытался поддерживать подобие порядка у себя на рабочем месте, то ростовщик не позволял себе такой слабости. Он развел фантастическую свалку, возвышавшуюся курганами до потолка. Страшно представить, что могло найтись на дне этих мусорных стопок – скелеты доисторических животных, не меньше.

Ростовщик с интересом глядел, какое впечатление произвело его царство.

– Так вот и живем, сводим концы с концами, ваша честь, – со вздохом доложил Автандил.

Пришлось напомнить, что гость и не «светлость», и не «честь», с него будет достаточно обращения «господин Ванзаров».

– Как процветает коммерция?

Автандил горестно отмахнулся.

– Да какая там коммерция! Шо вы! Так, хватает на хлеб, и на том спасибо…

– Краденое потихоньку принимаешь?

– Да разве такое можно? Да никогда такое не позволю. – Глазки ростовщика так и сияли честностью.

– Это меня мало волнует… уважаемый, – использовал Ванзаров нейтральное обращение, так и не выбрав между Лешим и Автандилом. Называть хозяина Матрасом было как-то неприлично. – У меня другой интерес. Такие личности, как Комар и Рябчик, известны?

– Кто ж их не знает, – ответил ростовщик с недоброй ноткой; видно, молодцы крепко досаждали ему.

– Кто такие? Чем знамениты? С кем дружбу водят?

– Шкварки они мелкие, вот кто. – Автандил даже плюнул с досады. – Гонору много, а ума нет. Там дернут, тут рубль вырвут, разве ж это умно? Одним словом, мусор уличный. Только и могут, что финкой махать да кулаками трясти…

– Держат окрестности в страхе?

– Да я вас умоляю! Кто этих прощелыг боится! Пьянь – одно название. Да они в участке спят чаще, чем дома…

– Вместе шалят?

– Да какое! Друг другу сколько раз лицо портили, я не знаю!

– Враги закадычные у них имеются? Желающие занять их трон?

– Не смешите меня, господин Ванзаров! Тоже мне, короли преступного мира! Да кому они сдались? Цена им – ломаный грош. Да и то в базарный день. Таких героев полный Обводный канал… А шо вас интересует? Так вы спросите, я отвечу, конечно…

Ванзаров не стал городить ловушки, а спросил напрямик: что сегодня вечером происходило необычного на набережной Обводного.

Ростовщик состроил удивленную мину, отчего лицо его скрылось в складках.

– Необычного? – повторил он. – Да вроде все тихо…

– Около девяти вечера был шум с улицы, возможно, кто-то кричал.

– Да у нас тут все время кто-то кричит. – Ростовщик откровенничать не спешил.

– Уважаемый, разговор этот останется строго между нами, даю слово, – сказал Ванзаров. – Этого достаточно?

Автандил замялся, не зная, как быть.

– Что ж, вы человек достойный, везде уважение имеете, – проговорил он.

– Я помогу… Итак, в указанное время раздался крик, кричал мужчина. Вы выглянули в окошко… Что дальше?

– Пробежал кто-то, – сказал ростовщик тихо, будто его могли подслушать. – Не скажу кто, быстро пробежал…

– А еще?

– На смех не подымете?

Ванзаров обещал отнестись к любому известию с полной серьезностью. И тогда Автандил рассказал, что вслед затем он заметил странную фигуру, которая пронеслась мимо его окон. Росту не сказать чтобы высокого. Что характерно: одета в черный длинный плащ до самых пят, на голове треугольная шляпа, вроде старинного фасона, тоже черная, без перьев.

– Лицо не заметил? – спросил Ванзаров.

– А лица-то и не было… – помедлив, сказал Автандил.

– То есть не успел разглядеть?

– Не было лица вовсе, говорю же. Пустота… Чернь… Призрак…

Огонек на огарке вздрогнул, словно сказанное вызвало из глубин тьмы что-то недоброе.

– Может быть, на лице была маска?

– Не может! Говорю же – пустое место, ночь одна.

– И над пустотой – tricorno?[5]

– Нет…

– Призрак не показался знаком?

– Да что вы такое говорите, месье Ванзаров!

– Ростом призрак вышел?

– Да шо я знаю! – Ростовщик возмутился. – Пробежал в окне, и ладно.

Ванзаров протянул к подвальному окну руку, выставил фалангу пальца и для верности прищурил глаз. Автандил наблюдал за таинственными манипуляциями с тревожным опасением.

– Прощения прошу, господин Ванзаров, вы зачем пальчик выставили? – спросил он.

– А призрак роста был довольно среднего, – заметил сыщик. – Уважаемый, быстро он пробежал?

– Я бы сказал, шо он таки пролетел, так вы не поверите…

В темноте подвала повисло молчание. Ванзаров обдумывал услышанное. Вежливое покашливание напомнило, что лучше бы кое-кому и честь знать.

– Благодарю вас, вы очень помогли, – сказал он, двигаясь к выходу из подвала. – Если узнаете что-то о призраке, пришлите весточку…

– Не имейте сомнения! И что за печаль, господин Ванзаров, что свадебка ваша не срослась. А то бы от честного люда с нас подарок был, как полагается…

Зачем газеты, когда все про всё знают. Осведомленность изумительная.

– Я подарки не беру, – ответил Ванзаров, пробираясь на свободу.

– Так ведь известно… Ничего, в другой раз счастье вам будет… Только вы никому о моей болтовне, а то ведь решат, что Автандил с ума сошел, – просил ростовщик, идя за ним следом.

Ванзаров повторил обещание сохранить его слова в полной тайне. И на суд свидетелем не вызвать. Да и кто возьмется судить призрака в треуголке.

• 11 •

На углу Троицкого и Старо-Петергофского проспектов ресторатор Шалон открыл трактир с крепкими напитками. Место было опрятное и недорогое, а публика собиралась скромная, но чистая. Приказчики, конторщики, купцы средней руки – в общем, люд работящий, но не затрапезный. Пьяные гулянки здесь не допускались, половые держались в меру вежливо, так что не стыдно пригласить делового партнера заключить и скромно отметить сделку.

В дальнем зале трактира за столом, развернутым к входу, сидела ничем не примечательная компания. Четверо мужчин были одеты в гражданскую одежду из магазина готового платья. Костюмы их отличались только оттенками серого. Говорили они вполголоса, так, что и половые ничего не могли разобрать. Попивали чай с набором варений и сушек. Держались подчеркнуто скромно, стараясь быть незаметными и слиться с окружающей обстановкой. Что успешно удалось. На них никто не обращал внимания. Да и что примечательного может быть в полноватом господине далеко за сорок или в его соседе напротив – крепко сложенном моложавом мужчине с чистым пробором темных волос. Или еще в одном, невысокого роста, сухопаром. Разве что один из них отличался орлиным восточным носом и черными кудрями. Впрочем, крепкий загар был у всех.

Наметанный глаз непременно отметил бы у них общую черту: офицерскую выправку, заметную в посадке спины. Что не спрятать никакому пиджаку.

– Довольно ходить вокруг да около, говорите как есть… – сказал худощавый господин, добавив странное обращение.

– Господа, прошу отвыкать от кличек, здесь это может вызвать лишние вопросы, – ответил господин с прямым пробором.

– Слушаюсь, господин ротмистр, – последовал быстрый ответ.

– Так что поведаете нам плохого, Петр Сергеевич? – обратился к нему же седой господин.

– Мы сгараем от нэтерпения, мой друг Ендрихин! – заметил кудрявый господин с милым и вкусным грузинским акцентом.

– Князь… – Ендрихин еле заметным движением подбородка отдал честь, – полковник Миллеров… – снова мельчайшее движение, – поручик Александрович… Господа… Нельзя сказать, что новости дурные. Я бы назвал их ожидаемыми. В нынешней политической обстановке в наших услугах больше не нуждаются…

Князь издал резкий горловой звук, на него даже обернулись от соседних столов.

– Прэкрасно! Когда нас звали бароться с Англией, отстоять интересы России на далекам кантэнэнте, ми билы нужны… Бурскую войну проиграли палитики-дабравольцы – убирайтесь с глаз! Чэ!

– Господа, хочу напомнить, что мы поехали именно добровольцами, – сдержанно сказал Ендрихин. – Нас никто не заставлял, это было наше решение. И ехали мы за свой счет. Но сначала вышли в отставку. Чтобы сражаться за свободу от английского владычества Трансвааля и Оранжевой Республики, которые должны были создать государство Ново-Голландию, крайне дружественное к России и ее военно-морскому флоту. К сожалению, затея не удалась. В том вины нашей нет. Надеюсь, все это запомнили до конца своих дней. И никогда не расскажете ни одному репортеру, как бы вас об этом ни просили…

– Так точно, добровольцами, – сказал Александрович, хмуро разглядывая чашку.

– Как же нам теперь прикажете быть? – спросил полковник Миллеров.

– Жить как обычно, – ответил Ендрихин. – Может быть, уехать погостить к дальним родственникам, чем дальше, например на Урал или в Сибирь, тем лучше. Недовольство высших кругов власти скоро прекратится, ветер переменится, и наш опыт будет востребован. Уверяю вас. У нас есть надежные и влиятельные друзья. Никого из своих мы не дадим в обиду. Даю вам слово офицера.

– Приятно слышать, – сказал полковник Миллеров.

– Ну а пока, господа, мы ждем перемену ветра, прошу вас на всякий случай сохранять бдительность…

– Как это понимать, господин ротмистр? – спросил Александрович.

– Представьте… Нет, лучше помните это каждую минуту, что война продолжается. Только теперь она идет не в буше[6] или на пересеченной местности, а в условиях города. Что не менее трудно и опасно, как вы понимаете.

– Это прэлестно! – вскрикнул князь, опять обратив на себя чужие взгляды посетителей, которым он приветливо помахал.

– Не нужно особых мер предосторожности, реальной опасности пока нет, – сказал Ендрихин. – Но мирный настрой следует отложить до лучших времен.

– Петр Сергеевич, вас можно поздравить с назначением? – спросил Миллеров.

– Это вопрос пока не решенный…

– Жаль! Готов отмэтить прямо сэйчас! – Князь одарил всех белозубой улыбкой, отчего настроение за столом само собой прояснилось. Господа заулыбались. Разговор пошел легче. Ендрихин напомнил, что способ связи остается прежний, в экстренных случаях все знают, как его найти. В остальном сохранять прежний порядок, держать контакт со всеми добровольцами, вернувшимися в Петербург. И регулярные встречи раз в неделю здесь, в трактире. Ендрихин присвоил этому месту статус временного штаба и оперативное название «Трансвааль».

• 12 •

В каждой семье есть и своя гордость, и свой позор. Гордостью, безусловно, был Борис. Родственникам выпало счастье хвастаться талантливым и умным юношей, который своими стараниями и практически без протекции уже добился многого и непременно добьется еще таких высот, что только держись. Одно упоминание ведомства, в котором Борис делал успешную карьеру, вызывало сдержанную зависть окружающих. Сидя в гостях, приятно было бросить невзначай: «Мой родственник служит в Министерстве иностранных дел, и он уверяет, что газеты сообщают далеко не всю правду по этому вопросу. На самом деле…» После чего лица гостей выражали почтительное внимание, а врать можно было что угодно.

О семейном позоре родственники предпочитали помалкивать. Ванзаров к этому привык. Вернувшись поздно ночью, он нашел в двери воткнутую записку. Старший брат милостиво приказывал своему непутевому братцу с утра быть дома и дождаться его визита. Это было необычной, если не сказать – редкой, наградой, словно олимпийское божество изволило сойти с облака и явиться простому смертному. Что вдруг понадобилось чиновнику Министерства иностранных дел от презренного полицейского, в записке не сообщалось, а «важный вопрос», который был упомянут, скорее всего полная чушь. Что-нибудь вроде: «Когда ты, наконец, возьмешься за ум? Пора бы, Родион, в твои года остепениться, чиновнику нужна жена, это важно для карьеры. Мне стыдно отвечать, когда меня спрашивают, что мой брат не женат. Матушка опять плакала…» Или другие подобные нравоучения. Ванзаров считал, что старший брат – это испытание, которое послано ему за грехи гордыни и строптивости. Борис как начал воспитывать его с детства, так и не заметил, что младшему уже далеко за тридцать и он как-никак титулярный советник[7].

Записка отправилась туда, где ей было самое место – в помойное ведро, а Ванзаров нарочно встал на час раньше, чтобы наверняка не оказаться дома, когда явится дорогой гость. Быстро одевшись в чистую сорочку и обычный гражданский костюм, он накинул пальто и запер дверь.

На лестнице слышались уверенные быстрые шаги. Эти шаги Ванзаров узнал бы из тысячи. Брат решил подстраховаться – видно, матушка опять оплакивала младшего – и коварно приехал раньше. Слушать с утра нравоучения хуже дурного обеда. Путь к отступлению был отрезан. Сверху чердак, снизу наступает враг. Оставался единственный шанс. На лестничной клетке виднелась узкая ниша, как будто строители немного не рассчитали размеры квартиры. Прятаться в ней – глупость полная, особенно если Борис его найдет. Но право делать глупости – это его исконное право. Ванзаров, не тратя более ни секунды, втиснулся в нишу, вжавшись спиной в кирпич. Носки ботинок предательски торчали, пришлось развести их в стороны. Поза была – глупее не придумаешь. Будто любовник прячется за шторой. Ванзарову стало стыдно. Он покраснел, но дыхание придержал.

Борис уверенно двигался к цели. Дернув ручку, он нашел, что дверь заперта и не ждет его брат с распахнутыми объятиями. Хотя чего еще ожидать от подобного субъекта. Борис дернул звонок, подождал, дернул еще раз. Потом еще. С таким же успехом можно было трезвонить до вечера. Сомнений не осталось: младший брат не спит, не пьет чай, не оглох, не выпрыгнул из окна, что было не самым худшим его поступком, а нагло и беспардонно пренебрег распоряжением быть на месте и попросту исчез. Где теперь его искать? Борис был крайне, крайне опечален таким обстоятельством. К череде нелестных характеристик Родиона Георгиевича было добавлено: «пренебрегает желанием старших», после чего Борис Георгиевич счел, что для перспективного дипломата невозможно более оставаться в этом негостеприимном доме. Он нахмурился и, не глядя по сторонам, пошел по лестнице.

Ванзаров мог выдохнуть. Урок оказался полезным: в полутемном помещении можно слиться с окружающим пространством, не применяя особых хитростей. Достаточно не попадать в поле зрения, держаться неподвижно на уровне стены, а черный костюм гарантирует полный успех. Маленький факт в копилку знаний о человеческом поведении. Какое-нибудь необъяснимое, загадочное преступление, почти фокус, на самом деле использует простые, если не примитивные законы человеческого восприятия, психологии, так нелюбимой Лебедевым. Чтобы понять этот фокус, надо всего лишь иметь открытые глаза и практический опыт. Ответы на самые сложные вопросы чаще всего находятся на виду, потому так трудно их заметить.

Размышляя об этих и тому подобных историях, Ванзаров торопился на службу в Управление сыскной полиции. От квартиры, которую он снимал на Садовой улице, до здания на углу Львиного переулка и Офицерской улицы было десять минут быстрым шагом. А Ванзаров шел чрезвычайно быстро. Чтобы предупредить дежурного чиновника: сегодня его нет и не будет ни для каких просителей. Особенно для Бориса Георгиевича Ванзарова, чиновника МИДа. Этому милому господину лучше всего сообщить: Ванзаров-младший отправлен в длительную экспедицию, ближайший месяц прячется в засаде, погиб в неравном бою с преступниками. Или что-нибудь не менее приятное.

Управление сыскной полиции занимало третий этаж здания, в котором располагался 2-й полицейский участок Казанской части, кроме того, тут располагался кабинет с управлением полицеймейстера II отделения Петербурга, особого полицейского чина в столице, который командовал десятком участков. Как и три других полицеймейстера, деливших город на четыре отделения.

В приемной сыска расположились несколько чиновников. Рабочий стол Ванзарова втиснулся между окном, шкафом, в котором хранились городские справочники и свод «Уложения о наказаниях», и картотекой. Кивнув чиновнику Ивлеву, Ванзаров сразу занялся картотечным стеллажом. Кроме антропометрического бюро, собиравшего сведения о всех преступниках России, сыск вел свой небольшой учет столичных воров и убийц.

Карточки, копившиеся три десятка лет, стояли плотными рядами. Ванзаров пробегал пальцами по заглавиям разделов, вынимал приглянувшуюся карточку, изучал, возвращал на место и принимался рыться дальше. Ивлев поглядывал за ним, пока не предложил свою помощь. Отказаться от услуг опытного сотрудника, который пришел в сыск еще юношей при великом Путилине, было неразумно.

Задвинув последний ящик, все равно бесполезный, Ванзаров описал условие задачи: двойное убийство. Без ограбления, без очевидных мотивов мести или любовного треугольника, почти наверняка не имеет отношения к сведению счетов среди преступников. Жертвы – из фабричных. Раны нанесены колюще-режущим оружием пока неясного характера. Было что-то подобное в истории петербургского сыска?

– Убиты вместе? – спросил Ивлев.

– На одном месте, но с некоторым промежутком времени, – ответил Ванзаров.

– А что за дело? У нас вроде такое не проходит…

– Это мой личный интерес, Иван Андреевич.

– Ну, раз личный… – Ивлев грузно потянулся в кресле. – Не скажу, чтоб память меня подводила, но сразу подобрать пример, боюсь, не смогу, прости, Родион Георгиевич.

– Пустяки. Когда у нас убийца последний раз одевался призраком?

– Призраком? – повторил Ивлев. – Это как же понимать?

– Скажем, убийца мог нарочно одеться в некий маскарадный костюм.

– Скрыть свою внешность?

– Вероятно.

– А каков костюм?

– Трудно сказать, нечто черное и романтичное…

– Что-то мудрено для уличного преступления…

– Вы правы, Иван Андреевич. Так что там, в анналах истории?

Ивлев смог припомнить только случай, когда в середине восьмидесятых годов лихие ребята натягивали бесовские маски и грабили купцов. Но там мотив был понятен: своих же грабили. Более примеров не нашлось.

Оставалось просмотреть сводку происшествий за сутки, которую сыск получал наравне с Отделением по охранению общественной безопасности и порядка, в просторечии – охранка, и жандармским корпусом. Сообщения были самые рядовые. Из 3-го участка Нарвской части сообщали об убитых фабричных. Расследованием занимается пристав Давыдов. Ванзаров отметил, что пристав после взбучки взялся разбираться с делом сам, что было с его стороны очень благородно.

В приемную явился посетитель. К счастью, он не имел ничего общего с отвратительным Министерством иностранных дел. Это был репортер «Петербургского листка» Федя Чушуев, писавший под псевдонимом «А. Гранд». Он притащился с утра как измученный зверь, пришедший на водопой. Для вечернего выпуска ему требовались горячие новости, публика жаждала крови и происшествий, тираж надо было держать любой ценой. К Феде привыкли, как привыкают к уличной грязи и снегу: отделаться все равно невозможно. Так лучше держать на коротком поводке, вдруг пригодится.

Однажды проникнув в сыск, Федя сумел не столько подружиться, сколько примелькаться. Каждое утро теперь начиналось с появления его небритой физиономии, от которой разило не только одеколоном. Федя витиевато приветствовал рыцарей без страха и упрека, стоящих на страже покоя граждан, рассказывал новый анекдот, иногда – политический, плюхался на стул для посетителей и умолял спасти детей, каких у него отродясь не было, от голодной смерти, подкинув парочку-другую «свежачка». «Листок» отличался тем, что публиковал новости на день раньше официальной газеты губернатора «Санкт-Петербургские ведомости». Все знали, что новости – это в «Листке». Благодаря стараниям Феди о происшествиях в городе и губернатор, и рядовой читатель узнавали одновременно. Сколько ни пытались бороться с таким возмутительным превосходством над газетой губернатора, Федя все равно торчал в сыске, а «Листок» расходился, как горячие пирожки.

Ивлев побурчал для виду, чтоб репортеришка не сильно зазнавался, и пододвинул к нему сводку, как будто случайно. Федя накинулся коршуном.

– Эх, скукота! – проговорил он, зыркая в сводку и чиркая у себя в блокноте.

– Что вам не по вкусу, Теодор? – спросил Ванзаров, не одобрявший прессу вообще, а крикливый «Листок» – особенно.

– Ничего интересного. Хоть бы какое завалящее сенсационное преступление.

– Что бы вас устроило?

– А что у вас есть, Ванзаров? – насторожился Федя.

– Вопрос гипотетический, Теодор.

– А, гипнотический… – Федор относился к словам с некоторой вольностью. – Ну, скажем… – Он мечтательно задумался. – В чане с вареньем всплывает глаз! Или в сундуке находят обрубок человеческого тела! Или, скажем, господина убивают золотой спицей! Да мало ли чего можно придумать…

– Пишите, Теодор, криминальные романы, огребете кучу денег. Только псевдоним подберите звучный. Лучше – из трех букв. Что-нибудь вроде «Чиж» или «Пыж».

Федя понимающе кивнул.

– Дескать, краткость – мать таланта?

– Нет, краски типографской изведете меньше, а доверчивый читатель запомнит быстрее.

– Эх, времени нет, – ответил Федя, позевывая. – Утром надо вечерний номер сдавать, вечером – утренний. Кручусь как белка на поводке…

– Могу предложить убитых фабричных, – сказал Ванзаров.

– Да, негусто… Что поделать, беру. Номер надо закрывать…

Федор излился благодарностями и исчез. Запах от него исчезать не спешил.

– Родион Георгиевич, а не этих фабричных ты имел в виду? – спросил Ивлев, кивая на сводку.

Ванзаров не стал скрытничать или водить за нос опытного сыщика. Некрасиво и бесполезно.

– А что тебе покоя не дает? Дело вроде пустяковое, вон пристав сам взялся. Значит, уверен, что дня за три справится.

– Логичного ответа у меня нет, Иван Андреевич, – ответил Ванзаров. – А морочить вам голову психологическими предположениями считаю нечестным.

– Значит, призрак, говоришь?

– Не я, свидетели такую странную ерунду утверждают.

– Надежный свидетель-то? Чай, не барышня?

– Далеко не барышня. Леший с Обводного.

– О, у этого жулика глаз верный, – сказал Ивлев. – Ну, займись, раз так невтерпеж. У нас своих-то дел, конечно, мало…

– Не мало. Но отпустить жалко. Любопытство – мой тяжкий грех. Как и любовь к родственникам, особо к старшему брату. Ничего не могу с собой поделать.

– Как будешь ловить призрака?

– Обычными силками: логика, психология и криминалистика…

Ванзаров направился к деревянному полированному ящику фирмы Simens, покрутил ручку вызова, назвал барышне на коммутаторе номер из четырех цифр в Департаменте полиции, послушал шуршащую тишину, пока из нее не выскочил громогласный вопль: «Лебедев у аппарата!»

Пожелав доброго утра и прочих радостей жизни, он спросил, как там поживают трупы. Удалось установить орудие убийства? На что получил исчерпывающий ответ: трупы поживают прекрасно, порезы изучены, но все подробности – вечером в театре.

Ванзаров еще пытался выудить секрет, но Аполлон Григорьевич был неумолим: только в театре. Одному ему наслаждаться высоким искусством тоскливо. А так у него гарантия, что дорогой друг не придумает десяток оправданий, чтобы не явиться. Ванзарову пожелали запастись терпением. На чем телефонный аппарат отключился. Все-таки неприятное изобретение. Не видя собеседника, трудно держать его в своей власти. Придется идти в театр. Что Ванзаров, честно говоря, совершенно не планировал.

Ивлев занялся составлением какого-то отчета, в приемной появились и другие чиновники. Ванзаров посмотрел на стопку дел, что дожидалась его, на чернильную ручку, на чернильницу и понял, что сегодня никто не заставит его портить бумаги отчетами и докладами. Что он ненавидел так же сильно, как любил мудрость Сократа. Никуда не денутся, подождут отчеты.

Вытащив справочник «Весь Петербург за 1901 год», Ванзаров проверил адрес, пожелал коллегам исключительных успехов и покинул управление. На улице он тщательно осмотрелся, опасаясь появления из-за угла любимого брата. Офицерская была свободна от родственников. Ванзаров поймал пролетку и назвал адрес на Рижском проспекте.

• 13 •

Доктор Чечотт был прекрасно осведомлен, какая стая мелких и крупных жуликов вертится вокруг благотворительности и попечения немощных, а душевнобольных – особенно. Но эта барышня была редким исключением. Была она прекрасна решительно во всем. Чистое, светлое, несовременное лицо, напоминавшее красавиц с гравюр прошлого века. У нее была шелковистая кожа и светлые волосы, что выдавало в ней породу и благородную шляхетскую кровь, которая всегда возьмет верх. Чечотту нравилось и воспитание барышни, и манера общения, и, конечно, робкие попытки говорить на языке предков. И хоть она коверкала даже простые польские слова, но так старалась, что Чечотт не мог не умиляться. Что же до образования, у дочери знаменитого профессора классической филологии Петербургского университета Заварского оно было выше всяких похвал. Барышня неплохо могла говорить на латыни. Фигурка ее, ладная, завернутая в модные наряды, была столь хороша, что на нее лучше бы и не смотреть. Даже значок Общества попечения душевнобольных, вызывавший у Чечотта неприязнь, на ней выглядел орденом достоинства.

– Ах, пани Ирэна, с вами становится светлее, – говорил Чечотт, целуя милую ручку и усаживая дорогую гостью. – Как я рад каждому вашему визиту!

– Пан Чечотт, мне так приятно бывать у вас, к тому же это мой долг, – отвечала она сдержанно.

Доктор видел, что барышня излишне возбуждена. Но чему тут удивляться, когда такой возраст: чудо, что в головке у нее есть еще что-то, кроме любви.

– А знаете, доктор, я всех теперь заставила называть меня, как вы меня называете, на польский манер – Ирэна, – продолжила она. – Даже папа, хоть он упирался, но я объяснила ему, как это важно помнить о своих корнях, а не только о Древней Греции.

Доктор Чечотт решил, что она просто чудо, и выразил благодарность за подобную честь.

– Ах, да что я вас отрываю своей болтовней. – Ирэна от волнения тронула горящие щечки. – У вас столько дел…

– Для вас я всегда свободен, дорогая.

– Так скажите скорее, как дела в больнице? Все ли в порядке? Не нужна ли какая срочная помощь?

Чечотт ответил, что в целом все идет как должно. Вчера, к сожалению, у больного случилась истерика, но в целом – ничего непредвиденного.

– Быть может, ему нужна помощь? Дружеское участие? – заторопилась она. – Давайте я побеседую с ним, успокою добрым словом, ему станет легче. Вы не волнуйтесь, я умею разговаривать с такими больными. Его можно навестить?

– Сожалею, моя милая и добрая пани Ирэна, это совершенно невозможно. Даже для вас, моя прекрасная пани. Молодой человек помещен в отделение беспокойных больных, в специальную палату. Посещения и встречи по режиму категорически запрещены.

– Так он молодой? – с грустью спросила Ирэна.

– Немного старше вас.

– Как это несправедливо, когда молодые… У него была несчастная любовь? Он не смог вынести разлуки с любящим сердцем?

Доктор Чечотт только улыбнулся такой наивности: барышни в ее возрасте думают только об одном.

– Уверяю вас, пани Ирэна, к сердечным мукам его болезнь не имеет никакого отношения.

– А что же случилось?

– Ему кажется… Впрочем, здесь мы вступаем в зону, которую охраняет врачебная тайна.

Ирэна очаровательно загрустила.

– Даже для меня не может быть сделано исключения? Я так хочу хоть чем-то помочь бедняжке…

Чечотт только печально вздохнул.

– Врачебные правила не оставляют мне выбора…

– А почему у него случилась истерика?

– Он увидел призрака, – ответил Чечотт и по расширившимся зрачкам понял, что барышням, даже умным, некоторые вещи лучше не говорить. Слово «призрак» вызвало в ней бурю эмоций, скорее всего она уже вообразила себе привидение. Доктору пришлось пояснить, что призрак был порождением болезни, не более.

Умная девушка все поняла и не стала капризничать. Она встала, чтобы проститься. Чечотт сказал, что госпожа Лисневская, доктор, состоящая в женском отделении, ожидает ее. У нее есть несколько просьб о помощи больным и одиноким женщинам. Ирэна с жаром заявила, что сделает все возможное, чтобы помочь несчастным.

Доктор уже раскрыл перед ней дверь, когда проем заслонил высокий господин с кудрявой шевелюрой. Окинув взглядом Ирэну, он издал мало приличный возглас голодного самца и поцеловал кончики ее пальцев. Барышня ответила ему строгим, обличающим взглядом и прошла мимо, отвернувшись. Развязный тип посмел еще смотреть ей вслед с неприличной улыбкой. Такое поведение в своем кабинете Чечотт допустить не мог. Он сурово спросил, что нужно посетителю.

Господин сейчас же расплылся в улыбке, добродушной и наивной до такой степени, что у Чечотта немного отлегло.

– Прашу мэня прастить, доктор! – провозгласил он. – Пазвольтэ преэдставиться: князь Багратион Вачнадзе! Имэю чэсть!

Князь протянул руку, доктор пожал ее, чувствуя силу мышц и здоровую твердость кожи. Чечотт предложил сесть и спросил, чем может быть полезен.

– Можэтэ, дарагой мой, можэтэ! Друга хачу увидэть!

– Ваш друг находится в нашей больнице на излечении?

– Да, доктор, такое нэсчастье!

– Посещения больных разрешаются в приемные дни и часы…

– Доктор! Дарагой! – вскричал князь. – Не видэл друга два года! Скучаю ужасно! Фрукты привез ему свэжие! С самого юга Аф… С юга фрукты! Для здоровья!

Действительно, князь держал большую корзинку, защищенную от холода рогожей. Запах от нее шел незнакомый, но волнующе ароматный. Чечотт подумал, что общение с такими людьми, пышущими здоровьем и оптимизмом, будет полезно не только для одного больного, но, пожалуй, для всей палаты. Оздоровительный эффект ничуть не хуже, чем от проветривания. Пожалуй, можно сделать исключение. Да и фрукты свежие…

Открыв книгу регистрации, он спросил фамилию друга.

– Фамилия у него простая – Апс. Дажэ клички не нужно, да? Ха! Зовут Николай… Иванович… – добавил князь.

Проверять записи было не нужно. Чечотт прекрасно знал пациента. Закрыв книгу, он заявил, что посещения этого больного категорически запрещены. Князь искренно удивился.

– Запрэщэны? Пачэму? Он что, в тюрмэ, что нельзя видэть?

– Господин Апс находится в отделении беспокойных больных. Посещения запрещены.

– Доктор! Друг мой! Да поймите, Коля Апс мой бое… просто мой самый дарагой друг! Мне ради него ничэго не жаль! Что я могу сдэлать для вас?!

Чечотт встал, показывая, что разговор окончен, и попросил покинуть его кабинет. Решение неизменно и обсуждению не подлежит. Эмоциональный гость еще пытался уговаривать, суля безумные блага, чуть не алмазы с бриллиантами, как это водится у грузинских князей, но доктор был непреклонен. И жаловаться на него бесполезно. Как лечить больного и что будет полезно для выздоровления, он знает лучше. И князь сдался. Он просил хотя бы передать другу корзину фруктов и горячий привет. Это доктор обещал исполнить непременно.

• 14 •

С утра пораньше пристав Давыдов поставил весь участок на уши. Собрав в кабинете весь наличный штат чиновников, то есть трех человек, он сообщил им приятную новость: у них есть два дня, чтобы найти убийцу Комара и Рябчика, после чего он за себя не ручается. Если подчиненные ударят его лицом в грязь, фигурально выражаясь, он устроит им такую жизнь, что они забудут про все радости жизни: поборы, подарочки и обеденный чай. И это он обещает не как полицейский, гори она огнем, эта полиция, а как офицер пехотного полка, не забывший, что такое муштра и строевой шаг. Строем будут ходить, в сапогах и пуговицах, вычищенных до блеска. Чиновники расходились, оглушенные свалившимся на их головы несчастьем, а бедный Василий Автономович Макаров так и вовсе пустил слезу, оплакивая конец спокойной жизни.

На этом пристав не угомонился. Собрав всех городовых, которым не повезло вчера стоять поблизости от места преступления, он строго спросил, о чем таком они умолчали, что теперь их будет пытать сыскная полиция. Городовые переглядывались, решив по-своему, что у начальника дурное настроение, так лучше помалкивать. Ванзаров застал их неплохо подготовленными, то есть готовыми молчать насмерть о чем угодно. Пристав казался взволнованным и натужно официальным.

Ванзаров улыбнулся, как умел – открыто и смешно, так что усы разлетелись крыльями.

– Благодарю, господин ротмистр, что взяли вчерашние дела на себя, – сказал он, протягивая руку, которую пристав машинально пожал. – У нас хватает всякой мелочной беготни.

Улыбка подействовала. Пристав размяк и пробурчал, что это его обязанность, не за что благодарить, и вообще городовые собраны, ожидают дальнейших указаний.

– Я хочу, чтобы между нами не осталось разногласий, – сказал Ванзаров. – Дело ведете вы и только вы. Моя роль в этом расследовании, если хотите, частная. Относитесь к этому как к любопытству чиновника, случайно оказавшегося в ненужном месте в неправильное время. Обещаю, всем, чем я смогу помочь вам, непременно помогу. Но городовым легче будет вспоминать в моем присутствии. Прошу понять меня правильно.

Пристав понял правильно. Кивнув Ванзарову и погрозив подчиненным, он скрылся. Городовые же были немедленно собраны около карты участка, украшавшей серые стены приемного отделения. Место преступления Ванзаров обозначил карандашом еле заметной точкой.

– Прошу показать посты каждого из вас, – обратился он к городовым. – Монин, начнем с вас. Вы обнаружили тело, откуда шли?

Тяжко вздохнув, городовой ткнул в начало проулка. Место было отмечено карандашом.

Городовой Ермолаев услышал двойной свисток, призывавший к немедленному сбору, находясь в двух кварталах. Он указал на угол 3-го Таракановского моста и Дровяной улицы.

Младший городовой Пронин стоял на Обводном канале, откуда и прибежал.

А младший городовой Иванов указал на пересечение Приютинской улицы с Ново-Петергофским проспектом. Он тоже прибыл на место преступления по тревожному сигналу. Получалось, что сугроб в начале проулка, в котором было обнаружено два тела, оказался со всех сторон окружен постами. Чем были заняты городовые на самом деле на дежурстве, можно только догадываться. Но все же на помощь товарищу прибыли как положено. Значит, находились на улице, а не грелись чаем у знакомых дворников. Что можно считать удачей.

– Монин, в котором часу до обнаружения тела проходил по переулку?

– Как положено, вашбродь, примерно за час, – ответил городовой, стараясь не смотреть на чиновника сыска. Вызывал он в мужике непонятную робость.

– Как положено, это всем известно. А на самом деле?

Показалось Монину, что два сверла так и лезут ему в голову.

– Может, чуток более, – сознался городовой, чтобы прекратить это мучение.

– Это другое дело, – согласился Ванзаров, будто нарушение правил постовой службы его беспокоило мало. – Теперь постарайтесь вспомнить главное: кого встретил по дороге?

Вопрос был столь странен, что городовой не понял, что от него хотят. Пришлось повторить. Ванзаров хотел знать, какие прохожие попались ему, пока он шел к переулку. Монин задумался.

Городовой замечает только то, что нарушает привычную, годами не меняющуюся картинку. На дежурстве он находился по двенадцать часов в сутки, зимой и летом, исходя вдоль и поперек территорию, относящуюся к его посту. Он знает каждого дворника, каждую лавку, каждый дом. Прохожие мелькают перед городовым, как воздух. Он еще различает офицеров, которым обязан отдавать честь, а прочие гражданские, если не бегут с ножом или топором, сливаются в общую массу. Монин честно признался, что не заметил никого.

С тем же вопросом Ванзаров обратился к другим городовым. Ермолаев, Пронин и Иванов признались, что бежали и не запомнили, кто там проходил мимо. А уж на другой стороне улиц и подавно.

– Там был прохожий в старинной шляпе, треугольной. Он вам, Пронин, должен был попасться на глаза. Вспомните…

Городовой честно поднатужился, но из этого ничего не вышло. Не было никакой старинной шляпы. И чего господин сыщик зря придумывает и проверяет для чего-то?

– А в черной плащ-накидке прохожий попадался?

Никто не видел. Только Иванову вроде бы показалось, что он заметил краем глаза нечто похожее, но утверждать наверняка не решился. Темно было, спешил, может, показалось. Или вовсе тень мелькнула.

Больше вопросов к постовым не имелось.

Ванзаров постучался к приставу и немного помедлил, чтобы тот успел запрыгнуть за стол. Тонкая щель незаметно виднелась в створках двери, пока шел допрос городовых. Пристав ответил: «Прошу вас, заходите», чем окончательно выдал себя.

Кабинет его не отличался от кабинетов всех сорока двух приставов столицы. Те же обязательные портреты императорской четы, градоначальника, министра внутренних дел. Вертикаль власти во всей своей парадной красе неумолимой тяжестью навалилась на пристава, не понимая, что на самом деле это она балансирует на его плечах. Стоит этим плечам ослабнуть, как вертикаль повалится в одну секунду, поймать не успеешь. Колосс империи, огромный и массивный, если присмотреться, стоял на скромных и незаметных человечках в темно-зеленых мундирах, полицейских приставах, и черных кафтанах городовых, которые держали в узде свои территории. При этом жалованье они получали скромное, служба без выходных и перспектив роста, поборы с лавочников и купцов были нормой. Полиция должна была стягивать обручем студенистую массу Российского государства. Если надорвать эти обручи, не останется ничего.

Ванзаров отогнал невесть откуда взявшееся видение. Даром пророчества он не обладал и обладать не желал: чиновнику сыска это ни к чему. Наверное, все-таки красная луна мутит, что бы там астрономы ни говорили.

– Узнали, что хотели? – спросил пристав, выходя из-за стола и предлагая Ванзарову устроиться за ним вместо него. Папку, что неудачно попалась на пути его бегства, он поднял непринужденно, как офицер, бережно следящий за порядком.

– О каждом человеке можно узнать многое, не спрашивая ни о чем, – ответил Ванзаров. – Явное расскажет о скрытом.

– Как же это? Научите премудрости, если не жалко… – сказал пристав, садясь напротив гостя и не зная, куда деть руки.

– Нужно овладеть несколькими несложными приемами.

– Опишите самый простой…

Времени терять не хотелось, но в глазах пристава мелькнул живой интерес. Нельзя затоптать огонек разума, когда он случайно вспыхивает в полиции.

– Это система практических наблюдений, которую я называю… – Ванзаров запнулся и поправился из скромности, – принято называть психологикой.

Такой зверь в прицел бывшему артиллеристу никогда не попадался. Он попросил рассказать подробней. Отказать в просьбе было совершенно невозможно.

– Человек живет в мире поступков, – сказал Ванзаров. – Самые главные поступки оставляют следы в его жизни, которые он часто не замечает. Эти следы почти всегда при нем, на виду в бытовых мелочах. Если внимательно наблюдать и замечать эти следы, легко сделать выводы, которые раскроют его характер, то есть индивидуальность. Но этого недостаточно. Причина любых совершаемых поступков всегда находится в рамках логики, причем достаточно простой. То есть все мы живем и действуем по единым законам, хотим мы этого или не хотим.

– Это законы из Уложения о наказаниях? – спросил пристав.

– В каком-то смысле… – ответил Ванзаров не сразу. – Главные причины куда проще. Это страх, жадность и зависть. Они составляют единую логику поступков каждого члена человеческого общества.

– Печально слышать… Нас учили высоким идеалам, этике, морали там всякой… Честь, в конце концов…

– Мораль – дело разума. Поэтому о ней так часто забывают. На самом деле человеком управляют совсем другие мотивы. Осознанно или неосознанно…

– Допустим, вы правы… – сказал пристав, пытаясь найти какие-то аргументы против столь примитивной правды. – И как это позволяет вам добиваться успехов в сыске?

– Чтобы узнать нечто скрытое, скажем, найти убийцу, – надо найти точку пересечения общих законов логики и конкретного человеческого характера. Для чего и нужна моя… то есть вообще психологика.

– Так просто? – Давыдов просто не мог в это поверить.

– Просто. Но простота требует опыта. У меня это заняло около восьми лет службы в полиции.

– Не сочтите за труд показать пример…

Увлекшись, Ванзаров допустил оплошность: конечно, пристав захочет убедиться, как это работает.

– Нужен подозреваемый и его дело… – попробовал отговориться он.

Такого под рукой не имелось. И тут пристава озарила блестящая идея.

– А давайте на мне! – радостно предложил он.

– Не стоит, Викентий Александрович, это ни к чему.

– Прошу вас! Так интересно. Ну, хоть маленький пример…

Еще можно было остановиться. Но Ванзаров останавливаться не умел.

– Скажем, про вас я узнал… – быстро осмотревшись, сказал он, – что вы пехотный офицер, вынуждены были уйти из строевой службы по любовному скандалу с поручиком, жена вас бросила, детей нет, служба в полиции опротивела… присматриваете дачу для тихой пенсии, до которой считаете дни и месяцы…

Давыдов понял, что над ним откровенно посмеялись. И поделом, не надо было лезть к господину из сыска с любопытством. Вот и получил по усам.

– Это не фокус, господин Ванзаров, все это есть в моем личном деле. Не стоило ради этого городить психологику… – залившись румянцем, проговорил он глухо и злобно. – А службу в полиции люблю всем сердцем.

– Мне нет нужды вас разыгрывать, – ответил Ванзаров. – Все на виду.

Пристав оглянулся, но ничего не нашел в своем кабинете такого, чтобы о нем можно было прочитать, как в открытой книге.

– Не понимаю… – пробормотал он. – Объяснитесь…

Ванзаров вздохнул: зря, не надо было в это ввязываться.

– Извольте… – проговорил он. – У вас тут штук пять армейских фотографий из полка и ни одного снимка штатным составом участка, какие так любят записные приставы. Почему? Тоскуете по армейской службе, не любите полицию? Почему вышли в отставку? Не ранены, не больны, получили хорошие рекомендации, иначе вас не взяли бы в приставы. Что остается? История со скандалом, что-то связанное с любовницей поручика. Почему с ним? У одной и той же фигуры на полковых фото в форме поручика затерто лицо, предположу, что он – виновник скандала… Почему вы пехотный офицер? Не ковыляете, как кавалерист, не глухой, как артиллерист. Бывших моряков в полиции не встречал… С женой проще. Вы носите кольцо на левой руке, но нигде нет фото жены или детей. Если бы она умерла, вы бы хранили о ней память. А так – она сделала вам больно, но вы до сих пор ее любите… Что про дачу… – Ванзаров не стал проводить логическую цепочку от «подарочков» и зацепился взглядом за журнал, – у вас подшивка «Дачного обозрения».

Пристав изучал тертую поверхность столика.

– Мне до пенсии осталось три года, – глухо проговорил он. – Прошу вас, не говорите никому… об этом…

Ванзарову стало искренне жаль в общем неплохого человека, который вынужден заниматься не своим делом, получать с купцов взятки и терпеть чиновников участка, презирая их в глубинах души. Обещать в таких случаях глупо, надо сменить тему.

– Допрос городовых мало что дал, как вы слышали, – все-таки не удержался он. – Уверен: убийцу они видели, но не заметили.

– Как это? – возмутился пристав. – Да я сейчас их…

– Не спешите, Викентий Александрович. Ваших подчиненных упрекнуть не в чем. Если городовому попадает обычный прохожий, ничем не примечательный, как он узнает, что это убийца? Все ведь так просто: немного самообладания и здравого смысла. Умный убийца не станет убегать сломя голову, крича и вырывая волосы. Он пойдет не торопясь, лениво и тихо, как и положено уставшему господину в поздний час. Ему даже не надо будет снимать черный плащ.

– Какой черный плащ?

– Убийца был одет в плащ-накидку, длинную, до самых ног, возможно, черного шелка.

– Это вы узнали? – поразился пристав. – Тоже психологика?

– Не могу ответить честно, а врать – увольте. Психологика тут ни при чем. Считайте, что это установленный факт. Добавлю: у него была треуголка.

– Генеральская, высокая?

– Нет, плоская, у нас в петровские времена в моду вошла. Рост убийцы примерно два аршина и девять вершков.

– Неужели свидетель сумел определить?

– Элементарная формула определения ребра треугольника или угловой высоты. Пятый класс гимназии. Надо рассчитать от уровня тротуара.

Пристав ничего не понял, что еще раз указывает на слабость обучения пехотных офицеров математике. А Ванзаров не стал вдаваться в детали, откуда был сделан замер.

– Может, и внешность его опишете?

– Тут все сложнее… – опять уклонился Ванзаров.

– И что это за маскарад?

– Важнее другой вопрос: зачем такой маскарад, чтобы убить двух фабричных пьяниц.

Пристав ждал ответа, но его не последовало.

– А за неимением выводов… – наконец проговорил Ванзаров, – замечу, что убийца изображал из себя brevi, насколько можно предположить.

– Кого? – вынужден был спросить пристав, давно не ощущая себя таким необразованным бревном.

– Наемный убийца Венецианской республики в недавнем, XVII веке.

– Проклятые макаронники… – с неожиданной яростью проговорил Давыдов. Причина столь сильной ненависти могла быть только в одном: жена его, как видно, бежала с южным красавцем… Еще раз пробовать силу психологики Ванзаров не рискнул. Он встал, чтобы покинуть гостеприимный участок.

– Господин Ванзаров, как вы поняли, что преступник умный? – Пристав был хмур.

– Разве такое убийство глупцу по силам?

– Да… Пожалуй… Вы правы… – Давыдов о чем-то задумался. – Как же мы тогда его…

– Наверняка своим людям вы дали распоряжение перерыть все кабаки и трактиры, – сказал Ванзаров. – Приказ верный. Будет очень полезно узнать поминутно: что, где и когда делали Комар и Рябчик. Убийцу так не найти, но потом это может пригодиться для его изобличения.

– А как можно его найти?

– Для этого не хватает логических звеньев.

– Тогда стоит ли гонять моих подчиненных?

– Стоит, Викентий Александрович. Вашим чиновникам все равно делать нечего, а так, быть может, улыбнется удача.

– Это какая же?

– Убийца мог следить за Комаром и Рябчиком, – ответил Ванзаров. – Вероятность мала, но не нулевая… И все же… Пусть ваши чиновники узнают про всех вчерашних посетителей трактиров, где пили Комар с Рябчиком.

– А если никого не найдут?

– Отрицательный результат будет засчитан в плюс…

Ванзаров простился, оставив пристава в раздавленных чувствах.

За последний час Давыдов словно нырнул из бани в ледянку и обратно. Давненько ему так не бодрили кровь в полиции. Он решил, что это дело стоит того, чтобы заняться им лично. Ну, хоть для того, чтобы доказать штатскому умнику, что пехотные офицеры кое-чего стоят. Даже если они носят мундир пристава и не знакомы с психологикой…

• 15 •

Военный человек в мирном городе страдает от отсутствия войны. Особенно если посчастливилось вернуться живым и невредимым. Мирная жизнь – это, конечно, превосходно, трамваи ездят, барышни прогуливаются, и вообще кофе можно попить, не прячась под бруствером окопа. Все вроде бы чудесно. Только скучно. Не хватает этого ни с чем не сравнимого чувства, когда живешь полной жизнью, потому что в любую секунду можешь умереть. Не хватает простых человеческих отношений, когда точно знаешь, кто рядом с тобой. Когда подлость невыгодна, потому что смертельно опасна в бою. А предательство искупается не извинением, а расстрелом. Такие мелочи придают войне особое обаяние, которое не заменить никакими мирными финтифлюшками.

Полковник Миллеров скучал ужасно. Приехав в столицу, чтобы отдохнуть от пятнадцатимесячной командировки, он вдруг обнаружил, что отдыхать ему вовсе не хочется. Имея на то полное право и все возможности, Миллеров не пользовался ничем.

Вместо того чтобы позволить себе лучшую гостиницу, «Европейскую» или «Эрмитаж», он снял скромную квартирку на окраине города. Питался в соседней кухмистерской, где подавали готовые обеды за пятьдесят копеек, офицерский мундир надевать права не имел, а дорогим портным предпочел магазин готового мужского платья, где ему кое-как подогнали по фигуре пиджак с брюками. Из развлечений Миллеров понимал только бильярд, но сколько можно гонять шары, да и двойной от борта быстро наскучит. Доступное женское общество его не сильно привлекало, а семья была далеко, в Киеве. Миллеров ни в чем не нуждался, имел все, что мог пожелать, от него требовалось просто пожить в столице неопределенное время, развлекаясь как будет угодно. Лишь бы был под рукой, а для любознательных господ найти простое и веское оправдание въевшемуся в кожу африканскому загару.

Привыкнув выполнять приказы, Миллеров честно исполнял все, что от него требовалось. Он бездельничал дни напролет и наконец так устал, что обрадовался бы самому захудалому артобстрелу, а стрекот станкового пулемета англичан стал бы лучшей музыкой.

Миллеров давно бы плюнул на все и вернулся к себе в Киев, чтобы в своем «садочку» под спелыми яблоками и наливными грушами радоваться дорогой жене и мечтать о любимой войне. Но он дал слово офицера. Это кандалы, которые так просто не скинешь. Надо было искать себе развлечение. И Миллеров нашел. Он стал представлять, что находится не в столице империи, а во фронтовом городке. Его задача: выискивать наилучшие позиции, определять направления возможной атаки и заранее предусматривать пути отступления. В общем, играть в штабную игру на местности, которой он занимался с большим успехом в армии буров. В городе задача оказалась куда интересней. Миллеров часами бродил по Петербургу, представляя, где лучше всего разместить батальоны, расставить артиллерийские батареи и пулеметные точки, по каким улицам лучше всего атаковать кавалерией, а на каких устраивать ловушки для неприятеля. Конкретного противника у этой войны не было.

Сначала Миллеров представлял, как бы он брал императорскую резиденцию в Зимнем дворце. Для этого не потребовалось бы много боевых групп. Для обеспечения решающего перевеса достаточно занять ключевые перекрестки вокруг Дворцовой площади, отрезать возможность подхода подкреплений по мостам, а главное – обеспечить превосходство артиллерии над местностью, используя для этого бастионы Петропавловской крепости, что смотрела на дворец с другой стороны реки Невы. Миллеров прикидывал, что, если штурмовым отрядам не удастся захватить крепость, придется вводить в Неву какой-нибудь небольшой крейсер, чтобы отрезать Зимний с воды. Идея эта показалась малореалистичной: где взять крейсер, когда у него под командой только отряды пехоты.

«Завоевав» дворец, Миллеров принялся рассчитывать, как бы подавил восстание возможного неприятеля. Для штаба неприятеля он выбрал крупное отдаленное здание на другом конце города. Ткнув почти наугад пальцем в карту, полковник попал в Смольный институт благородных девиц. Что ж, ничем не хуже любого другого. Расположение института было схоже с дворцом: около реки. Но брать его было несколько сложнее. Застройка тут куда реже, много пустых пространств. На той стороне Невы нет постоянного моста, да и кому он там нужен: на Охте начинались огороды и молочные фермы финских крестьян. Для захвата в кольцо сил потребуется больше, без артиллерии не обойтись. Но неразрешимых проблем Миллеров тут не видел. Если под рукой есть натренированные, верные отряды, невыполнимых задач вообще нет. И регулярная армия будет бессильна. Бурская война это наглядно показала.

Политических игр Миллеров не знал. Профессиональный штабист играл в войну, не думая о власти, государственном строе, абсолютной монархии и прочей ерунде. Но и эти игры были пройдены вдоль и поперек. От полной скуки он стал выдумывать, что послал сам себя разведчиком в глубокий тыл неприятеля. Теперь надо не только разведать местность будущего театра военных действий, но не попасться самому. Миллеров стал незаметно наблюдать за прохожими на улицах, но вел себя как неумелый конспиратор, кем, в сущности, и был. Эта игра дала неожиданный результат: Миллеров мог поклясться, что за ним следят.

Не умея вычислять филёров[8], обостренным чутьем военного он стал замечать одинаковые фигуры то на одном конце улицы, то на другом. Они настолько не интересовались Миллеровым, что в конце концов это стало подозрительным.

Петербург – город маленький, не чета просторам Южной Африки, но все же три раза за день засечь одних и тех же типов показалось странным. Проходив неделю, Миллеров установил свершившийся факт: за ним идет слежка. Любая его попытка поймать филеров или приблизиться к ним заканчивалась ничем. Загадочные личности растворялись в толпе или исчезали в проходных дворах. Проходил день, казалось, все закончено, и это была его ошибка. Но стоило так подумать, как полковник замечал новых личностей, что попадались в его игру. Кто они такие, зачем им понадобилось следить за мирным горожанином, отставным полковником, – было решительно не ясно. Все, кому положено, знали, что Миллеров вернулся в Россию. А всем прочим до этого и дела не должно быть.

Делать выводы или сообщать друзьям Миллеров постеснялся. Что о нем подумают: боевой полковник боится каких-то теней. Да и где? На улицах столицы. Чтобы не тревожить воображение, Миллеров решил завершить эту игру. Он благородно перестал обращать внимание на слежку. Хотя иногда, бросив случайный взгляд, убеждался: загадочные личности никуда не делись. Миллеров решил сделать вид, что к нему это категорически не относится.

• 16 •

Синьор Трезини окончательно убедился, что в этой стране не умеют веселиться. Где это видано в Европе, чтобы на два месяца были запрещены увеселительные балы? Что такого в этом Великом посту, что людям нельзя веселиться? Невозможно понять! Ладно, весну можно вычеркнуть. Очень хорошо. Может быть, другие сезоны дадут выручку? О нет! Летом вся публика выезжает на эти проклятые дачи, где дает самодеятельные спектакли и все прочее. Кажется – только греби монеты. Но не тут-то было. Публике лень, видите ли, возвращаться в город, чтоб взять приличные театральные костюмы! Они играют классику, даже великого Гольдони, в чем придется! В обносках! О боже! Хорошо, лето вычеркиваем. Быть может, осень? О нет, осенью они пребывают в дурном настроении, в тоске и капризах, никаких осенних балов! Да что же это! Вычеркиваем и осень. Но тогда зима – славное время, чтобы кружиться на балу, когда за окнами мороз?! Куда там! Один-два рождественских бала, а прочее время эти дикие люди катаются на санках, играют в снежки и устраивают святки, после которых голова раскалывается, как гнилой лимон. А все сбитень этот ужасный, от которого невозможно оторваться… Как тут вести дела? Кошмар!

Ошибка синьора Трезини была слишком серьезна. Получив небольшое наследство, он стал прикидывать, как бы его приумножить. А тут, как нарочно, подвернулся шанс за бесценок купить склад карнавальных костюмов. Но кому нужны карнавальные костюмы в Венеции? Синьор Трезини стал прикидывать, где бы открыть дело. И надо было случиться такому, что ему повстречался русский, который за бокал кьянти поведал, что Россия – веселая страна. Люди живут так весело, что только и делают, что вселятся. А в столице империи – тем более. Куда ни ступишь – веселье. Он так устал от веселья, что решил жить в тихой и скучной Италии… Синьор Трезини понял, что это шанс, который дает ему судьба…

Он приехал в Петербург и открыл салон маскарадных костюмов. Вывеска была отличной, и место выбрано замечательное – на Васильевском острове… Синьор Трезини принялся ждать, когда же к нему выстроится очередь из желающих арендовать венецианский костюм…

Прошло десять лет. Синьор Трезини был в долгах как в шелках, продать склад не мог, сколько ни пытался. И вернуться в Италию тоже не мог: климат теплый, но питаться одним солнцем было затруднительно. И тут синьор Трезини наконец догадался, что тот проклятый русский имел в виду что-то совсем другое, когда рассказывал про веселую жизнь. Синьор Трезини не совсем еще разгадал тайну. Но в одном уверился окончательно: эти русские не умеют веселиться…

Дверной колокольчик жалобно всхлипнул, и на пороге появился молодой человек среднего роста и крепкого сложения, самого ходового размера. Синьор Трезини взлетел из-за прилавка и выразил симпатию редкому клиенту. Любое его пожелание он готов был исполнить сию же минуту.

Молодой господин осмотрел ряды самых лучших костюмов и заметил, что они превосходного качества, в лучших традициях венецианских карнавалов. Сердце синьора Трезини радостно забилось. Наконец-то появился знаток, разбирающийся в тонкостях карнавальных костюмов. Он спросил, как обращаться к столь дивному клиенту. Ему назвали приятную фамилию, не такую русскую, какую синьор Трезини порой не мог выговорить, а почти итальянскую.

– О, синьор Ванзари! – в волнении проговорил он. – Чем я могу быть вам полезен?

– Я пока еще не решил, что выбрать. Быть может, у вас есть альбом?

Для такого клиента ничего не жалко! Синьор Трезини выложил на прилавок папку, в которой были собраны эскизы его коллекции. Господин листал ее с интересом, отпуская точные и верные замечания. Наконец ему попалась гравюра с классическим глухим плащом, tricorno и маской bauta, какой можно пугать детей: с вытянутым вперед острым подбородком, крючковатым носом и пустыми круглыми глазницами.

– Великолепно! – сказал синьор Ванзари, постукивая пальцем по рисунку. – Это то, что мне нужно. Могу взглянуть?

Синьор Трезини выразил глубочайшее сожаление: как раз этот костюм у него не так давно взяли. Но он немедленно подберет ничуть не хуже, с масками gatto, volto или с поистине ужасной Medico della Peste, какую так любят мужчины по причине ее ужасности.

– Как жалко, что меня опередили, – вздохнул синьор Ванзари. – Предполагаю, кто это был… Синьор Трезини, с вами можно посекретничать? – Он подмигнул.

О, как это было приятно! Синьор Трезини готов секретничать сколько угодно!

– Дело в том, что вскоре случится небольшая, сугубо мужская вечеринка. Мне крайне важно знать, кто под какой маской будет прятаться. Не могли бы описать моего друга?

Синьор Трезини шутливо погрозил пальцем: ох и хитрец, почти как настоящий венецианец. Конечно, он помнит редкого клиента, их так мало. Друг синьора Трезини был описан как мужчина среднего роста, немного сухощавый, спину держит прямо, как бывший военный, взгляд строгий, черты лица резкие, носит прямой пробор, волосы русые.

– Не может быть! – искренно поразился синьор Ванзари. – Вы шутите?

– Уверяю вас, это именно он!

– Я просто отказываюсь верить! Это не может быть! Его… не может быть в столице!

– Однако это был именно он, ваш друг!

– Отказываюсь верить, – заявил синьор Ванзари.

– Хотите, докажу вам? – спросил синьор Трезини.

Предложение было принято. Хозяин вытащил из конторки книгу учета и развернул к дорогому посетителю.

– Извольте взглянуть, синьор Ванзари, он расписался лично, – палец синьора Трезини указывал на жесткий, прямой росчерк: «г-н Вандам».

– Вы совершенно меня убедили, – сказал синьор Ванзари, стараясь запомнить почерк. – Полагаю, мой друг оставил вам в залог полную стоимость костюма?

– Ну, разумеется!

– Когда он собирался вернуть костюм?

– Точно даты не назвал, на днях… – ответил синьор Трезини. – Да вы и лучше меня знаете, когда у вас вечеринка!

Синьор Ванзари посмеялся над своей оплошностью, посмотрел на карманные часы и вдруг вспомнил, что чрезвычайно спешит, но сегодня вечером обязательно заглянет и выберет свой костюм. Непременно. Он поклонился и быстро исчез, оставив синьора Трезини в отличном настроении. Удача наконец вспомнила о нем. Владелец салона карнавальных костюмов прикинул, как сегодня заработает парочку монет. Такого приятного господина не грех было обобрать как следует.

• 17 •

Московский художественный театр, модный и молодой коллектив самодеятельных актеров, давал великопостные гастрольные представления уже два вечера. На первом был показан «Борис Годунов», принятый хорошо, но спокойно. На второй вечер давали «Вишневый сад». Спектакль, чрезвычайно успешный в Москве, петербургской публикой был встречен прохладно. Как и критиками. На третий вечер художественный руководитель театра, Константин Станиславский, подумывал заменить «Доктора Стокмана» чем-нибудь, что повысит интерес публики. Пьеска знаменитого норвежского драматурга была скучна, заумна и поднимала столь высокие моральные проблемы, что не каждый зритель их переживет. В Москве спектакль прошел незамеченным. Станиславский опасался, что гастроли могут совсем провалиться, если Петербург заскучает от норвежской зауми.

Беда пришла внезапно. Случилось то, чего никто не мог предполагать. Зал театра Корша, наполненный отборной публикой, профессурой, интеллигенцией и студентами, невероятным образом превратился в кипящий котел. Пьеса скучнейшая: провинциальный доктор борется против того, чтобы в их небольшом городке открыли дорогой курорт. Он считает, что источник воды не целебный, а опасный для здоровья. Его честность встречает ожесточенное сопротивление горожан и власти. Всем нужен этот курорт, чтобы разбогатеть, кроме доктора Стокмана. Моральная история была воспринята публикой как политический манифест. В каждой реплике доктора Стокмана увидели политический подтекст: протест против власти, ее лицемерия, жадности и продажности. Зрители услышали то, что так мечтали услышать публично. Говоренное миллион раз в дружеских кружках вдруг прозвучало публично.

Вспыхнула искра, из которой возгорелось пламя. Зал неистовствовал. Седовласые профессора вскакивали с мест и стоя устраивали овации безобидным репликам. Станиславский, игравший доктора Стокмана, безграничным успехом был напуган. И хоть каждое слово было согласовано с цензурой, но политическая манифестация, в которую превращался спектакль, даром не пройдет. Что делать, он решительно не знал. Отменять спектакль нельзя, дальше играть – страшно, а вымарывать что-то на ходу, так актеры перепутают, и выйдет страшный конфуз.

Публика, как нарочно, не думала утихать. Возбуждение нарастало. Когда доктор Стокман вернулся домой, побитый горожанами, и сказал: «Когда идешь отстаивать идеалы, нельзя надевать новый костюм», зал взорвался. Играть дальше было невозможно. Профессора и студенты били в ладоши и кричали от восторга. Овации продолжались около десяти минут. Напуганные такой бурной реакцией актеры кое-как доиграли до конца акта.

В антракте публика высыпала из зала, разгоряченная происшедшим. Слышались победные возгласы, будто только что свершилась долгожданная революция. Стоило лишь честным, умным, образованным и хорошим людям собраться вместе, объединиться и захотеть, чтобы ярмо продажного и ненавистного режима пало. Будто свобода далась в руки просто и чисто. Как и должно быть в теории. Фойе тетра бурлило, кто-то из интеллигенции плакал, что дожил до светлого часа.

Аполлон Григорьевич был не в своей тарелке. Он кряхтел, хмыкал и вертел сигаркой.

– Вот уж не думал… – наконец проговорил он, имея в виду, что вместо скуки высокого искусства случилось такое, за что следовало бы извиниться.

– Благодаря вам оказался свидетелем исторического события, – ответил Ванзаров.

– Прихлопнут теперь театрик, не иначе.

– Да, историю эту могут преподнести так, что головы поснимают. Хотя ничего крамольного не вижу. Наоборот – одна польза.

– Это какая же?

– Профессора скажут пару речей, студенты покричат, интеллигенция убедится, как важно стоять на страже моральных принципов, и все останется как прежде. Пар вышел, котел варит дальше.

Лебедев взглянул на друга с некоторым недоумением.

– Не поймешь вас, Ванзаров, когда шутите, а когда… – не договорил он.

– Мой совет: используйте психологику. – Ванзаров подмигнул.

– Ах, вот вы как! – Лебедев не нашел сил обидеться. – Тогда… не скажу вам о результатах экспертизы. Пока не выкурю сигарку…

– Буду страдать молча, – ответил Ванзаров.

Аполлон Григорьевич раздвинул спорящих господ, как тростинки, и удалился. Ванзарову захотелось оглянуться. Так бывает, когда кто-то долго и упрямо смотрит со стороны. Взгляд он заметил сразу. Его невозможно было не заметить. Он чуть поклонился. Ему кивком указали, что разрешают подойти. Пробравшись сквозь разгоряченные тела, он еще раз основательно поклонился, но руки ему не подали.

– Рад столь неожиданной и приятной встрече, госпожа Заварская, – сказал он.

– Ах, Ванзаров!.. Вы тоже здесь!.. Ну, как вам?!. Это превосходно!.. Блестяще!.. Триумф чести!.. Я не хотела вас видеть, но так и быть… В такой день все возможно! Какой подъем!.. Предпочитаю, чтобы ко мне обращались «пани Ирэна», – наконец сказала она, оборвав поток рваных фраз. Барышня находилась в той стадии нервного возбуждения, когда за языком было трудно уследить. Надо было говорить и говорить. – Сделайте мне комплимент!

Это было трудно. Ирэна, с горящими глазами, с румянцем на щеках, в модном платье, облегающем фигуру, и меховой пелеринке на плечах, словно светилась молодостью. Она была не просто очаровательна. Она была бесподобна. Слов не подобрать. Ванзаров несколько смутился.

– Вы удивительно похорошели, – пробормотал он, стараясь не смотреть на красоту, от которой глазам было больно.

– А, вы заметили! – вскричала она. – Наконец-то заметили, Ванзаров! Нет уже той девочки, что смотрела на вас с восторгом и обожанием! Наивной и глупой! Честной и открытой! Нет ее! Все! Вы все упустили, Ванзаров! Вы слепой, и поделом вам… – Ирэна уже плохо владела собой. Еще немного, и, пожалуй, щеку Ванзарова украсил бы след пощечины. Впрочем, маленький скандал потонул в море всеобщего возбуждения.

– Папа! Иди сюда! – закричала Ирэна, махая кому-то.

Ванзаров понял, что сейчас самое время удалиться, но ноги его упрямо приросли к ковру. Худшее только начиналось. Подошел невысокий господин в строгом костюме, седовласый и угрюмый, как и положено знаменитому профессору.

– Надо же, Ванзаров, – сказал он, окинув его взглядом и не подав руки. – Кто бы мог подумать: полицейский попал на торжество морали и справедливости. Это будет для всех вас уроком: берегитесь! Мы сила, когда мы вместе!

– Добрый вечер, профессор, искренно рад вас видеть, – обреченно ответил Ванзаров. Хуже всего, что Ирэна и не думала исчезать. Она держалась за локоть отца, наблюдая за его мучениями со мстительным интересом.

– А вот я не рад вас видеть! Нет, не рад! – повторил профессор Заварский, как припечатал. – Думаете, если прошло столько лет, я забыл о вашем предательстве? Нет, не забыл!

– Профессор… – попробовал вставить слово Ванзаров. Но ему не дали.

– Да, предательство! – вещал профессор. – Променять блестящую научную карьеру в университете под моим руководством. И на что? На служение преступному режиму самовластья? Какой позор! Вы бы уже написали диссертацию!

– Но я… – последовала еще одна робкая попытка. И она провалилась. Заварский был слишком разгорячен.

– Отныне прошу вас, нет – требую… – продолжал он вещать, – чтобы вы никогда не появлялись в моем доме и близко не приближались к моей дочери! Отныне я вычеркиваю вас, Ванзаров, из списка порядочных людей! И руки вам не подам! Пойдем, дорогая…

Подхватив дочь, профессор Заварский направился в самую гущу зрителей. Ирэна оглянулась. В лице ее не нашлось и капельки жалости. Оно горело жадным торжеством мести.

Дернув усы, Ванзаров подумал, что порой надо получать от жизни ушат ледяной воды, чтобы реальность не казалась столь понятной. В общем, не слишком зазнаваться. Лебедев вернулся очень вовремя. Пиджак его испускал редкий аромат сигарки, на который морщились даже взволнованные зрители.

– Это кто такая хорошенькая с вами была? – спросил он, подмигивая.

– Эхо из прошлого, – ответил Ванзаров, старательно отводя глаза.

– Очередная ошибка юности? – Порой Лебедев был невыносим.

– Ошибка, о какой начинаешь жалеть спустя много лет…

– И психологика не помогла?

Ванзаров посмотрел на друга с такой печалью, что Аполлон Григорьевич сразу пожалел о шутке. Как ни умел Ванзаров скрывать чувства, но сейчас он откровенно страдал.

– Ну, так я про порезы… – начал Лебедев, словно ничего не случилось.

– О, господин Лебедев! Надо же! – раздался возглас. – И Ванзаров тут! Не ожидал!

Откуда-то из толпы вынырнул господин, сияющий, как начищенный самовар. В обычной жизни его знали как завзятого театрала и автора смешного водевильчика «Облачко», что шел на Александрийской сцене. Мало кто мог предположить, что он руководит самой закрытой и самой влиятельной службой, борющейся с революционерами, – Особым отделом Департамента полиции. Охранку и жандармов знали и ненавидели все. Про Особый отдел слышали единицы даже в Департаменте полиции. Особый статус позволял им добиваться существенных успехов в борьбе с гидрой революции. Во всяком случае, господин Ратаев писал об этом в каждом отчете, что уходил на самый верх. Во всем остальном это был самый обаятельный, если не сказать – легкомысленный, господин. Особенно когда улыбался «старым знакомым».

Ванзаров пожал его руку, поглядывая на представительного мужчину огромного роста за спиной у Ратаева.

– Ах, господа! – всполошился Ратаев как светский человек. – Какой поразительный спектакль, вы не находите?

Ванзаров, которому достался вопрос, смог лишь выразить нечто неопределенное.

– Мне кажется, это поразительный успех. Скандальный, провокационный, но все же успех! – не унимался Ратаев. – Как вам кажется?

Лебедев обычно за словом в карман не лез, отчего хранил дипломатичное молчание. Как видно, лишнее слово с таким господином было чревато.

Ратаев оглянулся и махнул кому-то. К ним подошел господин огромного роста, сияющий здоровьем, с роскошными бакенбардами и усами, в чем-то удивительно смахивающий на Ноздрева, как его рисуют в классических гравюрах. Одет он был щегольски, уложенные волосы блестели. Гигант непринужденно поклонился.

– Господа, позвольте представить, если не знакомы: мой заместитель и во всем правая рука господин Гурович Михаил Иванович, – заявил Ратаев с таким восторгом, будто знакомил с восходящей звездой сцены. – Прошу любить и жаловать… А это гений криминалистики Аполлон Лебедев и толковый малый из сыскной Ванзаров…

Гурович поклонился и наградил присутствующих отменной улыбкой. Ванзаров ответил ему сдержанно. Он прекрасно знал, что это за человек. А Лебедев счел, что кивка будет вполне достаточно.

– Все делами заняты, Михаил Иванович, хлопочете на нашу общую пользу. – Ратаев улыбнулся собственной шутке. – Все успешно?

Последовал вежливый ответ, который можно было расценивать как напоминание, что при посторонних некоторые вопросы обсуждать не следует. Но Ратаев, кажется, этого не уловил. Он продолжал щебет о прекрасном.

Ванзаров оказался не готов к светскому разговору. А тут еще получил толчок в спину от пробегавшей группки студентов, не удержался и воткнулся в Гуровича, хотя и быстро отпрянул.

– Прошу простить за неловкость, – сказал он.

– Какие пустяки! – ответил Гурович, приятно улыбаясь.

– Ну, господа, что вы об этом думаете? – Ратаев показал на публику. – Получили бунт на ровном месте. И куда смотрела цензура? Как можно было пропустить пьесу, которая в оригинале называется «Враг народа»?! Только подумайте!

Ратаеву достаточно было, чтобы его внимательно слушали. Что Лебедев с Ванзаровым терпеливо исполнили. Высказав свое мнение о пьесе, ставшей вдруг возмутительной, Ратаев резко сменил тему.

– А что же это вы, чиновник для особых поручений сыска, держите контакты с врагами трона? – обратился он.

– Не понимаю, Леонид Александрович, что навело вас на подобную мысль, – ответил Ванзаров.

– Ну, конечно! А то вы не знаете, что профессор Заварский – отъявленный смутьян. Говорит, что думает. Но дочка у него хороша… Не так ли, Михаил Иванович?

Шутку начальника Гурович поддержал вежливой улыбкой.

– Что ж, господа, третий звонок, посмотрим, чем все это кончится. – Ратаев кивнул и направился к залу.

Гурович задержался на мгновение, чтобы лично отдать поклон Ванзарову. Как показалось.

– Хорош гусь… – проговорил Лебедев, когда господа особисты были далеко. – Слышал я, что этот Гурович отъявленный жулик, шулер и прощелыга. Чуть ли не вор и картежный шулер…

– Однако это не мешает ему руководить Особым отделом, – сказал Ванзаров. – Ратаев все больше в театрах время проводит. Так что там с нашими ранами?

Аполлон Григорьевич в который раз отметил, что его друга ничем не собьешь с намеченного курса.

– Раны проникающие, чистые, ровные, глубокие и одинаковые, – сказал он. – Несомненно: одно и то же оружие.

– Меня интересует тип холодного оружия.

– Тут пришлось навести кое-какие справки. Лезвие длинное, я бы сказал, чуть меньше метра, шириной сантиметров тридцать, не меньше. Это не нож, таких ножей не бывает. Скорее всего – меч. Но какой? Восточную экзотику исключаем. Быть может, бастрад или клеймора? Нет, не подходит… Спадон или спахта? Тоже скорее нет. Цвайхандер или эсток? Раны не соответствуют… Тогда что же?

Лебедев был чрезвычайно загадочен.

– Благодарю за лекцию по истории холодного оружия средневековой Европы, – сказал Ванзаров.

– Дерзите? Ну, тогда вообще ничего не узнаете…

– Комара и Рябчика убила скьявона, или венецианская шпага.

Аполлон Григорьевич повернулся и пошел в зал. Спина его кричала о нанесенной обиде. Ванзаров попробовал исправить промашку.

– Она подходит к вашему описанию ран… – говорил он, идя следом. Но это не помогло. Криминалист надулся основательно. Ему нанесли самую глубокую из обид: его открытие было не нужно. Такое нелегко пережить.

В темном зале они кое-как уселись на свои места, но Лебедев нарочно отстранился, навалившись плечом на соседа справа. Публика встретила начало последнего акта громовыми аплодисментами…

• 18 •

Больным полагались отдельные палаты. Но мест в отделении беспокойных пациентов не хватало, поэтому в одиночку помещали по двое, а то и по трое человек. Коля Апс не жаловался на неудобства. Когда к нему подселили соседа, он только обрадовался. Коля не мог обходиться без общения и страдал от одиночества. Новенький оказался грузным, немного рыхлым человеком со сложным характером. Попросив называть его Зюком, он сообщил на чистом русском языке, что предпочитает не употреблять язык «проклятых москалей». Коля предложил немецкий или французский, но Зюк так путал слова, что вынужден был вернуться к ненавистному русскому. Он казался угрюмой, таинственной личностью с огромной бородой и усами, будто нарочно отпущенными. На вопросы, чем он занимается, отвечал уклончиво, а когда узнал, что Апс – русский офицер, да к тому же воевал против Англии, прекратил всяческое общение. И потом целыми днями лежал на койке, отвернувшись лицом к стене. Словно его и не было вовсе.

Нового подселенца Коля встретил с надеждой и даже помог пристроить матерчатую раскладушку. Железной кровати места не нашлось. Надзиратель вместе с доктором Мазуркевичем притащили его глубокой ночью и уложили спать. Молодой человек был бледен, а под воздействием лекарств тих. Утром он проснулся и не сразу понял, где находится. Коля подробно рассказал ему, что это за отделение. Бояться совершенно нечего. Янек, так звали молодого человека, говорил с сильным польским акцентом. Зюк глянул на него исподлобья, но почти сразу потерял интерес. Коля осторожно, чтобы не обидеть, стал расспрашивать, кто он такой. Янек забился в угол палаты, словно почувствовав опасность, и отвечал односложно.

Николай не знал, чем помочь. Подали скудный завтрак, к которому Янек не притронулся. Его порцию Зюк запросто съел и отвалился к стене. В палате стояла тишина. Коля опять оказался в одиночестве. Чтобы хоть как-то убить тягучее время, он предложил Янеку посмотреть альбом, который у него имелся. Янек не сразу согласился, но выразил интерес. Наконец он подсел на кровать Апса и попросил альбом. Коля вынул большущую папку, в которой хранил литографии любимых картин.

Оказалось, что Янек неплохо разбирается в живописи. Многие картины ему были знакомы. Многих художников он знал, а те рисунки, что видел впервые, рассматривал внимательно, с видом знатока. Незаметно разговор между ними оживился. Апс любил живопись с настоящей страстью. И если б мог, собрал бы свою галерею не хуже Третьякова или Саввы Морозова. Но средств офицера хватало только на репродукции. Янек рассказал ему, что отец чуть не проклял его из-за картин. Но все равно он ни за что от них не откажется.

Толстая пачка репродукций подходила к концу. Все картины мира Коля собрать не мог, он держал только самые любимые. А ту, что мог рассматривать часами, строя о ней догадки, он держал в самом низу.

– Теперь, Янек, хочу показать вам картину моего сердца, картину-загадку, с которой я провел долгие часы в размышлениях, но так и не понял, в чем же ее секрет, – сказал Апс и перевернул предпоследний лист. Ему не хотелось пропустить первое впечатление, которое произведет на Янека его любимое полотно…

• 19 •

Катастрофа, которую ждали с восторгом и некоторым упоением, случилась.

Доктор Стокман, брошенный и преданный семьей и друзьями, остается единственным несгибаемым борцом за правду. Городские власти объявили его врагом народа и предложили убраться вон. В его доме побиты стекла, но он остается верен своим идеалам.

Окончание спектакля зал встретил стоя, устроив овацию на десять минут. Крики «браво» смешивались с возгласами политическими, что накаляло обстановку. Актеры, выйдя к рампе, кланялись испуганно, поглядывая за кулисы, где, им казалось, уже подстерегает наряд жандармов, чтобы арестовать и проводить в крепость невинных бунтовщиков. Впрочем, жандармы существовали только в разгоряченном воображении. Бледного Станиславского в гриме и костюме доктора Стокмана встретили истошным воплем, как вождя победившей армии.

Публика становилась неконтролируемой. Видя, что поклоны надо заканчивать, пока студенты не полезли громить декорации, Станиславский распорядился не открывать занавес, что немного остудило эмоции.

Толпа выплеснулась на улицу. Никто не стал расходиться, начался митинг. Уличные фонари скупо светили в темноте, лил мелкий дождь вперемешку с сырым снегом, дул пронизывающий ветер. Погода никого не остудила. Студенты, как и многие профессора, собрались в толпу, выкрикивая самые острые реплики спектакля. Разгоряченная масса скандировала: «Умными!.. Людьми!.. Не должны!.. Управлять!.. Подлецы!» Реплика доктора Стокмана оказалась политическим вызовом.

Полицейский надзиратель Мельников, дежуривший у театра Корша, после первого акта почуял беду, телефонировал полицеймейстеру, что публика ведет себя возмутительно, и запросил помощи. Вместо усиленной роты полиции к театру подтянулся казачий эскадрон. Казаки выстроились на Дворцовой площади, чтобы до Английской набережной, где находилось здание театра, добраться одним броском.

Надзиратель Мельников еще пытался остановить и успокоить толпу, умоляя разойтись миром и не доводить до греха, но его возгласы потонули в шуме толпы. Полицейский получил тычки в спину и в бок и был вынужден спасаться в фойе театра. Актеров попросили остаться в здании, чтобы не провоцировать толпу. Да и выходить было страшно.

Дальше случилось неизбежное. Казаки получили приказ разогнать митинг. Кто дал отмашку, осталось неизвестно. Но приказ спустил поводья. Конный отряд на всем скаку врубился в толпу, нагайки били по головам и плечам не разбирая, студент или седовласый профессор. В темноте началась паника, под вой и улюлюканье казаков люди метались между лошадьми, ища спасения. К счастью, шашки остались в ножнах. Лишь есаул грозно помахивал клинком, но только для острастки, рубить людей он не стал.

Лебедев исчез не прощаясь, сразу после финального занавеса. В проходе между креслами он невежливо протиснулся спиной к Ванзарову, словно незнакомец. Великий криминалист отличался детской обидчивостью ко всему, что касалось его работы. В этот раз обида его была глубока и основательна. Ночь, проведенная за исследованием трупов, оказывается, была никому не нужна. Нелегко такое простить. Ванзаров смирился с этим и согласился терпеть, пока не заслужит помилования. Впереди ожидали дня три сущего ада, не иначе. Он тоже собрался уйти, но это было не так просто. Удачный момент был упущен.

Студенты, сойдя с верхних ярусов в партер, закрыли собою все выходы. Протиснуться было невозможно. Ванзаров оказался во власти толпы. Оставалось только ждать, когда его вынесет на свободу. Кое-как, в страшной давке и криках, вырвав в гардеробе пальто, он был оттиснут на улицу. Путь был свободен, но Ванзаров видел, что заваривается, и счел за лучшее остаться. Все-таки он служил в полиции.

Казаки налетели слишком быстро. В такой ситуации махать зеленой книжечкой Департамента полиции бесполезно. Нагайка не разбирает правого и виноватого, студента и полицейского в штатском. Бьют всех, кто попадается под руку. Ванзаров пригнулся, защищая голову, и стал высматривать самый безопасный путь к отступлению. И тут среди мечущихся фигур он заметил женскую фигуру в меховой пелеринке.

Ирэна оказалась в самой гуще толпы, а ее отец, профессор Заварский, куда-то делся. Она осталась одна, несчастная, брошенная и напуганная. С правой стороны к ней несся казак, сметая все на своем пути, и она неминуемо должна была попасть под копыта его коня. Испуг в такой ситуации не дает человеку пошевелиться, даже если надо убегать со всех ног. Ванзаров бросился напрямик, не обращая внимания на опасность. Каким-то чудом проскочил наперерез другому казаку, получив по пояснице чувствительный удар. Он уже был в трех шагах от Ирэны, стоявшей, беспомощно озираясь, и должен был успеть раньше несущегося коня. Но его опередили.

К Ирэне метнулся какой-то мужчина, который в темноте казался темным пятном, подхватил ее, словно детскую куклу, и выдернул из-под копыт. Он успел заслонить ее от удара нагайки. Ирэна в его руках была покорной и безвольной. Мужчина нес ее, как ребенка, все дальше и дальше от опасности, от казаков, нагаек, пропавшего профессора Заварского, кричащих в ужасе людей и от Ванзарова. Она была в полной безопасности, в этом можно не сомневаться. Только Ванзарову было не легче. Некто совершил поступок благородный, без сомнения, но он украл его у Ванзарова. И так быстро, что исчез в темноте.

Митинг разогнали. Толпа рассеялась. В грязном снегу остались лежать тела. У кого-то кровь струилась по лицу, кто-то не мог встать на сломанную ногу, один не шевелился: в обезумевшей толпе слабого затопчут. Казаки поскакали по улицам разметать бегущих. К месту побоища подтягивались городовые, чтобы подобрать раненых. Их полагалось доставить в участок, там участковый доктор окажет первую помощь. А после составить протокол о нарушении общественного порядка.

Ванзаров уцелел. Рана была пустячная, йод – и никаких следов. Только вот в душе явилась ссадина, что мешала, бередила и не давала покоя. Излечить ее будет трудно, психологика тут не поможет.

Подбежал старший городовой Антипов, узнавший чиновника полиции, спросил, не будет ли каких распоряжений от «вашего благородия». Ванзаров дал одно указание: помочь кому возможно. Городовой козырнул и обещал сделать что возможно. Самому Ванзарову помочь было некому. Утешения бесполезны. Оставалось применить самое горькое из лекарств: писать отчеты, заполнять справки, подшивать дела.

Он отправился пешком в Управление сыскной полиции, чтобы взяться за стопку дел, отложенных на потом, и забыться рутиной.

• 20 •

От испуга Василий Автономович Макаров взялся за дело с таким проворством, будто вернулся в юность, когда пришел в полицию честным и наивным. Сразу после разноса, учиненного приставом Давыдовым, он направился в главное питейное заведение их участка – трактир Пенкина. Место это приличные люди обходили за версту, а все прочие неплохо проводили в нем время. Трактир имел право торговать крепкими напитками, а большего и не требовалось. Фабричные заходили сюда, чтобы оставить большую часть получки, кутнуть от души, устроить драку, расколошматить посуду и перевернуть столы. В общем, отдохнуть так, как душа требовала. Макарова в трактире знали отлично.

Встретить чиновника выбежал сам хозяин, выразив глубокое почтение Василию Автономовичу, однако не преминул намекнуть, что положенный день только через неделю. Макаров только отмахнулся, не о пустяках речь. Дело куда серьезней. Требует разговора обстоятельного. Пенкин предложил дорогому гостю сесть, кивнул половым, чтобы несли, что полагается под разговор: самовар, напитки, закуску и так, по мелочи, чтобы стол не пустовал. Макаров привычную суету решительно отверг, чем удивил хозяина. До сих пор чиновник был известен отличным аппетитом и умением приговорить графинчик не моргнув глазом. Как видно, дело нешуточное. Пенкин испытал неприятное чувство: будто пахнет горелым в доме, а где горит – непонятно.

Дальше случилось совсем невозможное. Макаров извлек из портфеля дорожную чернильницу, бумагу и перьевую ручку, вывел крупным правильным почерком слово «Показания» и потребовал созвать всех половых, что вчера обносили народ. Пенкин откровенно струхнул. Не то чтобы хозяин боялся разоблачения его делишек. Ну, разбавляет водку, ну, гнилье подкладывает в салаты, ну, мясо протухшее берет за бесценок на бойне, да разве это проступки? Все так живут. За что же тогда полиции подарочки носит? Чтоб не замечали чего не следует. А тут здрасте, приехали – «показания».

Хоть Пенкин боялся и не понимал, что происходит, но перечить не посмел. Вскоре половые топтались около стола. Василий Автономович принялся нудным протокольным голосом выпытывать у них: был ли вчера в заведении Иван Рябов, называемый Рябчиком, а также Петр Комаров, Комар то есть, а если были, то с кем пили, кто из гостей был, что делал, и вообще не заметил ли кто посторонних, подозрительных личностей.

Пенкин слушал внимательно. Быстрым умом жулика он понял, что к его заведению претензий нет. А это самое главное. Половые получили незаметный знак от хозяина ничего не скрывать и с чистой совестью принялись изливать чиновнику всю правду под протокол. Показания вышли лучше некуда, пристав будет доволен. Василий Автономович извел чуть не три листа.

В общем и целом выходило, что Рябчик и Комар провели вчерашний вечер в трактире. Пили каждый за своим столом, с компанией. Драк, мордобоя или прочих развлечений не случилось. Комар выпил изрядно, так что еле вышел на своих двоих. Рябчик выиграл в картишки что-то около пятидесяти рублей, жульничал, но половым дал чаевые правильные, они глаз на это и закрыли. Посторонних в трактире не было, за это половые ручались. Только постоянная публика, известная как свои пять пальцев. Никаких личностей, чтобы следили за Комаром или Рябчиком, не было наверняка. В чем половые собственноручно расписались.

Василий Автономович был удовлетворен вполне. Так что на посошок взял самовар чаю, полграфинчика водочки и закусочку, ничем себя не обидев. В участок он вернулся под вечер в отличном расположении духа. И не откладывая отправился к приставу, чтоб доложить о блестящем результате. С первого взгляда он понял, что Давыдов не в духе. Наверняка начальство переживает визит этого типа из сыскной. Василий Автономович пожелал доброго вечера и сообщил, что у него собраны важные сведения. Пристав сухо потребовал протокол. Пробежав листы, отшвырнул их на край стола.

– Что вы находите здесь важного, Макаров? – с раздражением спросил он. – Ради этих пустяков, и так известных, вы потратили целый день? Не забыли у Пенкина как следует выпить и закусить? Не посрамили свое прозвище Вася-Глотка? А то ведь репутацию надо поддерживать?!

– Так ведь я… – только и смог пробормотать Василий Автономович, оскорбленный подобным обращением. Да как это возможно, чтобы его, старейшего чиновника участка, таким вот образом…

Но пристав не дал оправдаться. Он спустил на Макарова всех собак, заодно вымещая утреннюю обиду. И так орал на чиновника, что было слышно в приемной части. Макарову было заявлено, что если он не возьмется за ум, о чем передать и другим, то вылетит из участка без пенсии быстрее пробки от шампанского. Пристав лично позаботится. Срок поставлен убийц найти, а не подсовывать ему бесполезные бумажки.

Чиновник выскочил из кабинета оглушенным. Вместо чая, каким думал себя побаловать под конец трудного дня, Василий Автономович трясущимися руками вытер пот и слезы, навернувшиеся на пропитые глаза. Он не смог никому душу излить. Чиновники, друзья его называемые, все как один нарочно были заняты писанием бумаг. В один миг от него отвернулись все. И бросили погибать. Василий Автономович испытал такой страх, будто и в самом деле оказался на улице без пенсии. С голоду не умрет, запасов хватит и внукам, но все равно неприятно.

Кое-как успокоившись и взяв себя в руки, Макаров собрал листы протокола и принялся за дело, какое умел по-настоящему: подшивать бумажки. Нитка с иголкой успокаивали. Он даже решил, что пристав покричит и забудет и все вернется на круги своя. Все они одной веревочкой связаны, веревочка крепкая, деваться ему некуда. Размышления его были прерваны внезапно. В участок ввалился дворник Терентьев, шатаясь и держась за сердце. Лицо его выражало ужас и отчаяние. Терентьев только хрипел и не мог произнести ни одного внятного слова. Макаров поманил его к себе. Терентьев, кое-как ковыляя, подобрался к столу чиновника. Василий Автономович втянул носом воздух: вроде от дворника не пахло, трезвый.

– Чего бузишь? – строго спросил он.

В ответ дворник издал звук, как из бочки с закисшей капустой.

– Иди-ка, Парфен, не до тебя сейчас…

Терентьев отчаянно замахал руками и сорвал шапку.

– Убили!.. – выдохнул он. – Убили… Меня… Убили… Призрак… Убили…

Из дворника вырвался тонкий и пронзительный бабий вой.

От неожиданности Василий Автономович выронил иголку себе в брюки.

А дворник не унимался…

• 21 •

Управление сыскной полиции опустело. Ушел даже Ивлев, который любил задерживаться подольше. Ванзаров сидел один среди пустых столов. За окном встала мутная и сырая ночь, упрятав в тучах кровавую луну. Он честно пытался заняться делами, которые успел запустить. И даже обмакнул ручку в чернила, но перо так и зависло над бумагами, пока не оставило кляксу на каком-то ходатайстве. Ванзаров даже не пытался вникнуть в содержание документа, который бессовестно испортил.

Бессмысленный и беспощадный разгон демонстрации из наивных и впечатлительных людей поразил неожиданно сильно. Он не питал иллюзий, сам служил в полиции и знал, что государственная машина, неповоротливая и ржавая, умеет только одно: давить. Ему было бесконечно жалко раненых и убитых. Про болевший копчик смешно и заикаться. Ванзаров не принимал насилия, явленного во всей мощи, но как противостоять ему, не знал. Дать накричаться, пока не разойдутся? Дальше толпа пошла бы громить витрины и бить городовых, первыми попадавших под народный гнев. Все это было невыносимо глупо и не влезало ни в какие границы психологики.

Когда подобное происходило где-то далеко и Ванзаров узнавал о нем из газетных заметок, это было неприятно и тревожно, но не более. Впервые лично попав в водоворот страшных событий, он ощутил, какой заряд ненависти таится в народе. В студентах, в профессуре, в казаках, топтавших лошадьми упавших и беззащитных людей. А дальше виднелась огромная и пока молчаливая масса фабричных и заводских рабочих, толпы лавочников, приказчиков, мастеровых. А за ними – вовсе безбрежное море крестьян. Если они встанут? Ненависть закипала в народе. Пока она выплескивалась у самых говорливых и образованных. Но дальше…

Цензура сколько угодно может вымарывать опасные реплики из пьес и книжек. Когда захотят выразить протест, подойдет любой повод. Колосс Министерства внутренних дел с охранкой, корпусом жандармов, Особым отделом и Департаментом полиции гоняются за кучкой революционеров-бомбистов и не замечают, что законопослушные граждане в один миг могут взорваться, как пороховая бочка. Пишутся горы докладов, но на самом деле весь аппарат полиции не в состоянии предотвратить ничего. В лучшем случае – разогнать малочисленную демонстрацию интеллигенции. А если к ним присоединится народ, который безмолвствует? Что тогда сможет полиция?

Ванзаров заметил, что посадил еще одну кляксу, и убрал ручку от греха подальше. Чистые листы соблазняли взять и прямо сейчас положить на них прошение об отставке. И будь что будет. Зачем искать убийцу с венецианской шпагой, когда такое происходит на улицах? Некто нацепил черный плащ с треуголкой, зарезал двух фабричных и думает, что его не поймают? Думает, что останется безнаказанным, потому что умнее и хитрее всех? Нет такого призрака, который уйдет от сыскной полиции. Его дело изобличить и поймать убийцу. Что бы ни происходило вокруг… В этом Ванзаров нашел твердое основание, на которое смог теперь опереться. Если не под силу спасти всю страну, он может спасти чьи-то жизни. Знать бы только чьи…

Он развернул последнюю из записок, оставленную братом. Всего Борис Георгиевич прислал их за день три. Ему передали, что брат к тому же не меньше раз телефонировал. И что старшему неймется? Записка была краткой: «Срочно найди меня». Звучит как приказ. Ванзаров отложил листок. Может быть, в самом деле что-то случилось? Матушка тогда бы дала знать. А какие могут быть неприятности у перспективного чиновника? Не в карты же проигрался…

Ванзаров понял, что не в силах заставить себя заниматься бумажками, и легонько отпихнул стопку. Он прикинул, что брат сейчас наверняка уже дома, можно заглянуть, выслушать жалобу, заодно заслужить семейный ужин. Мысль показалась не так уж и плоха. Горячий сытный ужин был необходим ему в такой день. Ванзаров встал из-за стола, чтобы покинуть опустевшее здание управления.

В приемную заглянул чиновник Перкельев, оставленный на дежурстве.

– О, Родион Георгиевич, какое счастье, что вы еще не ушли! – обрадовался он.

– Вы полагаете, это можно назвать счастьем?

– Там телефонируют, просят лично вас.

– Благодарю за честь, мой присутственный день окончен, я ведь всего лишь чиновник, – ответил Ванзаров, натягивая пальто. – Скажите: ушел, не застали.

– Как хотите, – согласился Перкельев. – Лично господин Лебедев телефонирует…

Ванзаров мысленно попрощался с ужином в семейном кругу.

– Как удачно, что поймали меня на пороге. Господину Лебедеву нельзя отказать. Иначе рискуешь попасть в список его врагов. Чего я вам, Перкельев, не пожелаю.

Ящик дежурного телефона располагался прямо по коридору, в приемной начальника сыскной полиции статского советника Михаила Фроловича Чулицкого. Он в этот час давно сидел дома. С такими подчиненными Михаил Фролович мог спокойно предаваться отдыху. Они все сделают…

• 22 •

Этажи доходного дома в Безыменском переулке отражали вертикаль общества, как в перевернутом зеркале. На втором этаже располагались квартиры самых обеспеченных господ. Над ними, на третьем, жила публика попроще: чиновники и инженеры. На четвертом этаже квартиры сдавались по комнатам рабочим высокой квалификации, фабричным мастерам и приказчикам. Обычно к десяти вечера окна светились только на втором этаже, где господам не надо было утруждать себя ранним подъемом. Сегодня дом был встревоженным ульем: мелькали огоньки свечей и керосинок. Жильцы выглядывали в окна, но рассматривать было нечего. На улице виднелись мерлушковые шапки городовых, топтавшихся у парадных дверей.

Показывать зеленую книжечку не пришлось. На посту стоял Монин, господина из сыска он узнал бы в полной темноте. Ванзаров кивнул городовому и был допущен внутрь. Пройти по лестнице было решительно невозможно. На первом пролете плотной толпой теснились чиновники участка. Глубоко несчастный Василий Автономович Макаров вытирал лицо и затылок, взволнованно озираясь, словно ища прощения за совершенное злодеяние. Но его муки совести ровно ни у кого не вызвали интереса. Все внимание приковал к себе Лебедев, нависший над головами собравшихся, словно статуя возмездия. Сигарка его беззастенчиво светилась огоньком, великий криминалист то и дело выпускал облако дыма, которое, взмыв к потолку, медленно и неотвратимо опускалось на головы чиновников. Господа жмурились, кашляли, но терпели. Василий Автономович Макаров утирал слезы, не сносив рьяного табака. Только пристав Давыдов держался молодцом. Не пасовал, не прятался от дыма, как не кланялся бы в атаке вражеским пулям, а строго и твердо стоял в уголке, заложив руки за спину.

У лестницы суетился прыщавый господин в байковом халате. Он старательно вставал на цыпочки, тянул шею и крутил головой, словно это помогло бы заглянуть за спины полиции. Городовой Иванов мрачно посматривал на него, как на собачонку, которую давно следовало выставить вон. Сильно надоел ему этот вздыхающий и бормочущий субъект. Господин в халате тихонько причитал: «Ай, что наделали!» и «Ой, что творится!», иногда добавляя: «Да как же это возможно!», но вопросы эти оставались без ответа.

– Господин домовладелец… – скорее определил, чем спросил Ванзаров.

– Да, я Кукин… – затараторил господин, запахивая халат.

– Что случилось?

– И-и-и… такое натворили! – И Кукин в отчаянии махнул рукой, словно гнал приставучую муху. – Как жить дальше? Как квартиры сдавать?..

Совет Ванзаров дать не успел. Лебедев заметил его и рыкнул собравшимся расступиться. Что было проделано удивительно быстро. Раскрылась свободная лестница, чиновники трогательно выстроились по стеночке. Ванзаров в три прыжка одолел лестничный пролет, на ходу приветственно кивая приставу. Он зашел на площадку, выложенную кафелем, и замер, чтобы не сделать лишнего шага. Лебедев пыхнул сигаркой и жестом пригласил не стесняться и делать что вздумается.

На лестничную клетку выходило две двери. Одна была распахнута. Около нее, выставив ноги в носках, лежал мужчина. Брюки от смокинга и белоснежная сорочка, затянутая у шеи бабочкой, сидели на нем с щегольским изяществом. Лицо с застывшими глазами и раскрытым ртом было спокойно. Кудри, какие не взять никакой расческой, чернели густой копной. Крепкий орлиный нос выдавался вперед, но тонкие модные усы усмиряли его. У мужчины был отличный загар. Лежал он прямо – похоже, упал плашмя. Только на левой груди виднелась ровная красная полоска, будто кто-то чиркнул бордовыми чернилами.

Рассмотрев его, Ванзаров обернулся к приставу.

– Около восьми в участок прибежал дворник… – не дожидаясь вопроса, сказал Давыдов. – Глаза выпучены, еле слова связать может. Кричит: «Убили». Мы прибыли… А он тут лежит…

– Установили… – только начал Ванзаров.

– Князь Вачнадзе Багратион Шалвович, – поторопился пристав. – Прибыл в столицу месяц назад, снял квартиру, паспорт в порядке… Судя по записи в домовой книге, был в длительном путешествии за границей… Домовладелец говорит, что князь заплатил вперед за три месяца… Когда мы прибыли, старались ничего не трогать, пока искали господина Лебедева, потом вас найти не могли…

– Благодарю, Викентий Александрович, вы сделали что могли.

– Да что я… – Пристав вздохнул. – Опять зарезали?

– Это мы установим чуть позже… – Ванзаров извинился и придвинулся к Лебедеву.

Криминалист наградил его не только дымом, но и равнодушием.

– Аполлон Григорьевич… – начал Ванзаров сдержанно.

– Ладно, так и быть, прощаю, – сообщили ему величаво. – Сердце у меня доброе, отходчивое. Это я приказал вас найти любой ценой.

– Неужели? – изумился Ванзаров как можно более натурально. – А как же наше пари?

– Пари в криминальных романах хороши, а тут дело серьезное. Да и была бы охота лишаться табака. – Порой Аполлон Григорьевич бывал чрезвычайно наивен. Или умело делал вид.

– Полагаете – венецианская шпага?

– Желаете, чтобы я при всех в теле покопался…

– Не будем ставить опыт над беззащитными участковыми.

– Да, пристав нынче тих и покорен. Видать, понимает, что теперь без вас не обойтись…

– Да что я, вот без вас – как без глаз, – сказал Ванзаров, скромно потупившись.

Лебедев затушил сигару о перила и метнул ее в сторону дверей, чтобы поддержать статус ужасного и невоспитанного злодея. Сигара удачно приземлилась на затылок домовладельца, отчего тот испуганно вскрикнул. Терпение городового Иванова лопнуло, и он выставил пострадавшего во всех смыслах за дверь. На поднятое возмущение Лебедев и глазом не повел.

– Тело лежит примерно с семи вечера, – сказал он.

– А соседи…

– В ближайшей квартире уехали до выходных, на прочие этажи поднимаются по черной лестнице. Домовладелец, крохобор, держит народ в ежовых рукавицах.

– Дворник?

– Оставил следы сапог…

– А-а…

– Еще следы были. – Лебедев не давал и рта раскрыть. – Но их тщательно затерли. На кафельной плитке остались лишь разводы. Причем в квартире тоже затерли.

Ванзаров терпеливо ждал.

– Отчего не спрашиваете? – поинтересовался Аполлон Григорьевич.

– Боюсь помешать вам, но чем затерли?

– Следы чем затерли? Раз это так важно для психологики?.. Между дверями лежала рогожка. Ею прошлись по коридору, комнате и лестничной площадке, а потом грубо скомкали и бросили в угол. Мне кажется, это существенная деталь для психологического портрета убийцы и логики его поступков…

Лебедев хоть и говорил вполголоса, но торжество его нельзя было скрыть.

Ванзаров согласно кивнул.

– Это чрезвычайно важная деталь… – Он резко повернулся к приставу. – Где дворник?

– В участке сидит, – ответил Давыдов. – Говорит, ноги его в этом доме не будет.

– Чем он так напуган?

– Не могу знать… Некогда было допросить.

Лебедев, казалось, немного сбит с толку.

– А чем так важна рогожка? – спросил он. – Я с нее отпечатков пальцев никогда не сниму, даже если будете упрашивать. Метод перспективный, но пока еще сырой. Как и сама рогожка…

– Мне не нужны отпечатки пальцев, – сказал Ванзаров. – Куда важнее…

Внизу послышался шум. Двое господ крепкого сложения, одинаковые с виду, в серых пальто, отставили в сторону городового Монина и бесцеремонно распихали чиновников, пропуская вперед гиганта, занявшего всю лестницу. Легко взбежав по ступенькам, он не счел нужным заметить пристава, но уставился на Ванзарова.

– И вы здесь? – спросил он, добродушно улыбаясь. – Вот это приятный сюрприз! – И протянул руку.

Ванзаров ответил на рукопожатие.

– Я здесь случайно… – начал он.

– Тем лучше! Тем лучше! – заявил Гурович. – На шваль из участка и рассчитывать нечего. Все равно бы вам передал…

Пристав побледнел. По напряжению его плеч можно было догадаться, что за спиной он прячет туго сжатые кулаки.

– Позвольте узнать, по какому праву вы тут распоряжаетесь? – проговорил он глухо и сдержанно. – Кто вам разрешил?.. Кто вы такой, чтобы…

Гурович повернулся к нему вполоборота, глядя сверху вниз.

– Ротмистр Давыдов, занимайтесь участком и не лезьте куда не следует.

– Вы кто такой? Да как вы смеете!.. – проговорил Давыдов, плохо владея собой и чувствуя, как бешенство, то самое, что разрушило его военную карьеру, овладевает им вновь. Губы его побелели. Он смотрел не мигая на вызывающую ухмылку Гуровича. По всем статьям, это были неравные соперники. Пристав рисковал не только наделать глупостей, но и остаться без пенсии. Двое одинаковых мужчин в серых пальто держались на изготовку.

Ванзаров шагнул к приставу, заслоняя собой Гуровича, и быстро что-то шепнул на ухо. Давыдов моргнул и как-то сразу весь сдулся, словно из него выпустили разгоряченный пар. Он обмяк и стоял, опустив голову. Чиновники с откровенным интересом наблюдали, как неизвестный, но, судя по всему, чрезвычайно важный господин устроил их начальнику отменную взбучку. Такого представления видеть им не приходилось.

– Прошу простить… – пробормотал пристав, но честь упрямо не отдал.

– Пустяки, ротмистр. – Отличное настроение не покидало Гуровича. – С этой минуты следствие ведет лично господин Ванзаров… Родион Георгиевич, слышал, вы обладаете каким-то волшебным методом. Может, дадите демонстрацию? Что здесь произошло?

– Никакого волшебства, – ответил Ванзаров. – На основании фактов, какие собрал господин Лебедев, я только делают выводы. Не более.

– Прошу вас! Умоляю!

– Убийство произошло около семи вечера. Убийца позвонил. Князь открыл дверь и вышел, после чего получил удар в грудь каким-то колющим предметом. Упал на площадке. Убийца ушел незамеченным.

– Чем закололи красавца? – спросил Гурович, взглянув на Лебедева.

– Требуется долгая и тщательная экспертиза, на месте сказать невозможно, – скромно ответил Аполлон Григорьевич, державшийся чрезвычайно тихо. – Вероятно, какой-то нож…

– Что творится! Проклятые революционеры… – возмутился Гурович.

– А почему думаете, что это революционеры? – спросил Ванзаров.

– Кто же еще может убить грузинского князя?!

– В таком случае этим делом лучше заняться охранке. Или вам…

– Нет, Родион Георгиевич! – Он наградил его одной из милейших улыбок. – Сыскная полиция с этим справится. Не так ли?

– Сделаю, что смогу…

Гурович кивнул и, не говоря ни слова, прошел в квартиру. Двое в сером закрыли собой проход. Вернулся он чрезвычайно скоро, вытирая руки большим платком.

– Будете делать осмотр квартиры, не удивляйтесь, что сейф опечатан, – сказал он. – Это я опечатал. Там могут храниться документы, не предназначенные для посторонних глаз. Печать не трогать.

– Разумеется, – согласился Ванзаров.

– Когда найдете ключи от сейфа – передадите лично мне в руки. Жду вас завтра у себя с докладом, в десять утра. – Гурович благосклонно кивнул Лебедеву и улыбнулся приставу. – Доброго всем вечера, господа…

Он удалился с серыми агентами так же быстро, как и появился.

– Отлично у них поставлена работа, – сказал Лебедев, изображая равнодушие. – Вот что значит класс…

Пристав тронул Ванзарова за локоть.

– Благодарю вас, – сказал он тихо. – Вы спасли меня от… от позора. Я ваш должник.

– Не о чем говорить, Викентий Александрович. Занимайтесь протоколом, обязательно нужны снимки. А мы с господином Лебедевым осмотрим квартиру убитого…

– Нечего там искать, – резко заявил Аполлон Григорьевич. – Я уже все осмотрел. Только время зря терять. А ключи от сейфа у него в левом кармане.

Ванзаров подошел к телу и встал на колени, наклонившись до самой плитки. Пристав невольно переглянулся с Лебедевым.

– Что-то обронили? – спросил криминалист.

Изучив карман, Ванзаров протянул два пальца и выудил ключ за бороздку. Это был некрупный, но сложный в конструкции предмет. Бороздки и язычки создавали хитроумный рельеф, который потребовал бы от медвежатника большого опыта. Важную улику Ванзаров бережно вернул назад. Подойдя к Лебедеву, он что-то шепнул ему на ухо.

– С удовольствием! – заявил криминалист.

У входных дверей послышались возня и шум, будто от борьбы.

– Да пропустите же! – потребовал резкий, командный голос.

– О, еще гости, – обрадовался Лебедев. – Вот что значит отсутствие развлечений в столице…

Действительно, по лестнице, минуя чиновников, поднялся невысокий коренастый господин в скромном пальто и шляпе. Он так резво вбежал, что пристав не успел помешать ему. Заметив лежащее тело, незнакомец повел себя крайне сдержанно. Он не стал кричать, падать в обморок или иначе выказывать эмоции, а только нахмурился и снял шляпу. Светлые волосы были уложены в идеальный пробор. А цвет кожи отличался отменным загаром.

– Так… – только проговорил он.

– Прошу покинуть место преступления, – раздраженно заявил Давыдов, которому надоело, что кто ни попадя лезет в дело участка. – Городовой, почему пропустил? – крикнул он раздраженно.

– Я не буду мешать полиции исполнять свой долг, – сказал он. – Мне необходимо взять из сейфа документы. После чего я удалюсь.

– Вы кто такой? – закричал пристав, уже не владея собой. – Я спрашиваю: кто вы такой?

Его окинули спокойным взглядом без тени страха и почтения к форме полиции.

– Ротмистр Ендрихин, – сказал он и добавил: – В отставке.

– Так какого ж вы… – начал было Давыдов, но, взглянув на Ванзарова, нашел в себе силы сдержаться. – Это категорически невозможно. Идет следствие. Ничего трогать нельзя. К тому же сейф только что опечатан. И я не позволю срывать печать. Даже если мне потребуется стрелять… – Решимость пристава была нешуточной. На ротмистра в штатском она не произвела никакого впечатления.

– Кем опечатан? – спросил он.

– Особым отделом, – сказал Ванзаров.

Ендрихин посмотрел на него, будто что-то припоминая.

– Я знаю вас… – проговорил он.

– Не имею чести…

– Ванзаров? Я прав? Очень хорошо… Могу просить вас уделить мне несколько минут?

– Наши желания совпадают, – согласился Ванзаров. – Если не боитесь ночной сырости, можем пройтись.

Этого Ендрихин точно не боялся.

• 23 •

Янек схватился за голову и кричал надрывным, истошным воплем. Зюк бросил на него ленивый взгляд, пробормотал что-то в усы и снова отвернулся к стене. Николай растерялся, но только на мгновение. Он схватил обезумевшего юношу в охапку, прижал к себе и попытался удержать, чтобы тот не причинил себе вреда. Янек заходился криком, не слышал дружеских утешений и не замечал похлопываний по спине.

Дверь палаты, запиравшейся на ключ, распахнулась. Вошел надзиратель и врач Мазуркевич. Янека приняли из рук Николая, уложили на койку, дали успокоительные капли. Его пришлось удерживать вдвоем, пока постепенно истерика не стала слабеть. Янек тяжело всхлипывал, дышал с трудом, задыхался, но успокаивался. Наконец он закрыл глаза и забылся. Николай обещал присматривать за ним. Замок щелкнул, оставив затихшую палату под надежным запором.

Николай тихонько пересел на свою кровать и занялся альбомом. Дорогие для него репродукции валялись на полу. Янек случайно ударил по альбому, листы разлетелись стайкой и упали как придется. Он терпел, когда доктор и надзиратель топтали их, оставляя на них следы и надрывая тонкую бумагу. Он понимал, что жизнь человека дороже рисунков. Только теперь следовало все привести в строгий порядок. Порядок обязан соблюдаться неукоснительно. Каждая картина должна находиться там, где ей и положено. Николай нашел в поверженной кипе ту картину, с которой должна начинаться экспозиция. Это был морской пейзаж, от которого веяло свежим ветром и свободой. Свобода – это главное в жизни человека. Ее начинаешь ценить, когда теряешь. Николай это хорошо знал. Даже здесь у него невозможно отнять свободу, пока с ним его картины.

Порядок приходил быстро. Многие картины следовало только выровнять, они и так были в правильной очередности. Вскоре на полу не осталось ни одного листа. Николай заботливо подровнял их по срезам. Теперь надо еще раз проверить, все ли на месте. Он бережно, как хрупкий папирус, стал перелистывать репродукции. Дошел до последней и только теперь заметил, что одной репродукции не было. Она исчезла.

Николай отдал себе приказ не впадать в панику и проверить еще раз хорошенько. Он проверил. Но листа, того самого главного, который был с ним столько времени, не оказалось. Его просто не было. Николай ощутил, как холод пробирается по шее. Нет, нельзя, только не сейчас. Куда мог пропасть лист? Он бережно отложил альбом и опустился на пол. Он должен найти сам, не просить же Зюка, будут только насмешки. И надзиратель не мог унести. Лист здесь, только спрятался. Николай опустился на колени и заглянул под кровать. В темноте и пыли что-то белело. Он протянул руку и вытащил драгоценный рисунок.

Среди лап корявых деревьев восходила молодая луна. Два одиноких путника остановились, чтобы посмотреть на ее восход. Луна, таинственная и загадочная, сияла белым светом, который манил и притягивал. Но больше всего волновала загадка этих двоих в черных плащах и треугольных шляпах. Кто они? Почему смотрят на луну? Чего ждут? Что за тайна привела их сюда в глухой час ночи?

Николай мог бесконечно думать над этой тайной. Только долго нельзя смотреть на эту картину. А то начинало казаться…

Он убрал лист в самую глубину папки, туда, где ему самое место, и закрыл альбом, тщательно завязав тесемки. Так и подмывало еще раз взглянуть на картину. В палате было спокойно. Янек спал беззвучно, Зюк привычно бубнил про то, как они со всеми поквитаются, когда придет час. Николай подумал, что ничего дурного в картине быть не может. Он уже потянулся к альбому, как вдруг вспомнил, что Янек, так хорошо с ним говоривший, превратился в кричащий комок нервов, когда… Нет никаких сомнений: он как раз показал Янеку свою любимую картину и хотел рассказать о ее загадке. Так неужели… На всякий случай Николай решил не прикасаться сегодня к альбому.

• 24 •

– Откуда вы меня знаете?

Городовой Монин старательно демонстрировал спину, делая вид, что его интересует сугубо происходящее на лестнице, а до прочего и дела нет. Темнота мешала детали, ветер и колючий дождь лезли в глаза. Но эти мелочи не могли скрыть главного. Человек, стоявший напротив Ванзарова, был опасен. В нем ощущалась особая власть и сила.

– Мне говорили о вас, – последовал слишком обтекаемый ответ.

– И дали описание столь подробное, что вы узнали меня среди нескольких похожих штатских лиц? – заметил Ванзаров.

– У меня хорошее воображение.

– И меткий глаз.

Ендрихин насторожился.

– О чем вы?

– Позвольте небольшой эксперимент. Если я, не зная вас, кое-что расскажу о вашей биографии, то смогу рассчитывать на честный ответ?

– Буду рад опробовать на себе ваш метод…

– В таком случае… – Ванзаров выдержал некоторую паузу. – Вы вернулись в столицу примерно три месяца назад, когда кончилась ваша командировка в Африку, где вы, в частности, применяли свои навыки стрелка-снайпера в войне буров…

– На этом достаточно, – сказал Ендрихин. – Вижу, что вы редкий специалист, Родион Георгиевич. В командировке я трудился репортером, так сказать…

– Репортерское прошлое толкнуло вас изучить мое личное дело в Департаменте полиции?

– Вы задаете слишком прямые вопросы, господин чиновник.

– Благодарю за исчерпывающий ответ, – сказал Ванзаров.

Его внимательно, даже слишком внимательно изучили. И темнота не мешала.

– Могу говорить с вами откровенно? – спросил Ендрихин.

– Для этого и мерзнем.

– В таком случае вы, наверно, поняли, что князь – мой боевой товарищ, тоже доброволец бурской войны. Его убийство – это вызов всем нам. Князь был нашим общим другом. Если хотите – легендой добровольческих отрядов. Его любили даже враги… И мне нужна ваша помощь.

– Я найду убийцу, не сомневайтесь, – сказал Ванзаров.

– Благодарю. Мне необходимо забрать кое-что из сейфа. Это важно для всех нас, добровольцев.

– Тогда вам придется ответить на несколько вопросов.

– Это плата? – строго спросил Ендрихин.

– Нет, дружеская услуга.

Не без некоторых колебаний ему позволили задавать вопросы. И Ванзаров спросил:

– Почему вы опасались за князя?

– Но как вы… – Ендрихин осекся. – Князь не пришел на условленную встречу…

– Встреча в публичном месте, скажем, на спектакле «Доктор Стокман». Кстати, как вы спаслись от казаков?

– Вы не могли меня заметить!

– Нет, не мог, – согласился Ванзаров. – На князе смокинг, на вас тоже. А на вашем новом пальто отчего-то косой след через плечо, как от нагайки. В сумме, нынешним вечером это можно было получить только в театре Корша. Чего вы боялись?

– Вы уверены, что хотите это знать?

Ванзаров не стал убеждать в очевидном.

– Хорошо, это ваш выбор. Появление добровольцев, вернувшихся с войны, в некоторых кругах вызывает недовольство. От нас многие хотели бы избавиться.

– Но ваши друзья не дают свершиться такой несправедливости.

– Именно так.

– Стало быть, убийство князя говорит, что ваши враги перешли к активным действиям.

– Это слишком поспешный вывод, – глухо ответил Ендрихин.

– Понимаю, вам не хочется в это верить, хотя вы и готовились к подобному. Только как быть с двумя убитыми фабричными?

Ендрихин выразил полное непонимание вопроса, и Ванзаров быстро сменил тему:

– С кем князь сегодня встречался?

– Он посещал одного нашего товарища в больнице Святого Николая… Не все возвращаются с войны с крепким сознанием.

– Как зовут вашего товарища?

– Николай Апс… Но не станете же вы…

Ванзаров заверил, что и в мыслях не было беспокоить больного.

– Князь должен был сегодня в театре отчитаться вам о визите к Апсу. Не так ли? – спросил он. – Что он должен был передать больному?

– Пустяки, корзину фруктов из Южной Африки, – ответил Ендрихин. – Достаточно вопросов. Так как быть с сейфом?

– К сожалению, моей власти недостаточно, чтобы снять печать, – заметил Ванзаров. – И власти пристава тоже недостаточно. Как бы мы ни хотели помочь благородным бурским воинам.

– Вот как? А кто опечатал сейф?

– У меня нет права разглашать подобную информацию.

– А, я понял… – сказал Ендрихин и тихонько назвал одну фамилию. Ванзарову оставалось только дать понять, что его догадка верна.

– Тогда мы поступим по-другому… Позвольте спросить, как вы узнали, что я… Про меткую стрельбу?

– Когда вы смотрите на человека, то сначала расширяются ваши зрачки, а потом вы немного прищуриваетесь. Как если бы оценивали расстояние до дальней цели.

– Надо же… Не замечал. Благодарю, что сказали…

– Господин ротмистр, когда соберетесь вскрывать сейф, позовите меня. Жутко любопытно знать, что там хранилось, – сказал Ванзаров. – Вдруг найдутся фрукты из Южной Африки. А пока прошу заглянуть завтра ко мне в Управление сыска после полудня.

Ендрихин непременно обещал явиться, символически отдал честь и как-то слишком быстро растаял в темноте. Словно призрак, а не человек в пальто.

• 25 •

Парфен Терентьев находился под неусыпным взором городового Рагулина, оставленного за всех в участке. В другой день дворник такому обстоятельству был бы не рад. Чего хорошего, когда на тебя зыркает постовой? И так околоточный всю душу вынимает: кто живет, с кем живет, какими делами занимается. Так еще городовой норовит свою власть показать. Хорошо, что у них в Нарвской части строгости помягче. Вон, знакомый дворник, что служит в доме на Невском проспекте, рассказывал, какие там порядки заведены. Чуть не в каждую бумажку рылом тычут. А тут ничего, жить можно…

Только сегодня Парфен старался держаться как можно ближе к полицейским. После пережитого ему в горло и водка шла. А ведь предложили из казенных запасов[9], для успокоения души. Но Парфен отказался. Сидел в участке и ждал, пока за ним домовладелец Кукин не явится, а он ему требование закатит: дескать, после всего, что он со страху чуть разума не лишился, добавить к жалованью рубль, не меньше. Надо пользоваться моментом.

Время было позднее, и дворник справедливо полагал, что Кукин сломается и прибежит его упрашивать. Но вместо жадного хозяина в участок влетел господин, при виде которого городовой встал, отдал честь и отошел в сторонку. Дворник смекнул, что барин непростой, но виду не показал. Парфен и не таких на своем веку провел за нос.

А молодой, по мнению дворника, господин сел напротив него, осмотрел его внимательно, будто ощупал, и вдруг шлепнул ладонью по колену.

– Вот что, Терентьев, время позднее, мне с тобой душевные разговоры разводить сил нет, – сказал он. – Рассказывай, что видел, и иди себе с миром.

– А вы кто такой будете? – поинтересовался Парфен, валяя дурака. Все он прекрасно понял.

– Сыскная полиция, – последовал ответ, такой неприятный, будто ножом по стеклу поскребли. – Если будешь мне тут ваньку валять, предупреждаю: убийца будет охотиться и за тобой. Я не смогу тебя защитить. Я жду…

Парфен прикинул, что барин-то шутить не будет. Но какая ему выгода – вот так взять и все вывалить? Испугался-то натуральным образом…

– Так, это, и передать не могу, какого страху натерпелся… – с жалобным вздохом проговорил он.

– Да какой там страх, – ответил Ванзаров. – Больше неожиданность. Ну, наткнулся на человека в черном плаще и черной треуголке, ну, вместо лица у него черное пятно. Что тут такого?

Вот тебе и жалованье на рубль выросло! Натерпелся страху – считай, задаром.

– Откуда знаешь? – мрачно спросил Парфен, с расстройства забыв о чинопочитании.

– Призрак из квартиры князя выходил? – словно не слыша, спросил Ванзаров.

– Так ведь я, как тело приметил… Тут он, значит, на меня и дунул… А холод от него такой, что мороз по коже пробирает…

– Значит, из квартиры не выходил. Кого еще видел? Соседа? Гостя?

Одного призрака – что же, мало? Да Парфену теперь, может, по ночам ходить боязно. Водка в горло не лезет.

– Только это, кошмар этот…

– Ну, раз только одного призрака видел, иди домой и ничего не бойся, – сказал Ванзаров, вставая.

– Как – домой? – опешил Парфен. Хотел про рубль спросить, но постеснялся.

– Иди-иди. Там тебя домовладелец разыскивает, обещает, как я слышал, выгнать в шею. Ты же убийцу в дом пустил.

– Да как же такое возможно! – Парфен подхватил шапку. Тут уж не рубль, место теплое спасать надо.

– Я за тебя словечко замолвлю. Только при одном условии…

Парфен был готов такому доброму барину что хочешь сделать. Только бы домовладелец сжалился. Куда ему идти-то.

– Вспоминай, хорошо вспоминай: к князю в гости приходил господин, ростом с меня, пальто новое, шляпа чистая, спина прямая, как у офицера. Смотрит строго, будто приказ отдает. Сегодня во сколько он приходил?

Парфен задумался. Крепко задумался. Как для себя.

– Не было такого, – наконец сказал он.

– А не врешь?

– Да что вы, господин хороший, разве можно?.. Вот вам и все скажут: Парфен – честная душа! – Дворник смахнул слезинку.

Ванзаров сказал, что поверил, и обещал приструнить Кукина, если тот посмеет выкинуть Пафена на улицу. А вот добавку к жалованью обещать не стал. Все равно дворник решил, что человек он хороший. Из полиции – а хороший. И так, значит, бывает…

• 26 •

У парадной маячила тень. Издалека было ясно, что это означает. Конец дня обещал выдаться нелегким. Опережая неизбежные события, Ванзаров быстро подошел к призраку, сжал в захвате и приподнял над землей. Этот прием классической борьбы заканчивался броском противника через себя. Кидать в темноте перспективного дипломата в весеннюю лужу было неприлично. Хотя так и подмывало. Поборов искушение, Ванзаров поставил тело аккуратно на место и заявил, что рад, счастлив, и все прочее, видеть драгоценного братца. Вот уж не ожидал!

Борис Георгиевич промерз до ледяной ярости.

– Где ты был? – спросил он глухо, как привидение. Только у привидений не бывает насморка.

– Да так, задержался. – Ванзаров показал легкомысленный жест. – С приставом в картишки перекинулся, потом бильярд, потом к актрискам заглянул. А что делать: жизнь холостая, надо себя развлекать…

– Прекрати паясничать. Ты получал мои сообщения?

– Что-то такое припоминаю… Точно: ты телефонировал в сыск!

Старший брат отчаянно чихнул. Родственные чувства взяли верх, Ванзаров пригласил несчастного в дом. Там он проявил себя как исключительно гостеприимный хозяин: предложил холодной водицы, самовар все равно ставить долго и некому, из еды плесневелый кусок сыра. В общем, ужин холостяка. Но Борис Георгиевич не опустился до мелких пикировок, на которые у него не было сил. Снять пальто в этом «сарае», как он называл квартирку брата, он не счел нужным. Так и сидел в шарфе и шляпе.

– Так что за тревога, мой мудрый старший братец? – спросил Ванзаров, когда веселье стало угасать.

Ему протянули два листка, сложенных пополам, и потребовали ознакомиться. Машинописный список состоял из четырех десятков фамилий. Ванзаров прочитал раз и еще раз. Это был небольшой сюрприз.

– Что дальше? – спросил он.

– Ты знаешь, что только крайние обстоятельства заставили обратиться к тебе, – сказал Борис Георгиевич, жалобно сопя. – Прошу, окажи мне услугу, хотя бы в счет тех бесконечных просьб, которыми ты меня донимал.

Ванзаров мог бы по пальцам пересчитать разы, когда ему приходилось просить брата об услуге. Наведение справок в обход обычного распорядка – вот вся его помощь.

– Что именно я должен сделать? Выслать из столицы? Заточить на каторгу? Или просто попросить знакомых разбойников зарезать их тихонько?

По молчанию дипломата стало ясно, что ни от одного из этих вариантов он не готов отказаться. Кровавый и беспощадный народ эти дипломаты, все войны в мире от них.

– На твое усмотрение, – глухо ответил Борис Георгиевич, который уже не мог дышать носом.

– Иными словами… – Ванзаров взял первый лист. – Министерство иностранных дел в твоем лице предлагает мне, скромному сотруднику полиции, избавиться от добровольцев, проливавших кровь на полях Южной Африки. Да и какие люди! Князь Багратион Вачнадзе – номер один. Далее: ротмистр Ендрихин, полковник Миллеров, поручик Александрович и так далее. Неужели твой босс, министр Ламсдорф, жаждет крови честных офицеров? Ведь эти люди боролись против Англии. Неужели он провел сепаратные переговоры с посланником британской короны сэром Чарльзом Скоттом?

Старший брат подскочил не хуже кота, которому прищемили хвост. Он замахал и зашикал так яростно, будто за стенкой жила не семья приказчика Дурова, а агенты охранки.

– Как… Ты… Что… Тихо!.. Ш-ш-ш! – повторял дипломат, выведенный из равновесия. Стоило тратить силы на шутки, когда логика дала такой эффект.

– Ты хочешь узнать, откуда я знаю? – спросил Ванзаров. – Это очевидно. Список напечатан латиницей, верхний край листа отрезан, но хвостик эмблемы разобрать можно. Что это? Гербовый лист британского посольства. Как он оказался у тебя? Скорее всего, ты не шпион – слабоват для этой почетной работенки. Остается одно: получил от своего шефа, графа Ламсдорфа. Дальше все очевидно. Хотите обменять наших добровольцев на выгодный союз с Англией?

Борис Георгиевич вырвал лист и прошипел, что очень жалеет о своей слабости, пусть лучше его выгонят со службы, чем он будет унижаться.

– Пожалуй, я смогу тебе помочь, – сказал Ванзаров без тени иронии, и старший брат сразу это отметил. – Только мне нужны от тебя кое-какие сведения.

– Ну, изволь, если это не…

– Нет, секреты министерства меня не волнуют. О них можно прочитать в газетах. Расскажи мне, братец, кто такой ротмистр Ендрихин? Я про него кое-что слышал. Что ты о нем знаешь?

Этот вопрос – бальзам на истерзанную душу Бориса Георгиевича. Старший брат гордился своим умением узнавать всё и про всех. Он жадно собирал слухи, сплетни и прочую болтовню о чиновниках. Зачем ему нужен был весь этот мусор, он и сам не знал. Но страсть к пикантным подробностям чужой жизни была сильнее логики. Про Ендрихина он тоже был осведомлен. Борис Георгиевич шепотом сообщил, что ротмистр далеко не так прост, как кажется. У него огромные связи и влиятельные друзья. Он вхож в самые высокие кабинеты. После возвращения из Африки за все заслуги ему сулят чуть ли не место заведующего Особым отделом. Ратаев надоел своей театральщиной и бестолковостью, нужен молодой, энергичный специалист. Как видно, миссия Ендрихина у буров была весьма специфичной. Подробности неизвестны. У него отличная репутация, почти нет черных пятен. Он отличается дисциплиной и отчаянной храбростью, за что заслужил кличку Вандам в честь бесстрашного наполеоновского генерала.

– Ты просто кладезь знаний, – сказал Ванзаров, выслушав монолог. – Наша картотека детская забава в сравнении с тобой.

Брат отмахнулся от комплимента, ему польстившего, и спросил, может ли он надеяться на помощь. Ванзаров заверил, что надеяться он может, без сомнений. Только нужно список переписать. Борис Георгиевич уперся и отказался даже выпускать листки из своих рук. Сыскная полиция и так должна знать всех добровольцев. Он только попросил поторопиться. Международная политика не ждет.

Как только за надеждой русской дипломатии закрылась дверь, Ванзаров быстро записал фамилии из списка, насколько позволила фотографическая память. Кое-какие имена расплылись, но главные, подчеркнутые в оригинале красными чернилами, были занесены на лист. Вот только Комара и Рябчика среди них не было.

• 27 •

Важные государственные учреждения обозначали свое присутствие скромно. Рядом с парадным подъездом министерства стоял швейцар в шинели с гербовыми пуговицами и армейским околышем на фуражке. Он открывал дверь перед посетителями, что считалось более чем достаточным. Вешать таблички с двуглавым орлом и многословным описанием никому бы и в голову не пришло. Как-то само собой разумелось, что столичные жители и так знают, где располагается здание Министерства внутренних дел, а где – просвещения. Каждый извозчик помнил, что в военное министерство надо везти на Английский проспект, к дому со львами, в корпус жандармов – на Кирочную улицу, в Департамент полиции – на Фонтанку, в охранку – так это на Мойку, дом 12. Только полицейские участки вешали на дверь вывеску с номером и частью, чтобы граждане не перепутали 3-й участок Казанской части со 2-м Спасской.

Учреждение, в которое Ванзарову надлежало явиться, не имело ни швейцара, ни вывески. И хоть располагалось в соседнем с Департаментом полиции домом, снаружи выглядело обычно. На первом этаже располагались адвокатская контора и магазин готового платья. Чтобы попасть куда следует, надо было войти во двор, подняться по черной лестнице на третий этаж и там позвонить в неприметную дверь, как будто квартиры. Гостя внимательно изучали в глазок и, если считали нужным, впускали. Ванзарову открыл один из вчерашних господ в серых костюмах. Ему молча указали на вешалку и направили прямо из прихожей.

Внутри Особый отдел оказался просторным, с широким коридором и высокими окнами, выходящими на Фонтанку. Здесь не было обычного приемного отделения и столов чиновников. Ряд одинаковых дверей уходил за поворот, в какие-то чрезвычайно секретные глубины. Что было за ними, знать не полагалось. Серый господин постучал в третью по счету дверь. Приятный голос разрешил войти. Молчаливым жестом Ванзарову дозволили самому открыть дверь.

Гурович, как всегда в великолепном настроении, вышел из-за стола и оказал радушный прием гостю.

– Приятно иметь дело с пунктуальными людьми, – сказал он, поглядывая на каминные часы, возвышавшиеся над хилой этажеркой.

– Экзамен сдан? – спросил Ванзаров, садясь на предложенный стул. Ему хватило доли секунды, чтобы осмотреть незнакомую комнату. В отличие от других кабинетов, что так любили устраивать себе чиновники, получившие теплое место, этот напоминал скорее келью монаха. Ни фотографий на стенах, ни вазочек или безделушек. Только наглухо закрытые шкафы, за которыми проглядывали безликие подшивные папки. Рабочий стол самый скромный, на нем ничего лишнего, даже случайной бумажки, письменный прибор очень простой, хуже, чем на телеграфе. Вместо кресел – тертые венские стулья. Кабинет был настолько безликий, что узнать о привычках или вкусах его хозяина было почти невозможно. Почти. Для психологики не было глухих зон. Кое-что Ванзаров приметил, но пока оставил это в самом дальнем ящичке копившихся наблюдений.

Гурович на вопрос не ответил, но кивком показал, что оценил проницательность. Пригласив Ванзарова, он случайно забыл сказать, куда именно ему приходить. Если гость нашел дорогу, значит, ему известно то, что недоступно рядовым сотрудникам Министерства внутренних дел.

– Тогда сразу к делу, – сказал он, садясь перед своим столом, чтобы быть с гостем на равных. – Уверен, вчерашний вечер не был потрачен зря. Что удалось разузнать?

– Составлен портрет убийцы, – ответил Ванзаров.

– Это очень хорошо. Поделитесь…

– Некий субъект примерно моего роста, одет в черный плащ, черную шляпу tricorno, вместо лица черная пустота. Похож на призрака.

– Прекрасно, – сказал Гурович как ни в чем не бывало. – Чем же он убил?

– Заключения криминалистический экспертизы еще нет. Могу сделать предположение: и в этот раз была использована венецианская шпага скьявона.

– Значит, шпага и призрак… Родион Георгиевич, я сам шутить люблю, но другим не дам. Вы что, разыграть меня решили?

– Только чистые факты. Что касается шпаги, то именно таким оружием вчера были убиты двое фабричных…

– Это те двое на Обводном? – Как видно, Гурович тоже читал «Листок».

Ванзаров подтвердил догадку.

– В черном плаще и шляпе нет ничего мистического, – продолжил он. – Шелковый плащ можно скомкать и бросить в шляпу, а саму шляпу без труда спрятать под мышкой любого пальто. Превращение из призрака в прохожего займет от силы десять секунд.

– А черная пустота вместо лица?

– Простейшая черная ткань, подшитая к шляпе. Венецианские bravi[10] использовали это так же часто, как наши лихие людишки кистень или обух. Удобно прятать лицо.

Гурович в задумчивости кивнул.

– Хитро и просто, – согласился он. – А куда девать шпагу?

– В ножнах, в темноте, она неотличима от трости, – ответил Ванзаров. – У этих шпаг гарда некрупная, повернуть ее к себе – ни один городовой не разберет, на что там опирается незаметный господин – оружие или трость.

– Вы меня пугаете, Ванзаров, говорите так, будто сами… видели убийцу.

От этой чести пришлось отказаться. Ванзаров ждал неприятного вопроса о психологике, о которой наверняка был осведомлен Гурович. Вместо этого хозяин кабинета подошел к окну, выходящему во двор, отодвинул занавеску и быстро глянул наружу.

– Как думаете искать убийцу?

– Для этого мне надо знать, что заставило вас опечатать сейф, – ответил Ванзаров.

– Вы не боитесь прямых вопросов, – сказал Гурович, возвращаясь к гостю. – Что ж, обстоятельства требуют посвятить вас в некоторые детали… Князь Вачнадзе был одной из самых ярких фигур среди наших добровольцев в бурской войне. Его авторитет и уважение товарищей были непререкаемы. Такой человек мог стать во главе чего угодно, если бы захотел…

– Вы имеете в виду мятеж?

– Что-то вроде этого… К счастью, князь был предан царю и монархии. Поэтому говорить о таких вещах было бы абсурдом.

– Но кто-то думал иначе, – поторопился Ванзаров и пожалел, что не уследил за языком. Гурович уставился на него пристально.

– Мне кажется, что вы знаете несколько больше, чем пытаетесь убедить меня, – наконец сказал он, когда взгляд не смог разжечь Ванзарова и даже дымка от него не пошло.

– Я сделал логичный вывод из ваших слов и самой ситуации. Если убит знаменитый доброволец, значит, кто-то сильно недолюбливает героев бурской войны. Насколько я понимаю, личных мотивов для убийства тут нет и быть не может…

Гурович обдумал его слова. Он не нашел в этом чистом и открытом лице даже тени хитрости, разве только небольшую тень от усов. Но она была не в счет.

– Родион Георгиевич, мне надо найти убийцу во что бы то ни стало, – сказал он, возвращаясь за стол и чиркая ручкой по клочку бумаги. – Вы видели вчера у театра Корша, что творится. Народ – как пороховая бочка, только свечку поднеси. А с князем… тут завязано слишком много интересов, о которых лучше не знать. Просто найдите убийцу. А если вдруг каким-то чудом разыщете лиц, стоящих за этим, я сделаю вам столь лестное предложение, от которого даже вы не сможете отказаться… – И Гурович протянул листок.

В левом верхнем углу чернел вензель градоначальства Санкт-Петербурга. Рядом с ним заглавными буквами стояло: «ПРИКАЗ». Машинописный текст под заголовком сообщал, что чиновник выполняет задание особой важности. Требуется исполнять его распоряжения. В пустой строчке свежими чернилами была вписана фамилия «Ванзаров Р.Г.». Приказ был за личной подписью градоначальника, генерал-лейтенанта Клейгельса Николая Васильевича. Документ открывал в столице любую дверь. Как ключ-отмычка.

Ванзаров не спешил принять такую честь. Неограниченная власть – как горячий пирожок: съесть хочется, но горло обжигает. Слишком многим пришлось бы заплатить за такие широкие возможности.

– Это излишне. Полномочий сыскной полиции вполне достаточно, чтобы найти убийцу, – заметил Ванзаров.

– Необходимо раскрыть это убийство в кратчайший срок. Без проволочек и согласований. Для того и даю эту бумажку вам. Как крайнее средство. Все просто и логично, – настаивал Гурович.

Не нашлось аргументов, чтобы ему отказать. Пересилив себя, Ванзаров принял опасный листок.

– Только для вашего сведения: я вызвал из Москвы летучий отряд Меншикова. Можете на него рассчитывать, если потребуются подкрепление и грубая сила.

– Надеюсь, грубая сила не понадобится, – ответил Ванзаров.

– Почему?

– Логика и психология куда страшнее.

Эта мысль настолько понравилась Гуровичу, что он обещал записать ее для себя. Поглядев на часы, он напомнил Ванзарову, что ждет любых известий. Чем скорее – тем лучше.

– Обратную дорогу, надеюсь, найдете. Раз нашли путь сюда, – добавил он и подмигнул. И хотя лицо Гуровича, как всегда, озаряла улыбка, послышалось в шутке нечто другое: «Оставь надежду всяк сюда вошедший». Впрочем, так могло показаться.

• 28 •

Трактир в этот час пустовал. «Трансвааль» собрался по тревоге в пустом зале. Только что новость стала известна всем. За столом затянулось молчание. Никто не решался начать. Миллеров уставился в скатерть, ритмично отбивая указательным пальцем по столу. Александрович старался не выказать эмоций, что могло быть расценено как слабость. Наконец Ендрихин решился.

– Это моя вина, господа, – сказал он. – Только моя. Я не оценил решительности вероятного противника.

– Противника? – Миллеров взглянул на него. – Противник на поле боя. А тут какие-то тени. Мы даже толком не знаем, кто за нами охотится. И охотятся ли вообще… Чувствуешь себя чем-то вроде hostis publicus[11], без вины виноватым.

– Вы что-то знаете, полковник?

Миллеров смутился. Рассказывать о глупой слежке в такой момент было, по его мнению, исключительно неуместно. Чушь, да и только.

– Это просто фигура речи, – не слишком уверенно сказал он.

– Господа, если вы что-то замечали вокруг себя, прошу сказать об этом не таясь, – потребовал Ендрихин.

Александрович только плечами пожал: ничего такого. А Миллеров отделался невнятным бормотанием. Ендрихин видел, что полковник врет, врет неумело, но донимать расспросами не стал.

– С Апсом что-нибудь вышло? – спросил Александрович.

Ендрихин вынужден был признать: похвастаться нечем.

– Но мы будем стараться еще и еще, – добавил он.

– Кто же это… того… – Миллеров, привыкший к войне и смертям, не мог произнести простое слово, так казалось ему невероятным произошедшее, – нашего дорогого князя? Он же был как солнце, рядом с ним было так легко…

– Следствие ведет чиновник сыскной полиции, толковый малый.

Александрович скривился, как от прокисшего молока.

– В сыскной полиции есть толковые малые? Да вы шутите, ротмистр…

– Он найдет убийцу, нет сомнений, – сказал Ендрихин. – Я к нему еще раньше присматривался…

– Это все чудесно, но сидеть вот так и лить слезы по погибшему товарищу не в наших традициях. – Александрович вызывающе посмотрел на старших офицеров. – Господа, давайте действовать…

– Что именно вы предлагаете? – спросил Ендрихин.

– Поднять наших, перевернуть город вверх дном и найти убийцу князя…

– А кого именно прикажете искать? И что конкретно переворачивать?

Простые вопросы заставили разгоряченного поручика немного остыть. Он еще выдвигал идеи, которые Ендрихин с легкостью отвергал, пока окончательно не разбил. Миллеров не вмешивался, следя за проигранной битвой младшего офицера.

– Нельзя действовать лобовой атакой, – закончил спор Ендрихин. – Вы отлично помните, чем это заканчивается: горы трупов и переход инициативы к противнику. Надо действовать умнее.

– Как? – наконец подал голос Миллеров. – Научите, ротмистр.

– Во-первых, мы не будем заниматься тем, что не умеем. Сыск – не наша профессия, – ответил он. – Надо применить особое оружие.

– Я предпочитаю станковый пулемет, – сказал Александрович. – Очень эффективное оружие.

– Следует проверить все гостиницы… – продолжил Ендрихин. – Возможно, попадется кто-то из старых знакомых по Южной Африке… Там были персонажи с неуемным гонором и жаждой мести.

Миллеров кивнул.

– Это разумное предложение. И вполне конкретное. Кому поручить?

– Моя пятерка возьмется, – сказал Александрович.

Предложение было принято. Ендрихин уточнил, как проводить наблюдение и с каких гостиниц начать. Поручик обещал исполнить все с особой точностью: никто не проскользнет. Хоть пусть бороду приклеит.

Оставалось последнее. Ендрихин разлил из графинчика в граненые рюмки и встал. Миллеров с Александровичем поднялись за ним. Долгих слов не требовалось. Все и так знали, что у каждого на душе.

– Светлая память тебе, дорогой наш друг, князь Багратиони… – еле слышно произнес Ендрихин. Его услышали. Они выпили не чокаясь.

Половой, бежавший с подносом, вдруг замер и пошел мимо них на цыпочках. Чем-то сильно поразило трактирного человека тихое достоинство неприметных господ.

• 29 •

Закон сработал в очередной раз. Как только обычный человек, не врач, проявлял интерес к теме психиатрии, да хоть занимался попечением душевнобольных, он незаметно близко приближался к грани, что еще совсем недавно отделяла его самого от болезни. Доктор Чечотт слушал милую пани и понимал, что неписаный закон снова сыграл с ним злую шутку. Пани Ирэна прибежала к нему и стала умолять выслушать ее. Ей так плохо. Вчера произошло ужасное событие: у нее на глазах разогнали мирную демонстрацию, пролились реки крови. На снегу остались горы трупов. Но самое ужасное – ее хотели убить. Какой-то страшный казак на лошади погнал лошадь прямо на нее, и буквально ниточка отделяла ее от ужасной гибели. Спасение пришло внезапно. Какой-то дух, ибо человеку такое не под силу, вырвал ее из-под копыт лошади и понес. От страха она зажмурилась. Пани не знает, кто ее спаситель. У него очень сильные руки и тяжкое дыхание. Когда он поставил ее на тротуар и шепнул: «Вы в безопасности, милая», она смогла открыть глаза. И оказалась напротив своего дома. Потом прибежал ее отец, профессор Заварский, получивший легкое ранение в лоб. Она занялась им, но чудесное спасение никак не шло из ее головы и так мучает до сих пор, что она не находит себе места. Кем бы мог быть ее спаситель?

Чечотт отлично видел, что пани Ирэна находится в возбужденном состоянии, в котором девушкам мерещится разное. Он читал утренние газеты. Вчерашний инцидент описан подробно: несколько студентов получили легкие ранения, никакого моря крови. Кажется, кто-то из его врачей был на этой демонстрации и ничего ужасного не рассказывал. Просто милая пани пребывает в особом возрасте. Ее страхи и фантазии закончатся на следующий же день после замужества. В этом нет никакого сомнения.

– Пан доктор, что мне делать? – со страхом спрашивала она. – Это был призрак? Или какой-то неизвестный, влюбленный в меня? Посоветуйте, помогите… Я больна?

Доктор взял ее милую ручку и поцеловал с удовольствием. Кожа была холодной и влажной, верный признак возбуждения.

– Милая пани, оставьте ваши страхи… Скоро все пройдет. И вы забудете этот сон…

– Это был не сон! – возмутилась Ирэна.

– Конечно, не сон, вам что-то показалось в темноте… Это не важно. Уверяю вас, вы совершенно здоровы. И все будет очень хорошо. Только не надо об этом думать постоянно. Думайте о чем-нибудь приятном. В ваши года не стоит так много сил отдавать делам Общества милосердия. У вас должны быть куда более приятные заботы.

Она слушала его с большим недоверием. Неужели все, что было, только показалось ей? Но это было так реально. Или все-таки она что-то придумала? Ирэна стала сомневаться в себе.

Видя, что милая пани пребывает в зыбком равновесии, Чечотт приложил все усилия, чтобы увести тему в безопасную сторону. Разговор шел легко и незаметно. Ирэна стала больше соглашаться и вскоре заулыбалась. Все-таки правильно поставленный разговор может творить чудеса. Чечотт посоветовал ей сходить в гости к подруге-ровеснице и поболтать от души. Ирэна спросила разрешения спуститься к Лисичанской. Сейчас это была не лучшая компания для нее, но Чечотт скрепя сердце разрешил. Милая пани была так очаровательна, что доктор пошел против своих же правил. Пусть поговорят о страдалицах женского отделения. Реальные беды, быть может, окажут на нее целительный эффект.

Ирэна никак не хотела уходить, говорила и говорила. Чечотт стал подумывать, как бы аккуратно ее спровадить. К его счастью, в дверь постучали. Он разрешил войти. Сначала он не узнал посетителя. Видел его лет пять назад, не меньше. Но, узнав, искренно удивился. Этого молодого человека он помнил несколько нервным, самоуверенным, чуть заносчивым, но порядочным и чуть наивным юнцом. Теперь же перед ним стоял совсем другой, новый и незнакомый мужчина. В нем ощущались скрытая сила, уверенность, властность, если не сказать – опасность. Эти токи доктор считал без труда.

Ирэна повела себя чрезвычайно странно. Вскочив, она отпрянула, словно на нее покушались, и спряталась за доктора.

– Вы следили за мной? – закричал она. – Это подло! Оставьте меня в покое!

Господин Ванзаров немного растерялся, как показалось доктору.

– Уверяю вас, госпожа Заварская, я здесь по своему делу, – ответил он. – И вас… И к вам…

Сильный мужчина вдруг оробел. Доктор понял, что между этими двумя не все так просто, только к психиатрии это не имеет отношения. Тайная любовь – что, как не сжигающая изнутри психическая болезнь? Как лечить ее, никто не придумал. И ведь в лечебнице не запрешь… Впрочем, эти размышления доктор оставил при себе. Как можно скорее выпроводив барышню, он встретил гостя с истинно польским радушием. Тем более в последний раз Чечотт оказался кое-чем обязан этому юноше.

– Где служите? Как успехи? – спросил он на светский манер.

– Все там же – в сыске. Ловим негодяев разного пошиба… – ответил Ванзаров, поглядывая на дверь. – Простите, доктор, а госпожа Заварская, она… у вас…

Его заверили, что пани Ирэна совершенно здорова и в больнице бывает только по делам милосердия. Она опекает женское отделение и узнает от доктора Лисичанской, чем еще может помочь несчастным страдалицам.

– Что привело к нам? – взял доктор инициативу на себя. – Надеюсь, здоровы?

– И я надеюсь. Хотя одолевают сомнения…

Чечотт узнавал тот самый стиль, который запомнился ему. Только в новой упаковке: словно мягкую сердцевину покрыли закаленной сталью. Доктор хотел было еще по этому случаю отпустить шутливое замечание, но…

– Мне необходимо проведать вашего пациента, – без дальнейших предисловий заявил Ванзаров. – Это не личный интерес, как догадались.

– Как всегда спешите – не дождаться приемных часов?

– Нет, не дождаться.

Доктор понимающе кивнул. Что тут скажешь: полиция!

– Кого желаете навестить? – спросил он.

– Николай Апс…

– Дорогой друг, это совершенно невозможно. – Чечотт постарался ответить и мягко, чтобы не обидеть, и твердо, чтобы пресечь уговоры.

– Отчего такая строгость?

– Господин Апс находится в закрытой палате отделения беспокойных больных. Посещения категорически запрещены.

– Он что-то натворил?

– Я не обсуждаю историю болезни пациента. Даже при всем уважении к вам, – добавил Чечотт.

– У меня не остается выбора…

Доктор еще успел обрадоваться, как легко удалось отговорить юношу, когда перед ним легла бумажка с грифом градоначальства. Прочитав краткое послание, Чечотт понял, что его добрый знакомый слишком изменился. И шутки с ним лучше не допускать.

– В таком случае вы не оставили мне выбора, – сказал он, слабо улыбнувшись.

– Прошу меня простить, – ответил Ванзаров. – Мне нужны сведения о господине Апсе…

– Все, что покрыто врачебной тайной, даже градоначальник не сможет мне…

Ванзаров попросил открыть то, что не покрыто ею.

Николай Апс попал в больницу чуть меньше года назад. У него была странная форма истерии, которую он заработал на военной службе. Детали Чечотт опустил, но отметил, что Апс попал в особое отделение после учиненного скандала и выпускать оттуда его не намерены.

– Вчера к нему приходил посетитель, грузинский князь.

– Да, был такой развеселый господин, – ответил Чечотт. – Но ему дали решительный ответ. Откуда вы знаете?

– Слышу аромат экзотических фруктов.

Доктор хоть и умел сдерживать эмоции, но румянец скрыть не смог. Ему было стыдно. В водовороте больничных дел он совершенно забыл передать корзину. Какой позор. Будто вор.

– Это большая удача, что корзина до сих пор у вас, – сказал Ванзаров, словно услышал чужие мысли. – Позвольте узнать ее содержимое.

Чечотт немного колебался. Прилично ли рыться в передаче больному? Но приказ градоначальника отменял все приличия. Корзина была выставлена прямо на стол. Ванзаров стал вытаскивать и перебирать фрукты, бережно укутанные пергаментной бумагой. Каждый сверток он быстро щупал и возвращал назад. Только один задержался у него на ладони несколько дольше. Со стороны Чечотту казалось, что нет в нем ничего особого, заслуживающего внимания. Но Ванзаров думал по-своему. Этот сверток он бесцеремонно спрятал в карман пальто. Доктор слышал, что в полиции процветает мздоимство, но чтобы позариться на такую мелочь – фрукт, совсем уж гадко. Он постарался отвести глаза, чтобы не видеть омерзительного поведения. Все-таки юноша сильно изменился…

– Пан доктор, кто проводит меня в палату? – спросил Ванзаров, подхватив корзинку.

– Я приглашу надзирателя, – ответил Чечотт.

Чем скорей полицейский сгинет с глаз долой, тем лучше. Видеть его больше он не желал. Как сильно ломает приличного человека служба в полиции! Ужасные нравы, ужасная страна…

• 30 •

Бессонная ночь окрасила глаза пристава кровавым цветом. Чиновники от усталости заснули, примостившись головой на столах, а Василий Автономович Макаров упал на лавку под картой участка и забылся. Городовые кое-как держались на ногах, но с большим удовольствием легли бы на полу. Только приставу было все мало. С прошлого вечера он развернул деятельность, какую от него трудно было ожидать. На месте преступления он дождался фотографа полицейского резерва, сотрудники которого всегда ленились и опаздывали. Лично проследил, чтобы санитарная карета доставила тело в морг его участка, не перепутав с другим. Все, кто оказался под рукой, были брошены на розыски. Чиновники обошли весь дом, снимая показания. Видел ли кто или слышал что-нибудь необычное. Городовым было приказано обшарить квартал, каждый закоулок. Пристав сам не знал, что ищет, но распоряжения отдавались столь строгим тоном, что спросить его о смысле предпринимаемых усилий никто не решился.

В участок он прибыл около полуночи, причем никому не было позволено отправиться по домам. Чиновники были оставлены перерывать дела, в которых могло оказаться хоть нечто похожее на это убийство. Городовым досталось патрулирование сверх смены и приказ: брать всех подозрительных. В ту ночь Обводный был, пожалуй, самым безопасным местом столицы. Сотрудники полиции топтались буквально на каждом углу. Дворник Терентьев был посажен на всякий случай в камеру, отчего пришел в неописуемое уныние. Но приставу все было мало. Он ходил по участку раненым тигром и требовал шевелить мозгами, чтобы найти убийцу. Робкий намек Макарова, что, дескать, розыск поручен сыскной полиции, встретил столь яростное возмущение, что больше никто не заикался. Участок трудился с редким рвением. Поймать убийцу стало для Давыдова делом чести. Хотя бы для того, чтобы утереть нос наглецу из Особого отдела, который смешал его с грязью перед подчиненными.

Когда Лебедев в два часа ночи вышел из морга, закончив осмотр тела, он не удержался и протянул Давыдову руку в знак восхищения его стараниями. И даже подписал протокол. К утру, казалось, было сделано все, что возможно. С улиц приволокли несколько подозрительных личностей, оказавшихся известными в округе пьяницами, одним сумасшедшим и одним приезжим, которого обыграли в карты и выбросили на холод в одних подштанниках. Чиновники, чихая и перепачкавшись в пыли, вытащили стопки старых дел, тщательно разыскивая все ножевые убийства. Работа была проделана колоссальная. Так много участок не трудился за все лет десять. Только проку от этих усилий было чуть меньше нуля. Не было ни малейшего намека, кто совершил убийство и как ему удалось скрыться. В протоколе Лебедева значилось: «колюще-режущее оружие длиной тридцать дюймов и шириной около дюйма с четвертью», что, по прикидке Давыдова, было чуть толще шпаги гражданских чиновников и чуть тоньше офицерской шашки. Более подробно криминалист не определил. Однако и этого было достаточно, чтобы понять: орудовал ненормальный, который вместо финки использовал нечто длинное и тонкое. Нужен был атлас холодного оружия, но пристав не представлял, где на него взглянуть.

Около шести утра он вспомнил о дворнике. Терентьев уже мысленно попрощался с теплым местом и клял себя последними словами, что сразу не ушел из участка, а высиживал, надеясь выбить лишний рубчик из домовладельца. Вот он ему и аукнулся. Допрос Тереньтев принял как еще одно горе, которое себе накликал. Пристав задавал вопросы, на какие дворник уже отвечал. Но он скрывать ничего не стал, а честно рассказал: видел жуткого, ужасного призрака, ростом выше его на две головы, что налетел и обдал его замогильным холодом. Отчего дворник чуть не упал в обморок. Еще призрак протянул к нему костяную руку, а вместо лица у него был черная дыра, так что только шея и виднелась. Также дворник не забыл упомянуть о черной шляпе-треуголке и кошмарном плаще, будто сшитом из черного дыма. Терентьев прикинул, что чем больше он сочинит, тем скорее от него отвяжутся. И постарался на славу.

Заносить всю эту околесицу в протокол пристав не стал. Он вспомнил описание убийцы Комара и Рябчика, которое ему составил Ванзаров. Если исключить фантазии дворника, могло выйти очень интересно… Приведение в чувство не потребовало больших усилий. Давыдов только легонько тряхнул свидетеля за грудки, напомнив, что за вранье полагается каторга до одного года. А если не хочет Терентьев подметать снег в Сибири, немедленно закончит врать и заговорит, как дело было. Тем более пристав уже и так все знает, ему важный господин из сыскной полиции доложил. Так что это проверка Терентьева.

Дворник совсем скис и нудно, без затей, изложил, как заглянул на лестницу, увидел человека в черном плаще и треуголке, лицо и правда разглядеть не смог. Он проскочил мимо него и был таков. Конечно, дворник испугался, но заметил, что дверь в квартиру приоткрыта. Дошел до площадки, а там тело лежит… Тут уж он и «побёг». Портрет убийцы совпал. Давыдов мог только удивиться, насколько точно Ванзаров описал преступника, даже не видя его. Терентьев скулил, чтоб его отпустили с миром, но пристав отправил его обратно за решетку: свидетель был нужен живым. Мало ли что…

Показания дворника, собранные по крупицам, наконец приобрели смысл. Все прочее, сделанное чиновниками, не стоило бессонной ночи. Пристав оказался в точке, когда ему надо было двигаться дальше, но он не имел ни мельчайшего представления, как и куда. Мучиться одному с этой бедой было невозможно. Пристав громогласно объявил подъем, напомнивший ему милые армейские будни.

Заспанные и помятые чиновники, осоловевшие от краткого, неудобного лежания, походили на остатки разгромленной армии, ищущей победителя, чтобы сдаться на его милость и заснуть глубоким сном. Василий Автономович Макаров окончательно раскис и только утирал слезящиеся глаза. Но пристав забыл, что такое жалость и снисхождение. Прохаживаясь по части не хуже Наполеона перед Ватерлоо, он сообщил радостную весть: никто не уйдет домой, пока не будет составлен четкий план действий. Даже сменить грязное белье не будет считаться веской причиной покинуть участок. Разве только кого-то хватит удар и он отправится прямиком в морг. Перспектива была нерадужной. Чиновники, и так некрепкие, окончательно пали духом.

Пристав ничего не замечал. Он пересказал портрет убийцы и спросил, где найти этого субъекта. Чиновники переглянулись, словно бросая друг другу раскаленный уголек. Высказывать мысли, которых отродясь не водилось, было затруднительно.

– Значит, ряженый был, – вдруг проговорил Василий Автономович, которому было так плохо, что уже все равно, что с ним сделают.

– Да, костюм не уличный… – согласился пристав.

– Выдумщик экий… Маскарад устроил…

– Да какой теперь маскарад, пост ведь… – сказал кто-то из чиновников.

– Сам, что ли, пошил… – робко предположил Василий Автономович.

– Или взял у жены…

– Да теперь женская мода все больше на шляпки с фантазией, такие, что и смотреть страшно, кто теперь треуголку наденет… – продолжал Василий Автономович.

Пристав насторожился, словно почуял свежий след.

– Как вы сказали, Макаров? – строго спросил он.

Василий Автономович испугался, что сболтнул лишнего и теперь его со свету сживут, когда до пенсии…

– Я что, я ничего… – жалобно проговорил он, но коллеги его на всякий случай отодвинулись подальше. Вот ведь народ…

– Актриса… Актер… Театр… – сказал Давыдов и обвел всех взглядом, в котором чиновники заметили, как в зеркале, будущие хлопоты. – А где у нас театр имеется, желательно венецианский…

– Венецианского никак нет, а вот итальянская опера имеется…

Пристав кивнул и издал кровожадно-победный звук. Как зверь, почуявший добычу.

• 31 •

Отделение для беспокойных больных мало отличалось от тюрьмы. Вход в него преграждала массивная дубовая дверь с металлическим запором. Каждая из палат закрывалась кованым замком. Надзиратель носил связку ключей на большом кольце, чем поразительно напоминал своего тюремного коллегу. Он недобро покосился на корзину, но доктор Мазуркевич, вызвавшийся проводить гостя, упредил его, сославшись на разрешение главного врача. Надзиратель отпер палату и, поддерживая за локти, вывел худощавого юношу с бледным лицом, который о чем-то сосредоточенно думал и не обращал внимания на происходящее вокруг. Мазуркевич принял его и обещал доставить обратно после необходимой беседы с Чечоттом.

Ванзарову разрешили войти. Сходство с тюремной камерой дополняла массивная решетка на окнах, через которую можно было дотянуться до форточки. Между двумя кроватями и походной раскладушкой осталось немного места, чтобы стоять. На одной из кроватей развалился человек с нечесаной шевелюрой. Через плечо он посмотрел на вошедшего, смерил его взглядом и потерял интерес, обратившись назад к стене. Другой узник устроился полусидя на подушке. Он прижимал к себе какой-то альбом. Вид у него был слишком мирный и добродушный, чтобы находиться в таком месте. Ванзарову он улыбнулся, будто с облечением, и торопливо попросил извинения за тесноту. Он оказался щедрым хозяином, истосковавшимся по гостям, и с радостью предложил располагаться где будет удобно. Альбом он бережно прислонил к стене. Торопливо вскочив, пациент представился Николаем Апсом. Ванзаров назвался без чинов и протянул ему корзину.

– Это что же, мне? – не веря своим глазам, проговорил Николай. – Здесь же запрещены передачи, как вам удалось? О, это какое-то чудо! А что там?

– Загляните и увидите.

Поборов смущение, Николай схватил корзину и уселся на кровать, но тут же вскочил, предложив гостю немедленно сесть, иначе ему будет стыдно. Снова усевшись, с величайшей осторожностью он снял рогожку и вдохнул волнующий аромат фруктов.

– Боже мой, – проговорил он. – Это даже не чудо, это глоток свободы, какое счастье… Господин Ванзаров! – опомнился он. – Вы подарили мне праздник… Позвольте вас угостить?

– Нет, это только для вас… Посмотрите, что там…

Апс не смог побороть соблазн. Разворачивая плотную бумагу, он находил то оранжевый шар апельсина, то солнечно-желтый лимон, то крутобокое пурпурное яблоко. Были и фрукты, совершенно невиданные в Петербурге, мохнатые и похожие на большую грушу, вытянутые, как слива, с торчащими желтоватыми отростками. Николай крутил гостинцы в руке, поворачивая их, словно драгоценные камни.

– Из вас мог бы выйти художник, – сказал Ванзаров.

– Не всем мечтам суждено сбыться… – ответил Апс.

– Фрукты будят воспоминания о Южной Африке?

– О да, это чудесная страна… – Николай смотрел на натюрморт, выложенный из фруктов на больничном одеяле. – Это совсем другой мир, сильных, вольных людей…

– Вы сражались за их свободу.

– Отчасти… – Он с трудом оторвался от фруктов, поражавших буйством красок. – Позвольте, откуда вы узнали, что я люблю? Извините, я совсем забыл спросить, кто вы… Ваш подарок меня сразил наповал. Когда сидишь в одиночестве в серой палате, а за окном мерзкая зима… так хочется тепла.

Ванзаров только сейчас обратил внимание на спину, выставленную к нему.

– Сосед попался немой?

– Оставьте его… – Николай глубоко вдохнул запах лимона. – Он считает меня своим врагом.

– Что же это, больничную пайку не поделили?

– Господин Зюк презирает офицеров русской армии, виновных в захвате его милой Польши…

– С другой стороны, неплохо, что он поляк. Не понимает по-русски, вы можете развлекаться, называть его разными словами. Главное – улыбайтесь: он все равно ничего не поймет…

От стены послышались непонятные звуки, похожие на тихие проклятия.

– Неужели понимает? – Ванзаров ждал, что будет дальше, но спина упрямо не двигалась.

– Пусть его… – примирительно сказал Николай. – Так вы не ответили на мой вопрос, добрый ангел с фруктами!

– Это не мой гостинец. Вам его велел передать князь Вачнадзе.

Апс выразил удивление.

– Багратион вернулся? Ну надо же! А что же он сам-то не пришел?.. Какая жалость, так хотел его увидеть…

– Боюсь, что в ближайшее время он не сможет вас посетить, – сказал Ванзаров.

– Понимаю-понимаю… – кивнул Николай. – У него столько дел.

– Дел? Да какие же у князя могут быть дела? С его-то веселым нравом…

– О, вижу, вы недавно с Багратионом познакомились… Это только кажется, что он веселый и беззаботный. А на самом деле…

– …ему можно поручить самое ответственное задание, – закончил Ванзаров.

– Именно так! Он один из немногих людей, с кем можно идти на любое задание – в засаду, в тыл противника. Багратион никогда не подведет. Умрет, но не подведет. Вот какой князь…

– У таких широких натур обычно бывают враги. Не все готовы принимать героев.

– Не могу представить, кем надо быть, чтобы стать его врагом… Он даже англичан жалел и уважал. И они его, кстати, тоже…

– Противник его хорошо знал?

– Это была маленькая война, – сказал Николай, глядя за решетку. – Все на виду. А русские добровольцы тем более.

– Но ведь с Ендрихиным у него были напряженные отношения, – сказал Ванзаров.

– С Вандамом? О нет, тут другое. Петр хоть имеет чин ротмистра, но он лидер и у него огромное будущее. А лидеры всегда подминают людей под себя. Вот только с князем не вышло… – Николай вдруг понял, что с незнакомым человеком разговор стал излишне откровенным. – Позвольте, а откуда вы знаете эти подробности? Кто вы?

– Знаете, Апс, – сказал Ванзаров, жонглируя апельсином, который взлетал к потолку оранжевым солнцем и падал. – Я, конечно, не врач, скрывать не буду, но искренно не могу понять, за что вас держат в этом отделении…

Внезапно лицо Николая изменилось. Из живого и подвижного оно превратилось в маску.

– Значит, так надо, – сухо ответил он.

– Вам надо?

– Позвольте не касаться этой темы… Лучше расскажите мне про князя, как он?

– В целом неплохо, – сказал Ванзаров. – Есть некоторые трудности в общении с Ендрихиным. Думаю, здесь виной тот самый вопрос…

Николай явно не понимал намеков. Или был хитрее, чем казался.

– Даже не знаю, что и подумать… – наконец проговорил он. – Видно, за год произошли какие-то изменения…

Ванзаров оглянулся.

– Чем развлекаете себя?

– Вот это мое спасение… – Николай погладил папку. – В ней собраны мои самые любимые картины. В строгом порядке, как должно. Так удачно, сосед мой, вы его видели, Янек, тоже любит живопись… Мы с ним сошлись.

– Очень интересно, – сказал Ванзаров, неуклюже вставая в тесноте.

– И как сошлись… – продолжил Николай, не замечая неловкости Ванзарова. – Представьте: он тоже влюблен в мою обожаемую картину «Двое смотрящих на луну». Вы знаете, известное полотно Каспара Фридриха! Это такая удача – найти родственную душу. Картина потрясающая, глубочайшая, в ней тайн несметные богатства, только надо время, чтобы их разгадать. Так вот, мой бедный Янек утверждает, что герои картины к нему явились! Вы только подумайте! Как они могли явиться? Они даже мне не отвечают!

Ванзаров постучал в дверь и попросил его выпустить. Николай был возбужден, говорил о картине, о Янеке, о том, как ему одиноко, и вдруг, опомнившись, замолчал, словно устыдившись того, что сказал. Нахмурившись, он тихо попросил передать благодарность князю за гостинец и горячий привет. Замок клацнул, освобождая Ванзарова от тяготящего греха вранья.

Надзиратель выпустил его из отделения. Неторопливо спускаясь по широкой лестнице, он встретил невысокую медсестру в чистом переднике и белой косынке. Она смотрела на него, словно хотела спросить что-то, но не решалась. Ванзаров не стал предлагать общения и продолжил медленно спускаться по ступенькам. Между ними оставалось чуть менее половины лестничного пролета, когда сестра по непонятной причине мотнула головой и скрылась. Все-таки в этом заведении обычная логика не работает.

Сгибом локтя Ванзаров чувствовал предмет, так удачно оказавшийся у него. Гостинец из корзины князя приятно оттягивал карман пальто.

• 32 •

Из своих людей поручик Александрович, не задумываясь, выбрал двух самых сообразительных и толковых: подпоручиков Неверова и Крайса. За свои качества младшие офицеры получили от англичан говорящие прозвища – Black Fox и Red Fox[12]. Различались они лишь цветом волос. У одного была густо-черная шевелюра, а у другого – ярко-рыжая. Во всем остальном они были словно братья-близнецы. Не было более пронырливых и наглых добровольцев, чем эти двое. Они могли проникнуть в любую щель, разнюхать любую тайну. Однажды, совершенно обнаглев, они даже умудрились пристроиться за раздачей еды на полевой кухне врага. Был этот случай на самом деле или его выдумали сами подпоручики, любившие приукрасить свои подвиги, доподлинно неизвестно. Но правда была в том, что с провиантом у буров было туго. А вот то, что оба Лиса-пластуна[13] могли проползти вблизи позиций неприятеля и снять с них подробные планы местности, включая замаскированные пулеметные точки и батареи, было чистой правдой. Выполнить любое задание для них не представляло труда.

Объектом охоты были назначены гостиницы первого разряда. Все, что было хуже, можно было вычеркнуть сразу. Вероятный противник слишком ценил себя, чтобы жить в скверных условиях. Уже в первой гостинице, куда отправились Лисы, а именно в «Англии», что на Вознесенском проспекте, они поняли, что главным оружием являются купюры. Хватило трешки, чтобы неприступный портье развернул к милым молодым господам гостевую книгу, предоставив ее в полное распоряжение.

Что удивительно, портье и других, не менее знатных гостиниц, кичившихся тем, что оберегают покой гостей как зеницу ока, сдавались под шелест купюр немедленно и без сопротивления. Братцы Лисы одержали одну за другой блистательные победы в «Эрмитаже» на Невском проспекте, в «Гранд-отеле». В «Пале-Рояль» на Пушкинской улице, в «Париже» на улице Гоголя и в «России» на Мойке. Гостевые книги были их боевыми трофеями. Тщательно изучив добычу, они не находили ничего, что заслуживало внимания и потраченных денег.

Оставалась гостиница «Европейская» на Михайловской улице. Привычно очаровав портье и ловко сунув в честную ладонь купюру, Лисы занялись изучением списка постояльцев. Пока история повторялась. Неверов водил пальцем, Крайс проверял для надежности. Как вдруг в самом конце страницы, там, где отмечали недавно прибывших, Неверов остановился на одной строчке. Ногтем он показал Крайсу на находку.

– Очень может быть, – согласился Рыжий Лис. – Неужели вот так, в открытую приехал?

– А что ему сделается? – ответил Черный Лис. – Скромный путешественник. С Англией у нас войны нет, пока. У него же на лбу не написано: военный преступник.

– Ты его хорошо помнишь?

– Главное, чтобы он нас не помнил, – ответил Черный Лис, утягивая братца в тень пальмы в кадке. – Посидим-поглядим… А там видно будет.

– Вандаму дадим знать?

– Куда спешить? Надо разнюхать, узнать наверняка, а гусь этот никуда не денется.

Они устроились на диванчике, так удачно расположенном, что мимо него никто не смог бы пройти незамеченным. Переговариваясь вполголоса, Лисы не стали даже закрываться газетами. Это все игры дилетантов. Настоящие разведчики знают, что секрет невидимости куда как прост: главное, чтобы ты видел противника, а он тебя нет. Нужно быть скромным. Хотя бы внешне. И враг непременно попадется на собственной наглости.

• 33 •

Скромному гостю Ивлев предложил стул. Но тот предпочел держаться у стены. И так опытно цеплялся взглядом за мебель, шкафы и окна, словно размечая диспозицию, что старый сотрудник сыска расхотел донимать его расспросами. Зато гость не отказался от свежего номера «Листка», в котором стараниями Феди Чушуева (псевдоним А. Гранд) в разделе «Происшествия» появилась беллетризованная сводка из полицейских участков.

– Хорошо, что репортеры не все узнают, – сказал гость, возвращая газету.

– Кто же им даст-то все, пьяницам ненасытным…

На этом разговор оборвался. Гость предпочитал хранить молчание, а Ивлев старательно занимался бумагами.

Ванзаров вошел и попросил прощения за опоздание.

– Пустяки, для мирной жизни час-другой ничего не стоит, – заметил Ендрихин, садясь не на предложенный стул, а на тот, что выбрал сам. – Как продвигается расследование?

– А я наивно полагал, что вопросы – это мое преимущество, – сказал Ванзаров, отодвигая локтем нетронутую стопку дел, будто с укором смотревшую на него.

– О, так я попал прямиком на допрос. У меня есть право на защиту и адвоката?

Ендрихин хоть и шутил, но глаза его не смеялись, а цепко держали на мушке чиновника сыска.

– Какой допрос? О чем вы?! – Ванзаров расплылся в душевной улыбке. – Разговор без протокола. Тем более, неровен час, вы меня будете вызывать на доклад…

Его прощупали и сочли равным, то есть осведомленным соперником.

– Это только слухи, – не юля, ответил ротмистр. – Ничего не решено. Во всяком случае, для вас даже теоретически это может грозить только новыми перспективами.

В благодарность Ванзаров ответил кивком.

– Мне уже обещали много приятных сюрпризов, – заметил он. – Вернемся к вчерашнему происшествию… Кстати, где провели вечер?

Ендрихин сдержанно улыбнулся.

– У меня алиби: я был на «Докторе Стокмане». И вы меня видели.

– Я вас не видел…

– Зато я видел вас… – строго заметил Ендрихин.

– Театр, в котором аншлаг и публика в восторге, – нет лучше места, чтобы спрятаться. Билетик не сохранился?

Словно зная заранее, о чем спросит Ванзаров, Ендрихин положил на стол помятый билет в театр Корша.

– Вот если бы так всегда было, – сказал Ванзаров. – Чуть что – документ!

– Чистая случайность…

– Кстати, каким оружием вы сражались за свободу буров?

Опять Ендрихин задержался с ответом, словно взвешивал каждое слово.

– Лично я был репортером.

– Не сомневаюсь. Спрошу по-другому: каким оружием сражались русские добровольцы?

– Плохим и ненадежным, какое выдавало правительство буров. Ружья, револьверы.

– А шпаги? – спросил Ванзаров.

– Заниматься фехтованием в открытом буше под пулеметным огнем – это развлечение слишком изысканное.

– Я ничего не понимаю в военном деле. Проклятая наивность… Так что князь хранил в сейфе?

– Разве мы должны это обсуждать? – спросил Ендрихин с вызовом.

– Можем найти другую тему, – согласился Ванзаров. – Например, за что вы получили свое прозвище.

Вопрос показался совершенно пустячным. Ендрихин был спокоен.

– Эти милые провинциальные буры решили, что я похож на генерала Вандама.

– Разве нет?

– Ничего общего.

– Да, буры большие фантазеры, что с них взять – крестьяне, – согласился Ванзаров. – Как им только взбрело в голову сражаться за независимость и прочие идеи.

– Сам удивляюсь, – ответил Ендрихин.

Все-таки ручка смотрела с вызовом, так и целилась пером в его совесть. Ванзаров переложил ее за чернильницу, чтобы не попадалась на глаза.

– Господин ротмистр, – сказал он, складывая руки на груди. – Беседа с вами доставляет истинное удовольствие, но…

– Как убили Багратиона?

Вопрос был задан столь твердо, что обойти его было трудновато. Да и незачем?

– Как сами полагаете, исходя из полевого опыта репортера?

– Вероятно, ножом.

– Нет, шпагой…

Ендрихин хотел резко ответить, что шутки на такие темы неуместны, но быстро убедился, что шутить никто и не думал.

– Как это понимать?

– У меня нет готового и логичного ответа, – сказал Ванзаров. – Но его можно поискать.

– Как?

– Я готов предложить вам сделку, ротмистр.

– Интересно услышать такое предложение от чиновника сыскной полиции, – сказал Ендрихин. – Что продаете?

– Меняю. Вы ведь не смогли пока включить все ваши связи, чтобы добиться снятия печати?

Ендрихин ответил молчанием.

– А попасть в сейф вам крайне важно, – продолжил Ванзаров. – Так вот, мое условие: прямо сейчас мы едем в участок, берем пристава Давыдова, и я снимаю печать.

– Каким образом?

– Сорву собственной рукой.

– Но ведь…

– У меня есть возможность сделать это совершенно законно, если не сказать – официально.

– Что потребуется от меня?

– Даете слово офицера.

– Это слишком высокая цена.

– Ничего постыдного от вас не потребуется. Всего лишь расскажите мне, что было в сейфе.

– Почему было? – спросил Ендрихин недрогнувшим голосом.

– Если вдруг оттуда что-то и пропало, то мы убедимся в этом воочию. – Ротмистру послали официальную улыбку от сыскной полиции.

– Даю вам слово офицера. – Ендрихин встал быстрее, чем договорил. – Поехали. Не будем терять время.

Ивлев так углубился в сложное предложение, ввернутое в запрос, как штопор в пробку, что на миг отвлекся от интереснейшего разговора, который честно подслушивал. Когда он поднял глаза, удивленный тишиною, в кабинете не было ни Ванзарова, ни его гостя. Старый чиновник только подивился молодой прыти. И немного позавидовал. Ему бы так…

• 34 •

Давыдов не чувствовал усталости. Его окрыляло чувство, какое бывает у полководца, верящего в победу. Он уже представил, как окружит и возьмет штурмом противника, если потребуется. А уж как он найдет убийцу и какие потребуются улики – все это его вовсе не волновало. Ему казалось, что стоит прийти к простой и замечательной мысли, как все остальное как-нибудь само собой образуется. Он ясно увидел, что вся полицейская хитрость заключается в том, чтобы верно угадывать шаги врага и вовремя брать за шкирку. Только к этому надо добавить долю решительности. Вот у господина Ванзарова так легко выходит потому, что делает он все быстро и не раздумывая. Видно, у него и в карты ловко выходит, раз так умеет угадывать. Сыск как карты – поставил на туза и снял банк. Натиск и скорость – вот что главное.

Ходя по кабинету, пристав прикидывал, как надежнее взять убийцу. Сразу бежать или немного подождать. Он что-то яростно нашептывал и активно жестикулировал руками, будто поднимая в атаку свой пехотный батальон. Врагу приходилось туго. Его крутили, вязали и ловили с поличным, враг покрывался пунцовым цветом, отчаянно пугался, плакал и делал окончательное признание. Правда, в разгоряченном воображении пристава. Он так увлекся сочными картинками, что не сразу заметил, что в кабинете посетители.

– Пристав, вы взволнованы! – сказал Ванзаров, помахивая ладошкой. – Явный признак, что напали на след убийцы.

Когда в мечты врывается реальность, всегда немного тоскливо. А тут еще оказался в смешном положении перед Ванзаровым. И еще этот господин в штатском, будто его пальто кого-то может обмануть. Пристав спрятал смущение в легком покашливании и сказал, что рад встрече. Что было правдой.

– Викентий Александрович, ночь не спали и до сих пор на ногах?

– Да вот все как-то не можем… ищем…

– Тогда мы вас долго не задержим. Личные вещи, что были на убитом князе, изъяты?

К чему это вопрос, пристав не понял. Неужели опять проверяют на исполнительность? Вроде б уже доказал, что может трудиться, не щадя ни себя, ни чиновников…

– Как полагается… Все в протоколе… – проговорил он, стараясь угадать, что за этим кроется. Но в этом не сильно преуспел.

– Связка ключей, что была у князя в брючном кармане, у вас?

– Так точно… Держу у себя в сейфе. А что?..

– Позвольте взглянуть?

Просьба была несколько странной, но пристав не нашел предлога, чтобы ее не выполнить. Тем более если просит Ванзаров. Он вынул из сейфа бумажный кулек, в какой складывали сладости и сушки, развернул и вытряс в протянутую ладонь связку ключей.

– Эти? – Ванзаров, не выпуская ключей из рук, показал их Ендрихину.

– Да, без сомнения…

– А в чем, собственно… – спросить пристав не успел. Его оглушили. Нет, по голове его не били, но то, что сейчас произошло, было сродни удару обухом по затылку.

– Да как же такое возможно… Господин Ванзаров… Вы же сами…

У Давыдова просто не было слов от удивления, смешанного с возмущением. Вот они какие, эти ловкие ребята из сыска: притворяются честными и добродушными, а сами так и норовят обделать свои делишки. Наверняка этот в штатском немало посулил. Вот Ванзаров и продался. А еще о долге и чести говорил! Пристав не мог точно вспомнить, кто ему говорил об этих понятиях, но был уверен, что именно Ванзаров нечто такое ему внушал. И вот – пожалуйста…

– Господин пристав, я действую исключительно в рамках закона и вверенных мне полномочий, – и Ванзаров протянул сложенную бумажку.

Таких приказов Давыдов никогда в руках не держал. Слышал, что они бывают, но чтоб вот так получить безграничную власть от самого губернатора – это редкий случай. Быть может, единственный. Пристав долго рассматривал и печать, и подпись Клейгельса, которую прекрасно знал, и в который раз вчитывался в простые строчки, пытаясь угадать, сам ли Ванзаров вписал свою фамилию или ее вписали. О том, кто это сделал, пристав и хотел бы узнать, да только кто же о таком спросит? А уж тем более ответит. Это в каких надо сферах вращаться, чтобы получить подобный карт-бланш. Аж жуть берет… Ох, не простой это господин…

– Раз так… – проговорил пристав, возвращая опасный документ. – Как прикажете… Слушаюсь…

– Для вашего спокойствия оставлю служебное распоряжение… – Ванзаров попросил чистый лист бумаги и быстро написал расписку. Что было с его стороны вовсе не обязательно, но стало проявлением чистого добросердечия. А то ведь случись что – как доказать, что не самовольничал Давыдов, а выполнял приказ. Пристав немного успокоился и предложил пройтись, благо от участка до места преступления было рукой подать.

Печать с входной двери он сорвал сам. Господам предложил пройти первыми: он все равно уже в квартире все видел и описал. Ничего там нового нет.

– Где сейф?

Ендрихин указал на открытую дверь, что вела из гостиной.

Обстановка квартиры говорила, что обжить ее как следует не успели. Князь даже не расставил фотографии и прочие безделушки, сказавшие бы о его характере и проявленные в интерьере его дома. На спинку стула был повешен пиджак от смокинга, который князь так и не успел надеть. Кровать в спальне была аккуратно застелена, небольшой платяной шкаф стоял с раскрытой створкой, за которой просматривалось несколько костюмов. В углу напротив кровати стоял массивный английский сейф, который под силу было втащить не менее четырем крепким грузчикам. Черный куб был украшен накладными жезлами и коронкой в виде ракушки. Позолота истерлась, грани сейфа несли на себе следы долгой и верной службы.

Давыдов передал ключи и предпочел отойти в сторонку. Ванзаров сорвал бумажную полосу с печатью Особого отдела и росписью Гуровича.

– Открывайте, – сказал он, передавая ключи Ендрихину. – Не хочу возиться с незнакомым замком.

Ендрихин вставил ключ в замочную скважину, и защитный щиток с тихим лязгом поддался.

– Неужели и сейф для вас не проблема открыть при желании?

– Мастерству медвежатника надо учиться с юности. Это дело тонкое, не то что в карты играть, тут быстро не научат, – и Ванзаров подмигнул приставу. Чем привел его в смущение: это что же значит, господин чиновник сыска обучается у жуликов? Да быть такого не может…

Замок издал надлежащий троекратный хруст, Ендрихин крутанул поворотную рукоятку и под ржавый скрип распахнул дверцу.

Пристав не понял, что произошло. Господа стояли и рассматривали сейф. А рассматривать было исключительно нечего. То есть изнутри стальной ящик был совершенно пуст. Как будто там и не было ничего. Давыдову показалось, что эти двое так хорошо понимают друг друга, что общаются на каком-то неслышном языке.

– Вы знали? – наконец проговорил Ендрихин.

– Я знаю далеко не все, – ответил Ванзаров.

– Увиливаете.

– Для начала держите слово, ротмистр.

– Не сомневайтесь. Так как?

– Сейчас не время. Позже…

Давыдову показалось, что он тут лишний. Раз уж сорвали священную печать, то ничего более страшного Ванзаров устроить не сможет. Вежливо кашлянув, пристав показал, что проветрится снаружи, чем заслужил немую благодарность Ванзарова.

– Я жду, – сказал он, когда из прихожей долетел звук закрываемой двери.

Ендрихин был серьезен и сосредоточен до крайности. Словно перед ним стояла неразрешимая задача.

– Об этом не должен знать никто. Обещайте…

– Зависит от того, что пропало.

– Ничего посягающего на безопасность государства там не было: ни плана заговора, ни приказа к мятежу добровольцев, как многим бы хотелось. Даю слово.

– Этого мало.

– Ну зачем вам?

– Чтобы найти убийцу. Никаких других целей у меня нет. Что такое ценное здесь хранилось? Золотые слитки с рудников Южной Африки?

– У правительства буров было очень плохо с деньгами, их практически не было, – ответил Ендрихин, глядя в нутро сейфа. – Но зато было в достатке необработанных алмазов из рудника Кимберли.

– Сколько хранилось здесь?

– Это был наш резервный фонд. В нынешней ситуации, когда офицеры добровольно ушли со службы, а пенсии им назначать никто не спешит, он бы очень пригодился. Тем более возвращать на службу их тоже не хотят. Они стали опасны. Хлебнули воздуха борьбы за свободу. Как с таким опытом можно допускать офицера до командования солдатами? А если ему чего в голову взбредет? Вот пусть и сидят на хлебе и воде… Думаю, что вскоре эта ситуация изменится. Но нам ее надо пережить…

– Необработанные алмазы значительно дешевле бриллиантов, – сказал Ванзаров.

– Там было несколько очень крупных камней.

– Насколько крупные?

Ендрихин изобразил размер пальцами. Это были серьезные самородки.

– У нас есть покупатель, который готов дать очень хорошую цену, – сказал он. – Мы бы продержались. А теперь…

– Иными словами, князь Вачнадзе был кем-то вроде графа Витте[14] для добровольцев…

Ротмистр только кивнул.

– Кто знал об этом кладе?

– Я и еще несколько близких офицеров, – сказал Ендрихин и, опережая неизбежный вопрос, добавил: – Их имен я вам не открою. Даже если будете махать у меня перед носом приказом самого Сергея Эрастовича…[15]

– Нет, не буду, – скромно ответил Ванзаров. – В чем хранили алмазы: в коробке из-под конфет или из-под сигар?

– Мешочек черной кожи.

– Размер – вот такой… – Ванзаров держал в ладони невидимое, обхватив пальцами.

– Вы чрезвычайно догадливы, господин Ванзаров. Я бы сказал: пугающе догадливы…

– Не убеждайте меня, что вы испугались.

– Мне теперь некогда пугаться, – ответил Ендрихин и принялся натягивать перчатки.

– А что так?

– Будем искать предателя… Или глупого болтуна…

– Мой совет: если найдете – не спешите вершить самосуд. Позовите меня.

– Это наше внутреннее дело.

– Позовите, не пожалеете. Я, как инквизитор, обучен изощренным пыткам…

На удивленный взгляд Ванзаров ответил чрезвычайно серьезным выражением лица.

– Одно мне скажите, догадливому, – почему такую ценность не хранили в сейфе банка?

– Хранили. Да вот только сегодня или завтра должна была состояться сделка…

– Предлагаю навестить вашего коммерсанта, – сказал Ванзаров.

– Зачем же… – начала Ендрихин и осекся, как видно что-то сообразив. – Жду вас через час в кафе «Польское» на Михайловской.

– Непременно буду в маске, – сказал Ванзаров и предложил не испытывать терпения пристава.

Ендрихин не ушел, пока не закрыл сейф на ключ и не проверил, надежно ли заперта пустота.

• 35 •

Ирэна не вполне отчетливо помнила, как очутилась здесь. Кажется, она назвала извозчику какой-то адрес, в дороге перед глазами пронеслись мутные пятна, прежде чем она поняла, что коляска остановилась. Извозчик позвал, расплатилась с ним не глядя. Он благодарил и кланялся, наверное, дала слишком много, потом оказалась за столиком с чашкой кофе… Официанты бегают, дамы пирожные кушают… Ирэна зажмурилась так, что в глазах запрыгали острые искорки, потом осмотрелась. Все было на месте. Она в любимом кафе «Польское», и она не сошла с ума.

Но ведь вчера это было! Что самое ужасное, милый доктор Чечотт ей не поверил… Принял ее за дурочку, сумасшедшую. Теперь будет стыдно ему показаться…

Она покрутила кофе. В чашке ожил черный омут, что манил к себе. Нет, нельзя… Надо вспомнить, что было… Ирэна запомнила, как на нее несется огромный страшный конь с кровавыми глазищами навыкате. Потом что-то ее подхватило, понесло. Она закрыла глаза. И очнулась перед домом. Потом она помнит, как старалась успокоить отца, который был в истерике. Потом легла спать, не раздеваясь, и сегодня весь день не может найти себе места. Кто ее спас?

Этот вопрос не давал покоя. Ей казалось, что она знает ответ, но он был столь странен, что принять его она не могла.

Чашка была отставлена в сторону. Ирэна задумалась, опершись на руку, и невольно дернула локтем. Она ощутила, как локоть толкнул чашку. Сейчас-сейчас охнет мерзкий звук разбитого стекла, крики, суета официантов. Как же это не вовремя. Вечно она бьет посуду, просто наказание какое-то… Ирэна вся сжалась, словно разбитая чашка станет самым страшным испытанием в ее жизни.

Ничего не случилось. Звон задерживался. Чашка стояла на столике чуть дальше. Она подумала, что совсем лишилась рассудка и ей мерещится. Чтобы не закричать, она глубоко вздохнула и заметила, что рядом держится чья-то тень. Ирэна быстро оглянулась. Ей поклонился моложавый господин приятного, располагающего вида, с пышными бакенбардами и доброй, почти наивной улыбкой, какую так обожают барышни. Он изысканно поклонился.

– Прошу меня простить за дерзость, но я счел за лучшее не дать вашей чашечке превратиться в осколки… Но если вы прикажете, расколошмачу ее в ту же секунду!

Лицо его было столь милым и открытым, что Ирэна невольно улыбнулась.

– Благодарю вас, я немного задумалась… – проговорила она.

– Одно оправдывает, Ирина Станиславовна, мою невежливость знакомства с дамой в публичном месте, так это то, что мы с вами знакомы…

– Простите? – Ирэна всматривалась в него, пытаясь вспомнить, когда они могли познакомиться. Такое лицо она наверняка бы запомнила…

– Нет, не говорите мне, что я ошибся! – Господин ткнул кулаком в лоб на манер плохих актеров, изображающих сильные страсти. – Я не мог допустить такую ошибку! Вы же госпожа Заварская? Дочь знаменитого профессора Петербургского университета?

Ирэна еле заметно кивнула.

– Я предпочитаю, чтобы ко мне обращались «пани Ирэна», – сказала она, чувствуя, как жизнь возвращается к ней.

– О, простите великодушно! – Господин довольно комично изобразил отчаяние. – Я не знал! Как я виноват перед вами!

Ей было смешно, но Ирэна держала улыбку на поводке.

– Ну, перестаньте дурачиться… Я вас не помню, кто вы?

– Всего лишь один из студентов вашего великого отца, – последовал ответ. – Один из тысячи, что прошли мимо него, незаметные и восхищенные его талантом…

– Вы вовсе не незаметный, господин…

– Гурович, Михаил Иванович… – Его бакенбарды смешно вздрогнули, когда он поклонился. Впрочем, скорее мило, чем смешно. – Как вам вчерашний спектакль? – продолжил он.

Это воспоминание было неприятным. Ирэна невольно вздрогнула.

– А вы… там были?

– Не смог пропустить! Такое событие! Как принимала публика!.. Какой бешеный успех молодых москвичей! Пьеска, надо сказать, скучнейшая, но наша публика умеет найти и в безобидной вещи крамолу. А вы видели, что случилось потом?

– Видела… – тихо сказала Ирэна.

– Ужасно… Ужасно… – Гурович горестно поводил головой. – Это насилие, эта толпа, кричащая лозунги…

– Там были казаки…

– Они выполняли свой долг… Конечно, нельзя было так разгонять невинных зрителей. Да и что за дурацкая затея делать из мирных студентов врагов народа? Я не разделяю таких взглядов…

Ирэна не хотела продолжать этот разговор, но что-то не давало ей уйти. И кофе давно остыл.

– Там было страшно… – сказала она.

– О да! Такое не забывается… Я был свидетелем удивительного случая… Представьте себе: мечется толпа, носятся разъяренные кони, падают люди, и в пучине этого кромешного ада стоит девушка, очаровательная, хрупкая и беззащитная. И на эту девушку несется казак с нагайкой, сейчас он ее затопчет, сметет…

Она не чувствовала пальцев, они словно заледенели.

– И что же дальше?

– А дальше случилось невероятное… – Гурович, сделав рукой трагический жест, продолжил: – В это трудно поверить. Но я настаиваю, что так оно и было…

– Да говорите же… – не выдержала Ирэна.

– Откуда-то из темноты, словно сотканная из ветра, явилась фигура. Разглядеть ее было невозможно, темно, фонари еле светят. Этот человек или призрак в последний момент, когда, казалось, катастрофа уже неизбежна, буквально из-под копыт бешеного коня выхватывает барышню и уносит прочь, сохраняя для жизни прекрасный цветок…

Ирэна не смогла больше терпеть. Она спрятала лицо в ладонях и заплакала, беззвучно и отчаянно. Это было такое облегчение. Значит, она не сошла с ума и все это случилось на самом деле. Столько мучений как рукой сняло. Ирэна вспомнила, что она девушка, в которой течет польская кровь, так что надо брать себя в руки. Быстро промокнув кончиком платка слезы, Ирэна улыбнулась. Гурович выглядел встревоженным и напуганным.

– Простите, простите меня, что напугал вас… – говорил он взволнованно.

– Напротив, я так благодарна вам… – проговорила Ирэна. – Вы помогли мне…

– Да в чем же?

– Эта барышня… Эта девушка… – Ирэна наконец решилась, шагнув, как в омут: – Это была я…

Изумлению Гуровича не было предела. Он долго охал и отказывался принять такое невероятное стечение обстоятельств, пока Ирэна не приказала ему ей поверить. Он тут же согласился.

– Это так чудесно… – сказал он. – Такие истории случаются раз в жизни, чтобы навсегда изменить жизнь…

– Вы полагаете? – доверчиво спросила она.

– Вероятно, да… Так вы не знаете, кто был этот призрак?

Она только развела руками.

– Как бы много я отдала, чтобы узнать, кто он… Выразить благодарность мою… и отца.

– Думаю, я смогу вам помочь, – сказал Гурович, задумчиво разглядывая окно, за которым виднелась сырая Михайловская улица.

– Вы шутите? – строго спросила Ирэна. – Это жестокая шутка.

– Разве я позволил бы?

– Тогда скорее расскажите, кто он! Умоляю вас…

– Я не могу быть вполне уверен…

– Все что угодно! Любая подробность…

– А почему вы так хотите его найти?

– Разве об этом надо спрашивать? Он спас мне жизнь… Разве этого мало?

– Иногда спасти жизнь значит оказать человеку медвежью услугу…

Ирэна не понимала и не желала понимать, что за философию тут разводит этот господин.

– Если вы знаете этого человека, прошу вас… – ей потребовалось набраться сил, – скажите, кто он.

Гурович был сдержан, напускная веселость, немного раздражавшая Ирэну, куда-то делась, и теперь он казался совсем другим человеком: строгим и немного печальным.

– Я обещаю, что помогу вам его найти, – сказал он, и Ирэна как-то сразу в это поверила. И как могло быть иначе?

• 36 •

Аполлон Григорьевич неплохо проводил время. Поймав в коридоре департамента невинных жертв, он волок их в лабораторию и заставлял делать ужасные и непристойные вещи: макать пальцы в чернильницы. Чиновники пытались спорить, возражать и даже обещали жаловаться, но великий криминалист для каждого находил веский аргумент: показывал кулак размером с добрую дыню и обещал выкинуть в окно, чтобы проверить крепость сырого льда Фонтанки. Доведет ли он угрозу до исполнения, никто проверять не решился. Репутация говорила сама за себя. Чиновники сдавались, совали в чернильницу по одному пальцу и промакивали им по бумажке, которую подсовывал Лебедев. На них еще покрикивали, чтобы отпечаток выходил аккуратно. Вскоре половина департамента ходила с черными пальцами, плюя на них и стараясь оттереть платком, а другая пряталась как можно дальше.

Навстречу выскочил очередной подопытный, сквозь зубы проклинавший «самодура» и «хама». Это были самые невинные прозвища, что заработал Лебедев в этот день.

– У них и так черные души, так вы еще и руки им метите, – сказал Ванзаров, разглядывая выложенные на просушку листки.

Лебедев, не кивнув для приветствия, разглядывал в лупу оттиск.

– Хоть на что толковое сгодятся, – ответил он, не отвлекаясь. – Надо дактилоскопию прививать, толковый метод. Да вам он не нужен, психологика всесильна.

Эту шпильку следовало пропустить мимо ушей: мало ли в каком настроении великий гений.

– Пристав сказал, что вы загостились у него в морге чуть не до трех часов ночи.

– Да, малый явно взялся за голову. Не спал, трудился, чиновников загнал…

– Что дали ваши старания?

Бережно отложив листок, Лебедев зевнул львиной пастью.

– Ну, дали… Вы и так все знаете…

– Аполлон Григорьевич, я принес извинения…

– Не в этом дело. Все так очевидно, что… – Лебедев помедлил, – что прямо ума не приложу.

– Венецианская шпага?

– В том-то и дело…

– Хотите, развею ваши сомнения, – сказал Ванзаров, немного отодвигаясь, не так чтобы из страха, но на всякий случай.

– Вот только на мне психологику не надо оттачивать!

Как ни угрожающе это прозвучало, Лебедев был склонен выслушать.

– Начнем с визита призрака…

– Кто бы сомневался…

– Князь слышит звонок в дверь. По ряду причин он ведет себя осторожно…

– Каких причин?

– Об этом чуть позже… Он не готов к визиту, идет к двери в носках, спрашивает, кто там, и открывает. После чего немедленно получает удар шпагой, падает и умирает на лестничной площадке…

– Ничего нового, пойду спать… – Лебедев даже не шелохнулся.

– После чего призрак бежит по лестнице, до изумления пугает дворника отсутствием головы и благополучно исчезает в ночи. Что странно: зачем ему понадобилось вытирать пол в прихожей? Там ему делать совершенно нечего…

– И зачем, по вашему просвещенному мнению?

– Сейчас к этому придем… – сказал Ванзаров, словно вскочив на конька и понукая его изо всех сил. – Призрак в плаще, в шляпе и со шпагой. Как вы себе представите в таком виде вытирание пола?

Лебедев усмехнулся.

– Забавная картина, взглянул бы…

– С другой стороны, если князь открыл и увидел призрака, почему он не среагировал? Человека, вернувшегося с войны, таким маскарадом не напугать…

– Он бы что-то успел сделать…

– То есть он не ожидал удара.

– Хотите сказать, что это был свой?

– А кто же еще? – спросил Ванзаров.

– Это вы мне скажите, – последовал ответ. – Зачем вообще его убивать?

– Необработанные самородки.

– Это вы про себя, про меня или про нас обоих? – Наконец-то Лебедев расплылся от удовольствия.

– В сейфе у князя хранились алмазы на очень крупную сумму.

– А это как узнали?

– Открыл сейф. Только он пуст…

Аполлон Григорьевич по-мальчишески присвистнул и полез за сигаркой.

– Вот оно куда повернулось… – сказал он. – Значит, все-таки призрак следы за собой затер, какой аккуратный…

– Вот вы ругаете психологику… – с явно подчеркнутой досадой сказал Ванзаров, – а теперь объясните, как возможно, чтобы человек напялил плащ с треуголкой, убил другого человека шпагой и вынул у мертвого ключи из штанин…

– Это с чего взяли? – насторожился Лебедев.

– Ключи лежали в кармане зубчиками наверх. Так никто себе в карман не положит. Но может сделать тот, кто кладет их со стороны и не собирается больше вытаскивать!

Прикинув, как это могло быть, Лебедев возражать не стал. Незаметно он увлекся.

– Ловко… – только сказал он. – Дальше…

– Дальше – больше: вынул ключи, открыл сейф, украл камни, предусмотрительно вытер за собой пол и еще успел напугать дворника. Не забываем, на какой риск он идет: тело лежит на лестнице. Это какое хладнокровие надо иметь?

– Закаленное войнами и убийствами.

– Вы полагаете?

– А вы? – эхом отозвался Ванзаров.

– Друг мой… – Сигарка устроилась в зубах криминалиста. – Говорите напрямик, кто убийца, и поедем к актеркам, они нас заждались…

– Важно не кто убийца…

– А почему он шпагой действует?

– Венецианская шпага важна, но не настолько…

– Но тогда – камешки!

– Это существенно, но…

– На вас не угодишь! Займусь отпечатками, тут все ясно. – И Лебедев принялся рассматривать следы.

Ванзаров стал наблюдать за ним. Аполлон Григорьевич выдержал меньше минуты. Аккуратно отшвырнув лупу, он тяжко вздохнул:

– Нет, ну что за субъект!

– А что случилось? – спросил Ванзаров.

– Не стыдно вот так водить за нос друга и убеленного сединами старика?

– Я вам пытаюсь сказать, а вы мне не даете.

– Кто не дает? – вспыхнул Лебедев. – Я не даю? Да я только и даю, что… Хорошо, говорите. Внимаю благоговейно…

Такой момент стоил того, чтобы потянуть его подольше. И Ванзаров потянул, пока Лебедев не начал скрипеть зубами. Как конь, что рвет удила.

– Неужели не заметно, что в убийстве есть нечто совершенно лишнее и кое-чего, исключительно важного, не хватает?

Лебедев затаил дыхание.

Ванзаров вспомнил, что опаздывает, извинился, кивнул и стремительно скрылся. Вслед ему несся угрожающий рык зверя, глубоко раненного любопытством.

• 37 •

Ендрихин занял место в дальнем конце зала. Ему отлично удавалось изображать беззаботного господина, озабоченного только тем, как бы убить часок-другой. Он раздавал улыбки барышням, которых всегда много в «Польском» по причине изумительных пирожных. Он беззаботно поглядывал в окно и на вход и даже попросил у официанта свежую газету, все тот же вездесущий «Листок». Время уходило стремительно. И чем меньше его оставалось, тем труднее было Ендрихину.

Когда на большом циферблате стрелки показали, что минул час, Ванзаров покинул свой столик, расположенный как можно ближе к дверям, и пересел к ротмистру.

– Месье не придет, не надо иллюзий, – сказал он, отхлебывая кофе так, словно ему особо делать нечего.

– Завидую вашему спокойствию, – сказал Ендрихин, скулы которого от напряжения заострились.

– Спокойствие ни при чем. Можно было ставить один к десяти, что этим кончится. Самый банальный и популярный метод обмана. Остается нащупать следы… Где вы познакомились с месье Гальпериным?

– Познакомился не я, Багратион. Он сказал, что человек заслуживает доверия, крупный специалист по камням, приехал из Варшавы. Большая удача, что судьба с ним свела. Ему как раз нужна была партия необработанных камней…

– Для колье одной знатной пани королевского рода… – закончил Ванзаров.

Кажется, Ендрихин держался из последних сил, чтобы не садануть по хлипкому столику кулаком.

– Это так очевидно? – только и спросил он.

Обман был не то чтобы примитивным, но порядком надоевшим, рассчитанным на заезжих гостей. Бриллиантовых колье, под которые у простаков вытягивали деньги, хватило бы на прекрасных полек всех шляхетских родов. Отчего-то провинциалы, попадавшие в столицу, охотно расставались с деньгами именно ради дам королевского рода. Колье продавалось по баснословно низкой цене. Покупка была чрезвычайно выгодной, но в полутьме сверкали не бриллианты, а граненые стекляшки, даже не хрусталь. Иногда с самыми доверчивыми купчиками ограничивались душевным разговором. Новинкой была покупка необработанных алмазов у владельца. Обычно выманивались просто купюры. Промыслом этим занимались земляки богатого приезжего из Одессы, Нижнего Новгорода или Тифлиса. Жертву выбирали и бережно вели от родного города, отгоняя посторонних и дожидаясь, когда столичный размах отнимет часть разума. Но князь приехал из Южной Африки, куда российские жулики пока еще не добрались. Это было несколько странно. В подробности Ванзаров вдаваться не стал.

– Вы его сами видели? – только спросил он.

Оказалось, на второй встрече, когда обсуждались условия сделки, Ендрихин сидел невдалеке, наблюдая за купцом. У него не закралось никаких подозрений. Господин с бриллиантовой булавкой выглядел строго, солидно и вел себя степенно и неторопливо. Красотой не отличался, но с такими деньгами мужчине красота ни к чему.

– Говор у него, конечно, странный, но у этих, из Варшавы, он всегда такой.

– Рост заметили?

– Невысокий, ниже меня.

– Адрес проживания оставил?

– Оставил, и мы… проследили. На всякий случай. – Ендрихину очень хотелось доказать, что обмануть его непросто.

– В «Эрмитаже»?

Лицо ротмистра немного прояснилось.

– Не угадали. Здесь, напротив, в «Европейской»!

Ванзаров кивнул с таким видом, будто только этого и ждал. Он предложил не терять времени и проверить.

Сыскная полиция в разговорах с портье имеет то преимущество, которого лишены обычные смертные, – ей не надо совать чаевые. Обычно их заменяет удостоверение Департамента полиции. Портье попался чрезвычайно сговорчивый, предоставил гостевую книгу. Перелистав все страницы, Ендрихин не нашел фамилии известного варшавского ювелира.

– Это как же понимать? – растерянно спросил он. – Мы же всякий раз следили, как он заходил в отель!

– Гостиница в определенных кругах известна тем, что у нее очень удобный выход на площадь Императора Александра III. Вошел на Михайловской, а вышел с другой стороны. Наши филеры, конечно, держат оба выхода, а те, кто занимается слежкой любительски, обычно садятся в лужу…

Ендрихин сделал вид, что намека не понял.

– По фотографии ювелира опознать сможете?

– Я его отлично запомнил, – сказал Ендрихин.

– В таком случае… – Ванзаров уже хотел ехать на Фонтанку, но вовремя вспомнил, что там дожидается разъяренный криминалист. Надо было найти другой выход. – Тут недалеко…

Он невольно заметил, как Ендрихин подал тайный знак кому-то в холле. Мысли Ванзарова крутились вокруг мельчайшего факта, проскользнувшего мимолетно. Он не был уверен, что вообще видел что-то, а если и видел, то, что это было на самом деле, не понял. Заходя в кафе, ему показалось, что в конце Михайловкой улицы виднеется знакомый силуэт. Но он быстро исчез. Такое совпадение было бы излишним. Ванзаров убеждал себя, что глаза его обманули и этого не могло быть, что бы там ни шипела логика. И конечно, не могло быть и речи, чтобы он заметил поблизости еще одну фигуру. Хуже всего, что фигура эта была слишком заметной, чтобы ошибиться.

• 38 •

Театр-сад «Эрмитаж» жил ради лета. Когда наступали солнечные денечки, строилась летняя сцена, выставлялись столики, развешивались бумажные фонарики в китайском стиле и начиналось настоящее веселье. Театр с легкостью проходил цензуру, потому что игрались здесь только веселые музыкальные представления. Цензору оставалось следить за тем, чтобы не слишком попирались нормы общественной морали зажигательными любовными историями. А уж политикой тут не пахло вовсе. В несезон сад был пуст, завален снегом, спектакли давали на главной сцене. И чаще всего – иностранные труппы, что было выгодно.

Пристав Давыдов шел в театр, как на последний бой. Краешком сознания он понимал, что творит вещи немыслимые. Правила столичной полиции не запрещали ему проводить дознания на территории любого участка. Но негласно это было не принято. Надо было заручиться разрешением, пусть устным и формальным, действовать на чужой территории. Охранка, жандармы и сыск могли себе позволить ловить кого угодно и где угодно. Общая полиция старалась держаться в рамках. Что очень удобно: можно сослаться, что преступник скрылся за границами участка. Но пристав пошел напролом. Ему хватило ума не срывать с постов городовых, что было бы прямым служебным нарушением. Но весь штат участка, включая заплаканного и еле ковылявшего Василия Автономовича Макарова, плелся за ним. Чиновники, загнанные как лошади, мечтали только об одном: чтобы их начальник упал, сраженный молнией, и эти мучения прекратились. А пристав ничего не замечал. Им овладело то легкое чувство веселого безумия, которое зовет на подвиги, не думая о последствиях.

Наступающая колонна полиции была остановлена у афиши. Персонаж в черном плаще, треуголке, маске и с тростью крался с явно коварным умыслом. Сегодня вечером ставили комедию дель арте[16] в исполнении труппы из Милана.

– Вот ты у меня где… – сказал пристав, погрозив персонажу кулаком. И, повернувшись к своей хилой армии, отдал приказ: зайти со всех сторон так, чтобы ни один не улизнул, обойти и взять в кольцо. Где эти «стороны», чиновники не имели представления. Да и кого брать в окружение и как это сделать силами четырех человек? Кто-то предложил пойти обычным путем, через главный вход. На что пристав согласился без колебаний. Он вообще ощущал в себе редкий подъем сил. Не было усталости, и ему хотелось, наконец, показать, на что он способен на самом деле. А не только брать подношения. Он догадывался, что другого случая отличиться судьба ему не предоставит.

Антрепренер Сильфидов, который привез итальянский театр в столицу, был доволен результатом. Изголодавшись в Великий пост по зрелищам, публика шла отлично, билеты были распроданы. Сегодня вечером ожидался аншлаг. Настроение Сильфидова было чудесным, он подумывал, как бы вернее закрутить романчик с черноокой итальяночкой. Как вдруг заглянул его перепуганный помощник и, задыхаясь, сообщил новость невероятную и жуткую: заявилась полиция и арестовала всю труппу. Сильфидов ощутил, как от сердца его что-то оторвалось, наверно, целый кусок, не меньше. Отчаянно робея, он побежал в зал. Картина, которую он застал, любого могла привести в трепет.

На сцене в одну шеренгу были выставлены актеры. Перед ними, как тигр перед ягнятами, вышагивал разъяренный полицейский пристав, трясущий черным плащом и треугольной шляпой. Помощник тут же доложил, что полиция перевернула гардеробные ящики и забрала этот костюм. Сильфидов слышал, что пристав несет какую-то несусветную чушь и грозит актерам, не понимавшим по-русски ни слова, «свернуть их в бараний рог», «отправить туда, куда Макар телят не гонял» и «вывести на чистую воду». И еще он требовал немедленно, не сходя с этого места, выдать ему убийцу, иначе сам его найдет, улик предостаточно. Сильфидов еще подумал, что полицейский хочет проверить документы актера, исполнявшего роль наемного убийцы. Но тот поминал каких-то фабричных и грузинского князя, к итальянской пьесе не имевших ровно никакого отношения.

Набравшись духа, Сильфидов приблизился к нему, спросив, что происходит.

– Происходит возмездие! – заявил пристав, и Сильфидов сразу догадался, что полицейский отчаянно пьян. Судя по смущенным чиновникам, старавшимся держаться как можно дальше, все это было не чем иным, как пьяной выходкой, не более. Догадка окрылила его и дала сил. Сильфидов повысил голос и потребовал прекратить это безобразие. Здесь театр, такое поведение – позор для всей Европы. И не пора ли господину ротмистру убраться вон.

– Кому вон? – спросил Давыдов, нехорошо, недобро улыбаясь. – Нам, защитникам закона и порядка, – вон? Вертеп убийц покрываете? Крови нашей русской хотите? Итальяшки поганые! Макаронники кровавые!

– Я буду жаловаться губернатору! – закричал Сильфидов внезапно тонким фальцетом, глубоко и окончательно поняв, что терять ему нечего. – Нас сам господин Клейгельс имел честь посетить и очень смеялся! Да как вы смеете?! Произвол! Полицейщина! Держиморда!

Поймав антрепренера за галстук, пристав притянул его к себе.

– Выдай убийцу, и, так и быть, прощу остальных! Иначе театр твой мерзкий закрою и заколочу досками!

Сильфидов хотел было ответить, как полагается настоящему служителю искусства, но воздуха не хватило, и он только и сумел выдать булькающие звуки.

– Ага, подлая душонка, признаешь, что укрываешь убийцу?! – торжествовал пристав. – Кто он? Этот? – Его палец уперся в невысокого актера, исполнявшего женские роли. – Или этот? Или вон тот? Да какая разница… Улики налицо. Где шпага? Выдавайте шпагу…

Помощник расторопно сбегал за кулисы и вернулся с бутафорской шпагой, оклеенной фольгой. Пристав только взглянул и потребовал настоящую.

– Других не имеется… – чуть живым голосом пробормотал Сильфидов. – Пощадите, скоро спектакль…

– Пощады запросили?! Не будет вам пощады! Спектакль отменяется. Всех забираем в участок, там будем разбираться, кто виноват, а кого помиловать…

Это была катастрофа полная и окончательная. Сильфидов понял, что он гибнет, гибнет безвозвратно. Недоразумение разрешится, но итальянцы возмутятся и разорвут контракт. И что ему тогда делать? Что показывать в театре? Чем развлекать публику? Только чудо могло спасти его.

– Это что здесь происходит?

Голос, прозвучавший в тишине, охватившей зал и сцену, показался Сильфидову самым прекрасным на свете. Это был голос чуда.

• 39 •

Пролетка подъехала к углу Троицкого со Старо-Петергофским проспектом и встала напротив вывески «Трактир». Ванзаров отдал извозчику мелочь и стоял уже на тротуаре, нетерпеливо шлепая перчатки о ладонь. Ендрихин сходить не спешил.

– Зачем мы сюда приехали? – спросил он требовательно, с явной неприязнью.

– Трактир с крепкими напитками, держит его некий Шалон, место довольно интересное, – сказал Ванзаров. – Надеюсь кое-что выяснить про вашего алмазного короля.

– Прямо здесь?

– Это место навевает вам дурные воспоминания, ротмистр? Разбили посуду и сбежали?

Ендрихин одним ловким движением соскочил с пролетки. Даже шляпа его не шелохнулась. Лицо его было как обычно ровным и чистым, как полированная сталь. Даже если он жалел, что сболтнул лишнего, то своими чувствами владел безупречно.

– Недосуг мне нынче обедать, я неправильно вас понял, – сказал он, чего делать не стоило. Иногда лучшее оправдание – это молчание.

А время как раз было самое обеденное. Половые носились по залам. Пробегая, один из них кивнул Ендрихину как своему и хотел уже спросить: «Вам обычный столик?», но ротмистр резко отвернулся от него. Ванзаров предложил ему выпить чаю, а сам осмотрелся. К счастью, человек, который был ему сейчас нужен, привычек своих не менял и, как всегда, обедал в скромном одиночестве.

Господин в самом цвете мужских сил старался быть исключительно незаметным. Лицо его, чисто выбритое, было мило и приятно ровно настолько, чтобы не показаться слащавым. Он носил негустые короткие усы, напоминавшие щетку. Причесан был аккуратно, без парикмахерских ухищрений. Костюм носил темный, недорогой, но качественной материи. Из украшений – на левом безымянном пальце увесистый перстенек с камушком. Золотая цепочка от часов еле-еле высовывалась из кармашка. Он казался мирным обывателем, почтенным отцом семейства, имевшим сынишек-гимназистов, добрую жену, дом с достатком, но без роскоши, и состояние некрупное, которого бы хватило, чтобы спокойно смотреть в завтрашний день. Достигнув лучшего возраста, он был вполне доволен своей жизнью, в которой мало что происходит. Только на полицейских фотографиях он выходил настолько непохожим на себя, что неопытные филеры часто упускали его.

На скромного мужчину была давно заведена полицейская карточка, в которую внесли его рост, цвет глаз и прочее. А также пустяковые судимости, которые он имел. В ней же отмечалось, что Семен Марченко, по кличке Графин, был чрезвычайно опасным преступником, над которым мог вводиться негласный надзор без разрешения прокурора по одному усмотрению следователя. О чем была сделана особая красная отметка. Такую славу Сеня Графин заслужил не зря. Был он в некотором роде личностью исключительной.

Начиная обычным шулером и мошенником, он быстро сообразил, что лично рисковать и попадаться – дело неблагодарное. Куда как умнее наводить своих коллег на выбранный объект, чтобы они делали всю грязную работу. Семен всегда оставался в стороне, но непременно получал свой процент. Идея оказалась плодотворной. Имея редкий талант общения, Сеня Графин быстро сумел поставить себя так, что его стали слушать. Он не лез в воровские старшины, которые держали столицу, не заводил свою шайку, а всегда держался особняком. Но так, чтобы к нему всегда могли обратиться. И к нему обращались. Имея вид презентабельный, а характер мягкий, дружелюбный, открытый, в общем, одни достоинства, он ловко входил в доверие к приезжим, чтобы узнать, сколько наличности прихвачено, и оценить слабости потенциальной жертвы. Дальше отходил в сторону, за дело брались другие, а Сеня получал неплохой прибыток.

Год от года мастерство его росло. Сеня проживал по разным гостиницам, и везде после этого случались крупные проигрыши в карты или прочие неприятности. Догадаться, что виновник этому Сеня, было затруднительно. Он попался лишь несколько раз, когда слабые духом жулики указывали на него как организатора. Но доказать в суде что-либо серьезное было невозможно. Сеня Графин отделывался пустяковым сроком, что только добавляло ему авторитет, и возвращался к прежней жизни. С недавних пор поступали в сыскную полицию сообщения, что Сеня занял негласный трон в столице и теперь чуть ли не все приезжие обязаны явиться к нему за благословением. Не забыв его процент…

Ванзаров сел за его стол и пожелал приятного аппетита. Сеня обрадовался гостю, предложил немедленно разделить трапезу, особенно графинчик водки, без которого не садился за стол. Организм его обладал исключительным свойством: он мог прикончить два-три графинчика. Когда новый знакомый уже валялся под столом, Сеня оставался практически трезвым.

– Как поживаете, Родион Георгиевич? – говорил он, наливая рюмочку и пододвигая к Ванзарову.

– Потихоньку ловим жуликов и мошенников… – Ванзаров не прикоснулся к рюмке, хотя желание пришлось осадить.

– Скажите пожалуйста! – искренно удивился Сеня. – В столице нашей богоспасаемой империи еще не перевелись жулики? Хоть бы глазком на них взглянуть…

– Могу предоставить такую возможность.

– Да неужели?! – Сеня легким взмахом опустошил рюмку.

– Подберу камеру с твоими коллегами, чтоб вам веселей было обмениваться опытом.

Сеня излучал чистую наивность.

– Да за что же в камеру, Родион Георгиевич?

– Был бы человек, а камера в нашем полицейском государстве всегда найдется, – сказал Ванзаров и убрал рюмку из поля зрения. Слишком мешалась.

– Эх, господин Ванзаров, такое удовольствие видеть вас, а вы все стращаете…

– Не, Семен, пугать я тебя не намерен…

Интонация сильно не понравилась Графину. Он нюхом чуял, когда становилось горячо.

– Да в чем дело-то? – спросил он, быстро соображая, кто и за что мог сдать его в этот раз. Ничего такого, о чем стоило волноваться, не нарисовалось.

– А дело в том, Сеня… – Ванзаров взял паузу, чтобы опытный противник проникся серьезностью момента, – что теперь все от тебя зависит. Ты человек умный, не шваль уличная, а потому делаю тебе конфиденциальное предложение… – помедлил Ванзаров, показывая, что уважает интеллект Графина. – Или мы тихо, без протокола, потолкуем кое о чем, или, если станешь ваньку валять, обещаю новую запись в твоей карточке. Выбирай…

Графин усладил душу рюмкой и воспитанно вытер губы.

– От дружеского разговора с вами, господин Ванзаров, никогда не откажусь…

– Благодарю за честь. Так что, Сеня, какие у нас гости прибыли, скажем, за последние две недели?

Пояснения не требовались, оба отлично понимали, о чем идет речь.

– Да какие нынче гости, – усомнился Графин. – Сами знаете: не сезон. Да и пост Великий. Кому охота лишний грех на душу брать. А вот с мая, когда потеплеет, тогда уж потихоньку двинутся…

Это была правда: сезон афер начинался вместе с путешественниками, которые прибывали в Петербург к маю, теплу и белым ночам.

– А что варшавские гастролеры?

Семен отрицательно покачал головой.

– Никаких сомнений, эти мимо меня всяко не проскочат…

– Может быть, одесские, ростовские или тифлисские? – не отступал Ванзаров.

– Не сомневайтесь, и носу не показывали…

– А если новенькие – молодые и дикие?

– Хотите сказать, проскользнули мимо Графина? – Сеня расцвел, как отец семейства, который гордится успехами деток. – Таких смельчаков не сыскалось еще. Мир у нас тесный, закон знают все. А те, кто не знает, тот не жилец.

Осведомители сообщали, что свой авторитет Графин заработал не только умением общаться, но и больными уроками тем, кто не хотел делиться и не уважал порядок. А без порядка в воровском деле нельзя. Грабить тоже надо с умом. Чтобы разложить по времени, гостиницам, вокзалам и кабакам. Раз Графин за этим присматривает, значит, без его ведома не смей соваться. Вот укажет, когда и где, – гуляй душа. Только делиться не забывай. Ванзаров не стал тратить время на очевидное для обоих.

– Тогда плохо дело, – сказал он.

Графин уловил, что зухер[17] не шутит. Да и кто будет в таком душевном разговоре шутки шутить. Но лезть с расспросом ему не полагалось.

– История больно нехорошая вышла, – сказал Ванзаров. – Какие-то ушлые ребята прокатали подвеску польской королевы и сняли большой куш…

– Насколько большой? – не удержался Графин.

– Слишком большой. Худо другое: за собой кровь оставили. Вот так, Семен. А ты говоришь, у вас порядок…

Новость заставила Графина отодвинуть рюмку. Случай немыслимый: мошенники никогда не убивали своих жертв. Это не нужно, бессмысленно. И совершенно другая статья.

– Кто? – только спросил Сеня.

– Такой важный человек, князь, что теперь к нам летучий отряд мчится. Столицу перетряхнуть как следует.

– А эти зачем сдались?

– Так ведь дело политическое. – Опасное слово Ванзаров произнес по буквам, чтоб до Графина дошло, какая печальная история всем светит.

– А почему…

– Газетам рот прикрыли, чтоб пикнуть не смели.

Вот это был совсем дурной знак. Когда власти скрывали убийство, воровской мир знал, что неприятности будут у всех.

– Думай, Сеня, крепко думай, что делать, – продолжил Ванзаров. – Сам понимаешь: ты в картотеке, слава твоя известна, деваться тебе некуда.

– Родион Георгиевич, но как же… – Графин, кажется, совсем потерял аппетит. – Вы же знаете, что я тут ни при чем. Вы же справедливый…

– Я, конечно, знаю, но офицеры летучего отряда тебя спросят по-своему.

– Так что ж делать?

– Поднимай всех и ищи пропажу: камешки необработанные в кожаном мешочке. Как найдешь, сразу дай знать, сам не трогай, они больно «горячие»…

Семен очередью пропустил две рюмки и перевел дух.

– Сделаю, что смогу… С меня причитается за то, что предупредили…

От такого удовольствия Ванзаров отказался. Он только указал на человека, что одиноко пил чай, и спросил, не знает ли его Семен.

– Этого офицера в гражданском? Сидят тут тихонько своей компанией. Такие же, как он… Все-таки не желаете перекусить?

Ему напомнили, что не время теперь обедать. Семен кивнул официанту и на правах постоянного посетителя скрылся, не заплатив. Был он сильно мрачен и озабочен.

Ендрихин к чаю не прикоснулся.

– С пользой пообедали? – спросил он.

– Польза сомнительная, – ответил Ванзаров. – Князь упоминал хоть какие-то подробности знакомства с Гальпериным?

Ротмистр вынужден был признать, что такие мелочи его не беспокоили. Багратион прекрасно разбирался в людях.

– Тогда остается только один шанс… – сказал Ванзаров.

– Шанс на что?

– Что смерть князя Вачнадзе была ограблением.

– И как вы это установите?

– Пойдемте со мной, вместе проверим?

– Опять трактир? – Ендрихин поднялся и запахнул пальто.

– Куда интересней: тайные норы Петербурга…

• 40 •

Осознание пришло мгновенно. Пристав сразу понял, кто именно ему улыбается. Находящийся в отличном настроении господин в модном костюме, благоухающем ароматами модных духов, был не кто иной, как заведующий Особым отделом Департамента полиции. Давыдов с некоторой обреченностью подумал, что слух оказался верным: Ратаев Леонид Александрович – завзятый театрал и любитель закулисной жизни.

– Пристав, я вас спрашиваю: что здесь происходит?

Для начала полагалось вытянуться и отдать честь, что Давыдов кое-как исполнил, пряча шляпу и плащ за спиной. Он еще заметил, что его верные чиновники попрятались, как крысы, кто куда. Кто-то упал между рядами кресел. Победоносная армия растаяла дымом. Он остался один перед грозным начальством.

– Проводим следственное дознание, ваше благ… ваше превосходительство… – Пристав запутался в чинах.

– Что проводите? – переспросил Ратаев, все еще улыбаясь.

– Дознание…

– По какому делу?

– Убийство… – проговорил Давыдов, чудом запнувшись и не совершив ужасную ошибку, – Рябова и Комаровского…

Ратаев, конечно, и думать забыл о каком-то мелком происшествии.

– Это кто такие? – спросил он.

– Фабричные… С Обводного…

– Фабричные с Обводного, – повторил заведующий Особым отделом, оглядываясь на актеров. Пристав невольно заметил, какой глупостью звучат его слова. – А что вы ищете в театре?

Давыдову хватило смелости не промолчать.

– Убийцу… – ответил он.

– Неужели? И какие же улики указывают на итальянских актеров?

– Убийца был в черном плаще, в шляпе с треуголкой и со шпагой…

Леонид Александрович перестал улыбаться и поманил к себе пристава. Давыдов обреченно приблизился. Его откровенно обнюхали.

– Странно, не пьян, а несет такую околесицу… Какой участок?

– Третий, Нарвской части, ваше превосходительство…

– Фамилия?

– Ротмистр Давыдов… Викентий Александрович, – добавил он.

– Так вот что я вам скажу, Викентий Александрович, – начал Ратаев тихо и вдруг закричал в голос: – Чтоб ноги твоей в храме искусства не было! Завтра рапорт мне на стол! Пошел вон! Вон!..

Давыдов принял разнос, опустив голову, не смея шевельнуться. Криков он не боялся, все-таки из армии пришел. Он думал не про пенсию, которую теперь вряд ли суждено увидеть, не про бежавших чиновников, не про торжествующего Сильфидова, не про коварных макаронников. Он думал только об одном: как же это у Ванзарова так получается, что те же самые слова из его уст звучат разумно, но стоит их повторить другому – выходит полная чушь. Что за волшебство?

Сильфидов позволил себе маленькую месть: вырвал из рук полицейского плащ со шляпой и вернул их актерам. Естественно, с извинениями.

Итальянцы так, кажется, и не поняли, что произошло. Что за русская драма разыгралась перед ними? Или это в России называется комедией?! И для чего господину в погонах понадобился их костюм? Нет, эту страну не понять…

• 41 •

Под вывеской «Ломбардъ» толпилась компания парнишек в рабочей одежонке. Заметив приближение Ванзарова, они разлетелись, как стайка пугливых птичек. Чиновника для особых поручений уличная мелюзга, скорее всего, не знала. Но они почуяли, что лучше держаться подальше.

Сыскная полиция на таких людей чаще всего смотрела сквозь пальцы. Они были неизбежным злом большого города. Представить Нарвскую часть без них было невозможно. Тут юная смена проходила воровские университеты. Они учились, как вырвать сумку, как порезать карман, как обобрать пьяного и прочим искусствам. Ловили их в основном городовые, да и то если грабеж случался у них на виду. В остальном парнишки из рабочих семей, научившись кое-как писать и читать в школах, шли на улицу добывать хлеб насущный. В Департаменте полиции знали, что скоро из них вылупятся настоящие преступники, но поделать ничего не могли. Награбленное почти всегда сбывалось одинаково: закладывалось в ломбард за копейки, чтобы тут же искать новую поживу.

Изучив ободранную вывеску, Ендрихин поморщился:

– Полагаете, что убийца так глуп, что сдаст необработанные алмазы в какой-то грязный ломбард?

– Это не ломбард, – ответил Ванзаров.

– А что же – аукционный дом?

– Пещера сокровищ, перед которой тускнеют закрома индийского раджи.

Ротмистр не счел нужным поддерживать этот бесполезный разговор. Ванзаров склонялся к тому же. Он всего лишь попросил постоять напротив подвального окна и посмотреть по сторонам.

– В дозор отряжаете? – сухо спросил Ендрихин.

– Нечто вроде того… Никого не впускайте… Это очень важно… – И, не вдаваясь в лишние пояснения, Ванзаров спустился к подвальной двери.

В такой час Автандил замок не запирал. Случайные сюда не заглядывали, а своих, сдававших краденое, стеснять нечего. И все-таки Ванзаров вежливо постучал. Дверь ответила глухим эхом, но ростовщик открывать не спешил. Выждав, сколько хватило терпения – а его осталось на донышке, – Ванзаров забарабанил кулаком по железной обшивке. Даже если бы Автандил заснул, такой шум поднял бы его на ноги. Он уже должен был сыпать проклятиями, но из глубин подвала не доносилось ни звука. Это было чрезвычайно странно, совсем не в привычке Автандила.

Ванзаров осмотрел замок. Дверь держалась на хлипком язычке только для виду. С той стороны Автандил накидывал стальную пластину, которую не проломил бы и таран. Если запор на месте, дверь не шевельнется… Ванзаров пристроился и дернул не со всей силы, но так, чтобы хватило. Створка скрипнула и поддалась. Вырвался густой застоявшийся запах. Сносить его было трудно, но еще труднее было не дышать. Он заглянул через порог, чтобы позвать хозяина. Но этого не потребовалось.

Автандил лежал, привалившись к косяку. Тело расползлось бесформенной кучей. Полосатый халат распахнулся, раскрывая чистую сорочку и новые отглаженные брюки. Ростовщик таращил стеклянные глаза, разинув рот. Не нужен криминалист, чтобы определить: он мертв давно, не менее суток. Причина очевидна: из горла торчала обтесанная рукоятка финского ножа. Удар был нанесен точно в область сонной артерии, так, чтобы второго не потребовалось.

Внимание привлекла вещица, валявшаяся у лакированного ботинка ростовщика. Если бы не уличный свет, она так бы и затерялась в ворохе хлама, устилавшего пол. Ванзаров поднял ее, покрутил и сжал в кулаке. Вещица была твердой.

Сверху раздался строгий голос Ендрихина, не разрешавший кому-то пройти. Ему выразили возмущение, как это принято на Обводном: простым и доступным русским языком с переливами. Что будет делать ротмистр, Ванзарова не волновало. У него оставалось слишком мало времени. А надо было сделать то, ради чего он притащился сюда.

Стараясь ступать туда, где отпечатки не остаются, Ванзаров углубился в ломбард и посмотрел на подвальное окно. Силуэт Ендрихина виднелся как раз в том месте, где нужно. Для верности Ванзаров выставил палец и замерил размер угла. Пока ротмистр шумно спускался по ступеням, он успел оказаться у дверного проема.

– Что вы тут потеряли… – сказал Ендрихин и замолчал, уставившись на тело. Военный человек привык к смерти. Видом трупа, от которого падали в обморок молодые полицейские, его не напугаешь. Вот только Ендрихин слишком долго рассматривал Автандила.

– Знакомы? – спросил Ванзаров.

– Кто это? – вопросом ответил Ендрихин.

– У этого человека много имен, и настоящего никто уже не узнает… Чаще всего он просил называть себя Автандилом.

– Кто он?

– Легенда Обводного канала. Скупал краденое, продавал втридорога, грабил вдов и отнимал последнюю копейку. Гений ростовщичества…

– Это он… – просто сказал Ендрихин.

– Вы в этом вполне уверены?

– Одет был прилично, причесан. Но такое лицо трудно не запомнить.

– Значит, к череде имен Автандила можно добавить: варшавский ювелир Гальперин, – сказал Ванзаров, что-то разыскивая в кармане пальто. – И как сыграл свою последнюю роль… Настоящий гений, куда актерам до него.

Свисток наконец попался. Ванзаров дал двойной сигнал тревоги, призывая ближайшего городового. Резкий металлический звук Ендрихин вовсе не заметил. Он все еще смотрел на Автандила.

– Что это значит? – спросил он, повернувшись и глядя прямо в глаза.

Ванзаров оборвал свист, чуть не оглохнув, но взгляд выдержал.

– Это значит, что князь не так хорошо разбирался в людях, – ответил он.

– Он… этот… убийца?!

– Вы так полагаете?

– Господин Ванзаров… – Спокойствие ротмистра истощилось. – Не играйте со мной. У меня убит друг, нанесен чудовищный вред добровольцам, а вы… Объяснитесь, что это значит?

– Это значит… – Ванзаров взглянул на тело, будто хотел еще раз убедиться, что оно настоящее, – что призрак умнее, чем я предполагал. И это хорошо.

– Что же тут хорошего?

– Умного убийцу легче поймать: он долго строит планы, а проваливается на сущих мелочах. Вот увидите…

Подбежал запыхавшийся городовой Монин, который долго не мог найти, откуда шел сигнал. Увидев Ванзарова, он резво отмахнул честь. А про себя подумал, что их участку опять выпала гиблая история. Что за невезуха такая…

• 42 •

Господин в добротном пальто вышел из гостиницы «Европейская» и остался крайне недоволен погодой. Брезгливо переступил через лужу и, петляя между кучками снега, дошел до Невского. Там было почище. Господин неторопливо двинулся по главному проспекту столицы. Вел он себя, как пристало туристу: поглядывал по сторонам, останавливался у ярких витрин, придирчиво изучая ассортимент, и часто сверялся с путеводителем. При этом лицо его не покидало брезгливое выражение, словно окружающее доставляло ему крайнее неудовольствие. Узнать в нем англичанина сумел бы даже уличный мальчишка-газетчик.

Неверов и Крайс держались в толпе. Лисы шли за ним по пятам. Черный Лис двигался по другой стороне улицы, чтобы подхватить без суеты, если гость столицы резко свернет. Рыжий вел его сзади, держась за спинами прохожих. Приемы полевой маскировки помогали мало. Они рассчитывали на то, что турист не подозревает о слежке. Хотя вел он себя крайне подозрительно. Вместо того чтобы осматривать достопримечательности, Александровскую колонну или Медного всадника, господин выбрал совсем иной маршрут. Он свернул на Караванную и направился в сторону от туристических маршрутов. Вскоре выяснилось, что целью его прогулки был магазин Тульского оружейного завода.

В начале века огнестрельное оружие в России можно было купить совершенно свободно. Стоило только предъявить любой документ, хоть паспорт, хоть читательский билет Публичной библиотеки, назвать фамилию и расписаться в учетной книге магазина, чтобы получить на руки любой ствол. Ставить в известность полицию или получать у нее разрешение никто был не обязан. Ограничений на револьверы и ружья не было никаких. Для самых отпетых только цена, довольно высокая, преграждала дорогу к покупке оружия. Да и кому бы из них пришло в голову покупать револьвер в магазине? В любой мастерской, работающей по железу, умельцы пугач выточат за копейки. А стрелять из него без надобности. Так, постращать прохожего, чтоб кошелек отдал. Да и то ножик для такого дела куда сподручней.

Заходить за туристом в магазин обоим было неразумно. Пошел только Неверов. Он кивнул приказчику, который был занят иностранным клиентом, осмотрел витрины и вышел, будто бы заглянул без дела, из мальчишеского интереса.

Крайс ждал его за углом.

– Торгуется за тульскую двустволку большого калибра, с резным прикладом и инкрустацией по стволу, – отчитался Неверов. – Приказчик ему две тысячи загибает, полковник требует пятьсот. Думаю, сторгуются за полторы.

– Приказчик по-английски говорит? – удивился Крайс.

– Нет, брат Рыжий, до такого еще не дошло. На бумажке друг другу чиркают. Жадный англичанин, прижимистый. Не меняет привычек.

– Не меняет… Калибр по-прежнему большой любит.

– Охотник, что и говорить…

Лисы припомнили и другие повадки туриста. Вскоре он сам показался из магазина с длинным бумажным свертком. Довольно тяжелый предмет турист нес под мышкой, будто легкую трость. Что говорило о большом опыте обращения с оружием.

С покупкой ружья прогулка не закончилась. Турист вернулся на Невский, сверился с путеводителем и дошел до протестантской церкви. Замаливать грехи он не пошел, а направился в книжный магазин, что занимал весь второй этаж соседнего дома. Теперь для близкого контакта настала очередь Рыжего. Выждав чуть-чуть, сколько хватило терпения, Крайс поднялся наверх. Слежка в магазине куда приятнее. Всегда можно сделать вид, что изучаешь выложенные издания. Чем и занялся. Он листал страницы и поглядывал, чем интересуется объект слежки. Турист прошел мимо художественной литературы и остановился у стеллажа справочников. Он явно искал какую-то книгу на русском языке, которого не знал. Подозвав приказчика, он спросил его по-английски. Английский не был популярным языком. На очень дурном французском приказчик спросил, чем может помочь. Англичанин, оскорбленный таким небрежением к языку, на котором говорит полмира, перешел на еще более дурной французский и спросил городской справочник. Крайс все понял и выскользнул незаметно.

Неверов топтался поблизости.

– Ну, как наш милый гость? – спросил он. – Выбирает между Гоголем и Пушкиным в оригинале?

– Покупает «Весь Петербург за 1901 год», – ответил Крайс.

– Оба тома?[18]

– Берет все.

– Разумное решение. Я бы так же действовал в Лондоне.

– А у них есть «Лондон за 1901 год»?

– Откуда я знаю, это твоя родина, братец…

Крайс возмутился.

– Во мне немецкая кровь, а не английская водица, – гордо заявил он, чем повеселил друга.

– Ладно, Рыжий братец, будь хоть немцем, хоть шотландцем, мне все равно, – сказал Неверов. – Что делать будем?

– Надо… – Неверов дернул Крайса в сторону: турист выходил с новым свертком и направлялся в их сторону. Лисам ничего не оставалось, как дружно повернуться к нему спинами. Турист возвращался в гостиницу. Они убедились в этом, дойдя за ним до самого холла.

– Кому сообщим: поручику или сразу Вандаму?

От нетерпения Крайс готов был бежать в ту же секунду. Неверов усадил его под пальму.

– Угомонись, Рыжий, – сказал он. – Давай подумаем. Головой не только на войне надо работать.

– Да что тут думать: полковник Бредли в Петербурге! Хочешь сказать, он по русской водке соскучился?

– Сомнительно… Нам дан был приказ: найти. Мы его выполнили. Надо доложить поручику. Пусть они решают.

– Ждать, когда он начнет охоту? Прямо по справочнику?

– До охоты ему далеко. Хотя ружье и справочник – дурной знак.

– А я тебе что говорю! – обрадовался Крайс. – Открывай страницу, выбирай фамилию с адресом, садись в засаду – и пожалуйста!

– Это уж какие-то буйные фантазии, честное слово, – сказал Неверов с сомнением.

– Он враг. И враг беспощадный. Забыл?

– Нет, не забыл.

– Ради чего нас подняли по тревоге? Значит, Вандам видит реальную опасность…

– Не могу возразить тебе, братец, – ответил Неверов.

Крайс встал, задев плечом пальмовую ветку.

– Так чего мы ждем?

– Ну, как так… Без приказа.

– Победителей не судят, братец Черный, – сказал Крайс.

Неверов вынужден был согласиться.

• 43 •

– Викентий Александрович, накиньте шинель, не заметите, как простудитесь, – сказал Ванзаров, поглядывая на пристава в мундире, но без шапки.

Давыдов только отмахнулся. Внутри у него гудела раскаленная топка, какую ни снегом, ни ветром не остудить. Он страшно хотел выговориться, но боялся раскрыться перед Ванзаровым. Публичный позор, в который его опустили с головой, жег и рвал душу. Пока пристав добирался от театра до участка, он раз сто написал в уме прошение об отставке и столько же раз порубил на куски своих чиновников. Служить с таким пятном на репутации было немыслимо. Видеть мерзкие рожи подчиненных – немыслимо. Так для чего себя мучить? Проживет как-нибудь… К счастью, в участке уже знали об убийстве в ломбарде. Пристав, бросив шинель и шапку, пошел сам, не дожидаясь и не приказывая чиновникам. За ним, как побитая, но верная собачонка, потянулся Василий Автономович Макаров. Приставу было все равно. Увидев Ванзарова, каким-то чудом оказавшегося здесь, он не рассердился, как в тот первый раз, а обрадовался так, что чуть не бросился к нему в объятия. Только этого человека он хотел сейчас видеть. Именно его… Но нельзя же вот так излить душу чиновнику сыска. Давыдову страшно этого хотелось, но он сдержался, отчего страдал еще больше.

– Да что же это такое, Родион Георгиевич! – В его голосе звенело искреннее отчаяние. – Как же это так? За что? Я ведь самый обычный пристав, служу, как умею, беру, как все, за что же на мою голову вот это… наказание? За что? – Хоть он и указывал на подвальную дверь, за которой лежал труп Автандила, но говорил о чем-то совсем другом.

Человеку было плохо, он выговаривался, как умел. Горе его было нешуточным. Ванзаров понял, что пристав совершил какую-то глупость, и даже подозревал какую, но сказать это напрямик не мог. Только навредишь.

– У вас был тяжелый день… – осторожно сказал он. – В такие дни я подумываю об отставке.

– Неужели? – Пристав смотрел на него, словно щупал: не врет ли, не шутит ли. Ванзаров не шутил. Давыдов убедился в этом, и ему стало чуточку легче. – Да как же так? Вы же такой знаменитый, полномочия удивительные имеете, и вдруг – все бросить? – говорил он.

– Отчаяние – это часть нашей работы. И порой надо с ним бороться.

– Как? Водкой?

– Предпочитаю классическую борьбу. Отличная разрядка. Освобождает от дурных мыслей. Хотите, брошу вас через корпус? Сразу полегчает, – и Ванзаров подмигнул.

Пристав невольно улыбнулся в ответ. Все тяжкие думы вдруг отвалились. Ему хотелось плакать, но смех оказался полезнее.

– А не хотите бороться, так примите дружескую помощь, – продолжил он. – Убийцу надо взять как можно скорее…

– Вы знаете, кто убил Матраса? – Пристав все же сохранил немного сил, чтобы удивиться. – Как?!

– Я вам потом объясню. Только выводы психологики. Слушайте внимательно… – И Ванзаров стал что-то быстро шептать ему на ухо.

Ендрихин держался подальше от суеты, что вмиг образовалась около оцепления. Зеваки ломились посмотреть, городовые не пускали их. Обычный бардак. Ротмистр, поглядывавший на Ванзарова, заметил, как тот что-то рассказал приставу, после чего пожал ему руку и пошел прочь, будто его больше ничего не интересовало.

– Могу попрощаться с камнями навсегда?

Ванзаров только усами повел.

– Напротив, шанс их найти велик как никогда, – ответил он.

– Неужели? – Ендрихин не склонен был верить. – Месье Гальперин лежит с ножом в горле…

– Господин ротмистр, вы же умный человек… – На столь риторическое замечание Ендрихин не нашелся что ответить. – Как вы можете думать, что Автандил способен был убить вашего князя и взять камни? Видели его комплекцию?

– Не он, так его напарник. Убил, камни забрал себе…

– Не надо фантазировать, – сказал Ванзаров. – Пристав возьмет убийцу в течение часа.

Ендрихин просто не мог поверить, что такое возможно.

– И у него найдут наши камни?

– Нет, не найдут…

– Тогда как вы можете?..

– Сейчас не время и не место это обсуждать. Камни будут найдены, как и убийца князя. – Ванзаров смотрел на ротмистра не мигая, взглядом голодного удава. – Куда больше меня интересует вот это…

Он вынул из кармана пальто бумажный пакет и развернул. Револьвер не новый, но вполне пригодный, с полным барабаном, лежал среди лепестков бумаги, как причудливый фрукт.

– Зачем вам понадобился вооруженный побег Николая Апса из больницы? – последовал вопрос.

– Не понимаю, о чем вы, – сухо ответил Ендрихин, стараясь не глядеть на оружие.

– Я поясню… – сказал Ванзаров. – Князь Вачнадзе приносит в больницу корзину заморских фруктов, чтобы лично передать другу. Апс находится в отделении с тюремным режимом. Князь надеется только на свое очарование. Оно не помогает. Корзина остается у главного врача. Что тоже неплохо. Получив посылку, Апс найдет револьвер и поймет, как им распорядиться. По чистой случайности посылку просят донести мне. В ней я нахожу вот эту игрушку. Князь должен был доложить вам на спектакле именно об этой акции. Ну и конечно, об очередной встрече с месье Гальпериным. Он не пришел, это стало сигналом тревоги…

– Это полная чушь, – ответил Ендрихин.

Ванзаров убрал револьвер.

– В таком случае скажите только одно: князь был немного наивным, увлекающимся человеком?

– В некотором смысле… – помедлив, ответил Ендрихин. Будто тщательно взвешивал, чем это могло грозить. – Прошу простить, но более не могу вас сопровождать…

– Торопитесь проверить силки?

– Какие еще силки?

– Те, что расставили на полковника Бредли…

Ендрихин сделал порывистое движение, чтобы схватить наглеца за грудки, но вовремя сдержался. Кончилось бы это плохо. И, вероятно, не в его пользу. Ротмистр оценил, как быстро и незаметно этот несколько полноватый господин принял оборонную стойку. Буквально в мгновение ока. Откуда в полиции такая подготовка?

– Вы не можете этого знать! – медленно проговорил Ендрихин.

– Хотели сказать: не должен был, – поправил Ванзаров. – Я и не знал. Пока вы мне не подсказали.

– Я ничего подобного не говорил…

– Позвольте напомнить… – и Ванзаров легонько дернул ус. – В холле гостиницы «Европейская» вы дали кому-то знак не приближаться. Кому? Вероятно, вашим однополчанам. Что им делать в таком месте? За месье Гальпериным вы следить не стали, были уверены, что найдете его в любую минуту. Тогда за кем слежка? Только за возможным убийцей князя. Кого бы вы решили искать? Конечно, старого знакомого по Южной Африке. Идея проста: англичане могли прислать мстителя, который начнет втихую убивать ваших товарищей. И первым пал князь. Идея не столь безумная для нынешнего положения добровольцев. Просмотрев книгу регистрации гостей, я увидел только одну фамилию, подходящую для врага: полковник Бредли… Скажите, что я не прав…

Ендрихин был раздавлен. Только выдержка офицера помогла ему пережить этот разгром. Он не мог поверить, что какой-то чиновник полиции, пусть самый толковый, способен на такое. За ошибку пришлось заплатить.

– Нам пора объясниться, господин Ванзаров, – наконец проговорил он.

– Всегда к вашим услугам.

– Где вам будет угодно?

– Место нашей встречи значения не имеет… – сказал Ванзаров, – если оно будет в Управлении сыскной полиции…

Ротмистр не смог отказаться.

• 44 •

Кто и что будет делать, условились быстро. Хватило двух-трех слов, бесполезных для посторонних. Неверов с Крайсом так хорошо понимали друг друга, что большего не требовалось. Подойдя к двери номера, они достали револьверы, что прятали в потайных кобурах под мышками. Черный взял на мушку дверь, Рыжий постучал так, как принято у воспитанных половых.

– Come in, please[19], – послышалось из-за двери.

Крайс дернул за ручку, Неверов ворвался в номер, уже целясь в человека, сидящего в кресле с ружьем, раскрытым на две половины.

– Сидеть! – гаркнул Неверов, хотя нужды в этом не было. Полковник и бровью не повел.

– Я вас знаю, господа, – сказал он, наблюдая, как Крайс затворяет за собой дверь. – Имею честь видеть знаменитых Лисов. Как это мило, что я вас не убил.

Неверов занял позицию у окна, где в него было бы невероятно трудно попасть, если бы полковник прятал заряженный револьвер. Крайс разумно переместился на левый фланг. Любая попытка спастись была обречена: полковник мог достать только одного. Но другой непременно его уложил бы.

– Чему обязан столь приятным визитом? – спросил он.

– Отвечайте, полковник, зачем приехали в Петербург? – потребовал Неверов.

– Разве наши страны находятся в состоянии войны? – последовал ответ. – Разве я не имею права приехать как турист?

– Наша с вами война не закончена, – сказал Крайс. – И вы это знаете.

Бровь полковника слегка приподнялась.

– Боюсь, я не понимаю вас, господин Рыжий Лис.

– Я говорю, что вы приехали отомстить, – не удержался Крайс. – Закончить то, что вам не удалось в Южной Африке. Но мы поймали вас раньше… Это конец, Бредли, признавайтесь!

Полковник спросил разрешения убрать оружие. Неверов не возражал. Бредли подчеркнуто медленно защелкнул половинки ружья и отложил его на столик, дулом к себе. После чего мирно сложил руки на груди и закинул ногу на ногу, выражая полное и непринужденное спокойствие.

– Господа, мне очень жаль, но вы ошиблись… – сказал он.

Неверов устал держать револьвер на вытянутой руке. Но убрать пока не решался. Он обменялся с Рыжим взглядами: быть начеку. Значит, так тому и быть.

– Это вы ошиблись, полковник.

– Позвольте напомнить, что война окончена. Мы не мстим побежденным. Это не по-джентльменски. Мы не дикари.

– Дикарями для вас были вольнолюбивые буры, – не удержался Крайс.

Полковник покачал головой:

– Вы примешиваете эмоции. В этом вся беда. К войне надо относиться как к работе, господа. Вы достойно сражались, но победить Британскую империю еще никому не удавалось.

– Это вам так кажется, – заявил Крайс, Неверов его поддержал.

– Я не думал вас обижать, господа. Русские – отличные солдаты, но плохие торговцы. Этим надо пользоваться.

– Вот оно! – обрадовался Рыжий Лис, почуяв, что добыча проговорилась.

– Я хочу торговать с Россией, – сказал Бредли. – У моего кузена прекрасная идея: открыть в Петербурге магазин английских ружей. Для этого надо изучить рынок. Я купил лучшее русское ружье, чтобы узнать его недостатки. Так легче будет продавать английское качество.

– Зачем вам справочник с адресами жителей, полковник? – все не мог успокоиться Крайс, что миссия их лопнула как пузырь.

– Меня интересует, сколько в столице оружейных магазинов. И только. Может быть, чаю, господа?

Неверов отказался, хотя после пережитого его мучила жажда. Он потребовал к осмотру чемоданы и все бумаги, включая записные книжки, в которых могли оказаться изобличающие факты. Бредли не возражал, чтобы его вещи тщательно осмотрели. И даже указал, где стоят дорожные сундуки.

• 45 •

Ивлев был одним из немногих, кого Аполлон Григорьевич мог слушать из чистого удовольствия. У старика хватало историй о прошлом столичной полиции. Особенно ему удавались рассказы о подвигах легендарного Путилина, первого начальника столичного сыска. По здравом размышлении криминалист понял, что Ивлев любит приврать. Половины побед Путилина не было и в помине, потому что дел таких вовсе не было, но отказать себе в соблазне послушать очередную байку не мог. Ивлев рассказывал просто и вроде бы честно, но выходило куда лучше криминальных книжонок в мягкой обложке по пять копеек. Вот кому писать бы! Так ведь извел талант на протоколы.

Ванзаров заехал в управление, чтобы проверить одну деталь, мелкую, но чрезвычайно важную. А наткнулся на сюрприз. Лебедев распахнул ему свои объятия.

– Ну, наконец-то! Наш загадочный и неуловимый гений! – заявил он. – Иван Андреевич, после закончим, надо мне с юношей потолковать…

Ивлев не возражал и, как всегда, спрятал глаза в бумаги. Уши его были на посту.

Лебедев незаметными, но больноватыми тычками загнал Ванзарова в угол между стеной и рабочим столом.

– Друг называется! – пробормотал он, чтобы Ивлев не разобрал. – Я чуть не лопнул от нетерпения. Отвечайте немедленно…

– Да что же вам надо? – невиннейшим образом спросил Ванзаров.

Аполлон Григорьевич от восхищения такой наглостью даже свистнул.

– Нет, ну каков! Жулик – и больше ничего. Не выпущу, пока не ответите: что было лишнее и что недостающее в уликах по убийству князя…

– Да вы сами все знаете… – попытался отпереться Ванзаров, которому лень было встревать в долгие дебаты. Но Лебедев был непреклонен.

– Все, назад дороги нет, – заявил он.

– Как прикажете… Только один вопрос: что это? – Ванзаров держал на ладони сверкающий самородок.

Лебедеву достаточно было одного взгляда.

– Смальта без красителя, – сказал он. – Не заговаривайте мне зубы. Ближе к делу!

– А дело вот в чем… Леший выторговал у князя Вачнадзе алмазные самородки.

– Леший… – Лебедев в голове держал копию картотеки. – Это Автандил… как его там, ростовщик с Обводного?

– Только его убили вчера. Но это пустяки. Пристав возьмет убийцу.

– Позвольте… – Аполлон Григорьевич уже запутался. – Какой пристав? Какие самородки?

– Те самые, что пропали из сейфа. Для чего затирали пол рогожкой. Вы же сами на это указали… Все кристально ясно!

Такими же кристально ясными глазами Ванзаров смотрел на гениального криминалиста.

Лебедев понял одно: водят его на поводке и спускать не собираются. Как видно, не созрело еще блюдо психологики в талантливой голове его друга. Или не хочет при Ивлеве распространяться. Обижаться смешно и бесполезно.

– Ладно, раскройте только два слова… Больше ничего сегодня знать не хочу.

– Предлагаю сделку… – начал Ванзаров.

Но Лебедев и так был на все согласен. С него потребовали не так уж и много: вспомнить, что точно изображено на картине Каспара Фридриха про луну и ее созерцателей. Вопрос оказался тупиковым. Криминалист помнил составы десятка ядов, но в картинах разбирался не лучше извозчика.

– Там двое в лесу стоят, на луну смотрят, – подал голос Ивлев. – Картина странная: лиц персонажей не видно, одни затылки. Так не рисуют. Но вещь привлекательная, однако.

– Иван Андреевич, во что они одеты?

– Так ведь как полагается путникам: плащи черные до пят и треуголки. Дело-то, видать, в давние года происходит. И кто они такие, чтобы на луну таращиться? Вот загадка…

Лебедев незаметно подмигнул: вот она, старая школа, ухо востро держит. Ничего не пропустит, настоящий полицейский. Ванзаров молча согласился.

– Теперь уж точно не томите! – потребовали от него. – Что лишнее и что недостающее?

– Призрак и убийца… – просто ответил Ванзаров. Чем поверг Аполлона Григорьевича в глухие раздумья.

• 46 •

День выдался нелегким. Доктор Чечотт устал по-настоящему. Быть может, кровавая луна, вопреки законам науки, действует на тонкий человеческий мозг. Сегодня ему пришлось иметь дело сразу с несколькими острыми приступами. Спокойные больные устроили буйство, так что не обошлось без смирительных ремней и грубой силы. Зато среди мрака мелькнул светлый лучик. Он долго, часа два, беседовал с Янеком и сделал вывод, что состояние юноши заметно улучшилось. Кажется, он поверил, что ночной кошмар всего лишь привиделся. Под конец сеанса Янек соглашался со всеми доводами и только попросил не отсылать его на четвертый этаж. Там тесно и плохо. Ему хотелось вернуться в свою палату. Риск рецидива еще оставался, но Чечотт разрешил. Это была маленькая, но все-таки победа его метода.

На часах было около девяти. Пора перебираться в квартиру, выпить чаю, или посидеть в тишине, или закончить статью для научного журнала. Доктор по давней привычке запер в сейф главное сокровище – дневник наблюдений, который тщательно вел после бесед с больными. В нем по крупицам собирались знания, которые должны были лечь в основу стройной системы исцеления. Он еще привел в порядок бумаги по больничному хозяйству, когда на стол легла тень. Чечотт не заметил, как к нему вошли.

– Что вам угодно? – спросил он, строго глядя на нежеланного гостя.

– Обстоятельства заставили меня вернуться, – сказал Ванзаров.

– Разве вам недостаточно? Вы получили, что хотели.

Чечотт всем видом показывал, как ему неприятен полицейский чиновник. В конце концов, услуга, оказанная им, давно в прошлом и так незначительна, что не стоила того, чтобы терпеть его присутствие. Однако гость был другого мнения. Отодвинув стул, он сел без приглашения и вульгарно закинул ногу на ногу.

– Знаю, что вы испытываете к моей персоне чувство брезгливости, – сказал он. – Причина проста: подумали, что я покусился на редкий фрукт. Обворовал несчастного больного. Так ведь?

Чечотт старательно собирал бумаги в стопку.

– Это меня не касается. У вас есть разрешение делать что вздумается… Что это?

Перед ним на краю стола оказался чистый лист, в котором лежал новенький револьвер.

– Фрукт, что я позаимствовал в корзине, – ответил Ванзаров. – Обворожительный грузинский князь пытался передать Апсу оружие. Цель ясна: устроить вооруженный побег. Я не готов сказать, чем бы это кончилось. Апс боевой офицер и применять оружие умеет. Сначала заставил бы надзирателя открыть отделение, а потом прорывался бы к свободе. Если бы у него встали на пути, он бы начал стрелять. Вы как главный врач могли бы получить не только побег, но и несколько случайных жертв. К счастью, ничего этого не случилось. Заводить дело и доставлять вам лишние хлопоты я не стал…

Доктор подумал, что в тяжелый день такое должно было случиться. И, как видно, это еще не все. Он тяжело опустился в свое кресло, закрыл глаза и стал массировать переносицу.

– Выходит, я опять ваш должник, пан Ванзаров…

– По логике именно так выходит, пан доктор.

– И одной моей благодарности вам не будет достаточно?

– Всегда, но только не сегодня, – сказал Ванзаров. – Я не хочу махать перед вами приказом губернатора. Но мне требуются кое-какие сведения…

– Да, конечно, долг надо возвращать. – Чечотт откинулся в кресле. – Но только это…

– О нашем разговоре не будет знать никто. Даю вам слово.

Это было приемлемо. Все же пан полицейский уберег от такой беды, что и подумать страшно.

– Так что же вас теперь интересует?

– Кто человек, что лежит вместе с Апсом в палате?

– Некий Пилсудский Юзеф, перевели из Варшавы ко мне для изучения редкого случая меланхолии.

– У нас уговор: врачебная тайна сегодня приоткрывает свой полог.

Такого уговора Чечотт что-то не припомнил, но сил стоять на своем не осталось.

– Пан Пилсудский был взят политической полицией вместе с подпольной типографией. Он издавал какую-то революционную газетку, – сказал он. – В варшавской крепости у него развилось такое отвращение к форме жандармов, что он отказывался от пищи и таял на глазах. Доктор Савишников поставил диагноз, я согласился принять его на излечение, тюремное начальство не возражало против перевода в отделение для беспокойных. У нас там все равно тюрьма…

– Я заметил, – согласился Ванзаров. – Какая чудная психическая болезнь: отвращение к мундиру жандармов.

Доктор только развел руками:

– Человеческая психика до сих пор поле загадок.

– А что же Апс?

– Что вас интересует? – спросил Чечотт, не желая даже приближаться к этой теме.

– Я не врач, но мне кажется, что он вполне здоров. Мелкие странности не в счет, все-таки с войны вернулся…

– Мне нечего вам ответить, пан полицейский, – сказал доктор, глядя ему так прямо в глаза, будто пробовал гипноз. – Вы очень разумный человек и должны понять, что есть такие вещи, касаться которых не заставит даже уважение к вам. Прошу меня понять.

Ванзаров все понял. Было настолько очевидно, на что пошел доктор ради своих принципов, что пытать его дальше было совершенно бесполезно. Он и так сказал слишком много. Сделка между ними была заключена при полном молчании. Умным людям порой слова не нужны, чтобы договориться обо всем.

– Я могу еще чем-то помочь вам? – устало спросил Чечотт.

– В палате был еще один пациент, Янек.

Доктор стал уверять, что этот случай – чистая медицина, к интересу полиции не имеет никакого отношения.

– Мой интерес есть, – твердо сказал Ванзаров. – Его болезнь связана с картиной Каспара Фридриха?

Чечотт мог только кивнуть.

– Прошлой ночью ему показалось, что персонажи картины пришли за ним?

– Пан Ванзаров, если я расскажу вам, что порой видят мои пациенты…

– Перескажите, что именно видел он…

Нет мучениям конца, особенно когда их приносят милые люди. Чечотт собрал все остатки врачебного терпения и рассказал, что и как привиделось Янеку. Ванзаров слушал слишком внимательно.

– Позвольте уточнить: призраки были в саду, а Янек видел их из окна палаты?

– Пан Ванзаров, зачем вам в этом копаться?

– Дело в том, Оттон Антонович… – сказал Ванзаров с расстановкой, – что в моей работе бывают вещи, о которых лучше не знать. Но могу вас заверить, что к этим призракам у меня интерес особый. Значит, их было двое?

Чечотт выдавил мучительную улыбку.

– Это только кажется больному сознанию. Их могло оказаться даже трое…

– Нет, не могло, – твердо ответил Ванзаров, но в душу доктору закралось сомнение: или пан полицейский слишком себе на уме, или у него не все в порядке с головой. Второе было предпочтительней.

– Мне необходимо побеседовать с Янеком, немедленно.

Нет, все-таки хитрит. В другой день Чечотт, может быть, уперся бы, но сегодня запас прочности был исчерпан. Выглянув в коридор, он кликнул дежурную сестру Некрасову, попросил проводить гостя до палаты, помочь во всем, но уберечь больного. Он знал, что завтра ему придется начинать с Янеком все сначала: беседа с Ванзаровым и здорового доведет до сумасшествия. Но это будет завтра. А сейчас он сможет пойти, наконец, домой.

– Мой долг считается погашенным? – спросил Чечотт, все-таки улыбаясь.

– Целиком и полностью.

– Благодарю, пан полицейский. Если вам, конечно, еще что-то понадобится, например получить совет по нервным болезням или послушать про удивительные фантазии моих пациентов, я всегда к вашим услугам. Обращайтесь в любое время…

– Благодарю вас. Буду иметь это в виду, – сказал Ванзаров слишком официально.

Чечотт пожалел, что проявил истинно польскую галантность. Не следовало давать пану полицейскому такие привилегии. Чего доброго, поднимет с постели среди ночи. Что-то подсказывало доктору, что так и будет…

А в дверях терпеливо ждала сестра Некрасова.

• 47 •

В трактире Пенкина гуляли на славу, дым стоял коромыслом. Трудовой народ прощался с получкой. И делал это в свое удовольствие. На появление пристава и чиновников участка никто даже внимания не обратил. Зато об этом быстро доложили хозяину. Пенкин выбежал из недр заведения встречать дорогого гостя и рассыпался в радостных возгласах. А на Василия Автономовича Макарова и бровью не повел. Не того масштаба птица, когда начальство участка пожаловало.

Давыдов решительно отказался от всякого угощения, чем несколько озадачил и напугал трактирщика. Чтоб полиция побрезговала дармовой закуской и выпивкой? Да не бывало такого. Что-то тут нечисто. Пенкин стал готовиться к худшему. Но вместо худшего его стали расспрашивать про одного субъекта: сынка ювелира Драговского. Что скрывать, любого постоянного посетителя Пенкин знал как облупленного. А других у него и не было. Про юнца желторотого не мог он найти доброго слова: спеси много, пьет в долг, официантам чаевых не платит, за все отец рассчитывается. Вот и сегодня сидит такой важный за отдельным столом и требует, чтобы к нему было особое обхождение. А кто он такой, чтоб с ним церемониться?

Жаловаться Пенкин мог долго. Этого удовольствия пристав ему не доставил. Оборвал и спросил, где отпрыск разместился. Пенкин указал на дальний столик, что у окна. Туда пристав и направился.

Наследник ювелирного дела с трудом держался на стуле. На столе, заваленном закусками, возвышался опустевший графинчик. Юный Драговский был пьян, причем пьян мерзко, как это бывает с людьми, не умеющими толком выпить, но глубоко уверенными в обратном. Деликатничать с ним пристав не стал: схватил за шкирку и крепко встряхнул. Драговский мелко захихикал и свалился студнем на стул.

– Опять в непотребном виде, – заметил Пенкин, держась на всякий случай за спиной пристава.

Одной рукой придерживая сползающее тело, другой прохлопывая его одежду, Давыдов нашел что-то в левом кармане брюк. Засунув пальцы, пристав вытащил кожаный чехольчик. Отпустив невменяемую личность, он развязал ремешок и высыпал на ладонь горстку светлых необработанных камешков.

У Пенкина глаза на лоб полезли. Это какое же богатство мальчишка в кармане таскает! А он ничего не знал. Такой шанс упустил. А ведь настрого приказывал половым следить, чтоб пожива мимо не прошла. А тут – такое… Очень расстроился трактирщик.

Пристав продемонстрировал всем находку и потребовал немедленно составить протокол. Камни он сунул Василию Автономовичу Макарову на сохранение и опись. А сам еще раз хорошенько тряхнул пьянчужку.

– Ты натворил? – строго спросил он.

Юный Драговский расплылся в пьяной улыбке.

– А вот я! И что?

– Твои камни?

– Мои! – с вызовом ответил тот и сунул приставу фигу под нос. – А тебе вот, фараон!

Давыдов схватил его за грудки и притянул к себе.

– Что, попался, герой? – спросил он.

Драговский в ответ только рассмеялся. И смеялся он долго, пока городовые несли его под руки из трактира вон.

– Василий Автономович, составляй протоколы грамотно, – сказал пристав, отряхивая руки, как после грязи. – Дело раскрыто. Убийца найден, улика найдена, признательные показания даст наверняка…

Чиновник утер и без того мокрые глаза, теперь источавшие еще и слезы восхищения.

– Поздравляю, Викентий Александрович, с такой скорой победой! – проговорил он, шмыгая носом. – И как вам ловко все удалось!

Следовало честно признаться, что Давыдов поступил просто: послушался совета. Но это было бы слишком неубедительно в глазах подчиненных.

– Есть такая полицейская методика: психологика называется, – сказал он, наведя на лицо суровость. – Инструмент научный и надежный. Как видишь, взяли по горячим следам негодяя.

– Наши поздравления-с, – ответил Макаров и сел писать протокол, подманивая половых в свидетели.

А пристав знакомился с новым и неизведанным чувством: радостью победы честно и быстро раскрытого преступления. Чувство это было удивительным. Настолько необычным и свежим, что ему впервые понравилось служить в полиции…

• 48 •

Белая косынка медицинской сестры доставала Ванзарову до плеча. Девушка взглянула на него очень внимательно, будто хотела что-то спросить, но не стала и предложила следовать за ней.

– Позвольте представиться: чиновник для особых поручений от сыскной полиции Ванзаров, – сказал он.

Обычно эффектный чин производил на милых барышень нужное впечатление. Они принимались охать, удивляться, спрашивать, как много злодеев поймал и в каких сериях можно узнать про его подвиги – про Ната Пинкертона или Ника Картера? Что поделать: популярность дешевых криминальных романчиков не знала границ. Их читали и в гостиных, и на улице. Восторги были так ожидаемы, что, когда их не случилось, Ванзаров немного обиделся. Все-таки привык к дешевой популярности, пусть одолженной у литературных сыщиков. А эта – бровью не повела.

– Лика Некрасова, – сказала она и прикусила губу. Будто сболтнула что-то лишнее.

Трудно разобрать красоту барышни под косынкой медсестры. Волосы спрятаны, лицо словно в рамке, никаких украшений. Но и в такой лаконичности было заметно, что барышня хороша. Особой, сдержанной, строгой красотой. Такой неброский тип Ванзарову нравился. Впрочем, ему нравились и другие типы: рыжие и блондинки, черненькие и шатенки. Милые барышни вообще нравились Ванзарову как таковые. С этим он ничего не мог поделать, как ни боролся. Никак не мог пропустить симпатичные глазки…

У госпожи Некрасовой глазки были чрезвычайно симпатичные. Даже больничный запах – смесь хлорки, йода и гниения – не отвлекал от них.

– Мне показалось, вы хотели что-то спросить, но не знали, будет ли вопрос по адресу, – словно оправдываясь за неловкость, пояснил Ванзаров.

– Доктор Мазуркевич говорил: вам разрешили визит в отделение беспокойных…

Ванзаров это подтвердил.

– Позвольте задать вам вопрос.

Барышням Ванзаров готов был позволить многое, порой – слишком многое. И не такой пустяк.

– Как себя чувствует… – начала она и потупилась. Прекрасные глаза смотрели в кафельный пол. – Николай Апс.

– Созерцает живопись, – ответил Ванзаров. – Князь Вачнадзе передал ему корзину фруктов. С моей помощью. Николай радовался свежим апельсинам. И лимонам.

– Как это чудесно… А вы что, тоже из… – Она не договорила, словно боялась переступить опасную линию.

– Нет, я не служил добровольцем в Южной Африке. О чем теперь жалею.

– Что общего может быть у полицейского и военных? – Барышня была прямолинейна.

– Нашелся общий интерес. Ротмистр Ендрихин просил передать вам поклон…

– Благодарю вас, – ответила она, и хорошенькие глазки озорно вспыхнули. Или так показалось.

– И князь вам кланяться велел…

– Да, спасибо… Мы пришли. Только прошу вас не шуметь.

В отделении было тихо. Больные готовились ко сну. В дверном проеме палаты не было двери. По три койки выстроились вдоль прохода к окну. Стараясь не скрипеть подошвами туфель, Ванзаров прошелся на цыпочках и выглянул в окно. Со второго этажа сад был как на ладони. Он повернулся к сестре, знаком спрашивая: под каким одеялом лежит Янек? Некрасова приложила палец к губам, тихо подошла к средней кровати, о чем-то пошептала и помогла пациенту встать. Щуплому юноше в больничной одежде, висевшей мешком, требовалась опора на ее руку, чтобы идти. Сестра привела его к дежурному столу надзирателя, который благополучно спал, и усадила на плоский стул.

– Янек, этот господин хочет побеседовать с тобой. Доктор Чечотт ему разрешил, – говорила она, поглаживая больного по плечу. – Господин хороший, добрый, не бойся его…

Ванзаров присел на табурет, чтобы быть с ним вровень. Янек выглядел не лучшим образом. Под глазами залегли сизые круги, волосы его растрепались перьями, глаза покраснели, как от долгого плача.

– Я не врач, поэтому буду говорить с вами честно, пан Янек, – сказал Ванзаров. – Я не только верю, но знаю наверняка, что прошлой ночью вы видели парочку в черных плащах и треуголках.

Янек моргнул и пошевелился.

– Правда? – спросил он.

– То были не призраки…

– Нет, пан не понимает, что это значит… – Янек схватился за голову.

Некрасова сделала предостерегающий жест и сдвинула хорошенькие бровки.

– Не смею настаивать, пан Янек, – миролюбиво согласился Ванзаров. – Только скажите: вы часто по ночам смотрите в окно?

– Когда не могу заснуть…

Сестра дала понять, что это случается почти каждую ночь и пора бы с вопросами заканчивать: вот-вот начнется истерика.

– Я вас понимаю, сам часто не сплю по ночам… О, да время позднее, – удивился Ванзаров, вынув карманные часы. – Об одном попрошу, пан Янек. Вы любите живопись, а значит, хорошо запоминаете лица. Быть может, завтра с утра вспомните, на кого были похожи те двое с картины. Форму тела трудно спрятать… Или вдруг лица их где-то уже замечали…

– Они смотрели… нет, нет… Не было лиц… Пан не понимает…

Янек стал часто-часто дышать, пальцы его вцепились в больничную сорочку, он заметно задрожал. Некрасова не позволила мучить его дольше. Бросив Ванзарову осуждающий взгляд, повела больного назад, нашептывая ему что-то ласковое и доброе. Янек шел тяжело, опираясь на сестру, и только согласно кивал ей.

У Ванзарова защемило сердце. Полицейский должен иметь дубленую кожу и душу. Но человеческое страдание никогда не оставляло его равнодушным. Быть безразличным Ванзаров не научился. И хоть выхода у него не было, было мучительно стыдно, что пришлось допрашивать несчастного. Какими бы благими целями он ни оправдывался.

Выйдя из главного корпуса больницы, Ванзаров отправился не к воротам, а прямиком в сад, обогнув здание. По окнам второго этажа он сверялся, куда идти. Место было приметное. Рядом росло сухое скрюченное дерево. Убедившись, что палата отсюда просматривается, он попытался рассмотреть землю под ногами. В полутьме разобрать что-то было трудно. В кармане завалялся коробок серных спичек. Чиркнув, Ванзаров провел дрожащим огоньком над грязным месивом, чуть прихваченным вечерним холодом.

Спичка погасла.

Он зажег свежую. Блекло осветилась неприметная ямка в снегу. Тень легла в узком углублении. Звать Лебедева бесполезно: снять гипсовый отпечаток из рыхлого снега невозможно. Остается запомнить: призрак оставил след…

• 49 •

Янек спал и видел сон. Сон был тревожным и мучительным, но держал цепко, не отпускал. Янек шел по длинному пустому коридору, в котором не было света, но было светло. Стены шевелились, как живые изгороди, будто за ними ходил ветер или невиданное животное чесало о них бока. Янек отчего-то знал, что это не просто коридор, а лабиринт, в который попал он по чьей-то злой воле. Ему надо найти выход. Он прячется от него, но непременно найдется. Коридор сворачивал, делился, множился. Янек знал, что нельзя ошибиться и уйти не туда, иначе сгинешь навсегда. Он шел и шел, не слыша собственных шагов, и только что-то холодное касалось его затылка.

Стало светлее. Янек увидел, как на живых стенах проступают силуэты знакомых ему картин, изученных до последнего штриха. Герои оживали и провожали его взглядом, кто-то махал ему вслед соломенной шляпкой, а кто рыцарским мечом. Янек узнавал их, кивал приветственно и хотел остановиться, чтобы поговорить, узнать их тайну, но что-то толкало его, не давая задержаться.

Он шел, картин становилось все больше. Они путались между собой, возникая и тут же расползаясь масляными пятнами. И уже нельзя было понять, что проносится мимо него: великое творение живописи или мазки красок. Он перестал понимать, что появляется на зыбких стенах. Да вскоре и разобрать ничего было невозможно. Коридор сужался в узкую щель, серую и пустую, как цементная стена. И не было уже ничего, кроме шороха пустоты.

Коридор резко кончился. Янек уперся в стену. Но справа был свет. Он знал, что должен пойти туда, чтобы узнать нечто важное. Он ясно понял, что тайна, которая так мучила его, может вдруг раскрыться сейчас. Если у него хватит сил и смелости. Хочет ли он узнать эту тайну? Или незнание куда лучше знания? Янек понял, что пойдет до конца. Раздумывать было нельзя. Янек повернул за угол и увидел вдалеке то, что и должен был увидеть. Он узнал картину, что так мучила и терзала его. Только сейчас не было страха. И ночь была живая, и лес был живой, и луна вставала ночным солнцем, и те двое смотрели на ее восход, как живые. Янек вдруг отчетливо увидел их тайну. Как же он сразу не догадался. Это же так просто! Как только он разгадал их тайну, один из ночных странников повернулся к нему и кивнул. Янек узнал его. Несомненно, он именно тот, кто был тогда с саду… Холод был нестерпим.

Янек проснулся. Под одеялом было зябко. Он закутался плотнее. Вокруг стояла тишина спящей палаты. Окно серебрило светом луны. Свет манил его, и Янек уже не понимал, спит он или снова проснулся. От окна тянуло холодом. Он нащупал босой ступней войлочные тапки, запахнулся одеялом и, опираясь на спинки кроватей, пошел к окну. Холод стал сильнее. Янек увидел щель, через которую проникал ночной воздух. Его дуновение обожгло. Янек увидел луну в зените. Она была прекрасна. Ему захотелось обнять ее и прижаться к ней лицом, чтобы рассказать, как он любит ее и о тайне тех двоих, что следили за ней в засохшем лесу. Завтра надо будет поделиться этим с доктором Чечоттом. Он опять будет смотреть на больного с таким умным выражением лица, будто все понимает. Хотя ничего он про Янека не понимает. Он хороший доктор, старательный и добрый, но где ему разгадать тайну, которая открылась Янеку вот так просто – или не просто – в награду за долгие его мучения. Без страданий не бывает тайны. Он столько терпел, чтобы дождаться этого часа, и вот он настал. И как все легко. Нет, не поймет пан Чечотт его рассказ, чего доброго, опять отправит в тюремное отделение. А может, и правда позвать того пана, что сегодня приходил? Он добрый и слушать умеет. Вот он Янеку точно поверит. Ему можно доверить тайну, с ним она не пропадет… Может, пригодится ему на что. Раз так просил.

Янеку стало хорошо. Он вдохнул студеный воздух. И захотелось ему прикоснуться к прекрасной луне хотя бы кончиком пальца. Он распахнул скрипучую створку и подставил свое лицо к ней. Красавица ласкала его и нашептывала что-то невообразимо прекрасное, рассказывая свою тайну, какой не бывает чудеснее на свете. Янек накрепко зажмурился, чтобы не пропустить ни слова…

• 50 •

Девять утра – время возмутительно раннее. Чиновники столицы в любых присутственных местах, в какое ни загляни, только приходят в себя после утреннего чая за домашним столом, и не то что просителя принять или справку составить, ручку в чернильницу макнуть не в силах. Чтобы войти в разумное состояние, обычному чиновнику требуется послать младшего по званию в буфет департамента или немного вздремнуть на рабочем месте. Начальству проще, начальство имеет власть явиться к десяти, а самые трудолюбивые заглядывают в свой кабинет не ранее одиннадцати, чтобы оказаться поближе к обеду. Простой же чиновный люд борется с сонной оторопью как с мелким неудобством доходного места. Только беспокоить чиновника в присутственном месте ранее полудня не рекомендуется. Себе дороже окажется: сдерет лишнего. И ничего, что присутственные часы начинаются с девяти. Все знают неписаный закон: хочешь получить желаемое – не суйся слишком рано.

Ванзаров оказался на набережной Фонтанки уже без четверти девять. Он повернул в заветный двор, прошел до незаметной двери и позвонил. Пускать его не желали. Неузнанный господин, дежуривший на входе, обдал его таким презрением, что, будь Ванзаров восковым, давно растаял бы. Но Ванзаров был слеплен из другого теста. Он заявил, что дело срочное, отлагательств не терпит. И возражений тоже. Напор возымел действие, его пустили. Но просили обождать в прихожей. Дежурный, не сильно расторопный, вернулся за ним и пригласил пройти.

Гурович успел привести себя в надлежащий вид. Пиджак был надет наспех: одна манжета короче другой, а жилетка, застегнутая в торопливости, топорщится на смятом бугорке сорочки. Неурочного гостя приняли с открытым радушием и выразили полное удовольствие его визиту. Со вчерашнего дня в кабинете ровным счетом ничего не изменилось. Лишь пролитый чай указывал, что перед тем, как его впустили, тщательно прятались документы. Ванзаров громко понюхал воздух.

– Прекрасный одеколон, – заметил он. – Запах первых роз. Как из оранжереи.

– Да, люблю быть в форме, – ответил Гурович, тайно втягивая ноздрями воздух. – Надеюсь, вы заметно продвинулись в расследовании.

– Вы просили ставить вас в известность при получении любой важной информации. Можно сказать, что в деле произошел качественный скачок. Установлен мотив убийства.

– Неужели? – Гурович был занят тем, что оправлял жилетку.

– Могу заверить, что это не имеет ничего общего с революционным террором.

– Отрадно слышать…

– Это банальное воровство, – сказал Ванзаров и стал ждать, когда смысл его слов дойдет до Гуровича, суетливо занятого собой. И это случилось. На него посмотрели с некоторым интересом.

– Воровство? Я не заметил в квартире следов кражи… И что же украдено?

– Ценность пропала из сейфа.

– Из сейфа… – повторил Гурович, все еще не поборов утреннюю неповоротливость мысли. – Из сейфа?! – наконец поразился он. – Из сейфа?!! А что там обнаружено?

– В сейфе обнаружена пустота, – скала Ванзаров.

– То есть я хотел спросить: что пропало из сейфа?

– Мешочек необработанных алмазов, которые князь Вачнадзе привез из Южной Африки.

– Так это что же получается… – только проговорил Гурович, не до конца совладав с языком.

– Пристав 3-го участка завел дело о краже. Это в его компетенции. Все чиновники брошены на поиски пропавшего. Вчера пристав от рвения даже арестовал итальянский театр в полном составе.

Некоторые новости бодрят не худе чая. Гурович был собран и внимателен, хотя и не растерял вальяжности и обаяния.

– Родион Георгиевич, объясните мне: каким образом пристав открыл сейф? – спросил он, добродушно и мягко.

– В кармане убитого князя лежали ключи.

– Прекрасно. А кто ему дал право срывать мою печать?!

– Ротмистр Давыдов отчаянно сопротивлялся, но я ему приказал, – ответил Ванзаров.

– Вы ему приказали… – откликнулся Гурович и продолжил не менее ласково: – А на каком основании?

Ванзаров извлек волшебный сверток с подписью губернатора и своей фамилией.

– Вы мне предоставили особые права для расследования этого важнейшего дела, – сказал он. – Я действовал в рамках своих полномочий.

– В самом деле, предоставил… – сказал Гурович в задумчивости. – Вам она еще требуется?

– День или два. Пока не возьму вора и убийцу.

– Для дела, конечно, пользуйтесь… А кто знал, что в сейфе хранились бриллианты?

– Ротмистр Ендрихин дал показания.

Гурович пропустил тень брезгливой гримасы на лице.

– Ах, этот… Боевой товарищ-доброволец…

– Ротмистр был крайне удручен пропажей камней.

– Ну, еще бы! Такой куш…

– В связи с этим мне необходимо допросить филера, – сказал Ванзаров.

Добродушие Гуровича не подвело.

– Какого филера? – спросил он исключительно вежливо.

– Того, что вел за князем Вачнадзе негласное наблюдение в вечер убийства. Я должен задать ему несколько вопросов. Он наверняка видел убийцу, но, возможно, не понял, кто это был. Я помогу ему вспомнить.

– Родион Георгиевич, вы ошибаетесь: нет и не было никакого филера. Князь не та персона, чтобы держать его под негласным наблюдением. У нас людей наперечет, а тут следить за верноподданным.

Ванзаров глубоко задумался. Настолько глубоко, что Гурович стал выразительно поглядывать на часы.

– Это разрушило всю мою логику, – наконец сказал он.

– Очень жаль, что доставил вам эту неприятность, – сказал Гурович утешающе. – Вам по-прежнему нужен особый мандат?

– Да, нужен… Теперь придется подбираться к нему в обход.

– Вам что, известен убийца?

– Предполагаю, где его искать.

– Это вам психологика подсказала? – Гурович дружелюбно подмигнул.

– В каком-то смысле. Но в основном – неопровержимые факты.

– Не будете столь любезны сообщить их мне?

– Непременно. Вы первый ознакомитесь с протоколом. А пока вынужден сослаться на тайну следствия.

– Ах, тайна следствия…

– Именно так. Убийца будет предоставлен вам с полным набором улик и доказательств.

– Вы еще что-то нашли? – спросил Гурович, поднимаясь и тем показывая, что время аудиенции давно прошло. Ванзаров не стал задерживаться.

– Пока логические выводы, – ответил он. – Осталось подкрепить их фактами.

– Как подкрепите, сразу дайте знать. – Гурович протянул руку для прощания. Ванзаров пожал крепкую ладонь и обещал исполнить приказ непременно.

– Прошу простить, Михаил Иванович, позвольте один вопрос? – обернулся он, стоя в дверях.

Разумеется, ему позволили. Но только один.

– Некий Пилсудский Юзеф проходит по вашему учету?

– А вам для чего знать? – Гурович заметно стал раздражаться. В самом деле, сколько можно. Все утро пошло насмарку.

– Мне надо понимать, имеет ли он отношение к этому делу.

– Уверяю вас: никакого. Пилсудский – студент-недоучка, решивший посвятить свою жизнь так называемому освобождению Польши. Способности средние, но амбиции сверх меры. Метит в вожди, а был пойман на глупейшей ошибке: соседям в Вильно надоел шум от типографии, где он с женой печатал подпольную газетенку. Да и тираж у нее смехотворный.

– А где его жена? – спросил Ванзаров.

– В Варшаве, где же ей быть. По глупости нашей судебной системы была признана невиновной и отпущена из зала суда. Хотя следовало ее… – Гурович вовремя осекся. – Надеюсь, это все?

Это было действительно все, что нужно было Ванзарову.

• 51 •

Полковник Миллеров редко испытывал такое бессилие. В самом деле: ситуация столь тупиковая, что непонятно, как из нее выбираться. Он слушал подробный доклад Александровича о выполнении задания и понимал, что у них нет никаких зацепок. Единственная здравая идея оказалась ошибочной. Сэр Бредли, оказывается, ищет в России не мести, а выгодной коммерции. Никого другого на роль беспощадного убийцы найти не удалось. При этом Ендрихин так и не получил обещанного назначения, и ко всему прочему из сейфа пропал их общий фонд помощи. Начальник штаба должен был признать поражение. Пора уезжать в Киев и тихо жить в отставке. Сидеть под яблонями в садочке, а в торговый субботний день гулять на майдане, толкаясь возле повозок с сеном, или мешками муки, или кавунами[20], или глиняными крынками. Лущить семечки на пробу и пить горилку с заезжими селянами, чтоб на душе прояснилось. А может, податься в степь под Полтаву, лечь в ковыль и смотреть, как в небе кружит беркут. Или махнуть в Европу на последние деньги и забыть про все. И бросить в холодном Петербурге боевых товарищей-добровольцев? Нет, коли погибать, так всем вместе…

Больше всего Миллерова печалило, что Ендрихин, на которого было возложено столько надежд, не справился. Это и по нему видно: держится хорошо, но это только бравада. Напуган и растерян отчаянный ротмистр. Не знает, что делать. Полковник решил, что в такой ситуации ни за что не расскажет о слежке, которую опять заметил накануне.

– Господа, обстоятельства таковы, что я вынужден настаивать на вашем отъезде из Петербурга, – сказал Ендрихин.

Александрович слишком громко выразил недовольство:

– Так велика опасность?

– Опасность не настолько велика, но мы не знаем, откуда она может появиться, – ответил Ендрихин. – Мы на мушке и не видим, откуда в нас целятся.

– Разбежаться – значит признать свое поражение, – заметил Миллеров.

– Мы ни с кем не воюем, господни полковник, – раздраженно ответил Ендрихин.

– Да, но с нами воюют…

За столом повисло самое тягостное молчание, какое только можно было представить. Никто не знал, что сказать, чтобы не стало еще хуже. Каждое оброненное слово может стать искрой, от которой вспыхнет уголек раздора. Не хватало только еще ссоры между ними. При горячности Александровича нельзя было поручиться, что он не устроит какую-нибудь выходку. В трактире народу мало, это привлекло бы ненужное внимание.

– Сейчас главное – найти пропажу, – наконец решился Ендрихин.

– И наказать убийцу нашего князя, – добавил Александрович.

Со всем этим Миллеров был согласен. Только оставался вопрос: как искать пропавшие алмазы? О чем он и напомнил. Они были солдатами, а не полицейскими ищейками.

– У меня есть человек, который нам в этом поможет, – сказал Ендрихин.

Александрович выразил недоверие:

– Это кто такой?

– Из сыска. Очень дельный и разумный человек.

– Сыщик! – фыркнул Александрович. – Какой позор…

Миллеров в чем-то был согласен с поручиком, но в такой ситуации любое здравое предложение нельзя было отвергать.

– А что этот сыщик сможет? – спросил он.

– Мне представляется, что он сумеет найти украденный фонд…

– А убийцу князя?

Ендрихин кивнул.

– Только за это он потребует кое-что взамен, – добавил он.

– Продажная, мерзкая полицейская душонка!

Александровича надо было унять, иначе добром бы не кончилось. Миллеров, как старший по званию, потребовал соблюдать дисциплину. Поворчав, поручик подчинился.

– Насколько высока будет плата? – спросил Миллеров. – Он захочет часть нашего фонда? Какую именно?

– К счастью, деньги его не интересуют, – ответил Ендрихин.

– Тогда что же?

– Он захочет получить от меня ответы на все вопросы. Причем через несколько часов.

– И какое ваше мнение, Петр Сергеевич?

– А вы как думаете, господин полковник?

Нужных слов у Миллерова не нашлось. Да и не могло быть. Он хотел подробно, как привык, проговорить вероятные варианты развития событий, но тут к их столу подошел господин располагающего вида и несколько неприметной внешности. Он извинился за грубое вторжение и сразу, без церемоний, протянул Ендрихину обычный почтовый конверт, на котором нарочито печатными буквами был выведен адресат. Письмо непременно просили передать лично в руки. И пока Ендрихин боролся с сомнениями, незнакомец положил перед ним конверт и как-то слишком стремительно исчез. Растаял, как призрак.

• 52 •

Вспоминая былые годы и службу под началом великого Путилина, Ивлев и сам порой не мог понять, что действительно было, а что само собой легло на язык. И не то чтобы старый чиновник любил приврать. Память человеческая имеет странное свойство – чем дальше уходит событие, тем понятнее оно становится для рассказчика. Ивлев забывал фамилии, даты, адреса, иногда мог даже перепутать убийцу с жертвой, но все равно выплывал к правильному берегу. Если, конечно, не решался полностью сочинить историю, чем потихоньку стал развлекаться. Рассказы его год от года становились все ярче, а приключения занимательнее. Внимательный слушатель, в третий раз выслушав историю, но уже с новыми подробностями, понимал, что старик заговаривается, но отказаться от удовольствия его выслушать не мог.

Развлекая и шутя, Ивлев между тем с кем попало настоящим полицейским опытом не делился. Его учитель, великий Путилин, обучил его простым приемам, позволявшим распознать характер человека. Метод этот всегда давал результат. За исключением одного случая: Ивлев решительно ошибся, когда Ванзаров только появился в сыскной полиции. Но об этой ошибке знал только он. А вот господин, который второй раз уже дожидался с утра, был для Ивлева виден как на ладони. Он сразу определил, что господин обладает сильным, волевым характером, привык подчинять людей своему авторитету, умеет входить в доверие и добиваться своего и, самое главное, готов на любой поступок. Это больше всего смущало мирного Ивлева. Ему виделось, что господин этот с четким пробором мог бы совершить преступление, даже убийство, и ему бы хватило хладнокровия – вот так прийти в сыскную полицию. Впрочем, это была не забота Ивлева. Он все так же шуршал бумагами, изредка поглядывая, чем занят гость. А гость замер статуей, держа в зоне внимания входную дверь. И даже неизбежный визит Феди Чушуева (псевдоним А. Гранд), с балагурством и попрошайничеством новостей, оставил его невозмутимым. Даже приход Ванзарова, который влетел, как выпущенный из рогатки камень, не заставил его бровью повести.

– Родион Георгиевич, к тебе пристав 3-го Нарвского телефонировал, благодарил, велел сообщить, что убийцу взял, как ты ему объяснил, – сказал Ивлев, не отвлекаясь от бумаг.

– Хорошая новость с утра, Иван Андреевич, заряжает бодростью лучше гимнастики, – ответил Ванзаров и подмигнул Ендрихину. – Не так ли, ротмистр?

Ему протянули конверт.

– Вам велено передать…

Конверт был тщательно промазан клеем так, что щелочки не найти. Ванзаров вскрыл его бумажным ножом и вынул чистый лист бумаги.

– В трактире Шалона вручили? – только спросил он.

– Не знаю, как вы это делаете… – Ендрихин был невозмутим, – но вы правы. Подошел какой-то субъект и сунул. Я не успел отказаться от такой чести. Сказал, кажется, что от графини какой-то.

– От Графина, – поправил Ванзаров.

– Опять Графин объявился, – сказал Ивлев, как будто занятый писанием. – Давно соколика в «сибирку» не сажали. Все летает, постреленок.

– Я вам не мешаю? – спросил Ендрихин, показывая, что готов немедленно выйти вон.

– Нет, ротмистр, вы принесли очень хорошую весть. За что вам глубокая благодарность.

Ендрихин покосился на чистый лист, который был небрежно брошен на стол.

– А где же весть?

Ванзаров указал на белую бумагу.

– Да вот же она перед вами.

– Прошу простить, не понимаю.

– Это значит, что воровской мир дает знак: на князя охоты не было. Но пристав Давыдов хорошо постарался, поэтому убийца, вероятно, сейчас дает признательные показания в участке.

– Вы хотите сказать, что пойман убийца князя? – невозмутимо спросил Ендрихин, и Ивлев окончательно убедился: субъект держит себя великолепно.

– Ростовщика Автандила Чарташвили, которого мы с вами нашли.

– Ох ты, вот потеря! – опять блеснул остротой слуха Ивлев. – Старика Лешего укокошили? И как мерзавец с жизнью расстался?

– Примитивно: финкой в горло, – ответил Ванзаров. – Сегодня в отчет не вошло, я упросил пристава придержать денек, чтобы сразу сдать готовое дело. А то ваш любимый Федя-везде-суну-свой-нос растрезвонит раньше времени.

Ивлев ничего не ответил, вдруг углубившись в документы и оглохнув на оба ухо. Что взять со старика?

– Я отказываюсь в это верить… – проговорил Ендрихин.

– То есть вы не понимаете, как князь познакомился с грязным ростовщиком на Обводном канале?

Ендрихин кивнул, чтобы опять не выглядеть безнадежным незнайкой.

– История простая и в целом объяснима характером самого князя Вачнадзе, – сказал Ванзаров, занятый тем, что рылся в шкафу справочников. – Князь в Петербурге новичок, связей в ювелирном деле нет, он не знает, как найти покупателя на необработанные алмазы. А потому заходит в первую попавшуюся лавку, которая кажется приличной, и спрашивает, как бы продать редкую вещь. Хозяин лавки понимает, что ему в руки плывет огромный куш. Князь кажется добродушным простофилей. Но одному провернуть такое дело нельзя. Хозяин лавки договаривается с Матрасом, иначе Автандилом Чарташвили, что тот сыграет купца из Варшавы… Дальше все просто. Князя знакомят с лже-Гальпериным, тот играет отменно. И князь оказывается в ловушке. Перед тем как встретиться с вами в театре, он должен был провернуть выгодную сделку. Так?

Ротмистра заставили согласиться.

– На этой встрече князь не только не увидел бы денег, но и потерял бы алмазы, – продолжил Ванзаров.

– Это невозможно. Я приказал быть рядом с ним двум самым проверенным людям.

– Ваши люди – солдаты. А против князя играли жулики высочайшего класса. Они не успели бы заметить, как настоящие бриллианты подменили на стекляшки. Вот эти… – перед ротмистром положили кусочек смальты. – Не правда ли, похоже? Этот обломок я нашел рядом с трупом. Для деловой встречи Автандил преобразился в месье Гальперина. Задача этих стекляшек проста: оказаться у жертвы, которая не догадается, что ей вернули подделку. Князя просят еще раз показать алмазы. Он передает их месье Гальперину. Тот смотрит в ювелирную лупу и заявляет, что у него появились сомнения, надо еще немного подумать. И возвращает мешочек. Уже с фальшивыми алмазами. Трюк отработанный…

– То есть Багратиона все равно бы обокрали? – спросил Ендрихин.

– Если бы он пришел на встречу – непременно. Но вмешались обстоятельства.

– Значит, алмазы остались у него?

– Без всякого сомнения…

– А кто же убил ростовщика… Автандила? Его напарник?

Ванзаров как будто не услышал вопроса, что-то внимательно изучая в справочнике судебной психиатрии, и, захлопнув том громким шлепком, продолжил:

– Простите… Тут немного проще. Убивать Автандила наводчику, назовем его так, не было никакого смысла: афера не была проведена, у ростовщика оставались только камешки смальты.

– Тогда я отказываюсь понимать…

– Об этой акции должен был знать кто-то близкий к лавочнику, но настолько глупый, нетерпеливый, чтобы решиться на убийство и кражу никому не нужных стекляшек.

– И кто же это, по вашему мнению?

– Теперь это не мое мнение, а результат работы пристава, – ответил Ванзаров. – Я описал ему, кем должен быть убийца. Он хорошо знает свою часть, и ему не составило труда быстро найти подходящую кандидатуру. У подозреваемого оказался мешочек с фальшивыми камнями и манжет сорочки чуть запачкан кровью…

– Да кто же это?!

– Я не знаю его фамилию, не видел еще рапорт. Сын того лавочника, к которому заглянул князь. Только он должен был быть довольно высокого роста, чтобы ударить жертву финкой сверху вниз. Имел большие карточные долги и был любимым сыночком папаши. Единственный сынок обладает недалеким умом и вздорным характером. Все сошлось в одной точке.

– От ведь же ж! – воскликнул недавно оглохший Ивлев. – Помню, в одна тысяча семьсот шестьдесят седьмом году…

– Я знаю эту историю, Иван Андреевич, – громко сказал Ванзаров.

Ендрихин поднялся и по-военному одернул серое пальто.

– Располагайте мной и моими людьми…

Кивнув на чиновника в бумагах, Ванзаров предложил прогуляться.

С короткого Львиного переулка, на который выходили конюшни 1-го Казанского участка, они вышли на Екатерининский канал и двинулись вдоль чугунной ограды, под которой в гранитном логове текла черная вода с кусками льда. Ванзаров шел не спеша.

– Прежде чем о чем-то договоримся, я должен получить от вас ответы на некоторые вопросы, – сказал он.

– Я готов к этому, – ответил Ендрихин.

– Единственная причина, по которой Николай Апс оказался в палате отделения беспокойных больных, может быть в том, что она – альтернатива тюремной камере в крепости. Его любовь к порядку в репродукциях для общества не опасна. Так где он мог перейти дорогу политической полиции?

Ротмистр вынужден был прокашляться, чтобы собраться с духом.

– Вы задаете слишком прямые вопросы, господин Ванзаров.

– Других не осталось… Или нам не о чем говорить.

– Николай оказался невольником чести. Он добирался через Европу на поезде, и в Гамбурге его попросили захватить посылку в Россию. Посылка была с целый чемодан, но отказаться он не мог. Когда в петербургском порту к нему в каюту нагрянули жандармы и вскрыли ее, там оказалась нелегальная литература. С большим трудом его удалось выдать за сумасшедшего, пострадавшего на войне, и уберечь от тюрьмы…

Ванзаров согласился принять это объяснение.

– Медицинская сестра Лика Некрасова – его невеста? – продолжил он то, что Ендрихин уже готов был отнести к пытке, причем не самой мягкой. – Повторяет путь жен декабристов, только без каторги?

– Они обручились до того, как он уехал добровольцем…

– Вам известно, что умалишенным нельзя жениться. А выйти здоровым Апсу нельзя: он сразу окажется за решеткой.

– Она к этому готова… Жить не в браке. Нужно время, чтобы о нем немного подзабыли и мы смогли его вытащить…

– Зачем же князь хотел устроить ему побег?

– Я не могу найти этому объяснения, – сказал Ендрихин. – У вас остались еще вопросы?

– Из тех, что нельзя отнести к чистому любопытству, только один: зачем вам понадобился венецианский маскарадный костюм с плащом, tricorno и маской bauta?

Вся сдержанность, натренированная Ендрихиным, оказалась бесполезна. Выругавшись отборным окопным матом, он отказался идти дальше.

– Это как вы узнали?!

– Только логика и никакой слежки…

– Непостижимо! – заявил ротмистр и крепко шлепнул себя по карману, отчего раздался тихий металлический звук. – Хорошо, я отвечу вам. Сегодня вечером в одном тихом дворце пройдет «Бал тишины». Мероприятие закрытое, если не сказать тайное, все гости в масках, будут делать вид, что не знают друг друга. Все как на настоящем балу, за исключением музыки: Великий пост, нельзя. Я был приглашен…

– Да, именно так, – сказал Ванзаров, будто нашел недостающее звено. – Вынужден спросить, чего жаждете: найти камни или убийцу князя?

– Разве тут может быть выбор? – искренно удивился Ендрихин. – Для меня его нет.

– Выбор всегда… – Ванзаров остановился на полуслове, вернувшись к раздумьям. – От нас потребуются нерядовые усилия. Трудные, опасные, с печальным результатом.

– Я готов на все, – ответил ротмистр, и в этом нельзя было усомниться.

– Тогда обсудим диспозицию предстоящего боя, Петр Сергеевич…

• 53 •

Место встречи было оригинальным. Никогда прежде ей не назначали свидания рядом с Департаментом полиции. Ирэна не стала отпускать пролетку и с некоторой робостью поглядывала на строение, которое казалось волчьим логовом, центром зла и вратами в ад, не меньше. Слушая разговоры отца, она с детства твердо усвоила, что Россия – полицейское государство, в котором нет свободы, а есть лишь произвол. Диктатура только и держится на полицейских штыках, иначе давно бы народ сбросил ее со своих плеч и зажил счастливой и свободной жизнью. По малолетству Ирэна не понимала, как можно держаться на штыках, того гляди зад уколешь, потому усердно боялась городовых, которых отец называл не иначе как держимордами, а полицейских и того хуже – цепными псами власти. После событий у театра Корша Ирэна наглядно убедилась, что власть, кроме штыков, держится еще и на нагайках казаков.

Детские страхи вернулись. Сердце легонько застучало. Но ничего ужасного в самом здании департамента не было: обычное учреждение. И кровь священных борцов с режимом из стен не сочилась.

Ирэна заметила, что он появился из ближайшей подворотни. Пальто на его могучем теле было распахнуто, котелок он держал в одной руке, а другая была занята бумажным свертком. Девушка сразу догадалась, что это, и ей стало на удивление приятно.

Гурович красивым жестом сорвал бумажный кулек, отправив его на лед Фонтанки, вскочил на подножку пролетки и преподнес ей букет алых роз. Как и все девочки, Ирэна изучала язык цветов, но сейчас постаралась забыть, что это значит. Розы пахли весной, надеждой и счастьем. Свежие, только что из оранжереи. Она приняла букет и скромно выразила свою благодарность.

– Вы здесь живете? – спросила она, думая, какие ежедневные мучения должен испытывать приличный человек, обитая по соседству с Департаментом полиции.

– Забежал в гости к другу. Болеет, надо было с утра помочь… – ответил Гурович. – Разрываюсь от дел…

– Так, может быть, я вас задерживаю? – Она спрятала лицо в цветах, понимая, что невольно кокетничает, но ничего не могла с собой поделать. Ей хотелось этого.

– Рядом с вами время не имеет значения, – сказал Гурович и предложил отпустить пролетку. Погода наладилась, а прогулка по Летнему саду, даже голому и заснеженному, будет очень кстати. Ирэна не смогла отказаться.

По набережной Фонтанки они дошли за считаные минуты. Ирэна забыла о времени. Гурович был остроумен, обаятелен, прост и могуч. В общем, был близок к мужскому идеалу. Мило болтая, они вошли на главную аллею Летнего сада. Здесь было тихо и пустынно. Лишь няньки выгуливали закутанных в теплую одежду детишек да конные – лошадей на боковых аллеях.

– Вы служите? – спросила Ирэна и пожалела о таком приземленном вопросе.

– Служу в меру сил, – ответил Гурович. – Департамент наш скучный, чиновничий, целый день скрипим перьями и занимаемся волокитой.

Ирэна ответила улыбкой: как хорошо, когда в мужчине есть самоирония.

– Как же вы сможете найти моего спасителя?

Она кокетливо поддразнивала человека, который ей нравился все больше и больше.

– У меня много знакомых в Министерстве внутренних дел. Они помогут.

Хорошенькое личико Ирэны сморщилось от отвращения.

– Фу, полиция…

– Не любите полицию? – спросил Гурович и хитро подмигнул.

– Помилуйте, за что ее любить?

– Бережет ваш покой и сон. Стоит на посту. Ловит злодеев. Разве мало?

– И заливает страну народной кровью – вот что она делает! – сказала Ирэна и поняла, что прекрасное, романтичное настроение, которое так гармонировало с садом, потеряно. Опять противная полиция виновата…

– Да вы революционерка! – нарочито изумился Гурович. – Я вас боюсь.

– Я честный человек. А честный человек в России не может иначе думать о полиции и власти…

Гурович оценил смелую речь благодарным поклоном.

– Вы удивительная барышня. С такой, как вы, не страшно идти куда глаза глядят…

Слова эти были чрезвычайно приятны, хотя и слишком откровенны для первого свидания. Все же она решила простить его. И хотела уже перевести разговор на более мирный лад, но вышло по-другому.

– А вы случайно не знаете полицейского Ванзарова? – спросила она, словно за язык кто дернул. Ни к чему это было.

Приятный мужчина ответил ей улыбкой, с какой разговаривают с маленькими детьми.

– Немного знаю, – сказал он.

Наперекор своим желаниям, будто обидевшись на невинную улыбку, в которой не было ничего оскорбительного, Ирэна рассердилась. Или крови гордых польских предков взыграли.

– И что вы о нем знаете?

– Чиновник средней руки, служит в сыскной полиции, кажется…

– И каков он сыщик? Много ли поймал честных людей?

– Ирэна! – Гурович развел руками, словно сдаваясь на милость победительницы. – Зачем вам это? Ну при чем тут Ванзаров? Смотрите, какая погода, какой день… Летний сад зимой прелестен…

– Нет, я хочу знать! – упрямо заявила она.

Гурович вынужден был смириться. Он покорно спросил, что именно повелительница желает знать. Ирэну толкала какая-то сила, не подвластная ей, не иначе. Только этим можно объяснить то, что она потребовала дать точный портрет: что за человек этот Ванзаров. Со всеми его достоинствами.

– Вы желаете знать? – спросил Гурович, чуть нахмурившись, что не ускользнуло от ее внимания. – Я сам не знаю, мне приятели рассказывали. Так что прошу на слова не обижаться. Это слухи, не более…

– Говорите все!

– Как прикажете… Говорят, что Ванзаров – это редкий тип эгоиста, который думает только о своей выгоде. Он совершенно бессердечен, способен на любую подлость, только бы добиться своего, люди для него – мусор, через который он перешагнет, как только ему станет выгодно, без угрызений совести выдаст чужую работу за свой успех и получит за это награды. У него нет друзей, все от него отвернулись, и он только старается выслужиться перед начальством. Но как мне намекнули, вскоре его восхождение по чужим головам должно закончиться.

– Отчего же так?

– Он решил поиграть в игры, которые непозволительны для чиновников. А чиновника полиции – тем более.

– Что это за игры? В карты проигрался?

– Нет, дорогая Ирэна, такая игра, где ставки идут не на деньги, а на жизнь… Увольте от подробностей, я сам толком не знаю.

– Так у него вы станете узнавать о моем спасителе? – спросила она задумчиво, пытаясь справиться с огромным, невозможным грузом, что упал на нее. Хуже всего, что Ирэна никак не могла поверить в сказанное. Но и сомневаться не было резона.

– О нет! – твердо сказал Гурович. – Об этом не может быть и речи. Ванзаров – последний человек, к которому я обращусь за помощью.

– Вот и прекрасно! – Ирэна решительно взяла его под руку, словно заглаживая досадное недоразумение. – Давайте гулять, расскажите что-нибудь интересное.

Они пошли по Летнему саду. Гурович блистал остроумием. Ирэна улыбалась ему, хотя это давалось ей с некоторым трудом. Быть может, холод стягивал нежную кожу…

• 54 •

Смертность в больнице была довольно высока даже по российским меркам. В отчетах, что отправлялись в городскую управу, цифра называлась честно, но в пояснениях указывалось, что причина смерти отнюдь не врачебная. Больница Св. Николая Чудотворца была переполнена. Большинство пациентов, которых свозили со всего города, были безнадежные. Они-то и портили статистику. Чечотт как главный врач делал все возможное, чтобы помочь и облегчить их страдания. Но возможности были крайне ограничены.

Лечили мушками, пиявками, бромистыми препаратами и мазями с рвотным камнем. Чечотт даже открыл водолечебницу, полагая, что водные процедуры будут благотворно сказываться на больных. Вот только купальня стояла на реке Пряжке, и в нее с другого конца больницы сливались отходы канализации. Врачи еще готовили доморощенные лекарственные средства, но в ход уже вошли патентованные заграничные таблетки. Больным все это помогало крайне слабо. Кому было суждено, тот оканчивал дни свои, несмотря на пиявок и таблетки.

Изучая сводку за прошедший день, Чечотт только хмурился и думал, как в очередной раз ему предстоит выслушивать в городской управе мудрые советы и строгие замечания о печальных результатах лечения. И сколько он ни просил разгрузить больницу, отдав часть больных в лечебницу Св. Пантелеймона или в загородный филиал, после чего приступить к немедленному строительству нового корпуса, в ответ слышал только одно: денег нет, находите возможности. Что хотите делайте, доктор, но совсем уж неприличные цифры, какие и газете показать страшно, должны быть выправлены непременно к следующему разу. Иначе последуют строгие выводы. Чечотт давно выучил правила игры городских чиновников: если внимательно слушать и со всем соглашаться, и даже просить прощения за ошибки, обещая все улучшить, все будут довольны. Лишь бы не требовать слишком ретиво денег на больницу. В игру эту он играл много лет и не боялся потерять место. За померших больных еще ни одного главного врача от места не отлучили.

Доктор проверил еще раз все фамилии и с грустью подумал, что труды его могут и не привести к рождению стройной теории. Он подписал лист и отложил в сторону, как делал много раз. Дел у него на сегодня было, как обычно, чрезвычайно много, начинать можно было с любого. Он подумал, что первей всего следует заняться тяжелым случаем Psycho-hysteria[21]. Больной недавно поступил к ним. Доктор взял новый блокнот, что всегда делал, когда брал интересный случай, написал фамилию пациента и дату первого осмотра. Еще надо было оставить кое-какие вводные пометки, но сделать этого он не успел. Дверь резко распахнулась, и в кабинет ворвался господин крайне взволнованного вида.

– Что у вас случилось? – заявил он с порога, забыв, что воспитанным людям следует вначале поздороваться.

Чечотт не был расположен снова выслуживаться перед этим субъектом, чей бы грозный приказ ни хранился у него в кармане. Вчерашнего вполне достаточно. Но и указать на дверь вот так прямо было затруднительно. Доктор счел за лучшее обращаться с ним, как с пациентом. В конце концов, не так уж он и далек от помешательства…

– Могу заверить вас, совершенно ничего… Доброго вам утра, пан Ванзаров. – Голос доктора был мягок. Так говорят с непослушным ребенком.

– Около правого крыла здания дворник засыпает лед песком, но сыпет только в одном месте, где никто не ходит. Зато оно находится сразу под несколькими окнами палат. Так засыпают кровь. Было бы лето, смывали бы водой. Неужели Николай Апс совершил самоубийство?

Доктор с сожалением подумал, что такой ясный рассудок еще не скоро доведет пана Ванзарова до больничной койки. Но ему нервы потреплет наверняка. Надо уметь из полного пустяка делать такие выводы. Что неприятно: выводы правильные.

– В отделении беспокойных больных окна зарешечены, – ответил он. – Господину Апсу ничто не угрожает.

– Кто выпрыгнул со второго этажа?

– Никто не выпрыгивал. Это несчастный случай. Пан Ванзаров, я отношусь к вам с исключительной симпатией, но у меня мало времени… – Чечотт дал понять, что не намерен все это терпеть. Всему есть предел.

– Почему не вызвана полиция? Почему пристав не провел осмотр тела?

Какой неугомонный, в самом деле. Нет, видно, не отвяжется.

– Полицию надо вызвать, пан Ванзаров, когда это надо… – Чечотт постарался намек сделать прозрачным. – А тут случилась неприятность, от которой никто не застрахован. У нас специфические больные.

– Кто?

Это уже походило на допрос, чего доктор терпеть не мог от всех этих напыщенных столичных чиновников. Все они одним миром мазаны.

– Больной страдал сомнамбулизмом[22], однажды это должно было кончиться плохо. Прошу меня простить… – Чечотт решительно поднялся из-за стола, пряча блокнот в карман.

– Значит, Янек вдруг решил выпрыгнуть ночью в окно…

Говорит так, будто зачитывает приговор. Сносить такое обращение Чечотт был не намерен.

– Вы правы, пан Ванзаров, бедный юноша выпал из окна. И я непременно отмечу, что это произошло после того, как с ним побеседовал чиновник сыскной полиции. Вы не подумали, что ваш разговор мог привести к таким последствиям? Так вот знайте, к чему может привести неосторожно сказанное слово… И позвольте, меня ждут больные.

Ванзаров повел себя возмутительно. Вместо того чтобы выйти, он сел и положил шляпу на стол доктора.

– Вы говорите о цене слова? Очень хорошо. Тогда послушайте о цене других слов, – сказал он, не отрывая взгляда от доктора. И была в этом взгляде такая необъяснимая сила, что доктор невольно присел. – Когда Янек рассказывал вам о своем ночном видении, он действительно видел живых людей в черных плащах-накидках. Это был не сон. Я видел в саду следы на снегу. Но это не главное. Куда хуже, что эти призраки – убийцы. На их совести уже несколько жизней. И они возьмут еще. Вот вам цена слова, пан Чечотт.

Доктору показалось, что его ударили гирькой в висок. Он быстро понял, куда клонит этот умный юноша: главный врач больницы скрыл следы преступления и может быть назван соучастником. Скрыл не по злому умыслу, а по халатности. Тут уже разговор будет другой, чем с городской управой, тут не за место, а за голову надо держаться. Как бы не познакомиться с сибирской каторгой. Это приятный пан может устроить…

– Пан Ванзаров… – Чечотт излучал добродушие. – Даю вам слово чести, что это несчастный случай.

– Как вы это можете определить?

– Да что там определять? Дворник вышел утром, видит – лежит тело. Поднял надзирателя и дежурного врача. Доктор Мазуркевич осмотрел тело: оно уже заледенело. Голова разбита. Высота небольшая, но несчастный упал на висок, смерть мгновенная. Это бывает в больницах…

– Кто и когда закрыл окно палаты?

– Кто закрыл окно? – Вопрос поразил Чечотта откровенной глупостью. – Да откуда мне знать? Кто угодно мог это сделать. Больной проснулся от холода и закрыл…

– А надзиратель спал и ничего не слышал… – как обвинение закончил Ванзаров.

Ну как ему объяснить, что надзиратель тоже человек и не может, не сомкнув глаз, сидеть за своим столиком. Да, спал, и что такого? Вдаваться в подробности доктор не стал.

– Янек каждую ночь стоял у окна. Однажды захотел в него выйти… – ответил он.

– А где была медсестра Некрасова? Почему она не проследила?

– Пан Ванзаров, у нас тут больница и свои порядки. – Чечотт набрался решимости. – Пани Некрасова мне вчера случайно попалась в дверях, и я дал ее вам, чтобы не искать провожатого. Каюсь, у самого сил уж не было. Это не ее отделение, она в женском служит. А вчера и вовсе сразу домой ушла, и так задержалась.

– Я не стану доставлять вам неприятности, Оттон Антонович, – сказал Ванзаров, глядя в пол. – Требовать, чтобы участковый пристав открыл дело, и прочее… Янеку это не поможет. А мне только напрасно тратить время. Но я хочу осмотреть его палату. Немедленно. В вашем присутствии. Обещаю не беспокоить вопросами других больных…

Доктору оставалось только сделаться радушным хозяином. Он провел Ванзарова в отделение. Пожилая медицинская сестра, низенькая и словно измученная годами работы, сматывала матрас. Ванзаров попросил ее ничего не трогать. Старушка глянула на Чечотта, который дал ей знак слушаться непременно, и тихо отошла в сторону.

Наблюдать за Ванзаровым было исключительно интересно. С медицинской точки зрения. Чечотт даже подумал написать статью о поведении нормальных людей в критической ситуации. Ведут они себя ничуть не лучше больных с острой формой психоневроза Mania. Совершают резкие, бессмысленные движения, встают коленями на пол, заглядывают под кровать, бросаются к окну и тут же замирают, словно кошка в охоте за мышью, лезут на подоконник, чтобы рассмотреть оконную задвижку, и прочее. Все эти движения у больных привели бы к порции успокоительного. А у так называемого здорового – это всего лишь форма поведения. Значит, нормальность определяется не болезнью, не самим больным, а тем, как на это смотрит сторонний наблюдатель и делает вывод. Психическая болезнь – это всего лишь угол зрения. И с кого же в таком случае надо начинать лечение? Мысль эта показалась Чечотту слишком ненаучной, если не сказать – опасной. Вот до чего доводит общение с полицией.

Намотав круга три по палате и, кажется, ничего не обнаружив, Ванзаров указал на стену над спинкой кровати:

– Здесь была черная прямоугольная материя. Что под ней было?

– Янек скрывал свою любимую картину, – ответил Чечотт. – Давно еще, когда сюда попал, укрепил на стене репродукцию, а после, когда шел к выздоровлению, завесил и не открывал.

– Кто ее снял?

– Я приказал, – сказал доктор. – Зачем чужой вещи находиться в палате?

– Позвольте узнать: куда она делась?

– Сдал в музей, – ответил Чечотт, поглядывая, что за этим последует.

Ванзаров казался невозмутим.

• 55 •

В длинном холле с высокими и гулкими потолками окна были завешаны волнистыми шторами. Небольшая группа мужчин, не больше дюжины, в костюмах, будто пошитых у одного портного, держалась вместе. Они тихо, вполголоса, переговаривались. За мерным шумом разобрать, о чем шла речь, было невозможно. Они были все как один на подбор: никого старше тридцати, отличной физической формы, с особым выражением на лицах, которое бывает, когда человек уверен в своем превосходстве над простыми смертными. Служба в летучем отряде Департамента полиции быстро в этом убеждала.

Отряд был образован, можно сказать, случайно. Не так давно московской полиции потребовалось быстро и умело поймать матерого убийцу, который прятался в мелком уездном городке. Рассчитывать на силы уездной полиции было трудно. Своих боевых чиновников что-то не нашлось. И тогда явилась блестящая идея: отобрать из офицеров московского охранного отделения – а там служили только жандармы – лучших и направить их на задержание. К несказанной радости начальства, отряд под руководством Меншикова выполнил задачу блестяще: злодей был выслежен, скручен и доставлен в столицу. Терять такой опыт было преступно.

Отборных молодцев сразу бросили на разгром революционного подполья в далеком сибирском городе. И эта задача была выполнена. После чего летучий отряд был выделен в особое подразделение московской полиции, которое отправляли туда, где в них возникала острая необходимость. И ни одного задания отряд не провалил. О нем уже ходила слава как о самом грозном и непобедимом оружии Департамента полиции. Пользоваться им хотели многие, но разрешение давалось в основном политической полиции. Ловить и громить революционеров было куда важнее, чем бороться с преступностью. Преступность власти не мешает.

Гурович вошел в зал и не мог не порадоваться силе, которая досталась ему. Офицеры летучего отряда в одну шеренгу не выстроились, но разговоры стихли.

– Господа, рад приветствовать вас в столице, – сказал он и резко и коротко поклонился.

Старший группы, жандармский ротмистр Волков, ответил не менее сдержанно. Второе лицо Особого отдела показалось «летунам» несколько несерьезным. В этом они сошлись немедленно, только обменявшись взглядами. Кадровые офицеры-жандармы испытывали трудно объяснимую неприязнь вперемешку с брезгливостью к штатским чиновникам, которые ловкостью и проворством выскочили на высокие посты. Биография Гуровича была в целом известна и не вызвала у них добрых чувств. Но приказы не обсуждаются.

– Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить пренеприятное известие…[23]

Шутку Гуровича не оценили. Повисла тишина. «Летуны» смотрели с неприязнью. Он сразу понял свою ошибку.

– Вас ввели в курс предстоящей операции? – последовал вопрос командным тоном.

– Никак нет, – ответил Волков. – Мы переходим в ваше распоряжение на ближайшие двое суток.

– Этого будет достаточно. Задача предстоит трудная и нелегкая…

Волков позволил себе спрятать в губах улыбку.

– Иначе нас не вызывают, – сказал он.

– Господа, оружие при вас?

Легкий шорох, как от сдержанного смеха, пробежал по холлу. Такой наивный вопрос мог задать кто угодно, но только не второе лицо Особого отдела полиции. Это как же они с революционной заразой борются с этакой наивностью? Конечно, оружие при них: надежные «браунинги» с двойным запасом патронов. Хватит для короткого боя с небольшой армией злодеев. А длинного им не потребуется.

– Так точно, – все же ответил Волков, чтобы не ставить штатского в глупейшее положение. – Какого рода задание предстоит? Кто противник?

– Противник заслуживает того, чтобы предоставить его вам…

Ответ понравился. Тонкая лесть всегда найдет дорогу даже к самому закаленному сердцу. Напряжение, звенящее в воздухе, несколько спало. Не так уж и глуп оказался этот штатский.

– Я бы назвал этого противника самым опасным из тех, с кем вам приходилось иметь дело… – продолжил Гурович. – Лично я без вашей помощи и поддержки не решился выступить против него. И никто у нас тут, в столице, за это не возьмется.

– Можете на нас рассчитывать, – сказал Волков. – Для того мы здесь…

– Благодарю, господа. Эти слова многое для меня значат…

– Что натворил злодей?

– Убил как минимум трех человек, – ответил Гурович. – Причем одна из жертв – достойнейший человек, офицер, доброволец и герой бурской войны, князь. Преступление может иметь столь большой резонанс, что мы не смогли сообщить о нем в газетах. Если его не остановить, он может забрать еще несколько невинных душ.

– Этого мы не допустим, – за всех «летунов» ответил Волков. – Прошу предоставить детали операции.

– Непременно. Не будем терять время…

• 56 •

В Департаменте полиции имелось несколько комнат, которые могли поспорить с богатствами кабинета Лебедева. Хранились в них предметы, которыми совершались преступления. Но в отличие от изумительного беспорядка кабинета Аполлона Григорьевича здесь каждая вещь находилась на своем месте. Называлась эта коллекция Полицейским музеем. Попасть в него с улицы было невозможно, но о его существовании знали все приставы и околоточные, которые проходили курс обучения. В музее полиции учили будущих стражей порядка на наглядных примерах. Трогать экспонаты здесь считалось обязательным. Подержать в руке нож, которым ревнивая жена отрезала голову мужу, а тело выбросила в Обводный канал, или заспиртованный глаз, вырванный у картежного должника, и прочие диковинки. Особой популярностью пользовалось чучело полицейского с печальными нарисованными глазами, на котором наглядно показывали, куда преступники имеют обыкновение наносить ножевые удары. Так что удивить музеем, перед которым Кунсткамера казалась детской забавой, Ванзарова было трудно.

– Давно собираете коллекцию человеческих заблуждений? – спросил он.

Коллекцию не то чтобы собирали, но вещи, остававшиеся от больных, складывали в хозяйственной постройке и забывали. Когда Чечотт возглавил больницу, сразу взялся за никому не нужный склад, резонно полагая, что в нем хранится богатейший научный материал. Только из одной систематизации страхов и маний можно было написать неплохую диссертацию. С годами вещей набралось на добрую дюжину книг. Но у Чечотта все руки не доходили основательно взять и разгрести это добро.

– Так, помалу, – ответил он.

– Могу ознакомиться?

– Зачем вам, пан Ванзаров, копаться в пыли? – Доктор был так опечален перспективой потратить время на бесполезное любопытство полиции, что не скрывал этого. – Там же вам убийцу не найти…

– В этом как раз и надо убедиться…

Чечотт понял, что от него не отстанут и лучше сдаться. Быстрее освободится. Он пригласил следовать за ним.

Музей психических редкостей располагался в старом кирпичном сарае, не тронутом ремонтом с момента постройки. Чечотт отпер навесной замок, который можно было снять вместе с ржавой щеколдой, и приоткрыл дверь. Пахнуло плесенью и лежалым войлоком. Ванзаров мужественно заглянул внутрь. Экспозиция представляла собой грубо оструганные полки, на которых размещались большие и маленькие мешки с бирками. Были заметны несколько старых сундуков и даже парочка дорожных чемоданов, перехваченных ремнями. Трудно было сказать, что музей был местом познавательным. В багажном отделении вокзала было куда веселей.

Чечотт был рад, что его план удается. Судя по выражению лица пана Ванзарова, увиденное его не обрадовало. Лишь бы не заставил вскрывать все подряд.

– Как видите, это в основном старый хлам, – осторожно заметил доктор. – Ценности не представляет. Если не знать истории болезни…

– Кстати о болезни, – сказал Ванзаров, поворачиваясь к Чечотту, чему тот был совсем не рад, а предпочел бы, чтобы беспокойный пан удалился куда подальше. – Не припомните чего-нибудь венецианского?

– Простите, не понимаю вас…

– Выражусь яснее. Был ли у вас пациент, который воображал себя, например… Казановой. И так был в этом уверен, что надевал плащ-накидку, треуголку и маску? Не припомните?

Вспоминать Чечотту не было нужды. Он еще не забыл галантерейного приказчика, который на почве алкоголизма и несчастной любви вообразил, что он не кто иной, как сам великий любовник и сердцеед. А потому из всей одежды надевал только треуголку с плащом, распахивая который доводил барышень до обморока. Болезнь его была неизлечима, и, пробыв в больнице несколько лет, приказчик немного ухудшил статистику смертности. Чечотт мог бы сказать, что такого не было. Но что-то не позволило ему врать. Быть может, твердая уверенность, что ложь будет поймана.

– Казанова гостил у вас года два назад? – спросил Ванзаров, выслушав историю.

– Чуть меньше…

– Не сочтите за труд показать его вещи…

Ласковый тон не мог обмануть доктора. Он прекрасно понял, что в него вцепились стальные когти. Чечотт зашел в сарай и снял с верхней полки тертый чемодан. Прежде чем открыть, Ванзаров попросил его осмотреть и даже провел ладонью по треснувшей коже. Терпеливо выждав, Чечотт принял чемодан обратно, поставил на землю, дернул за ремни чуть сильнее, чем надо, все от раздражения, и распахнул его.

– Это и есть наряд Казановы?

Вопрос оказался уместным. Чечотт смотрел на вещи и не узнавал их. Вместо плаща отличного черного шелка – недаром галантерейный приказчик – лежало скомканное одеяло, проеденное молью. Треуголка превратилась в войлочную шляпу с дырой вместо донышка. Как будто ее долго ела крыса.

– Ничего не понимаю… – проговорил доктор. – Откуда это?

– Следует понимать, что Казанова ваш одевался куда моднее?

– Это совсем не те вещи! – возмутился Чечотт, будто Ванзаров был тому виной. Он стал выбрасывать вещи из чемодана. – Какая-то мистика, если бы я в нее верил… О, шпага на месте…

И доктор вынул оружие, завернутое в рогожку.

– Позвольте взглянуть?

Не стоило и просить. Он сам передал вещь в руки полиции. Ванзаров медленно развернул обертку, словно боялся порезаться. Под грубой материей оказался некрупный клинок со следами ржавчины и витиеватой гардой.

– Это шпага вашего Казановы?

Доктор не был вполне уверен. И хоть оружие у больного было отнято сразу, ему казалось, что та шпага выглядела несколько по-иному.

– Даже не знаю, что вам сказать… – проговорил он. – Я плохо, нет, совсем не разбираюсь в оружии. А что не так?

– Могу предположить, что приказчик был сумасшедшим, но аккуратным. К венецианскому костюму он наверняка добавил бы правильную шпагу. Негоже графу Казанове таскать на поясе что попало вместо скьявоны.

– Чего, прошу простить?

– Венецианская шпага: узкая и недлинная.

– А это что же? – спросил заинтригованный доктор.

– Ответ наверняка знает господин Лебедев, но я бы сказал… – Ванзаров задумался, – что это чинкуэда, или «воловий язык».

– Никогда не слышал…

– Итальянский короткий и толстый меч. Вещь редкая в наших краях…

– Пан Ванзаров, снимаю перед вами шляпу, – сказал доктор, так ничего и не сняв. – Вы удивили меня своими познаниями. Полицейский – и разбирается в итальянский мечах! Такое может быть только в России. Я искренно поражен!

– Благодарю за комплимент, но принять его не могу… – ответил Ванзаров, возвращая меч. – Я поражен не меньше вашего.

– Так что мне с ним делать?

– Верните на место, и очень прошу вас никому не рассказывать о нашем маленьком открытии.

Нет ничего проще. До музея и так никому дела нет, кроме него. Доктор обещал с полной уверенностью сдержать слово. И даже спросил, чем еще может быть полезен.

– Сегодня ничем. Но завтра, думаю, мне понадобится ваша помощь… – ответил Ванзаров. У доктора нехорошо закололо в боку: дурное предчувствие…

• 57 •

В тихом уголке Коломенской части располагался аккуратный дворец, окруженный каменным забором, за которым виднелся ухоженный сад. Большую часть года дворец пустовал. Хозяева предпочитали весенний и летний сезон проводить в Ницце. В полицейском участке об этом было известно: от городовых требовалось приглядывать за домом, чтобы туда не пожаловали непрошеные гости.

Сегодняшним вечером гостей здесь ждали. Кованые ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы можно было войти. К ним то и дело подъезжала карета, из которой выскальзывала фигура, закутанная в накидку с капюшоном или широкое пальто с поднятым воротом. Гости старались как можно скорее миновать дорожку до парадного крыльца и проскользнуть внутрь. Открывать дверь им было некому: хозяева не держали швейцара. С улицы могло показаться, что внутри ничего не происходит. Дворец не светился огнями, шторы на окнах были опущены наглухо, не было суетящихся слуг и толпы зевак, в общем, скучных примет петербургского бала. Дворец казался спящим.

К воротам подкатила пролетка. С подножки соскочил гость, одетый в глухой черный плащ-накидку. Рукой в белой перчатке он придерживал треугольную шляпу. Лицо его было скрыто черной тканью и маской bauta с пустыми глазницами, выпирающими скулами и птичьим носом. Гость оглянулся по сторонам и прошел через парадную дверь. В сенях, где по обычаю балов лакеи принимали верхнюю одежду, было пусто и темно. Только один подсвечник скупо освещал помещение.

Гость в маске поднялся по мраморной лестнице, что вела в бельэтаж, и оказался перед закрытой двустворчатой дверью. Не было лакеев, которые с поклоном распахнули бы ее. Он сам нажал на массивную бронзовую ручку и оказался в гостевом зале. Перед ним открылась молчаливая толпа. Его появление привлекло всеобщее внимание. На вошедшего обернулись маски. На него смотрели летучие мыши, бабочки, ведьмы, пираты, куклы, румяные толстяки, волки, лисы, коты и какие-то нездешние существа с золочеными перьями. Среди буйства фантазии его костюм выглядел более чем строго. Множество невидимых глаз смотрели на него в тишине, словно проверяя, тот ли гость пришел и есть ли у него право находиться здесь. Он изысканно, как венецианский граф, поклонился. Кто-то в толпе ответил ему поклоном. Но большинство потеряло к нему интерес. Что было, в общем, неплохо.

«Бал тишины» выглядел непривычно во всех смыслах. Не было оркестра, который играл обычный порядок танцев, не было официантов, разносивших прохладительные напитки, не было танцующих, смеха и веселья. Все, что доставляет удовольствие, было перевернуто с ног на голову. Господа наслаждались тишиной и разговорами шепотом.

Господин в маске направился в самую гущу толпы. Он старательно пробирался между людьми, ни с кем не вступая в разговоры. Ему поклонился Синдбад-мореход в белой маске из папье-маше, как будто узнав. Господин ответил на приветствие, но не стал задерживаться. Он блуждал по залу извилистым маршрутом, нигде не задерживаясь, но показывая себя.

Раздался тихий звон колокольчика. Гости, как по команде, стали расходиться, освобождая середину зала. Господин в маске отступил вместе со всеми. Когда пространство освободилось, вперед вышел мужчина, одетый в панталоны и короткую курточку, как у малыша. На голове у него был ярко-красный парик с невероятными кудрями, падавшими на маску, изображавшую румянощекого весельчака. Малыш взмахнул дирижерской палочкой и замер. На свободное место вышли несколько масок, вставших в танцевальные пары. Дирижерская палочка стремительно полетела вниз, прочертила линию и взвилась вверх. Весельчак отсчитывал ритм безмолвной музыки. Пары закружились в танце. Шелестели юбки, каблуки задевали о паркет… Гости двигались в полной тишине, и тишина звучала лучше всякой музыки. Пары танцевали с азартом. К ним потянулись другие. Вскоре от танцующих стало тесно. Мало кто остался в стороне от редкого развлечения. Только господин в маске bauta остался без пары. На него поглядывали, в прорезях масок сверкали глазки, но он никому не предложил свою руку. Видимо потеряв интерес к танцам, он пошел вокруг зала. В углу, куда попадало мало света, он заметил гостя в венецианском наряде. Тот поклонился ему и вдруг поманил пальцем в черной перчатке, отступая в боковую дверь. Он ответил на поклон и последовал за ним. Незнакомец отступил в широкую гостиную, освещенную люстрой. Несколько масок собрались группой, о чем-то шепчась. Венецианский плащ манил, господин в маске послушно следовал за ним.

Плащ дошел до стены и развернулся, проходя мимо занавешенного окна. Господин повернул вслед за ним, будто выполняя важную церемонию, и в какой-то момент оказался зажат в углу. Незнакомец стремительно развернулся и взмахнул черной полой плаща. В руке сверкнуло длинное и тонкое лезвие, целящееся в беззащитное тело. Сбоку возникло что-то черное, словно еще один плащ, и в руку со шпагой вцепилась белая перчатка.

– Не тот! – послышался сдавленный шепот.

Чья-то рука сорвала с господина маску. Нацеленный клинок замер. Фигура в венецианском плаще сделала резкое движение, и эфес шпаги с металлическим шариком вонзился точно в солнечное сплетение. Удар был такой силы, что господин с сорванной маской лишился воздуха, согнулся пополам и упал на колени. Потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Он смог дышать, хотя с трудом, и поднялся. На него смотрели маски, словно он совершил нечто невозможное и неприличное. Но до этих тонкостей господину и дела не было. Нападавшие исчезли. Не замечая боли, он бросился в погоню. Bauta осталась на полу.

В зале танцевали. Толпа расступалась перед ним, шикая и выражая возмущение. Его лицо разоблачили. Он вертел головой и поднимался на носках, но не мог понять, куда исчезли нападавшие. Совершенно забыв о приличиях, он побежал через зал к мраморной лестнице.

• 58 •

Граф Ламсдорф имел возможность получать информацию не только из официальных отчетов. Круг его общения был так широк, а умение узнавать новости из дружеской болтовни столь отточено, что, не без гордости, он считал себя одним из самых осведомленных людей в столице. Он давно понял, что настоящая дипломатия делается не на посольских приемах. Искусство дипломатии в том, чтобы чутко улавливать новое движение, набиравшее силу в темных глубинах власти. Движение это часто бывало самым пустячным, но порой и нет, тогда он умело пользовался своим наблюдением. Чтобы быть в курсе самых важных новостей, о которых не пишут в газетах, министр не жалел ни сил, ни времени, ни печени. Такая политика давала свои плоды. За завтраком с важным чиновником Департамента полиции он случайно узнал новость, от которой чуть не пролил кофе на жилетку. Новость столь чудовищную, что Ламсдорфу еле хватило сил, чтоб закончить встречу.

Распрощавшись с приятелем, он помчался в министерство и немедленно вызвал чиновника, на которого возлагал надежды, как видно – напрасные. Борис Ванзаров вошел в кабинет, не подозревая, какая гроза нависает над ним. Он еще позволил себе милую шутку, но министр был не в настроении дурачиться. Ламсдорф потребовал отойти к окну, где было шумно, и придвинулся так близко, что коснулся жилетки Бориса.

– Вы что натворили?! – пробормотал он сдержанным шепотом. – Как могли до такого додуматься?

Борис не нашелся что ответить. Он выражал полное и безграничное непонимание и лишь лихорадочно вспоминал, что мог совершить. Ничего существенного и в помине не было. Дела он вел четко, аккуратно и тщательно. Тогда что же?

– Простите, граф, но я вас не понимаю, – наконец сказал он фразу, запретную для дипломата. В любой ситуации.

– Ах, не понимаете? – прошипел Ламсдорф. – Печально, мой друг. Как же вы с такими способностями служите в нашем министерстве? У нас надо головой работать, а не только штаны просиживать. Видимо, я в вас ошибся…

– Владимир Николаевич, да за что же… – растерянно проговорил Борис, нутром чувствуя, как его карьера летит в пропасть. И собрать ее заново будет невозможно.

– Разве вы не догадываетесь? Разве столь наивны? Это не лучшие качества для дипломата…

Теперь надо было молчать и принимать все, что свалится на плечи. Борис понуро опустил голову.

– Вы еще заплачьте! – прошипел Ламсдорф.

– Я не знаю, в чем моя вина… И потому…

– Что натворил ваш брат? Как такое ему только на ум пришло? Разве об этом я вас просил?

– А что он натворил? – спросил Борис и опять недопустимо ошибся.

– Так вы не знаете… Печально. Тогда слушайте… – И Ламсдорф, наклонившись к уху чиновника, стал быстро нашептывать.

Борис слушал и не мог поверить всему услышанному. Такого просто не могло быть. Это выходило за все мыслимые рамки.

– Этого не может быть, – сказал он, когда министр завершил бурную речь. – Брат не мог этого сделать. Он служит в полиции и…

– Мне не важно, чьими руками ваш родственник совершил бессмысленное преступление. Куда печальней иное: вам была поручена важнейшая и секретная миссия. И чем она закончилась? Убит князь, преданный офицер. Он и прочие должны были всего лишь исчезнуть на некоторое время. Теперь что же: ваш брат завалит столицу трупами славных добровольцев? А кто будет Родину защищать? Так дела не делаются, друг мой…

– Этого не может быть… – только смог повторить Борис. Других аргументов у него просто не было.

– Прекрасно, что защищаете брата. Но этого мало. Извольте немедленно остановить это безумие. Как угодно, хоть в ноги к нему бросайтесь… Чтоб больше ни одного… Вы меня поняли?

Раздавленный, как мышь, Борис молча кивнул.

– Поторопитесь… – приказали ему.

Поклонившись, Борис вышел из кабинета, раздавленный ужасным грузом. А ведь день так хорошо начинался… И что теперь с ним будет?

Между тем министр Ламсдорф ощутил некоторое облегчение. Теперь надо было придумать, как из проигрышной ситуации извлечь выгоду. Что также было искусством дипломатии. Владимир Николаевич сел за письменный стол и погрузился в раздумья. Из них его вырвал звонок телефонного аппарата. Еще не совсем привыкнув к телефону, министр вздрогнул. Придерживая слуховую трубку на некотором расстоянии, он с отвращением посмотрел в воронку амбушюра.

– У аппарата, – сказал он.

– Приветствую вас, дорогой Владимир, – раздалось из трубки.

– Рад вас слышать, дорогой Чарльз, – ответил он. – Погода сегодня прекрасная.

– О да, совершенно согласен с вами: сегодня хороший день, дорогой Владимир.

– Чем я могу вам помочь, дорогой Чарльз? – спросил Ламсдорф, быстро перебирая причины, по которым мог телефонировать английский посол.

– Ну что вы, дорогой Владимир! Вы наглядно доказали, что ваши слова не расходятся с делом. Мое правительство будет проинформировано о проявлении вашей доброй воли. И поверьте, это непременно найдет выражение в улучшении наших отношений. Мы ценим понимание со стороны партнеров. И решительные действия…

– Рад это слышать, дорогой Чарльз…

Они еще обменялись ничего не значащими фразами и закончили разговор.

Настроение министра резко изменилось, что часто случается в политике. Внезапно он выиграл там, где ожидался безнадежный проигрыш. И выиграл по-крупному. Нет, карточной игре далеко до дипломатии. Тут такой куш можно сорвать. Ситуация резко изменилась: одна жертва принесла столько пользы, сколько не дали бы месяцы переговоров. Теперь у него на руках козыри, какими можно начинать новую игру. И отношения между империями потеплеют. Разве велика плата за такой успех? Всего лишь одна человеческая жизнь. В душе Владимир Николаевич согласился, что не велика, но ни за что бы в этом не признался. Никому и никогда…

Ламсдорф потребовал снова вызвать чиновника Ванзарова. Борис вошел печальный и притихший, готовый подать прошение об отставке, если от него потребуют. Но случилось по-другому. Министр принял по-отечески, обнял за плечи, усадил напротив себя и выказал исключительное дружелюбие. Борис не мог понять, что изменилось за прошедшие четверть часа. Но, как видно, что-то изменилось решительно. Ламсдорф заявил, что Борис Георгиевич – один из лучших его чиновников и ему уготовано блестящее будущее. Такие люди, умеющие решать любые проблемы, ему очень нужны. Про «то дело» можно забыть. В министерстве куча работы, она только и ждет, чтобы за нее взялся умный и талантливый чиновник. Наговорив кучу комплиментов, министр поблагодарил за службу и разрешил взять на завтра выходной день.

Выходя героем из кабинета, в который шел, как на плаху, Борис думал не о превратностях судьбы дипломата. Он прикинул, что найти разгадку такого поворота ему будет не под силу. Быть может, надо аккуратно расспросить брата. Но как после таких подозрений разговаривать с ним, Борис не знал. А если в них есть доля правды? Что же это получается: Родион организовал убийство?

• 59 •

Ванзаров выскочил в плаще и треуголке. В саду было тихо и пустынно. Подхватив край плаща, он добежал до ворот, все так же приоткрытых, и оказался на улице. В оба конца ее был виден пустой тротуар и редкие фонари. Гнаться за призраками было бесполезно. Он свистнул в пальцы. От дальней подворотни отделилась фигура и неторопливо направилась к нему. Ендрихин, слегка продрогший, позевывал и подергивал плечами.

– Что-то случилось? – спросил он, осматривая маскарадный костюм.

– Ротмистр, мы о чем условились? – Ванзаров в злости стал рвать завязки плаща, которые не поддавались. – Ваш пост был намечен рядом с воротами. А вы куда делись?

– Отошел по малой нужде… И если честно, мне не совсем прилично было у ворот торчать. Вдруг знакомый пройдет, а я – как привратник. Да и ничего ведь не произошло.

Плащ наконец уступил. Ванзаров сдернул материю, сунул Ендрихину в руки, а сверху добавил шляпу.

– Могло произойти, – сказал он. – Случай меня спас.

– Вас спас? – повторил Ендрихин, как видно, не сильно соображая.

– Если быть точным, не меня, а вас. Удар шпаги целился в ваше сердце. С меня содрали маску. Убийца понял, что ошибся…

Ротмистр мгновенно обрел боевой настрой.

– Где он? – спросил он, оглядываясь.

– Исчез, как призрак. Надо было ловить его у ворот… Так засады не делают.

– Ах ты… – И ротмистр выругался грубо, по-солдатски. – Как же его поймать?

– Теперь для этого потребуется приложить все усилия. Малой кровью не удалось…

Ендрихин вдруг встал по стойке «смирно», щелкнув каблуками, прижимая к боку плащ со шляпой.

– Господин Ванзаров, прошу принять мои искренние извинения. Я совершил непростительную ошибку… – И он склонил повинную голову.

– Принято, Петр Сергеевич, – сказал Ванзаров, пожимая его руку. – Вы не полицейский, чтобы знать эти приемы…

– Позвольте, Родион Георгиевич… – Ендрихин впервые обратился к нему, как к своему товарищу. – Я ведь только теперь ясно понял: вы мне жизнь сейчас спасли! И не сказали, что рискуете, когда костюм дурацкий себе потребовали. А я ничего не понял… Еще уговаривать пришлось… Уж тут извинений никаких не хватит. Доведется – отплачу вам тем же. Даю вам слово. Я ваш должник.

– Не хотелось бы взимать с вас долг. Но предвидеть все – трудно.

– Но как же вам удалось спастись?

– Судьба, – ответил Ванзаров, чувствуя, как замерзает в одном пиджаке. – Сейчас важнее другое. Князь Вачнадзе – финансы добровольцев, вы – неформальный лидер. Убить вас двоих – понятно. Зачем убивать Миллерова, Александровича, Неверова и Крайса? Примерно в указанном порядке.

Как ни умел владеть собой Ендрихин, но этот вопрос выбил его из равновесия.

– Откуда вам известны эти фамилии? – понизив голос, спросил он.

– Я не могу ответить на этот вопрос. Прошу меня понять… Так в чем они примечательны?

– Полковник Миллеров служил в отряде буров… начальником штаба, – собравшись с духом, ответил ротмистр. – Александрович – один из лучших командиров пятерок. Неверов и Крайс были легендарными разведчиками, Черным и Рыжим Лисом… Но я не могу понять, как вы…

– Все проще, чем вы можете себе представить, – ответил Ванзаров. – А сколько обученных добровольцев, прошедших бурскую войну, потребовалось бы, чтобы, например, свергнуть власть… в какой-нибудь крупной европейской столице?

Ендрихин кивнул, обозначив, что понял суть вопроса.

– А вы как полагаете? – спросил он.

– Полагаю, полка будет достаточно.

– Нужно четыре десятка боевых пятерок, чтобы… Вы меня понимаете. Миллеров проводил расчет. На всякий случай.

– Это серьезно, – согласился Ванзаров. – Такой прогноз доступен не только ему… Как ваше назначение, господин ротмистр?

– Решение ожидается со дня на день.

– Тогда нам есть резон поспешить.

– Что надо сделать? Приказывайте. – Ендрихин оказался в привычной стихии подготовки к бою.

– Приказать не могу, а попрошу: будьте готовы к любой неожиданности. Ничему не удивляйтесь. И ничему не верьте, что вам могут сообщить обо мне. У нас с вами одна задача: найти камешки…

– И поймать убийцу князя!

– И это тоже, – согласился Ванзаров будто с неохотой. – День был трудный, завтра будет еще труднее. Зато от него была польза.

– Это какая? – строго спросил Ендрихин.

– Теперь понятно, зачем князя и фабричных убивали именно шпагой. Для маскарада и «Бала тишины» шпага – лучшее оружие. Ножом – трудно, револьвером – громко. А шпагой – в самый раз: и тихо, и расстояние существенное. Только надо было научиться ею пользоваться…

– Хотите сказать, что Багратиона убили ради тренировки?!

– Звучит крайне неприятно для вас, Петр Сергеевич, но это был лишь один из мотивов…

– Другой – алмазы?

– И это тоже… – согласился Ванзаров. – В этой истории все немного сложнее и одновременно – проще, чем хотелось бы.

Ендрихин задумался, глядя вдоль улицы.

– Вы точно знаете, кто убийца… – сказал он, глядя Ванзарову в глаза. – Почему вы не хотите его взять? Вам не хватает своих сил, так мы поможем…

– Это ничего не решит. Тем более сделать это на законных основаниях мы пока не можем. Как думаете, ротмистр, что нужно, чтобы заманить призрака в ловушку и поймать?

– Не имею представления, Родион Георгиевич…

– Нужна новая жертва, – ответил Ванзаров и подмигнул, что делать в темноте крайне неразумно.

• 60 •

Аполлон Григорьевич искал себе какое-нибудь дело, чтобы не идти домой. Дело упрямо не желало находиться. Пока само не постучалось в дверь его кабинета. Замерзший и уставший Ванзаров был принят с распростертыми объятиями. Охолодевший на февральском ветру юноша был согрет чаем с коньяком и закутан в теплое одеяло со следами крови, оставшимися с давнего преступления. Кажется, ревнивый муж прикончил неверную супругу, а труп завернул в него. Но не пропадать же хорошей вещи! Тем более трупный запах давно выветрился. Ну, почти…

Ванзаров согрелся быстро, чихнул и скинул с плеч долой кровавую мантию.

– Как веселье на маскараде? – спросил Лебедев, несколько часов назад бурно возмущавшийся, что его не берут. – В шляпе и плаще – вы отъявленный головорез-bravi. А в страшной белой маске вами можно пугать детей, когда долго на горшок не просятся.

– Визит я бы назвал не столько веселым, сколько полезным, – сказал Ванзаров и опять чихнул. Все-таки крепкое здоровье не сладило с зимним холодом. – Во-первых, спас одну жизнь…

– Ого! – воскликнул Лебедев притворно-восторженно, хотя ожидал нечто подобного. – Кто же эта красотка?

– Ротмистр Ендрихин. Куда важней, что теперь вы не попрекнете меня психологикой.

– Это почему же? Очень попрекну.

– Когда у меня были только выводы, спорить не имело смысла. Теперь у меня есть факты. И я могу честно ответить на ваш вопрос о призраке… Если хотите.

– Еще как хочу! – Аполлон Григорьевич смахнул нечто лишнее с лабораторного стола и уселся прямо на него. – Удивите меня, коллега…

В чайнике осталось еще немного чая. Ванзаров позволил подогреть интерес к себе, неторопливо выпив чашку напитка и старательно вытерев усы. Лебедев был воплощением терпения. Что еще оставалось, когда его подцепили на крючок любопытства!

– В убийства князя и фабричных призрак в плаще и trevi был лишним потому, что никого не убивал, – сказал Ванзаров, разглядывая плакат с человеческими органами. – Его задача была напугать. Рябчика и Комара призрак просто загонял к убийце. А в деле князя пугнул дворника, оказавшегося поблизости не вовремя.

– Их было двое! – воскликнул Лебедев. – Я так и знал! Именно он вытер следы в прихожей. Кто же еще?!

– Я такого не говорил вам, Аполлон Григорьевич.

– Ну, это и так ясно… Теперь раскройте главную загадку: почему убийца – недостающее? Этого я понять не могу.

– Убийцы там не было. Вернее: он пришел чуть позже, – ответил Ванзаров.

– Ну, вот. Теперь все кристально ясно, – сказал Лебедев, хотя лицо его выражало противоположные чувства. – Просто и точно.

– Вы тоже так считаете?

– А как же иначе! Именно так убийцы и действуют: выждут, пока жертва сама себя не порешит, и заявятся, чтобы украсть всю славу себе…

Ванзаров закрыл глаза и устроил отяжелевший лоб на ладонях.

– Аполлон Григорьевич, не злитесь на меня, – тихо сказал он. – Я не имел намерения вас дразнить…

– Кто тут злится? Да что вы! Я просто в бешенстве, только и всего! – заявил Лебедев, ломая в пальцах невинный карандаш.

– Скоро мне будет нужна ваша помощь, без нее не справиться. Если вы будете знать всю правду, вам придется трудно. Я и так попрошу от вас невозможного…

– Невозможное – только точка зрения, – ответил Лебедев, примирившись с неизбежным. – И помочь будет очень трудно?

Ванзаров кивнул.

– Чудесно! Вот это развлечение по мне… Кстати, вам тут братец передал сообщение с курьером…

Разорвав конверт Министерства иностранных дел, Ванзаров достал записку: «Забудь обо всем, что я просил. Любящий тебя Б.». Младший брат не мог вспомнить, когда в последний раз старший называл себя «любящим», что говорило о многом.

– Аполлон Григорьевич, отправите завтра несколько писем?

– Курьеры в нашем департаменте еще не перевелись!

Найдя нечто похожее на чернильную ручку, Ванзаров написал сообщение, не таясь от криминалиста. Подумав, добавил подпись: «Твой беспощадный братец Р.». И отдал листок.

– «Не успокоюсь, пока не прикончу всех по списку», – сказал Лебедев вслух. – Это что ж такое?

– Семейный юмор – наша давняя традиция, – ответил Ванзаров. – Не заглянете в справочник временно проживающих в столице: где зарегистрирован полковник Миллеров?

Для Лебедева большим трудом было среди беспорядка найти справочник. Оказалось, что полковник снимает квартиру в Нарвской части.

– Что еще прикажете, господин чиновник? – спросил криминалист, зевая. – Не желаете ли прокатиться к актрискам или уснуть у меня на кушетке? Ночь только начинается.

Ванзаров отказался. Он надел пальто, похлопал по карману и вдруг попросил лист бумаги и еще один конверт. В этом ему отказа не было. Он склонился над лабораторным столом и стал быстро писать. Сообщение не предназначалось для глаз Аполлона Григорьевича, как он ни подглядывал. Закончив, Ванзаров аккуратно сложил лист в конверт и тщательно заклеил.

– Прошу вас утром, как можно раньше, отправить ко мне в Управление сыска… – сказал он, вытирая палец, замазанный чернилами.

На конверте значилось: «г-же Заварской лично в руки».

– Что-то вы совсем темните, коллега, – сказал Лебедев, небрежно швыряя письмо, при этом думая: не узнать ли содержание простыми химическими методами? – Отчего сами барышне не отдадите? Опять влюбился беззаветно?

– Я не знаю, где окажусь завтра, – сказал Ванзаров и протянул сложенный вполовину листок. – А эта вещица пусть пока побудет у вас.

Лебедев нахально раскрыл, прочел, и брови его слегка поползли вверх.

– Это… кто же вам… такое… – проговорил он.

– Мир не без добрых людей. Храните, как секрет формулы патентованного аспирина. Еще пригодится…

Ванзаров нацепил шляпу и ушел не прощаясь. А Лебедев еще долго раздумывал, не сунуть ли нос в любовное послание. Но приличия все-таки взяли верх над любопытством. Что случалось нечасто…

• 61 •

К проведению операции жандармский ротмистр Волков подготовился с особым старанием. Все подходы к дому были изучены и возможные пути бегства перекрыты. С собой он взял семь человек. Четверо оставшихся сотрудников летучего отряда были направлены по другим адресам. Волков лично расставил посты. Двое перекрывали черную лестницу. Еще пара была оставлена в засаде во дворе. Они были козырной картой Волкова, если что-то вдруг пойдет совсем не так, как планировали. Вероятность этого была крайне мала, но Волков был предупрежден, что противник исключительно серьезный. Настолько серьезный, что, пожалуй, с таким летучему отряду не приходилось сталкиваться. Преступника требовалось брать живьем, и только людям в засаде во дворе была дана команда стрелять на поражение. Если злодею удастся вырваться, это будет значить, что он не только прорвался через основные силы, но и убил одного или нескольких сотрудников. Иначе его бы не выпустили. На инструктаже Волков особо отметил: если будут слышны выстрелы, не раздумывая занимать огневую позицию и бить наверняка. По ногам, в живот или в грудь – уже неважно, главное – не дать ему уйти. Волков подумал, что от огня его лучших стрелков еще никому уходить не удавалось. А если этот тип и такое сумеет, он будет не человек, а призрак. Человек не может пройти через все заслоны летучего отряда.

Для основного штурма Волков определил трех наиболее крепких сотрудников. Себя назначил номером четыре, который будет занимать позицию на втором рубеже, на лестнице, если первый по невероятной причине будет разгромлен. В своих людях он был уверен до конца. Но неизвестность противника настораживала. Все его офицеры были чуть более собранными и, быть может, встревоженными, чем обычно. Но это было неплохо: намного хуже недооценить врага, тогда сюрприза не избежать точно. А сюрпризы для летучего отряда роскошь недопустимая.

Перед серьезным делом Волков всегда заставлял выспаться. Но в этот раз сон что-то не шел. В тишине полицейской казармы он слышал, что его сотрудники не спят, ворочаются, перешептываются. Сон никому не шел. Сам не сомкнув глаз, он дал команду на подъем в четыре утра. Отряд тщательно размялся, еще раз проверили оружие. К шести ловушка была полностью готова. Оставалось ждать. Волкова уверили, что раньше семи преступник не заявится, а держать людей в напряжении слишком долго тоже не стоит.

На улице стояла темень. Волков проверил часы: было четверть восьмого. Скоро дом начнет просыпаться и его людей заметят. Он выглянул в лестничное окно и тут же отпрянул: двор быстро пересекала фигура, по описанию схожая с преступником. Волков дал команду на изготовку.

В полумраке лестницы послышались торопливые шаги. Отряд, засевший на этаж выше, не дышал. Человек шел не скрываясь. Он быстро и легко отстукивал ступеньки, пока звук не затих на третьем этаже. Раздался скрип рукоятки дверного колокольчика и тихое треньканье где-то вдалеке.

Волков дал знак приготовиться. Ни в коем случае не брать раньше времени. Дать завязнуть как следует. Он не видел, что происходит на лестничной клетке под ним. Доносились только звуки. Ранний гость позвонил еще раз и еще. После чего повисла упругая тишина. Волкову хотелось выглянуть хоть чуток, чтобы посмотреть, что там происходит. Но слабость могла сорвать всю операцию. Если противник его заметит, дальше все пойдет на усмотрение случая.

Наконец снизу послышался громкий стук в дверь. Внезапно он оборвался. По тихому скрипу Волков понял, что дверь осторожно открывается. Зверь медленно и опасливо заползал в ловушку, из которой ему будет не выбраться. Волков поднял сжатую ладонь и принялся в полной тишине методично выбрасывать пальцы. Как только его мизинец на молчаливый счет «пять» распрямился, отряд пошел на дело.

Трое сотрудников бесшумно спустились на этаж, один из них взялся за ручку приоткрытой двери, напарники его мгновенно рассчитались на «первый-второй». Волков только еще занял свое место, и дверь рывком открылась. В нее бросились двое. Третий, замыкающий, кинулся за ними. Волков считал про себя. На второй секунде послышался шум борьбы, что-то упало тяжелое. Жандармский ротмистр взвел курок револьвера и взял вход на прицел. Из квартиры доносился звук отчаянной борьбы, но пока обошлось без выстрелов. Что-то грохнуло, как будто свалилась мебель. Волкову хотелось кинуться на помощь своим, но делать этого категорически нельзя. Если противник столь силен, что одолел его людей, он может справиться и с ним. Преступников надо брать на дальней дистанции, ранить или как придется. Лезть в квартиру, где непонятно что происходит, нельзя. Волков, не забывая считать, терпеливо ждал. Прошло уже пятнадцать секунд, время недопустимо долгое, а борьба все еще не стихала. Долетел крик, как от боли. Волков узнал голос одного из поручиков. Быть может, в отряде первая потеря. Он дал себе приказ не двигаться и только принял упор на лестничные перила, чтобы уж стрелять без промаха. Что придется стрелять, жандармский ротмистр почти не сомневался. Плохо дело… надо было больше людей сюда ставить.

Он собрал все внимание на двери, когда из квартиры послышались отчаянный крик, жуткий грохот, что-то глухо ударилось об пол и затихло. Еще секунда – и все будет кончено. Настал его черед. Самое худшее оправдалось. Волков приготовился выстрелить.

– Взяли! – долетел крик. – Взяли, господин ротмистр!

Не теряя драгоценных секунд, Волков вбежал в квартиру.

В полумраке предстало зрелище необыкновенное. Огромная дубовая вешалка была вырвана с корнем, под ногами ошметки стульев, тумбочка свернута, в углу стонал поручик Малин, стоя на коленях и прижимая руку. Двое других имели вид такой, словно их кидали по стенам: одежда разодрана, морды в кровавых ссадинах, волосы торчком. Волков видел, что его офицерам пришлось несладко, они были взмылены, раскрасневшись, дышали так, словно пробежали от Москвы до Нижнего. Но они выполнили задачу: скрутив ему руки, они держали злодея головой в пол. Он не сопротивлялся, но Волков видел, чего стоило его взять.

– Здоровый, гад, оказался, – тяжело дыша, сказал поручик Егоров.

– Покидал нас, как щенков, – согласился поручик Четич. – Он Малину руку броском сломал. Почему не предупредили, что он борьбой владеет?

– Думали, все, конец, пришлось об него стул сломать, так ведь еще на ногах стоял, пока на него навалились… – И поручик Егоров мстительно саданул задержанного в бок. А Четич добавил. Человек не произнес ни звука, только дернул головой, как видно, был без сознания. Запястья его сковали французские браслеты[24]. Для верности поручики нацепили каждый свои.

Волков приказал показать задержанного. Поручики встряхнули тело и приподняли. Человек висел у них на руках. Подбородок его упирался в грудь. Волков взялся за вихор и задрал к себе. Злодею тоже досталось примерно. Как видно, поручики немного выпустили пар. На скуле у него расплывался густой синяк, бровь была рассечена, с разбитой губы тянулась кровавая слюна. Преступник был без сознания, зрачки закатились. Это лицо Волкову было знакомо. Что оказалось неожиданностью.

– Опоздали, раньше, гад, справился… – Поручик Егоров кивнул на гостиную и коротким ударом двинул в солнечное сплетение негодяя. Тело вздрогнуло. Но не издало ни звука.

Волков приказал опустить его на пол. Поручики дружно отпустили руки, пойманный выскользнул и с размаху ударился лицом об пол. Волков сделал вид, что не заметил. Он отошел от этого тела и увидел другое, лежавшее ничком, ступнями к прихожей. Проверять, живой ли он, было глупо. Кровь вытекла темной лужицей из дырок во лбу. Это Волков хорошо видел отсюда. Подходить ближе он не стал.

С лестницы послышался нарастающий шум, он набирал силы, как поднимающаяся волна, и оборвался у входа в квартиру.

– Взяли? – с тревогой спросил вошедший.

– Как видите, – сказал Волков.

– Поздравляю! Великолепно… О, какой зверь…

Жандармский ротмистр промолчал. Этой победе он был совсем не рад.

• 62 •

Приставу казалось, что он спит и видит дурной сон, хотя его подняли по тревоге больше часа назад. Поступил приказ явиться с чиновниками в доходный дом на Курляндской улице. Прибыв, Давыдов увидел картину неописуемую: вся лестничная клетка была занята суровыми господами, у которых под пиджаками виднелись по две кобуры скрытого ношения. Давыдов сразу догадался, что это знаменитый летучий отряд, о котором ходили разные слухи. Ему указали зайти внутрь. В прихожей царил разгром, как будто тут прошел короткий бой. На полу были видны следы крови, какой-то господин в штатском держал руку на перевязи и тихо, сквозь зубы, стонал. На пристава хмуро взглянул высокий, крупный человек, от взгляда которого нехорошо затосковало сердце, и отвернулся. Тут же к нему подошел старый знакомый, который пребывал в радостно-возбужденном настроении.

– А, пристав! Рад видеть! Очень кстати! – обратился к нему господин из особо секретного отдела, так что Давыдов на всякий случай махнул ладонью. – А мы за вас всю грязную работу сделали. Остается только оформить протокол. Представьте: взяли убийцу по горячим следам. И какого убийцу! О, редкая птица. Он еще много чего натворил. Князя на Обводном помните? Ну, как вы можете не помнить, на вызов прибыли, так вот его рук дело…

Господин Гурович, как вспомнил пристав, говорил и не мог остановиться, так распирала его радость. Наконец он иссяк.

– А кого он…

Пристав не успел закончить. Его подтолкнули в спину и подвели к телу, уже прикрытому простыней. На белом проступило багровое пятнышко там, где должна быть голова.

– Вот, полюбуйтесь, что натворил злодей. Убит достойнейший человек – полковник Миллеров, правда, в отставке. Герой Англо-бурской войны. И вот такой печальный конец…

– А где…

Его опять подтолкнули, направляя в гостиную. Пристав старательно обошел ноги жертвы. Комнату освещал мутный свет из окон, раздернутых от штор. То, что он увидел, заставило его вспомнить о тяжком сне, который все еще снится. Под присмотром двух человек изрядно помятого вида сидел тот, кого Давыдов в первое мгновение не узнал, так побито было его лицо. Сомнения исчезли. Пристав понял, что не спит и что перед ним с заломленными руками, разодранный и побитый, с сорочкой, закапанной кровью, не кто иной, как Ванзаров. Увидев пристава, он чуть улыбнулся ему разбитым ртом и, кажется, подмигнул. Пристав не был в этом вполне уверен. Слишком сильные испытал эмоции.

– Смотрите-смотрите, – наставительно сказал Гурович. – Поверить не можете? Мы тоже не могли, как такое возможно: чиновник для особых поручений от сыскной полиции, и вдруг – матерый убийца. Ловко он вас провел?

– Но как же… – только и смог сказать Давыдов.

– Самым простым образом… Доказательства налицо. Можете не сомневаться…

– Это… это… – Пристав не мог подобрать слов.

– Это невероятно, но очевидно, – закончил Гурович. – Занимайтесь протоколом.

Пристав понял, что сейчас он может сделать только одно.

– Требуется вызвать криминалиста, без криминалиста протокол нельзя… – начал он. Гурович поморщился, но разрешил:

– Заводите свою канитель, раз без нее не можете…

Пристав отошел в сторонку, чтобы дать распоряжения. Краем глаза он следил, как к Гуровичу подошел человек в штатском, что-то пошептал.

– Очень хорошо, пропустите… Пусть полюбуется…

В гостиной появился тот самый офицер в гражданском пальто, которого пристав хорошо запомнил. Он был спокоен и только оглянулся вокруг. Гурович протянул ему руку, но тот ее не заметил. Что не испортило Гуровичу отменного настроения.

– Полюбуйтесь, господин Ендрихин! – радостно заявил он. – Вот что бывает, когда излишнее самомнение опережает разум. Вы сомневались, а я вам сразу указал на возможного виновника всех преступлений. И вот, извольте… Сидит как миленький. Видок у него жалостливый, но это все личина. Настоящий враг народа, вот он кто.

– Какие доказательства? – спросил Ендрихин почти равнодушно.

– Доказательства? Доказательств на две каторги… Тело, как вы заметили, полковника Миллерова… – Гурович взял со стола сверток в промасленной бумаге и развернул, – револьвер, из которого было совершено убийство, найден в кармане этого господина…

– Он из него стрелял?

– А кто же еще?

– Позвольте проверить барабан…

Гурович сразу отложил бумажный сверток в сторону.

– Это улика, и к ней нельзя прикасаться… – ответил он. – Вижу, для вас мало доказательств. Тогда вот вам еще… – Он показал листок, исписанный в столбик. – Узнаете список фамилий? Да-да, там и князь, и Миллеров, и вы. Князь – вычеркнут. Рядом с вами и Миллеровым – галочки. Значит, на очереди. Это мы нашли утром у него дома. Почерк господина Ванзарова, любая экспертиза подтвердит. И вот в довершение…

Ендрихину показали небольшую записку.

– Зачитываю, – торжественно произнес Гурович, – «Не успокоюсь, пока не перебью их всех…» – Он сложил листок. – Это он отослал своему брату, очевидно тоже сообщнику. Но мы вовремя перехватили. К сожалению, не успели спасти жизнь полковника Миллерова, мне искренне жаль…

Выслушав, Ендрихин обернулся к Ванзарову. Тот смотрел спокойно, не скрываясь.

– Поймали меня… – сказал Ванзаров, сплевывая сгусток крови. – Попался…

– И оказал яростное сопротивление сотрудникам летучего отряда при задержании… – добавил Гурович. – Есть раненый…

– Мне искренно жаль…

– Молчать! – рявкнул Гурович. – У вас еще будет достаточно времени для показаний.

– Благодарю вас, – сказал Ендрихин, обращаясь к нему, но старательно не глядя в глаза. – Надеюсь, вы вскоре найдете пропажу из сейфа князя. Она очень нам нужна…

– Не сомневайтесь, найдем, все расскажет…

Ендрихин резко поклонился и вышел.

Пристав старался не смотреть на Ванзарова и слишком тщательно занимался протоколом. Пока из прихожей не послышался шум, как будто проник порыв ветра, и в гостиную не вошел криминалист Лебедев с желтым саквояжем. Он глянул на Ванзарова, подошел к простыне, поднял и недовольно фыркнул.

– Стоило меня ради этого вызвать, – недовольным тоном заявил он. – Все же очевидно… Два револьверных выстрела в висок, лежит часа четыре. Пристав, могли бы сами разобраться…

К нему подошел Гурович и протянул руку.

– Рад видеть вас, господин Лебедев. Что скажете? – указал он на задержанного.

Лебедев только зевнул.

– Для меня ничего удивительного, – ответил он. – Давно предполагал, что чем-то подобным кончится. Выдумал какую-то психологику и мешает научному разысканию улик. Давно его пора в Сибирь упечь.

– Вот как? – Гурович ожидал нечто другое. – Рад, что у вас такой подход.

– А какой может быть другой?

– Не знаю… Вы же в некоторым роде друзья…

– С этим? – Лебедев выставил осуждающий палец. – С этим жуликом? Ни за что и никогда! Позвольте, поеду отсюда?

Гурович уже хотел милостиво позволить, но тут случилось нечто совсем из ряда вон выходящее. Ванзаров обмяк, повалился вперед, так что его не успели или не захотели поймать охранники. Тело его билось в конвульсиях. Голову мотало из стороны в сторону, он изгибался, будто хотел разорвать браслеты, изо рта пошла кровавая пена, глаза полезли из орбит. Никто не шелохнулся. Лебедев бросился к нему и стал держать тело, прижимая коленом. Ванзаров бился, пока на помощь не подоспели оба поручика и совсем не придавили его к полу. Только тогда судорога сдалась. Пока он не вытянулся и не затих совсем.

• 63 •

За долгую службу в сыске Иван Андреевич Ивлев повидал всякого. Но такого – никогда. Рано утром в управление заявилась парочка суровых господ, которые стали перерывать рабочий стол Ванзарова и собирать все его записи. Ивлев заявил решительный протест, но ему быстро объяснили, что протесты он может оставить при себе. Когда действует летучий отряд, лучше не вставать у него на пути. Федя Чушуев (псевдоним А. Гранд) пострадал еще хлеще. Он раньше времени притащился в сыск, чтобы взять интервью и дать в номер сенсацию об арестах в сыскной полиции, но ему продемонстрировали, что сенсации не будет. Федя вылетел из управления лицом в снег, лицом, уже изрядно помятым. Карандаш его был образцово изломан на мелкие кусочки, а записная книжка подрана в клочья. Так репортер убедился, что с полицейской властью шутки плохи.

Господа в штатском исчезли молча, как и появились. Все чиновники, что находились в приемном отделении, предпочли эту тему не обсуждать, будто ее не было вовсе, и только поскорее отправились по делам. Ивлев порывался было сообщить о случившемся начальнику сыска, господину Чулицкому, но подумал-подумал и решил не вмешиваться. Видно, дело такое, что лучше и рта не раскрывать. Потом заглянула барышня и тоже спросила Ванзарова. Она была удивительно хороша, хоть и сильно нервничала. Глазки ее были заплаканы, но это не портило ее красоту, а наоборот, делало милее. Барышня хотела знать, когда можно застать господина Ванзарова. Ивлев и сам этого не знал. А в свете утренних событий ответ был вряд ли возможен.

– Появится… Наверно… – только и сказал он.

– Мне он нужен по важному делу… – сказала девушка, как будто это что-то меняло.

– Всем он нужен по важному делу, – ответил Ивлев. – Так оставьте записку…

– Нет, в записке не могу… Быть может, знаете, где его можно найти теперь?

Такая наивность простительна совсем молоденьким.

– Где же его теперь найдешь? Может, по делам ходит, а может, с барышней какой время весело проводит… – Ивлев подмигнул, рассчитывая, что шутка прозрачна.

Но вышло по-иному.

– С какой… барышней? – дрогнувшим голосом спросили его.

Отступать было нельзя.

– А какая придется! – заявил Ивлев лихо. – Много у него девиц разных, кто его знает, с какой нынче загулял…

Девушка как будто вздрогнула, быстро поклонилась и стремительно вышла. Так и не сказав, кто она такая, зачем приходила, чего хотела. В общем, обычная женская придурь. Чего еще от них ждать в таком возрасте. Только на любовные глупости вся голова повернута. Ивлев даже вздохнул в старческом осуждении.

Не прошло и четверти часа, как вбежал запыхавшийся посыльный из департамента, который сообщил, что попал в дорожное происшествие: на него свалился воз сена, и пока разбирались с городовым, опоздал. Он протянул запечатанное письмо и просил передать даме, которая будет спрашивать чиновника Ванзарова. Ивлев обещал передать. Посыльный отбыл с чувством исполненного долга.

А вот Иван Андреевич еще колебался. Но наконец любопытство взяло верх. Дедовским способом, иглой, нагретой на свече, он вскрыл конверт и бережно вынул записку. Содержание ее было дурацким: Ванзаров – а по почерку и подписи писал именно он – писал о своих чувствах и просил за что-то прощения. Ивлев перечитал, но так и не понял, что это: признание в любви или прощание перед «вечной разлукой с любимым сердцем», как писали в слезливых романах его юности. Старый полицейский нюхом ищейки понял только одно: Ванзаров попал в дурную историю и как из нее выпутается – никому не известно. Да и выпутается ли вообще…

От греха подальше Ивлев запечатал письмецо и незаметно подбросил на стол Ванзарову, где оно лежало одиноко и сиротливо. Как и подобает любовным посланиям разлученных сердец.

• 64 •

Гурович стоял над недвижимым телом.

– Что это с ним? – спросил он с тревожным интересом.

Лебедев раздвинул веки, изучая белую оболочку глаза, похлопал по щекам и даже подергал за усы вороненого отлива. Ванзаров дышал, но не подавал других признаков жизни.

– А что вы хотите? Типичный случай Imbecillitas et idiotismus[25].

– Вот в чем дело… – понимающе закивал Гурович. – С чего вдруг?

– Почему вдруг… – Аполлон Григорьевич не без удовольствия подергал ванзаровское ухо. – Давно ему говорил: беритесь, коллега, за ум, а то совсем с ума сойдете. Забудьте про вашу глупую психологику. И вот пожалуйста, результат. Дурной голове много не надо: его слегка помяли, немного об пол ударили, вот и результат.

– Что же с ним теперь будет?

– Я не врач, а криминалист, – напомнил Лебедев. – Вот если бы его совсем порешили, что было бы правильно и поделом, я бы определил и зафиксировал причины сего печального события. А так – ему нужна квалифицированная помощь…

– В тюремную больницу везти? – спросил Гурович, не скрывая сомнений.

– Лучше тут пристрелите, чего без толку таскать, – сказал Лебедев, поднимаясь с колен. – Может, пристав к себе в участок возьмет?

Давыдов от этой чести отказался: его служебный врач только и умеет, что ссадины йодом мазать.

– Тогда нужно в настоящую лечебницу, – сказал Лебедев. – Да хоть в Святого Николая Чудотворца. В таком виде для суда он все равно непригоден. Толку никакого.

Гурович был вынужден согласиться: сколько бы ни было улик, душевнобольной неподсуден.

– Да, и снимите браслеты, он теперь не опаснее полена.

Поколебавшись, Гурович разрешил снять наручники. Щелкнули замки, освобождая руки Ванзарова. Они так и лежали плетями.

– Я же говорю: живой труп, – сказал Лебедев. – Кстати, могу сопроводить до лечебницы и сдать врачам на поруки. Там надежнее, чем в тюрьме. А мне все одно туда заглянуть надо…

Жандармский ротмистр Волков, все это время державшийся в стороне, подошел и предложил свои услуги. Он гарантировал, что доставит арестованного и проследит, чтобы его расположили как следует. Гурович оказался в непростой ситуации: отпустить Ванзарова он не мог, но и причин оставить его у себя не видел. В таком виде он для него бесполезен. Даже допрос не провести. Поборов сомнения, он дал разрешение забрать задержанного. И даже обещал сам дать знать начальнику сыска, что стало с его подчиненным. Напоследок он еще раз обшарил карманы Ванзарова с ловкостью и быстротой заправского карманника, только ничего не нашел. Наблюдать за этим Волкову было неприятно. Его и так терзали сомнения. Только про них он предпочитал помалкивать. Офицерам летучего отряда задавать вопросы не полагается. Их дело – приказ исполнять.

• 65 •

Больничная кровать приняла Ванзарова. Раны его промыли, обработали и перевязали. Грязная одежда была заменена больничной сорочкой и халатом. Лежал он тихо, поджав ноги.

Аполлон Григорьевич закончил краткое описание болезни. Доктор Чечотт выслушал его с глубоким вниманием, все-таки светило криминалистики не каждый день посещает скромную больницу, и не нашел что возразить.

– А мне еще показалось его поведение странным, пан Лебедев, – сказал он. – Но я решил, что это врачебная мнительность, когда во всем видишь зачатки болезни… И все равно трудно поверить.

– Понимаю вас, коллега, – отвечал Лебедев. – Я долго к нему приглядывался, пока не пришел к неутешительным выводам. Теперь, надеюсь, у него будет достаточно времени, чтобы начать путь к исцелению. В вашей тихой обители… Кстати, можете не переводить его на строгий режим. Тут поблизости будут надежные охранники из летучего отряда, если вам это что-то говорит.

– Летучий отряд? А что это? – искренно поинтересовался Чечотт.

Не менее искренно Лебедев посоветовал ему этого никогда не знать.

– Вы позволите мне немного подежурить у одра этого несчастного? – закончил он.

Чечотт выразил свое восхищение такому милосердному и одновременно – героическому поступку. Аполлон Григорьевич скромно примерил лавры добросердечного человека. Доктор просил его обращаться по любому вопросу и спокойно удалился. Редкий больной удостоится такой сиделки.

– Между прочим, дергать за усы – еще куда ни шло, но за уши – обидно… – пробормотал Ванзаров, не разжимая век.

Лебедев на всякий случай оглянулся.

– И это говорит человек, которому чуть голову не отвернули, – понизив голос, сказал он. – Вас отделали так, что живого места не осталось. И все – мало. Как вас угораздило?

– Их было только трое, я их пожалел. Ужасно, что одному офицеру пришлось руку сломать… Вижу, что не справляются, пришлось подставить шею под стул. Но ударили крепко, даже в глазах потемнело. Пришлось немного потерпеть… Никогда не думал, что наручники такая неприятная штука…

– Родион Георгиевич, вы точно – не в своем уме, – сказал Лебедев. – Друг мой дорогой, пожалейте себя. Вас же убить могли. Они же – звери. Хорошо, что их командир ротмистр Волков вас узнал, а то бы я не знаю чем кончилось…

– Ничем не кончилось, убийца нужен живым… У них оружия не было. Ну, почти ни у кого…

– Это все, конечно, шито белыми нитками… Но револьвер откуда у вас оказался?

– Из фруктов, – ответил Ванзаров. – Забыл в кармане.

– Так я вам и поверил! – Лебедев полез за сигаркой, но вспомнил, где находится, и только похлопал по лацкану пиджака. – Как вы оказались на месте преступления?

– Около половины шестого прибежал посыльный от господина Ендрихина. Меня просили срочно прибыть к Миллерову… Вот я и прибыл.

– Ловко.

– Глупо, – сказал Ванзаров, кое-как устраиваясь на отбитом боку. – Их засаду на черной лестнице и во дворе я сразу заметил. А про группу этажом выше и говорить нечего. Да и дверь была открыта…

– Зачем же полезли?

– Вы же понимаете: без этого нельзя. Мне и так стыдно, что не спас Миллерова…

– Лежите уж. – Лебедев подоткнул одеяло не хуже заботливой матери. – Он солдат и погиб как солдат.

– Сколько было выстрелов? – не унимался Ванзаров.

– Три… Один мимо, я в стене заметил дырку, два в голову…

– В голову – это наверняка выстрел с близкого расстояния. Но сначала был промах…

– Почему так думаете?

– Потому что к тому, кого знаем, мы не повернемся спиной.

Лебедев выразил сомнение.

– Я не изучал раны на пороховые газы…

– У вас все впереди… – Ванзаров не удержал легкий стон и виновато улыбнулся. – Пустяки, до свадьбы заживет.

– О! Тогда точно не заживет… – ответил Лебедев. – Ну-с, героически глупый и бесценный мой коллега, что прикажете дальше?

Ванзаров попросил нагнуться, чтобы кое-что рассказать «по секрету». Лебедев выслушал и заявил, что всему есть предел, даже глупости. Ванзаров не стал убеждать в обратном, чтоб сберечь силы. Он только попросил довериться ему и выполнить все в точности.

– У вас в закромах видел рыцарский нагрудник, – сказал Ванзаров.

– Где-то валяется… Между прочим, важная улика в деле одного старого дельца…

– Захватите его.

– Ну и зачем вам нагрудник?! Опять маскарад?

– Не хочу, чтобы призрак проткнул меня шпагой… – ответил Ванзаров. – Да, и захватите бумажку, что я оставил у вас. Она понадобится… Гурович чуть карманы до дыр не протер, так искал…

Лебедеву остался только тяжкий вздох.

– Эх, была не была. На какое только развлечение не пойдешь от скуки.

– Аполлон Григорьевич, я посплю, силы надо копить к вечеру… – Ванзаров говорил все тише, язык его заплетался. Но все-таки не настолько, чтобы не добавить: – А про ухо я вам не забуду еще долго… еще не забуду… вам… про него… да-да… так и знайте…

Он спал. Тихо и глубоко. Как спит ребенок.

Лебедев поправил сползшее одеяло и вышел на цыпочках. Невдалеке от палаты маячил сотрудник летучего отряда. Глядя на него, Аполлон Григорьевич невольно подумал, что удача улыбается не всем. Только об этом поручик еще не догадывается.

• 65 •

В Департаменте полиции было тихо. Аполлон Григорьевич ходил по кабинету и посматривал на карманные часы, потом на часы, что стояли на книжном шкафу, а вслед за ними на маятник, засунутый в дальний угол. Как назло, стрелки показывали одно и то же. Нет хуже ожидания, когда не к чему приложить руки и голову. Он мог не замечать времени, когда занимался научными экспериментами, но вот так, ничего не делать, было худшей из пыток. Хуже всего, что условленный срок еще не вышел и даже разозлиться на опоздание нельзя. Надо терпеливо смотреть, как минутная стрелка ползет червяком, еле-еле. И почему часы идут медленней, когда на них пристально смотришь? Криминалистике это было неизвестно. Лебедев маялся ужасно, и не было спасения от этой маеты.

Он еще раз взглянул на хронометр. До девяти оставалась одна минута. Из пустого коридора долетел звук тихих шагов. В такой час это мог быть только один посетитель. Лебедев прыгнул на диванчик и схватил первую попавшуюся в руки книгу. В кабинет вежливо и осторожно постучались. Он крикнул, чтобы входили.

Гость закрыл за собой дверь и первым делом огляделся. Был он здесь впервые, и ему было любопытно, как выглядит олимп криминалистики. Как на любого смертного, кабинет-лаборатория произвела сильное впечатление. Гость отметил, что такому собранию редкостей позавидует не один музей Европы. Лебедев комплимент принял благосклонно и предложил найти себе местечко, при этом сам не счел нужным подняться. Гость не стал церемониться. Подойдя к лабораторному столу, сдвинул ряд пробирок и склянок и уселся, как на жердочке. Рост его позволял упираться ногами в пол, что не каждому удавалось.

– Изучаете «Насущные вопросы общественной морали и распространение проституции», – сказал он, кинув взгляд на обложку. – Познавательное чтение. Вы не находите? Этими вопросами следует заниматься особо тщательно.

Лебедев запустил брошюрку через плечо и старательно улыбнулся.

– Платить женщине за любовь – это пошло. А брать с них деньги за то счастье, которое щедро им даришь, совесть не позволяет. Вот и разрываешься на части.

– Как я вас понимаю, – заметил гость.

– Благодарю, господин Гурович, что откликнулись на мое приглашение…

Гурович только руками развел.

– Как возможно отказаться, когда выпадает шанс побывать в святилище криминалистики. Это я должен благодарить вас…

В обмене любезностями надо уметь видеть черту, за которую не следует переступать даже самому воспитанному человеку. К таким людям Лебедев не относился. А потому, достав сигарку и повертев ее в пальцах, предложил не тратить времени зря. С этим Гурович был полностью согласен.

– Могу поспорить, что записка моя вас удивила, – сказал Лебедев.

Гурович предпочел ответить легким поклоном.

– Обстоятельства сложились таким образом, что я счел это лучшим решением.

– Искренно в это верю, – согласился Гурович.

– Вам, Михаил Иванович, слишком многое известно и про меня, и про мою репутацию. Загадок городить не будем, не барышни, чтобы в тайны играть… А потому скажу напрямик: возраст мой стремительно идет к пенсии. Так что хотелось бы выйти на пенсию по выслуге лет с надежным чином, скажем, тайного советника, не меньше, и пенсией, которая позволит мне быть веселым и беззаботным старичком. Что скажете?

– Похвальное желание, – отметил Гурович, пока не понимая, куда клонит криминалист. Он старался как можно раньше это уловить, чтобы осталось несколько лишних секунд на принятие решения.

– Красть мне нечего, разве что золотые коронки у трупов. Место мое хлопотное и недоходное, а пенсия все ближе…

– Служба отечеству дает нам намного больше, чем материальные блага…

– Совершенно с вами согласен, – ответил Лебедев. – Но предложение мое не к отечеству, дай бог ему здоровья, а к вам, Михаил Иванович.

– Чем же я могу вам помочь, Аполлон Григорьевич? Я к пенсиям отношения не имею…

– Хотите сказать, что я ошибся, обратившись к вам?

– Не понимаю, в чем может быть ошибка. – Гурович напряженно искал скрытый смысл, который был настолько прост, что он не мог в него поверить.

Следовало ему помочь. Лебедев встал, оказавшись с ним одного роста, прошел по кабинету, пиная попадавшиеся на пути вещи, и вернулся к лабораторному столу. Гурович наблюдал за ним внимательно.

– Я предлагаю вам сделку, – сказал Лебедев, глядя ему в глаза.

– Сделку? – удивился Гурович. – Сделка требует серьезного товара.

– Он у меня есть.

– Что предлагаете на продажу, Аполлон Григорьевич? – Гурович посмотрел по сторонам. – У вас тут есть чем поживиться…

– Предлагаю не хлам, а ценность настоящую: информацию.

– Какого рода? – быстро спросил Гурович, ощутив запах крупной добычи. Ради чего и шел к старому идиоту, каким считал великого криминалиста.

– Информация, которая позволит вам убить столько зайцев, сколько пожелаете… Безграничное поле разрушительных интриг.

– Такая информация дорогого стоит…

– Я с этого и начал, – напомнил Лебедев. – Хочу от вас гарантий, что получу желаемое…

Разные обстоятельства биографии Гуровича указывали, что торговаться он выучился отменно. И когда он состоял пайщиком товарищества «Наука и жизнь», и когда подвизался членом Союза писателей и Вольно-экономического общества, и особенно занимаясь организацией неформальных обедов, банкетов, вечеринок и прочих фиктивных мероприятий. Он понимал, что у любого человека можно сбить цену себе на выгоду. Но только не с Лебедева. С этим господином Гурович предпочел бы не торговаться. Тут надо выбирать: или отказаться сразу, или пойти на его условия. Тем более что старикан хочет не так уж много: Особый отдел мог и не такие сюрпризы организовать, а не только высокий чин и сытную пенсию.

– Товар должен быть добротный, – наконец сказал он без тени шутки.

– Товар первосортный, останетесь довольны.

– Аполлон Григорьевич, мне надо знать, что вы предлагаете.

– Я предлагаю вам информацию о Ванзарове, – сказал Лебедев, наблюдая, какое впечатление произвело его сообщение.

Гурович ничем не выразил, как поразила и напугала его эта фамилия. Он ожидал чего угодно, только не этого.

– Вы совершенно уверены? – спросил он.

– Понимаю, что вас смущает, – сказал Лебедев, не пожалев улыбки. – Наверняка слыхали, что у нас с господином Ванзаровым дружба водится. Это правда. Только дружба не даст пенсии и чина. Иногда надо о себе подумать. Если честно, надоел он мне со своим умничаньем вот как… – Он выразительно провел ладонью по горлу. – Сейчас готов продать его по сходной цене…

– О чем информация?

Лебедев предостерегающе помахал пальчиком и хитро прищурился.

– Э, нет. Я вам все выложу, а вы мне шиш с маслом…

– Не расписку же вам давать! – раздраженно заявил Гурович.

– Было бы чудесно, да вы же не дадите… Будет достаточно вашего слова.

Времени на раздумья больше не было. Надо делать ставку или выходить из игры.

– Слово, – сказал Гуревич, протягивая руку. – Мой шеф, господин Ратаев, о вас похлопочет и все устроит.

Аполлон Григорьевич пожал крепкую и упругую ладонь.

– Тогда по рукам… – И он поманил к себе. Информацию такого сорта даже в пустом департаменте следует доносить исключительно шепотом. Гурович чуть наклонился, он все же был выше ростом, и стал слушать. С первых слов он понял, какое сокровище пришло к нему в руки. Полученные сведения были опасны, как раскаленный клинок, вынутый из кузнечного горнила. И стоили они куда больше, чем какой-то чин и пенсия. Тут можно было такую комбинацию провернуть…

– …и на вас наметил, – закончил Лебедев. – Ну, как, не проторговались?

– Каким образом все это узнали?

– Он мне сам рассказал.

– Почему? – Гурович старательно искал изъян в истории Лебедева.

– Не было выхода… Вся его болезнь с припадком – чистая симуляция. Я это сразу понял, но решил помочь по-приятельски, увести из ваших цепких лапок. А в больнице он мне все и выложил. В благодарность…

– Когда это должно случиться?

– Примерно часа через четыре, может, пять. Он предпочитает глухую ночь…

Гурович посмотрел на часы.

– Благодарю, господин тайный советник, за ваш рассказ, – проговорил он, торопливо застегивая пальто. – Чрезвычайно рад началу нашего сотрудничества… – Он поклонился и быстро покинул кабинет.

Лебедев дождался, когда быстрые шаги затихли в коридоре, и с хрустом распахнул оконную раму, чтобы закурить ужасную сигарку. Холодный ветер мартовской ночи ударил ему в лицо. Облако дыма поползло к красной луне, светившей сегодня особенно ярко. Аполлон Григорьевич пытался вспомнить, куда засунул рыцарский нагрудник. И не мог сообразить.

• 66 •

В трактире Шалона было не протолкнуться. Взмыленные официанты сновали туда-сюда, неся то самовар, то блюда на широченных подносах. За столом Ендрихина тоже было тесно. Вокруг него собрались две пятерки солдат, считавшиеся лучшими в Англо-бурской войне. Слава их была заслуженная. О еде никто не думал, к чашкам с остывшим чаем не прикасались. Ждали, когда ротмистр заговорит первым.

– Господа, всем вам известно о печальных событиях последних дней, – наконец сказал он. – Мы потеряли нашего дорогого князя и полковника Миллерова. Но сегодня мы не будем их оплакивать. Сегодня у нас другая задача. Мы совершим правосудие над убийцей. Он сам загнал себя в ловушку и находится в таком положении, когда ему некуда деться… Пора платить по счетам…

Молчание было согласным.

– Детали операции обсудим немедленно. – Ендрихин положил на стол книгу по истории больницы Св. Николая Чудотворца и раскрыл на странице генерального плана. – Это, конечно, не полевая верстовка[26], но лучшего нет… Ознакомьтесь с позициями… – И он пододвинул книгу к середине стола.

Вокруг нее сгрудились бойцы пятерок.

– Вот судьба, – вдруг сказал Александрович, глядя в задумчивости куда-то в дальний конец зала.

– О чем вы, поручик? – спросил Ендрихин.

– Вот судьба у князя и полковника: прошли всю войну без царапины и погибли в мирном городе от подлости…

– Судьба, говорите? – Ендрихин постучал чашкой о блюдце. – Расскажу вам историю… Лежу я в засаде с дальнобоем[27], и вдруг прямо на прицел в десяти шагах от меня выходят двое англичан-офицеров. Один молодой лейтенант, другой много старше его, майор. Майор говорит: «Скоро мы этих буров вместе с добровольцами разотрем в пыль». Лейтенант ему отвечает: «Не стоит недооценивать русских, сэр». Майор фыркнул и говорит: «Глупости, Черчилль. Факт в том, что русские – плохие солдаты. Они дикие и не знают дисциплины. Мы опрокинем их одним ударом». Лейтенант не унимается: «Не согласен, сэр, русские совсем не плохи…» Сами знаете, на прицеле долго держать нельзя. Надо выбирать выстрел…

– Выбрали? – спросил Александрович.

– Это война, поручик. Не мне вам объяснять. Однако дело тут даже не в этом, а в том, что юный лейтенант попал к бурам в плен, потом возвратился в Англию, стал жутко популярен и был избран в парламент. Чуть ли не самый молодой парламентарий… Я в газетах об этом читал. Быть может, дорастет до премьер-министра. Вот это судьба…

– И вы ее сотворили, Вандам. Не так ли?

– Пребываю в сомнениях: не зря ли пожалел юного лейтенанта…

Между тем план больницы был изучен как следует. Книга вернулась к Ендрихину. Он спросил, есть ли у кого вопросы. Вопросов не было.

– Господа, прошу учесть: ночь будет ясная, луна в силе, – сказал ротмистр. – Нам остается исполнить свой долг. А там – как судьба решит…

• 67 •

Ирэна пребывала в той степени нервного возбуждения, когда любая мелочь разрастается до обиды огромных размеров. Из-за какого-то пустяка она устроила жуткий скандал отцу, кричала на него, разбила тарелку и ушла из гостиной, хлопнув дверью, оставив профессора Заварского в полном недоумении, чем же он так провинился перед обожаемой дочерью. Так что он ушел спать обиженным и голодным. Ирэне было не до того. Она не могла найти себе места и бродила по дому не хуже голодной пантеры в джунглях. Когда раздался звонок в дверь, она задумалась, кто же может прийти в такой час. Сегодня гостей не ждали. Ирэна пошла открывать сама. Горничную она еще днем отчитала и выгнала.

Распахнув дверь, Ирэна не поняла, кто это стоит перед ней. Таким высоким был гость.

– Вы? – удивленно спросила она. – Не ждала вас… Заходите… Рада вас видеть…

Гурович даже порог не переступил.

– Милая пани Ирэна, случилось нечто непредвиденное… – торопливо начал он. – Видите ли, обстоятельства таковы…

– Да говорите уже! – в раздражении вскрикнула она.

– Прошу простить… Я выполнил свое обещание.

– Какое обещание? О чем вы?

– Я нашел человека, который спас вас от лошади казака, – сказал Гурович, скромно потупившись.

– Ах, это… – Такие пустяки Ирэну сейчас мало трогали. – Это мило, но…

– Я прошу вас, умоляю… – с внезапным жаром заговорил Гурович. – Обстоятельства так сложились, что мне потребуется вся ваша помощь. Прошу вас одеться и пойти со мной.

– Да вы с ума сошли? – Ирэна возмутилась еще больше. – Никуда я не пойду ночью. Да и с какой стати?

– Ему нужна ваша помощь…

– Кому? Да не говорите вы загадками, не переношу этого!

– Тому, кто вас спас…

– Как я могу ему помочь? Какая-то пустяковая глупость!

– Всю жизнь жалеть будете, если мне откажете, – сказал он. – Ванзаров попал в беду.

Эта новость стала для нее ударом.

– Так это он… – только и проговорила Ирэна. – Что с ним?

– Расскажу по дороге, одевайтесь, прошу вас, дорога каждая минута…

Уговаривать больше не пришлось. Ирэна накинула меховой полушубок прямо на домашнее платье и завязала платок. Дверью она хлопнула нарочно громко, чтобы отец слышал, как она ушла. И поделом ему. Не будет попадаться под горячую руку. Ирэна больше не думала о последствиях. Она готова была бежать куда угодно и когда угодно к тому, кто был ее спасителем. Она была счастлива, что ее спас Ванзаров. И почему же она сразу об этом не догадалась?

У дома ждала пролетка. Гурович предложил свою руку и галантно подсадил Ирэну.

– Ну, давайте скорее, отчего так медлите? – говорила она.

Гурович уселся на диванчике рядом с ней. В пролетке было тесно.

– Не волнуйтесь, милая Ирэна, теперь наверняка успеем, – сказал он и громко приказал человеку на козлах: – Едем! Едем!

– Так что с ним случилось? Говорите скорее!

– История долгая… – сказал Гурович и сокрушенно вздохнул.

Мелодраматические ужимки сильно раздражали Ирэну, особенно сегодня. Но она набралась терпения.

Пролетка ехала быстро.

• 68 •

Стук прорвался сквозь сон. Надзиратель отделения для беспокойных больных вздрогнул и проснулся. Несомненно, стучали в дверь. Стучали настойчиво. Как позволительно только дежурному врачу. Опять, наверное, кто-то бузит на нижних этажах, все луна, проклятая, мозги вытягивает, не дают покоя ни себе, ни людям. Теперь принимать нового сидельца, а куда его засунуть, когда мест нет.

Бурча под нос, он проковылял до двери и отпер засов. На пороге оказался не дежурный врач, а господин, который сюда уже заглядывал. Надзирателю такая вольность не понравилась.

– Одному нельзя, – сразу сказал он и навалился на дверь, чтоб не впустить непрошеного гостя, но ему предъявили какую-то бумажку, явно не больничную.

– Мне можно, – заявил господин. – Это приказ от градоначальника, который дозволяет проводить любые действия.

Надзиратель сощурился и кое-как прочел строгое указание. Такому документу он перечить не мог. Тут власть посильнее, чем у главного врача. Уступив дорогу, он более не задавал лишних вопросов. Например, зачем пришедшему большой чемодан. Дверь в палату он открыл по первому знаку.

Николай лежал на кушетке и смотрел в темный потолок. Его угнетала безвыходность положения, в котором он оказался. Прошел год, и впереди неизвестно, сколько еще мучительных дней. Быть может, лучше получить тюремный срок и считать дни до свободы? В тюрьме точно знаешь, когда это кончится. А больничная каторга не имеет конца. Когда дверь отворилась, он так был погружен в свои мысли, что поначалу не понял, кто это вошел. Гость был крупным и занимал добрую часть палаты, а еще при нем была какая-то громоздкая вещь. Он поставил ее на край кровати и раскрыл. В темноте Николай осознал, что это чемодан. Он решительно не понимал, что происходит.

– Одевайтесь, – последовал короткий приказ.

– Вы?.. – Николай наконец узнал гостя. – Каким чудом вы оказались здесь?.. ночью?.. И что значит одеваться?

– Вы уходите отсюда, лечение дало блестящий результат… Поторопитесь, у нас мало времени.

Зюк, по обычаю лежавший лицом к стене, повернулся, чтобы посмотреть, что происходит. Происходило самое обычное: сосед его, немного путаясь в рукавах, надел пальто с высоким воротником, а на голову ему водрузили шляпу с широкими полями. Зюк прекрасно понял, что творится: об этом он сам мечтал много раз, воображая, как сможет совершить невозможное. Реальность оказалась куда проще фантазий. Для спасения нужна глухая ночь, уличная одежда и немного решительности. И надежный помощник. Без него ничего не выйдет. Все это досталось даром этому мерзкому офицеришке. Зюк от души пожелал, чтобы его сцапал первый городовой. Зависть душила его, он улыбался в нечесаную бороду.

Николай был собран, хоть и волновался жутко.

– Картины не забудьте…

Конечно, в суете забыл о самом главном! Николай схватил папку с репродукциями и прижал к груди, как бесценное сокровище. Он еще хотел пожелать своему мрачному соседу удачи и как можно скорее вырваться отсюда. Зюк не стал слушать его лепетания. Фыркнул и отвернулся к стене. На этом прощание было окончено. Николая торопили. Сердце его прыгало в горле от радости и страха, когда он переступил порог палаты. И сразу ощутил себя свободным человеком, будто сняли ошейник. Он шел за спасителем по коридору не оглядываясь и только боялся отстать, чтобы не застрять в этом проклятом месте навеки…

Луна светила на чистом небе ярко. Территория у главного корпуса была освещена не хуже, чем днем. Две фигуры вышли из бокового входа и направились вокруг здания, не прячась и не стараясь держаться в тени. Одна из них была чуть пониже и держала под мышкой широкий плоский предмет. Другая фигура отличалась коренастым сложением. Они обогнули левый флигель главного корпуса и вышли в пустой сад.

Навстречу им из темноты вышел человек в мешковатом пальто, как будто преграждая путь. Луна светила ему в спину, лицо его было в тени. Он ждал, когда беглецы приблизятся. Когда до них оставалось не более пяти шагов, он резко вскинул правую руку, в которой темнел револьвер.

Раздалось два сухих хлопка. Ствол выплюнул красное пламя. Крупная фигура рухнула как подкошенная, тихо вскрикнув, и больше не шевелилась. Спутник его замер в страхе, прижимая к себе широкую папку и закрываясь ею, словно ожидая свой черед. Тот, кто стрелял, опустил оружие и подбежал к нему.

– Николай, вы свободны, идемте отсюда скорее…

Стрелок вдруг согнулся пополам, неестественно скрючившись, причем рука с револьвером взлетела вверх. Ослабевшие пальцы сами выпустили оружие, раздался отчаянный стон.

– Надеюсь, вам достаточно? – спросил глухой голос.

– От-пус-ти-те… – сквозь боль проговорил стрелявший. – Все… все…

Господин, только что лежавший на земле, держал его руку в болевом захвате.

– Прошу более не делать глупостей, – сказал он, отпуская стрелка. – У вас небольшой вывих. Боль скоро пройдет. Придется потерпеть…

Терпеть было трудно. Задержанный опустился на корточки. Он не мог справиться с болью, рука не слушалась, висела засохшим крючком.

– Пора заняться главным… – сказал плотный господин и крикнул в темнеющие кусты: – Гурович, выходите! Меня уже убили. Пора брать убийцу!

Раздался тихий шорох. Из садовых кустов появилась высокая фигура в расстегнутом пальто. Несмотря ни на что, Гурович улыбался.

– Ванзаров! – воскликнул он. – Какая встреча! Как быстро вас вылечили! Добрый ночи, Апс… – кивнул он, обращаясь к фигуре с папкой, которая бездвижно стояла на месте.

– Господин Гурович, прошу арестовать убийцу фабричных рабочих Рябова и Комарова, а также убийцу князя Вачнадзе и полковника Миллерова.

– О как! – Гурович присвистнул. – Крутенько взялись. Так ведь вы у нас проходите убийцей по этим делам, Родион Георгиевич.

– Уже нет, – ответил Ванзаров, держа отнятый револьвер дулом вниз. – Могу доказать, не сходя с этого места.

– Неужели? Вы мастер на всякие выдумки, как я теперь погляжу… Такое сочинили. Раз вам охота доказать свою невиновность, прошу за мной… Господин Апс тоже поедет с нами, у него побег как-никак. – Гурович махнул куда-то в темноту. Но ничего не последовало. Что несколько его озадачило.

– Нам спешить некуда, – сказал Ванзаров. – Этой ночью случаются разные чудеса. Вот, например, сотрудники летучего отряда не смогли прибыть к вам на помощь. А вы и не заметили. Зато вокруг больницы находится десяток мужчин с боевым опытом бурской войны, которые отчаянно хотят наказать убийцу их товарищей. Мне потребуются веские аргументы, чтобы их остановить…

Просчитывать любую ситуацию Гурович умел. Даже безнадежную. Главное – начать торговаться.

– Чего вы хотите? – миролюбиво спросил он.

– Не я, а вы, – поправил Ванзаров. – Вы отчаянно хотите узнать, какие же улики выдают убийцу. Два выстрела в меня мы не считаем…

– Конечно, хочу! – обрадовался Гурович. – Как же вы уцелели?

Ванзаров постучал по груди. Раздался глухой звук, как от кастрюли, полной щей.

– Когда идешь на защиту справедливости, приходится надевать рыцарские доспехи.

Гурович искренно зааплодировал.

– Вижу, не зря сходили на «Врага народа», так и чешете цитатками вывернутыми…

Даже если б хотел, поклониться Ванзаров не мог. Грудь болела от полученных ударов. Но терпеть было можно.

– Так вы хотели узнать про улики, – напомнил он.

– Да-да, конечно! Я в нетерпении…

– Ради чего убийца шел на преступления? – спросил Ванзаров и продолжил, не ожидая ответа: – Безусловно, ради выгоды. Но ему было обещано нечто большее, чем деньги. Ради этого пришлось переступить через многое. Но цель оправдывала средства. Перед убийцей ставилась главная задача: ротмистр Ендрихин. Маскарад был идеальным местом для его убийства. Но стрелять из револьвера на «Бале тишины» – значит привлечь внимание. Нужно оружие тихое. Шпага, безусловно, подойдет. Ею надо научиться пользоваться. Ради чего гибнут двое невинных фабричных…

– Это все философия, – отмахнулся Гурович. – Где факты?

– Факты просты. Надо лишь задать правильные вопросы. Почему был убит князь Вачнадзе? Во-первых, на нем отрабатывали удар шпагой с близкого расстояния. Куда важнее другое: если бы Николай Апс нашел револьвер в корзине фруктов и совершил побег, князя бы быстро нашли. Он мог указать на того, кто попросил его об услуге. И этому человеку он без страха открыл дверь. За что получил удар шпагой. Другой вопрос: почему несчастный Янек вдруг увидел оживших героев своей картины? Потому, что эта маленькая постановка предназначалась не ему, а все тому же Николаю Апсу. Чтобы намекнуть, что спасение его близко. За что Янек и поплатился, когда ему помогли выпасть из окна. Вопрос третий. Почему для убийств была выбрана скьявона? Потому, что ее проще всего было украсть из больничного музея, подменив на старый хлам. Пропажу годами бы не обнаружили. Ну, и мелкий штрих. Убийца, который хотел проткнуть меня шпагой на маскараде, нес на себе несмываемый запах больницы. Если бы я не выжил, об этом трудно было бы узнать… Так ведь, госпожа Некрасова?

Боль понемногу утихла. Она смогла подняться, придерживая больную руку. Шляпа свалилась, она стояла, обнажив голову. Без платочка медсестры она была изумительно хороша. Особенно в мужском пальто не по росту. Особенно в свете луны.

– Вам не понять причины моих поступков, господин полицейский, – сказала она, поглядывая на молчаливую фигуру, что вцепилась в папку.

– Это куда проще, чем кажется, – ответил Ванзаров. – Ваш жених попал в больничное отделение по вашей вине. Это вы попросили его провезти запрещенную литературу? Ни от кого другого, кроме невесты, он, офицер, не взял бы такую посылку. И только ради его спасения, которое вам пообещали, вы пошли на все эти убийства. Ваши поступки укладываются в логику.

Некрасова сочла ниже своего достоинства отвечать сыщику.

– Это все чудесно, Родион Георгиевич… – Гурович игриво зевнул, – но полковника Миллерова все равно убили вы. Или будете отрицать?

– Я не стану объяснять, что он был убит за два часа до того, как я к нему пришел, – ответил Ванзаров. – Важнее другое: где он был убит? Ситуация проста: полковник знает, что за добровольцами началась охота. Посреди ночи раздается звонок в дверь. Кому он откроет, забыв о минимальной осторожности? Конечно, невесте своего боевого товарища, томящегося в лечебнице. Они проходят в гостиную, и Некрасова с близкого расстояния наверняка стреляет в него. Вот из этого револьвера… – Ванзаров протянул оружие рукояткой вперед.

Приняв револьвер, Гурович резко крутанул барабан.

– Убедитесь: остался один патрон, – подсказал Ванзаров. – Теперь остается главный вопрос: кто обещал ей свободу жениха в обмен на убийства? Кому они были по-настоящему выгодны? Не подскажете, госпожа Некрасова?

В ответ барышня презрительно улыбнулась.

Гурович неуклюже дернулся, словно ловил падающее из рук оружие, и револьвер выстрелил. Барышня охнула и упала плашмя.

– О, что я наделал! – Гурович схватился за голову. – Совсем не умею пользоваться оружием… Ну, ничего, эта мерзавка свое получила… Какая подлая, коварная тварь! Господа, предлагаю закончить этот вечер с миром. Услуга за услугу. Апс, вы свободны… И конечно, все глупые обвинения с вас, Родион Георгиевич, будут сняты. По рукам?

Ванзаров пощупал затихающий пульс на холодном горле девушки, встал и повернулся к Гуровичу.

– Мы еще не закончили, – сказал он. – Вместо убийцы на свой вопрос отвечу сам. Ради чего Некрасовой была предложена сделка? Ради простой выгоды: надо было устранить конкурента на ваше место…

– Апс, шли бы вы отсюда, – сказал Гурович, вертя на пальце револьвер. – И так много лишнего узнали…

Отбросив папку и шляпу, опустив высокий воротник и расстегнув пальто, молчавший до сих пор спутник Ванзарова сильно преобразился. Прежним остался только его рост.

– Эвона как… – проговорил Гурович. – Признаю: сюрприз. Красиво…

– Я рад, что Николай не увидел всего этого, – сказал Ендрихин, невольно одергивая пиджак. – Это испытание не для его нервов. Наши друзья взяли на себя опеку над ним… Продолжайте, Родион Георгиевич.

– Вы знали, что ротмистра Ендрихина прочат на ваше место, – сказал Ванзаров. – А тут вдруг такая красивая комбинация: одним ударом убрать конкурента и обезглавить добровольцев, на всякий случай. Как в бильярде.

– Люблю положить дуплет в лузу, – согласился Гурович. – Мы в расчете, обижаться не на что. Это политика, господа, в ней нет ничего личного. Мое предложение по-прежнему в силе: разойдемся миром… Поверьте, так будет лучше для всех. Кто знает, как оно может выйти. Жаль, конечно, что не захотели узнать, какое я предложение для вас готовил, Родион Георгиевич.

– Придумали после того, как я стал вам костью в горле, не дав убить Ендрихина?

Гурович светился от удовольствия.

– Нет, раньше! Я к вам давно приглядываюсь… Да что уж там. Если б нашли с вами общий язык, у вас была бы головокружительная карьера. Только представьте: получаете срок, идете на каторгу, там обрастаете авторитетом и связями, особенно среди революционеров, ведь вы теперь ненавидите режим, потому что посадили вас ни за что. Далее бежите с каторги и становитесь во главе революционного движения России. Стали бы богатым человеком, жили в Лондоне и Цюрихе. Это же гениально: наш агент во главе революции. На мелочь, вроде убийства министра, внимания не обращаем, а серьезные дела пресекаем на корню. Какая слава! Я и кличку вам придумал: Зевс. Каково?

Ванзаров чуть-чуть поклонился.

– Благодарю за честь. Но я не убийца, как вы поняли…

– Что тут говорить, забыли… – Гурович помахал на прощание рукой. – Было исключительно приятно иметь с вами дело.

Одним движением Ендрихин выхватил револьвер и взял на изготовку. Хрустнул боек.

– Вам же сказали, Гурович, с вами еще не закончили… Продолжайте, Родион Георгиевич.

– Благодарю, ротмистр. Остался последний вопрос: куда пропали камни из сейфа? – сказал Ванзаров. – Ответ поищем в других вопросах. Отчего это вы оказались так быстро на месте преступления, в квартире князя? Филерского наблюдения за ним не было, а вызвать вас не было никакого резона. Допустим, кто-то из участков вам сообщил. Но почему вы ничего не спросили про само убийство? Почему ключи от сейфа были вложены в карман брюк князя зубцами вверх? Почему пол в квартире, куда не входила Некрасова, был тщательно вытерт рогожкой? Ответ один: потому, что вы были поблизости. Выждали, когда Некрасова всадит шпагу, забрали ключи, открыли сейф и украли мешочек. И протерли за собой.

– Что меня выдало? – без тени испуга спросил Гурович.

– Психологика…

– А если серьезно?

– Мокрые волосы в театре. Вы появились только к концу спектакля. И конечно, твердый предмет, который я почувствовал, когда меня случайно толкнули на вас. Это был не револьвер. Я долго не мог понять, что это. Пока не открылась кража. Думаю, мешочек с алмазами и сейчас в самом надежном месте: под полой вашего сюртука…

Гурович вдруг схватился за низ живота и стал зажимать ногу.

– Господа, больше сил нет терпеть… От всех этих волнений мочевой пузырь сейчас лопнет. Отпустите в кустики. Бежать мне некуда, кругом ваши люди, да и забор тут высокий…

Ендрихин брезгливо сморщился и махнул стволом.

Пританцовывая, Гурович побежал в ближние кусты. Его не было видно, но шуршание веток было отчетливым. Наконец из темноты кто-то вышел. Это был не Гурович. Он шел сзади. А перед собой толкал барышню, руки которой были стянуты веревкой, а во рту торчал кляп. От страха она еле переступала ногами. Гурович прикрывался ею, как щитом.

– Стоять на месте! – крикнул он на первое движение Ванзарова. – Только дернись – сломаю ей шею… Уж поверь, силы хватит.

– Попробую попасть… – еле слышно сказал Ендрихин и стал ловить прячущегося на мушку. Гурович пригнулся и держался боком, почти скрывшись от выстрела.

– Нет, – прошептал Ванзаров.

– Господа, я все слышу! – крикнул Гурович. – Ну, как, Ванзаров, перехитрил я вас? Как вам мой сюрприз? Конечно, не чета вашим фокусам, зато с пользой…

– Что вы хотите? – спросил Ендрихин, не опуская оружие.

– Сделку! Что же еще!

– Заложницу на алмазы? Это слишком дешево, – сказал Ванзаров.

– Не так посчитал, Родион Георгиевич. Моя ставка сильнее: соучастница преступлений Некрасовой и вдобавок алмазы – в обмен на ваше молчание. Ваше общее молчание… И убийцу Некрасовой не найдете, само собой.

– С чего вы взяли, что эта девица – соучастница? – спросил Ванзаров.

– Это не девица, а Ирэна Заварская. И вы знаете, как она помогала моему погибшему агенту… Так как, господа? Договоримся?

Ендрихин повернулся к Ванзарову.

– Вы с ней знакомы? – тихо спросил он.

– В некотором роде… – ответил Ванзаров.

– Кто она для вас?

– На это так просто не ответишь… Даже психологика не поможет…

– Господа, у меня заканчивается терпение! – крикнул Гурович и легонько ткнул заложницу, чтобы она издала жалобный стон.

– Не подумайте, что лезу в вашу жизнь… – Ендрихин запнулся. – Я знаю ее, вытащил из-под лошади у театра…

– Благодарю вас, – сказал Ванзаров. – Так что будем делать?

– Вам решать.

– Мы договорились или ей конец? – крикнул Гурович. – Мне терять нечего…

Ванзаров положил ладонь на револьвер и мягко надавил. Ендрихин опустил его.

– Не презирайте меня, ротмистр…

• 69 •

По пустынным улицам разносилось цоканье копыт. Пролетка лениво катилась по сырым тротуарам. Ирэна забилась в угол диванчика и обхватила себя руками. Ванзаров сидел рядом с ней.

– Спасибо, что спасли меня… – сказала она.

– Вас спас не я, а ротмистр Ендрихин, – ответил сыщик. – Я не успел добежать, он оказался проворней.

– Я не про то… – Ирэна не знала, как сказать. – Значит, вы дважды спасли мне жизнь… Недавно я вас ненавидела, но теперь не знаю, как благодарить.

Ванзаров ощутил странный зуд, который бывает, когда надо выплеснуть усталость и отчаяние, но силы остались лишь на беседу.

– Я видел вас, но был так слеп, – начал он, не сдержавшись. – В театре вы были в меховом полушубке, блестящем от сырости. То есть не смотрели спектакль, а пришли к антракту. Я помнил вашу любовь к венецианским карнавалам, но отметал очевидное… У вас правый каблучок всегда был стерт, в снегу след ясный оставлен… Я это видел и не верил. И только когда нашел чинкуэду, появилась тонкая ниточка, связавшая вас с Некрасовой. Ее было не разорвать. Некрасовой нужен был помощник, чтобы загнать несчастных фабричных на шпагу и напугать дворника. Но главное: ей нужен был второй персонаж для картины, ожившей под луной… Вы ей помогали во всем. Что она вам сказала: борьба за свободу и прочие высокие идеи?

Ирэна шмыгнула носом.

– Это ужасно… – проговорила она. – Казалось так весело – играть призрака.

– Благодарю, что спасли мне жизнь на «Балу тишины»…

– Как узнали, что это была я? – спросила она невольно кокетливым тоном.

– Ваши духи трудно забыть…

– И папин меч не забыли?

– Нельзя забыть меч, которым профессор Заварский посвящал меня в рыцари науки. Это было так давно и так весело. У вас дома под Рождество…

– Чудесное время, – сказала она и прижалась к нему. – Его можно вернуть. Я ничего не забыла. И фото, которое подарила вам… Я была бы самой счастливой женщиной в мире, если бы все года, сколько мне суждено, провела с любимым человеком…

Ванзаров глубоко и медленно вздохнул.

– Вы полагаете, у нас могла быть счастливая семья?

– Самая счастливая… – Голос Ирэны дрогнул.

– Чудесная мечта.

– Мечта в любой миг может стать явью. Стоит вам захотеть…

– К сожалению, это невозможно, – сказал он.

– Почему же? Вас же не может сдерживать разница в возрасте? Это глупость, главное – любовь.

– Не смогу забыть, что спас соучастника преступления, – ответил он.

– Никогда?

– Никогда.

Ирэна посмотрела на него с таким отчаянием, что Ванзаров был в секунде от того, чтобы назвать все шуткой. Но он промолчал. Ирэна отвернулась. До ее дома они не проронили ни слова. У парадной она отказалась от поданной руки и сама спрыгнула с подножки.

– На прощание хочу, чтобы вы запомнили вот это… – Ирэна порывисто бросилась ему на шею, крепко поцеловала в самые усы и резко отстранилась. – Чтобы вы мучились всю жизнь. Отныне я ненавижу вас и проклинаю до конца дней ваших: чтобы у вас никогда не было такой любви, какой любила вас я…

Она убежала так быстро, что Ванзаров не успел ей ничего сказать. И теперь было уже поздно. Окончательно поздно. Он сел в пролетку и приказал ехать на Садовую.

• 70 •

Ванзаров поднялся по лестнице и отрыл дверь своей квартиры. Было не темно, но шедшего от заходящей луны света не хватало. Не раздеваясь, он прошел к книжному шкафу, залез в его глубины и достал фотографию на картонной подкладке. На снимке юная Заварская. Головка ее чуть повернута от объектива, а во взгляде столько веры и любви, сколько бывает только у шестнадцатилетних барышень.

Он перевернул снимок. На обороте виднелась дарственная надпись, которую он отчетливо помнил. Даже света не нужно было, чтобы ее прочитать: «Мое сердце навсегда принадлежит Вам. Придите и возьмите его. Ваша И.». Почерк был торопливым, но правильным. Как у девушки с хорошим воспитанием. Ванзаров подумал, что сейчас ему бы пригодилось умение плакать. Только этому искусству психологика не учила. Он засунул снимок обратно, в самый глухой угол шкафа, и дал себе слово забыть про него.

Найдя в кармане спички, Ванзаров зажег оплывший огарок свечи и достал из ящика стола чистый лист. Обмакнув перо в чернила, он не торопясь начал писать прошение об отставке на имя начальника сыскной полиции статского советника Чулицкого. Причиной отставки он указал личные обстоятельства. Закончив, поставил росчерк с полным чином и дату наступившего дня. Более служить в полиции Ванзаров не считал для себя возможным. Слишком дорогую цену ему пришлось заплатить за любопытство и любовь к закону. Честно говоря, они не стоили тех жертв, что пришлось принести. Боль в груди от двух выстрелов была меньшим злом из того, что ему пришлось пережить. На сим в карьере чиновника сыскной полиции пора было ставить точку. В этом Ванзаров не сомневался.

• 71 •

В ночь на первое мая того же года доктор Мазуркевич своим ключом открыл зарешеченную дверь отделения для беспокойных больных и зашел в палату. При нем был дорожный чемодан. Из него он достал пальто с воротником, шляпу с широкими полями и ботинки. Пилсудский переоделся быстро. Из палаты они вышли вдвоем. Дежурный надзиратель мирно спал на посту. Мазуркевич еще раз тихо отпер замок отделения и закрыл его окончательно. Не торопясь, они спустились по мраморной лестнице на первый этаж. Дверь парадного входа никто не закрывал. Никем не замеченные, они пересекли дорожку до главных ворот и вышли на набережную реки Мойки.

Весна вошла в полную силу, небо белых ночей светлело. Двое неприметных мужчин затерялись среди пустынных улиц. Ни один городовой не обратил внимания на скромных прохожих. В ту же ночь Юзеф Пилсудский бежал с доктором Мазуркевичем из столицы Российской империи. Поймать его не смогли ни Особый отдел, ни жандармы, ни весь Департамент полиции. Дорога Пилсудского к будущим успехам только начиналась. Во время Первой мировой войны он возглавит польские легионы, которые будут сражаться с русскими, затем станет маршалом возрожденной Польши и разгромит наступающие на Варшаву войска Красной армии Тухачевского. Но это будет потом. А в эту ночь мрачный Зюк еще только сбежал в Историю.

…Беглецов хватились на следующий день. Поиски их ни к чему не привели. Доктор Чечотт принял вину на себя и подал в отставку с поста главного врача больницы Св. Николая Чудотворца. Его решение было принято безоговорочно.

Примечания

1

М о с к о в к а – полотняная фуражка с козырьком.

2

С а т р а п – человек, представляющий власть и действующий деспотически, не считаясь с интересами других.

3

Картина Каспара Давида Фридриха – немецкого художника, одного из крупнейших представителей романтического направления в живописи Германии.

4

Меланхолия, или мрачное помешательство.

5

Т р и к о р н о – распространенная в Венеции треугольная шляпа черного цвета.

6

Б у ш – обширные, не освоенные человеком пространства, обычно поросшие кустарником или низкорослыми деревьями.

7

Гражданский чин IX класса, соответствует армейскому штабс-капитану.

8

Ф и л ё р – агент службы наружного наблюдения при Департаменте полиции в России конца XIX – начала XX века, в обязанности которого входили проведение слежки и негласный сбор информации.

9

Городовым в зимнее время выдавалось две рюмки водки из буфета участка.

10

Bravi – шайки авантюристов, по найму совершавших всякого рода преступления в Италии XVI–XVIII веков.

11

Hostis publicus – буквально «враг общества». Термин римского права, предполагавший объявление лица вне закона и подлежащим безусловному уничтожению.

12

Black Fox, Red Fox – черный лис и рыжий лис (англ.).

13

П л а с т у н – разведчик, организующий вылазки в тыл противника.

14

Граф Сергей Юльевич Витте – русский государственный деятель и министр финансов России (1892–1903).

15

Сергей Эрастович Зволянский – российский государственный деятель, сенатор и тайный советник, директор Департамента полиции в 1897–1902 годах.

16

Комедия дель арте, или комедия масок – вид итальянского народного театра, спектакли которого создавались с участием актеров, одетых в маски.

17

З у х е р – сыщик на воровском жаргоне.

18

Традиционно в первом томе «Всего Петербурга» помещались фамилии с адресами всех зарегистрированных жителей столицы, во втором – адреса магазинов и общественных учреждений.

19

Войдите, пожалуйста (англ.).

20

К а в у н – арбуз по-украински.

21

П с и х о и с т е р и я – расстройство личности, характеризующееся неиссякаемой потребностью в получении внимания, неустойчивой самооценкой, наигранным поведением и др.

22

Болезненное состояние, при котором люди совершают какие-либо действия, находясь в состоянии сна.

23

Реплика Городничего, с которой начинается «Ревизор» Н.В. Гоголя.

24

Наручники.

25

Слабоумие и идиотизм.

26

Военная топографическая карта местности.

27

Крупнокалиберная снайперская винтовка.

Content

Антон Чиж
Из тьмы

• 1 •

• 2 •

• 3 •

• 4 •

• 5 •

• 6 •

• 7 •

• 8 •

• 9 •

• 10 •

• 11 •

• 12 •

• 13 •

• 14 •

• 15 •

• 16 •

• 17 •

• 18 •

• 19 •

• 20 •

• 21 •

• 22 •

• 23 •

• 24 •

• 25 •

• 26 •

• 27 •

• 28 •

• 29 •

• 30 •

• 31 •

• 32 •

• 33 •

• 34 •

• 35 •

• 36 •

• 37 •

• 38 •

• 39 •

• 40 •

• 41 •

• 42 •

• 43 •

• 44 •

• 45 •

• 46 •

• 47 •

• 48 •

• 49 •

• 50 •

• 51 •

• 52 •

• 53 •

• 54 •

• 55 •

• 56 •

• 57 •

• 58 •

• 59 •

• 60 •

• 61 •

• 62 •

• 63 •

• 64 •

• 65 •

• 65 •

• 66 •

• 67 •

• 68 •

• 69 •

• 70 •

• 71 •

Примечания