Лорен Грофф

Судьбы и фурии

Бестселлер THE NEW YORK TIMES

Лучшая книга года по версии AMAZON

Любимая книга президента США Барака Обамы в 2015 году

Выбор года THE WASHINGTON POST, National Public Radio, TIME, THE SEATTLE TIMES, MINNEAPOLIS STAR-TRIBUNE, SLATE, LIBRARY JOURNAL, KIRKUS

Номер 1 в рейтинге Indie Next List

Вошла в шорт-лист National Book Award

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Переведено по изданию: Groff L. Fates and Furies: A Novel / Lauren Groff. – New York: Riverhead Books, 2015. – 400 p.

© Lauren Groff, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2016

© ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», г. Белгород, 2016

* * *

Посвящается Клэю

[Разумеется]

Судьбы

1

ПЛОТНЫЙ ЗАНАВЕС ДОЖДЯ УПАЛ И ЗАКРЫЛ НЕБО.

Чайки исчезли, океан затих, а уютные огни домашних очагов над водой угасли.

По пляжу шли двое: девушка, стройная и высокая, одетая в зеленое бикини, хотя конец весны в Мейне выдался довольно холодным, и парень, плечистый, привлекательный, полный энергии столь притягательной, что, почувствовав ее однажды, уже невозможно было оторвать от него взгляд.

Это были они.

Лотто и Матильда.

На минуту они остановились, разглядывая причудливые рисунки, оставленные приливом на песке, а затем Лотто обхватил ладонями лицо Матильды и поцеловал ее бледные губы. Он готов был умереть от счастья. Лотто представлял себе, как море внезапно вспенивается, слизывает их плоть с берега и на большой глубине пережевывает их кости коралловыми зубами. Возможно, это странно, но, если бы в тот жуткий миг Матильда была рядом с ним, он был бы не против даже утонуть. Такая эмоциональность простительна: ему всего двадцать два, и этим утром они с Матильдой тайно поженились.

Ее ладони скользнули вниз по его спине и забрались под плавки, обжигая кожу, затем Матильда резко отстранилась. Они поднялись вверх по дюне, поросшей морским горошком, к песчаной насыпи, туда, где ветер не смог бы достать их и где они могли бы согреться.

Лотто снял с нее лифчик. Посиневшая от холода кожа девушки тут же покрылась мурашками, а соски заострились. Песок больно царапал его колени, но сейчас это не имело значения. Весь мир сузился до ее губ и рук. Он обхватил ее бедра, прижимая их как можно сильнее, и подмял ее под себя, согревая и окутывая теплом до тех пор, пока она не перестала дрожать. Его спина выгнулась, а ее содранные колени поднялись вверх. В этот миг все чувства Лотто сплелись в необъяснимом, безмолвном и огромном порыве… Чего?

Он хотел ее.

В нее.

Хотел бы вечно нежиться в ее тепле. Люди исчезали из его жизни один за другим, словно падающие друг за дружкой костяшки домино.

С каждым новым движением Лотто обнимал ее все крепче, чтобы и она вдруг не исчезла и не бросила его, как все они. Как бы он хотел провести с ней на этом пляже всю жизнь, до тех пор пока они не превратятся в пару сморщенных, как грецкий орех, старичков, вроде тех, что занимаются по утрам спортивной ходьбой. В будущем, в глубокой-глубокой старости, он точно так же будет увлекать ее в дюны и развлекаться с ее пластиковыми бедрами. А может, к тому времени и всякими бионическими конечностями, которые придут на смену ее хрупким птичьим косточкам. Роботы-дроны будут парить над ними в небе, ослепляя своим светом и выкрикивая: «Развратники! Развратники!» И в конце концов они пристыжено сбегут.

Как бы Лотто хотел, чтобы эти минуты длились вечно.

Он зажмурился.

Ее ресницы, касающиеся его щеки, ноги, обхватывающие за пояс, – считай, официальная подпись под тем ужасным поступком, который они совершили сегодня.

Все знают, что брак – это навсегда.

[Лотто планировал, что их первый раз будет другим, что он случится в большой кровати, как и дóлжно. Он мог бы снять для этого пляжный домик Сэмюеля, где проводил почти каждое лето с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать. Лотто до сих пор помнил, что ключ от него спрятан под черепашьим панцирем в саду. В этом домике все повсюду была «шотландка» и запылившаяся керамическая посуда. Они могли бы сделать это в гостевой комнате, в окна которой постоянно льется свет маяка. Из этих окон хорошо виден скалистый пляж внизу. Именно там, в представлении Лотто, и должен был случиться его первый секс с той самой девушкой, которую ему удастся окольцевать. Но Матильда настояла на «пленэре» – и оказалась права. Она всегда была права. Ему еще только предстояло в этом убедиться.]

Все закончилось даже слишком быстро. Матильда вскрикнула, и чайки взмыли в небо, скрываясь в низко нависших облаках. Позже она покажет ему след, который оставила на ее восьмом позвонке раковина мидии, лежащая в песке, в который Лотто вбивал Матильду снова, снова и снова. Но в тот момент они смеялись и прижимались друг к другу так крепко, что им казалось, будто его смех вырывается из ее груди, а ее – срывается с его губ.

Лотто целовал ее скулы, ключицу и нежную белизну запястья, испещренного голубыми прожилками вен.

Он думал, что одного раза будет вполне достаточно, чтобы унять их голод, но оказалось – нет. Где конец – там и начало.

– Моя жена, – произнес он. – Моя.

Теперь ему уже хотелось не просто взять ее. Ему хотелось проглотить ее. Поглотить целиком.

– О! – отозвалась Матильда. – Ну конечно. Ведь я вещь. Имущество. Моя королевская семья продала меня за несколько мулов и корзинку масла.

– Мне нравится твоя корзинка, – сказал Лотто. – И теперь она моя. Такая соленая. И сладкая.

– Стой, – сказала она. Ее смущенная улыбка, уже ставшая привычной для него, вдруг исчезла, и Лотто слегка растерялся. – Давай договоримся: никто никому не принадлежит. Теперь мы нечто большее. Новое.

Лотто задумчиво посмотрел на нее, а потом ласково укусил за кончик носа. Он так сильно и страстно полюбил ее за эти короткие две недели, что она стала казаться ему хрупкой и прозрачной, как стекло. Он видел ее насквозь, все ее чувства были как на ладони. Именно поэтому ему следовало быть очень и очень осторожным, ведь стекло такое хрупкое…

– Ты права, – сказал он, размышляя о том, насколько глубока, крепка и надежна их связь.

Даже сейчас они прижимались друг к дружке так сильно, что и воздух не мог проникнуть между их разгоряченными, но уже остывающими телами. И все же кое-кто третий просочился между ними. И это был их брак.

2

ОНИ ПОДНЯЛИСЬ ПО КАМНЯМ К ДОМИКУ, светящиеся окна которого прокладывали им путь в сумерках.

Лотто лучился от счастья, его переполняли чувства, но Матильда была тиха и насторожена. Теперь они были союзом, двумя половинами единого целого. Не трудно догадаться, что из них двоих именно Лотто был лучшей, ведущей стороной. Но теперь его мир вертелся вокруг Матильды, и все, чем он жил до этого, сосредоточилось на ней. К счастью, жизнь подготовила его к появлению этой девушки. Если бы ни это, сейчас не было бы никаких «их».

Морось, сыплющаяся с неба, внезапно превратилась в дождевые капли, и оставшуюся часть пляжа они пересекали уже бегом.

[Оставим их пока здесь. Запомним именно такими: стройными и юными, бегущими в тепло сквозь мрак, по холодному песку и камням. Мы еще вернемся к ним.

Ведь именно Лотто – наша сияющая звезда.]

ЛОТТО ЛЮБИЛ РАССКАЗЫВАТЬ ИСТОРИИ.

Больше всего он любил рассказывать о том, что родился в самом сердце урагана.

[Лотто с самого рождения отличался уникальной способностью выбирать самый неподходящий момент.]

В те дни его мать была хороша собой, а отец – жив. На дворе стояло лето поздних шестидесятых. Его семья жила в Хэмлине, штат Флорида. Их плантация была еще совсем новой, такой новой, что с мебели не успели снять ценники, а ставни на окнах не были привинчены как следует и ужасно грохотали при первых признаках бури.

Когда родился Лотто, в дождливом небе на мгновение показалось солнце.

Дождевые капли срывались с листвы апельсиновых деревьев. Пять акров территории, принадлежавшей его семье, занимала фабрика по производству минеральной воды. А в холле хозяйского дома две горничные, повар, управляющий и садовник прислушивались к звукам, доносившимся из-за деревянной двери. Антуанетта, мать Лотто, тонула и металась в простынях, пока огромный Гавейн, будущий отец, придерживал ее разгоряченную голову. Тетушка Лотто, Салли, принимала роды. И вот Лотто наконец появился на свет: маленький гоблиненок с длинными конечностями, большими кистями рук и ступнями.

Гавейн поднес его к свету, льющемуся из окна. Снаружи снова поднялся ветер, и дубы отмахивались от него своими гигантскими лапищами. Гавейн всхлипнул. В тот миг его жизнь достигла своего апогея.

– А вот и Гавейн-младший, – произнес он.

Однако Антуанетта, выполнившая всю тяжелую работу и уже успевшая перенести на сына часть той огромной любви, что питала к мужу, воспротивилась.

– Ну уж нет, – сказала она, вспомнив вдруг их первое свидание с Гавейном: краповый вельвет в кинотеатре и фильм «Камелот», – его будут звать Ланселот.

Антуанетта Саттервайт относилась к себе с юмором и была совсем не против, чтобы ее окружали рыцари.

Перед самым началом бури к ним приехал доктор, чтобы наложить роженице швы. Салли тем временем умащивала оливковым маслом кожу младенца и чувствовала себя так, словно держит в руках собственное бьющееся сердце.

– Ланселот, – прошептала она. – Ну и имечко! Мальчишки тебя побьют, это уж точно. Но ты не бойся. Я позабочусь, чтобы все называли тебя Лотто!

И с ее легкой руки все действительно стали звать его Лотто.

РЕБЕНОК ТРЕБОВАЛ ЖЕРТВ.

После родов тело Антуанетты расплылось, а грудь обвисла. Естественное вскармливание оказалось явно не самой удачной идеей. Но в тот момент, когда малыш Лотто впервые улыбнулся ей и она увидела на его щечках свои собственные очаровательные ямочки, тут же его простила. Какое счастье, что красотой он пошел в нее! Семья ее мужа, все эти типичные обитатели Флориды, не были сборищем писаных красавцев.

Все они были саквояжниками, потомками коренных Тимукуа, в крови которых смешались испанцы, шотландцы и беглые рабы. Большинство из них выглядели как подгоревшее печенье. Салли была скуластой и костлявой, Гавейн – лохматым, огромным и немногословным. В Хэмлине люди подшучивали над ним, говоря, что он человек лишь наполовину, а на самом деле – отпрыск медведя, подкараулившего его мать, когда она возвращалась домой. Антуанетта привыкла к милым напомаженным ухажерам и шумным богачам. Даже будучи уже целый год замужем, она все равно приходила в жуткое волнение, когда ее муж входил к ней среди ночи. После она шла за ним в душ прямо в одежде, словно в трансе. Антуанетта выросла в Нью-Гэмпшире, и детство у нее было несладким: пять младших сестер и сквозняки, такие жуткие, что по утрам ей постоянно казалось, что она умрет раньше, чем успеет одеться. Коробки с потерявшимися пуговицами и холодные батареи, жареная картошка на завтрак, обед и ужин.

Однажды Антуанетта ехала на поезде в Смит, и в тот день ей было не суждено сойти на своей остановке. На сиденье позади нее лежал журнал, раскрытый на фотографиях с видами Флориды. Она увидела деревья, гнущиеся под весом золотых плодов, солнце, другую, роскошную жизнь. Жару. А еще – женщин в костюмах русалок, плещущихся в зеленой лагуне.

Это был знак свыше.

Антуанетта доехала до конечной станции и потратила остаток денег на билет до Вики-Вачи.

Когда она вошла в офис и менеджер увидел ее золотисто-рыжие волосы до талии и волнующие изгибы тела, он тут же взял ее в шоу.

Один из парадоксов русалочьих будней: чем безмятежнее она должна выглядеть, тем тяжелее работать. Ламантины расчесывали ее волосы, в которых резвились маленькие голубые рыбешки, а сама Антуанетта томно и ослепительно улыбалась, но вода, в которой она плавала, была холодной, всего двадцать три градуса, течение – сильным, а от того, как хорошо она умела задерживать дыхание, зависело, плавает она или уже тонет.

Тоннель, по которому русалки приплывали в бассейн, был темным и длинным. Спускаясь по нему, можно было зацепиться волосами и лишиться скальпа. Антуанетта не видела зрителей сквозь толстое стекло, но всегда чувствовала их взгляды. Ей нравилось подогревать их интерес и веру в то, что она – настоящая русалка. Но иногда, когда Антуанетта коварно усмехалась им, она становилась похожа не на Русалочку, какой должна была быть, а на ведьму, отобравшую у бедняжки речь, хвост и дом, где она могла бы жить долго и счастливо.

В такие минуты она превращалась в сирену, одну из тех, что увлекают моряков своими песнями и заставляют их суда разбиваться о скалы, а после мрачно наблюдают за тем, как бедняги канут в пучине.

Время от времени ее приглашали в различные бунгало, где она встречалась с актерами телевидения, комиками, игроками в бейсбол, а один раз – с манерным певцом, который через пару лет превратился в звезду кинематографа. Они все давали ей обещания, но никогда их не выполняли. Ей не преподносили дары, и директора не приглашали ее поговорить тет-а-тет.

В конце концов настал миг, когда она поняла, что пора посмотреть правде в глаза: ей никогда не стать владелицей дома в Беверли-Хиллз. Ей перевалило за тридцать. Тридцать два. Тридцать пять? Задувая свечки, она понимала, что уже не старлетка. Все, что ждало впереди, – те же танцы в холодной воде.

А затем в театр под водой пришла Салли.

Семнадцатилетняя, обгоревшая на солнце девушка. Она пришла туда, потому что тоже очень хотела другой жизни. Чего-то большего, чем компания молчаливого брата, который проводил по восемнадцать часов в день на своей фабрике и приходил домой, только чтобы поспать.

Менеджер посмеялся над ней. Невероятно худая, она напоминала скорее угря, чем русалку! Салли устроила в его офисе сидячую забастовку, и в качестве компромисса менеджер предложил ей торговать хот-догами.

Новенькая спустилась в амфитеатр и увидела выступление, которое давала Антуанетта в красном купальнике и с рыбьим хвостом. Салли застыла, не в силах отвести взгляд. Эта маленькая русалка за стеклом просто купалась во всеобщем восхищении. Она была неподражаема! Раздувая водоросли с помощью респиратора, она принимала то одну позу, то другую, и ее расшитый блестками хвост переливался.

На следующий день Салли пришла в гримерную как раз в тот момент, когда Антуанетта снимала хвост. Девочка протянула ей флаер нового Диснейленда в Орландо и прошептала:

– Ты Золушка?

Никогда в жизни Антуанетта еще не чувствовала, что ее понимают так хорошо.

– Да… – кивнула она.

И это было правдой. Теперь она была Золушкой в тесном сатиновом платьице на обручах, с циркониевой тиарой на голове. А точнее, с квартиркой в апельсиновой роще и новой соседкой по имени Салли.

Однажды, когда Антуанетта загорала на балконе в своем черном бикини и с алой помадой на губах, по лестнице поднимался Гавейн со старым креслом-качалкой в руках. Он занимал весь проход – шести футов высотой, такой заросший, что непонятно было, где заканчивается его борода и начинаются волосы. А еще он был так одинок, что привкус этого одиночества витал в воздухе вокруг него. В городе все считали Гавейна туповатым, но, когда ему было двенадцать и его родители погибли в автокатастрофе, он оказался единственным, кто смог грамотно распорядиться семейным наделом.

И впоследствии, распродавая богатства Флориды их же владельцам, Гавейн, конечно, преступал черту, но таков американский путь к богатству.

Все семейные сбережения он потратил на строительство фабрики по производству минеральной воды. Очень скоро Гавейн заработал целое состояние, но так и не потратил ни копейки. Если бы ему припекло завести семью, он бы построил для жены большой дом в колониальном стиле, белый, с коринфскими колоннами. Он слышал, что жены любят такие колонны. Гавейн ждал, но супруга все не появлялась. Тогда сестра настояла, чтобы он перетащил весь их семейный скарб в ее новую квартиру, и теперь он стоял в ней, затаив дыхание, и смотрел на соблазнительную белокожую Антуанетту.

Ее можно простить за то, что в тот момент она не разглядела Гавейна как следует под спутавшимися волосами и грязной рабочей одеждой. Она лишь коротко улыбнулась ему и снова легла, подставив лицо солнцу. А вот Салли взглянула на них и поняла, как отлично все складывается!

– Гавейн, это Антуанетта, – представила она подругу. – Антуанетта, это мой брат. У него на счету несколько миллионов долларов.

Антуанетта тут же поднялась и проплыла к ним по комнате, на ходу поднимая свои солнцезащитные очки. Она подошла так близко к Гавейну, что он увидел свое отражение в ее расширившихся зрачках.

Свадьбу они сыграли очень скоро.

Подружки Антуанетты по шоу стояли на церковных ступенях в сверкающих платьях и бросали в молодоженов пригоршни сухого рыбьего корма. Гости-янки страдали от нестерпимой жары. Салли испекла торт, увенчанный марципановыми фигурками ее брата и Антуанетты. Сахарный Гавейн держал на весу сахарную Антуанетту, безвольную и нежную.

Великолепный закат и достойное адажио русалочьей карьеры.

В течение недели была заказана и доставлена мебель для дома, а бульдозеры выкопали яму для бассейна. Теперь, когда Антуанетта была полностью обеспечена, она уже не задумывалась о том, сколько тратит денег. Ей доставалось все самое лучшее, достойное ее. Антуанетта принимала новые условия жизни как должное и не ждала от своего брака любви, зато мягкость и честность Гавейна стали для нее сюрпризом. И тогда она очень быстро взяла его в оборот. Первым делом настояла на том, чтобы он сбрил все свои ужасные заросли, под которыми обнаружилось чувственное лицо и мягкая линия рта. В новых очках в роговой оправе, которые для него купила она, и сшитом на заказ костюме он выглядел эффектно и, можно даже сказать, соблазнительно.

И когда он в своем новом облике впервые обернулся к ней и улыбнулся, эта улыбка высекла искру, разжегшую пожар в душе Антуанетты. Последующие десять месяцев подхватили их ураганом, сердцем которого и стал ребенок.

МОЖНО БЫЛО НЕ СОМНЕВАТЬСЯ, что любящее трио сделает все, чтобы Лотто с самого раннего детства чувствовал себя особенным. Золотым мальчиком. Гавейн обрушил на него всю любовь, что так долго копилась у него в сердце. Этот малыш стал воплощением всех его надежд. Его самого всю жизнь считали тупым, но когда он держал на руках своего новорожденного сына, то чувствовал: этот малыш когда-нибудь станет гением. Салли, со своей стороны, взялась за прислугу. Она нанимала и тут же увольняла нянек только за то, что они были недостаточно хороши. Когда малыш только начал есть фрукты, Салли, словно птица, тщательно пережевывала бананы и авокадо, а затем вкладывала их своему птенчику в рот. Ну а Антуанетта, с тех самых пор как увидела ту самую улыбку, направила всю свою энергию на воспитание и развитие Лотто. Она громко включала Бетховена и выкрикивала разные музыкальные термины, вычитанные в музыкальных книгах. Выписывала журналы о колониальном стиле, греческой мифологии, лингвистике и читала сыну свои записи. Возможно, измазанный гороховой смесью малыш, сидя на высоком стульчике, и воспринял всего с дюжину ее блестящих идей, но кто знает, что из сказанного отложилось в его детской головке? Если он собирается стать великим человеком (а в этом Антуанетта не сомневалась), то именно она и должна положить начало его величию. И прямо сейчас.

Выдающаяся память Лотто проявилась, когда ему было два года. Тогда-то Антуанетта наконец успокоилась.

[На самом деле этот дар стал для него медвежьей услугой. Он, конечно, облегчил Лотто жизнь, но в то же время сделал его ужасно ленивым.]

Однажды вечером Салли прочитала ему на ночь детский стишок, а на утро он спустился в столовую, где завтракало все семейство, и выдал им этот стих наизусть.

Изумленный Гавейн принялся аплодировать, Салли промокала глаза занавеской, но Антуанетта лишь прохладно сказала «браво» и протянула чашку, чтобы ей подлили еще кофе, тщательно стараясь скрыть дрожь в руке.

Салли начала читать ему на ночь более длинные стихи, и наутро мальчик знал их назубок. С каждым новым успехом в нем росла уверенность, ощущение того, что он взбирается все выше и выше по невидимой лестнице. Когда по выходным на их плантацию съезжались местные лодочники со своими женами, Лотто частенько украдкой сбегал к ним и залезал под обеденный стол. Сидя там, в темноте, точно в пещере, он разглядывал выпуклые костяшки мужских ног, видневшиеся из-под их мокасин, и влажные пастельные раковины женских трусиков. А затем, к всеобщему восторгу, выпрыгивал и выкрикивал знаменитое киплинговское «Если». Но удовольствие от аплодисментов этих незнакомцев неизбежно лопалось как воздушный шарик, стоило Антуанетте приблизится к нему со своей отточенной улыбкой и вместо похвалы мягко приказать:

– Иди в постель, Ланселот.

Она давно заметила, что, если его хвалить, он перестает стараться. Пуритане знают цену признания.

ЛОТТО РОС в Центральной Флориде, среди диких птиц с длинными тощими ногами, в атмосфере влажной вони и бесконечного сбора фруктов. С того самого дня, как он научился ходить, каждое утро поводил с Антуанеттой, а по вечерам лазил по колючим зарослям, которые с бульканьем выбирались из земли каждую весну, или по болотам, кишащим аллигаторами, которые следили за Лотто из зарослей тростника.

Лотто был маленьким мужчиной, говорливым и солнечным. Антуанетта оставила его дома на целый год дольше положенного, и до первого класса он не знал других детей и так же, как и его мать, был слишком хорош для этого маленького городка. Дочери местных рабочих были угловатыми дикарками, и она, уж конечно, знала, куда они могут его завести.

Их домашняя прислуга была молчаливой и услужливой: если Лотто бросал на пол полотенце, кто-нибудь непременно его поднимал. Если он хотел перекусить в два часа ночи, еда появлялась перед ним, как по волшебству.

Казалось, все вокруг живут только для того, чтобы приносить ему удовольствие, и Лотто, не видя ничего другого, начал делать то же самое. Он расчесывал Антуанетте волосы, позволял Салли носить себя, даже когда они почти сравнялись в размерах, и тихонько сидел рядом с Гавейном в его офисе по вечерам, умиротворенный спокойным добродушием отца и тем, как время от времени тот позволял себе отпустить шутку. Эти короткие всплески юмора ослепляли мальчика, точно солнечные блики, ну а Гавейн был счастлив от одного только факта, что Лотто существует.

Однажды, когда Лотто было четыре года, Антуанетта забрала его ночью из кровати, принесла на кухню и поставила перед ним чашку, полную сухого какао-порошка. Он ел этот порошок ложкой, макая ее и облизываясь. Они сидели в кромешной темноте. Антуанетта уже целый год предпочитала дистанционной учебе телевизионное шоу какого-то проповедника, который выглядел как кусок пенопласта, из которого ребенок вырезал бюстик, а затем раскрасил акварелью. Жена проповедника очень жирно подводила глаза, а волосы укладывала в замысловатые прически, чему Антуанетта всячески старалась подражать. Она снова и снова посылала за их пропагандистскими кассетами, которые потом слушала в магнитофоне у бассейна, нацепив гигантские наушники. После она выписывала проповеднику огромные чеки, которые Салли потом тайком сжигала в раковине.

– Дорогой, – прошептала Антуанетта той ночью, обращаясь к четырехлетнему Лотто. – Мы должны спасти твою душу. Ты знаешь, что случится с неверующими, вроде твоего отца или тети, когда придет Судный День?

Ответа Антуанетте не требовалось. Она изо всех сил старалась пролить на Гавейна и Салли свет истины. Ей так хотелось разделить с ними райское блаженство, а они только смущенно улыбались в ответ на ее попытки и всячески уклонялись от разговора. С какой скорбью они с сыном будут смотреть на их вечные муки в аду, сидя на своих облачках!

Лотто она обязана была спасти.

Антуанетта зажгла спичку и принялась читать Откровение приглушенным, дрожащим голосом. Когда спичка догорела, она зажгла новую и продолжила чтение, а Лотто наблюдал за тем, как огонь пожирает тоненькие деревянные палочки. Когда он подбирался к материнским пальцам, мальчик чувствовал жар в своих собственных, как если бы это они могли сгореть.

[Мрак, звуки труб, морские чудовища, драконы, ангелы, всадники, многоглазые монстры – все это заполнило его фантазию на много лет вперед.]

Он смотрел, как двигаются красивые материнские губы, как ее взгляд то и дело куда-то проваливался.

Наутро он проснулся со странным чувством, что за ним следят и осуждают. Лотто проводил в церкви дни напролет, и каждый раз, когда в голову лезли дурные мысли, он старался спрятать их под невинной маской. Он научился притворяться даже наедине с самим собой.

ЕСЛИ БЫ ВСЕ ПРОДОЛЖАЛОСЬ В ТОМ ЖЕ ДУХЕ, Лотто стал бы обычным золотым ребенком с обычными детскими проблемами. Но пришел тот день, когда Гавейн взял на работе трехдневный отгул и неспешно прохаживался по газону перед домом. Его жена крепко спала у бассейна, ее рот был приоткрыт, а ладони развернуты к солнцу. Гавейн бережно прикрыл ее простыней, чтобы она не сгорела, и поцеловал пульсирующую венку у нее на запястье. На кухне Салли доставала из духовки печенье. Гавейн прошелся по дому, сорвал локву, посмаковал кислый фрукт, присел на водяной насос рядом с дикими маками и принялся глядеть вниз на глиняную дорогу, пока на ней наконец не показался его мальчик, его комарик на велосипеде. Это был последний день Лотто в седьмом классе. Лето расстилалось перед ним как широкая, неторопливая река, он мог бы сходить посмотреть перезапуск «Придурков из Хаззарда» и «Счастливых дней», которые пропустил из-за школы. Ну и конечно лягушачьи концерты на ночных озерах! Счастье освещало дорогу перед ребенком, точно яркий свет. Тот факт, что у него есть сын, всегда мотивировал и вдохновлял Гавейна, но сам Лотто, реальный, живой человечек, был чудом, настоящим и куда более чудесным, чем люди, родившие его. Мир вращался вокруг его сына, и это было прекрасно! И в ту минуту этот мир вдруг показался Гавейну пронизанным такой чистотой и ясностью, что теперь он мог, казалось бы, рассмотреть его до самых атомов…

Лотто увидел своего отца, дремлющего на старом насосе, остановился и слез с велосипеда. Как странно. Обычно Гавейн никогда не спал среди дня. Мальчик замер как вкопанный. Со стороны магнолии до него донесся стук дятла. По ноге мужчины взметнулась маленькая ящерица. Лотто бросил велосипед, подбежал к отцу, обхватил его лицо ладонями и громко выкрикнул его имя.

Когда он поднял голову, увидел свою мать. Эта женщина, которая в жизни никуда и ни за кем не бегала, бежала к ним, летела с криком, в белой раздувающейся простыне, точно птица, падающая с небес.

СЛОВНО ТЕМНАЯ ПРОПАСТЬ, мир раскрылся перед ним во всей своей пугающей правдоподобности. Лотто уже приходилось видеть однажды, как внезапно открывшийся в земле провал проглотил старый флигель их особняка. Теперь же провалы чудились ему повсюду. Он сбегал по песчаным тропкам между деревьями ореха-пекана и испытывал ужас, что вот сейчас земля под ним разверзнется и он кубарем полетит в темноту. Или что, наоборот, не разверзнется. Старые удовольствия потеряли для него смысл. Болотный аллигатор шестнадцати футов длиной, которого он раньше подкармливал замороженными курами из холодильника, теперь казался ему обыкновенной ящерицей, а фабрика – просто большой машиной. Во время похорон весь городок видел, как вдову тошнит в кусты азалии, а ее красивый сын похлопывает ее по спине. У него были те же высокие скулы и золотисто-рыжие волосы, что и у нее. Красота в сочетании с горем способна ранить любого прямо в сердце. И весь Хэмлин плакал. Но не из-за смерти Гавейна, а потому что сочувствовал вдове и ее мальчику.

Не только горе было причиной тошноты Антуанетты. Она снова была беременна. Врачи прописали ей полный покой. Месяцами городок следил за тем, как неизвестные посетители в черных костюмах и с портфелями в руках выходят из дорогих автомобилей возле их дома, и гадал, кого же она выберет?

Кто бы не захотел жениться на такой богатой и прелестной вдове?

Лотто чувствовал, что тонет. Он пытался саботировать учебу, но учителя привыкли к его успехам и тоже не сдавались. Пытался сидеть с матерью и слушать с ней религиозные передачи, сжимая ее потную ладонь, но Бог покинул его. Он помнил только основы христианства: мифы, жесткие моральные устои и маниакальное пуританство.

После таких посиделок Антуанетта всегда целовала его ладонь и отпускала, лежа в своей постели, спокойная, точно морская корова. Все ее эмоции теперь покоились под землей, и она смотрела на мир отрешенно. Она становилась все толще и толще, пока в конце концов не лопнула, как перезрелый грейпфрут, и не выронила зерно – малышку Рейчел.

Когда Рейчел просыпалась посреди ночи, Лотто всегда приходил к ней первым. Усаживался в кресло, укачивал и кормил смесью. В течение первого года его маленькая, вечно голодная сестренка, которую именно он обязан был кормить, стала центром его вселенной. Лицо Лотто к тому моменту затянуло коркой горячих, пульсирующих угрей, и теперь он уже не был прежним красавцем. Но это не имело значения. Девушки преодолевали отвращение и все равно целовали его, ведь он был богат. В мягких девичьих ртах, их виноградных жвачках и горячих языках, среди вечеринок поцелуев в парках и уборных терялся и таял весь тот ужас, что обрушился на него со смертью отца.

Лотто мчался домой по ночной Флориде и так быстро крутил педали велосипеда, словно пытался удрать от своей печали. Но она все равно всегда настигала его. Спустя один год и один день после смерти Гавейна четырнадцатилетний Лотто на рассвете спустился в столовую их дома. Он собирался набрать сваренных вкрутую яиц, чтобы съесть по пути в город, где его уже поджидала Трикси Дин. Ее родители уехали на уик-энд. В кармане у него лежала баночка WD-40, лубриканта, который, если верить парням из школы, был просто необходим в этом деле. Но тут из темноты до него внезапно донесся голос матери:

– Милый. У меня есть новости.

Лотто испугался, зажег свет и увидел ее, сидящую в дальнем конце стола, в черном костюме, с волосами, уложенными на манер огненной короны.

«Бедная ма, – подумал он тогда. – Такая распустившаяся. Такая толстая. Она до сих пор думала, что никто не знает о том, что она все еще принимает обезболивающие после рождения Рейчел».

Через несколько часов после этого разговора Лотто в одиночестве стоял на пляже и отчаянно смаргивал слезы. Оказывается, посетители с портфелями вовсе не были ее ухажерами, они были адвокатами! Всему конец. Прислуга уже разбежалась. Кто же теперь будет выполнять их работу? Плантация, его детство, фабрика, бассейн, Хэмлин, где его предки жили всегда, – все пропало. Даже призрак его отца.

Все, все продано…

Пляж Полумесяца был красивым местом, но их новый дом на сваях оказался маленьким и розовым, и на фоне дюны выглядел, как коробочка из бетонных блоков «Лего». Пеликаны парили на жарком соленом ветру над зарослями карликовых пальм. На этот пляж постоянно приезжали какие-то люди, и, хотя дюна и скрывала от глаз их грохочущие разбитые пикапы, в доме их все равно было слышно.

– Этот дом? – спрашивал ее Лотто. – Ты могла бы купить целую милю пляжа, ма! Почему мы должны жить в этой коробке?! Почему?

– Это экономно, – с мученической улыбкой отвечала ему мать. – К тому же не забывай про лишение права выкупа закладной. Эти деньги не мои, сынок, они все принадлежат тебе и твоей сестре. Я все передам тебе.

Но разве Лотто теперь было дело до денег? Он ненавидел их!

[Он всю жизнь старался не думать о них, предоставляя все тревоги другим и думая, что у него всего хватает.]

Деньги не заменят ему отца или его землю.

– Это предательство, – прошептал Лотто, всхлипывая от злости. Мать обхватила его лицо ладонями, стараясь не прикасаться к прыщам.

– Нет, милый, – сказала она с сияющей улыбкой. – Это свобода!

ЛОТТО НАДУЛСЯ.

Долгое время он в одиночестве сидел на пляже. Тыкал палкой мертвую медузу и пил сладкую воду из магазинчика на A1A. Затем ему захотелось тако[1], и он пошел туда, куда ходили на ланч все крутые парни из города, все эти хлыщи в рубашках для поло, хлопковых клетчатых шортах и мокасинах. Девчонки приходили в это кафе в одних лифчиках от купальников, а парни так и вовсе без рубашек, чтобы пощеголять мускулами, бронзовыми от солнца. Сам Лотто был уже шести футов росту, а в конце июля его четырнадцать превратились бы в пятнадцать.

[Он же был львом, это все объясняло.]

Однако он был все таким же угловатым, одни локти да колени, плюс этот вечный хохолок на затылке, да к тому же чертовы прыщи.

Растерянный, хлопающий ресницами и наполовину осиротевший Лотто Саттервайт. Когда он пришел туда, его долго передавали от компании к компании и утешали. Затем несколько девушек подошли к нему и попытались познакомиться, но он все еще был слишком подавлен, чтобы как следует ими заинтересоваться, и поэтому они ушли.

Лотто ел в полном одиночестве, сидя за столом для пикника. В какой-то момент он так перемазался кинзой, что сидящий напротив него азиат, гладковыбритый и причесанный, усмехнулся. Рядом с ним сидела девушка с пышной копной волос, подведенными глазами, красными губами, пирсингом в брови и фальшивым изумрудиком, сверкавшим в сережке в носу. Она уставилась на Лотто так пристально, что он почувствовал странное покалывание в ногах, а потом и сам не понял, как пришел к выводу, что она, должно быть, хороша в постели. Рядом с девушкой сидел невыразительный толстяк в очках, судя по всему ее близнец.

Азиата звали Майкл. Девушку с пристальным взглядом – Гвенни. Но самым важным оказался толстяк. Его звали Чолли.

В этот день в Тако-хижине оказался еще один Ланселот. Его все звали Лэнс. Тощий, бледный тип, которому явно не помешало бы есть больше овощей. Кем был этот чудик? Он нарочито неторопливо расхаживал по хижине в своей шапке набекрень и футболке, такой длинной, что она доставала до колен. Издавая губами звуки в стиле бит, он пошел в туалет, а когда вернулся, принес с собой жуткую вонь. Парень со спины дернул его за футболку, и на пол упал маленький кусок дерьма. Кто-то тут же закричал:

– Лэнс футболку обгадил!

Они прохаживались на его счет еще довольно долго, пока кто-то не вспомнил, что здесь есть еще один Ланселот, странный и, судя по всему, уязвимый новичок. Кто-то спросил Лотто:

– Эй, салага, мы, похоже, до смерти тебя напугали, а?

– Как твое полное имя, сир Лансепот?

Лотто сжался и почувствовал себя очень жалким. Отставив еду, он поплелся восвояси, но близнецы и Майкл поймали его у пальмы для парочек.

– Это настоящая поло? – спросил Чолли, пощупав рукав его рубашки. – Они стоят по восемьдесят баксов за штуку!

– Чолл, – одернула его Гвенни. – Опять эти твои потребительские штучки.

– Взял со скидкой, – сказал Лотто, пожав плечами, хотя на деле это было не так.

Целое мгновение они смотрели на него не отрываясь.

– А вот это уже интересно, – сказал Чолли.

– Да, он ничего, – сказал Майкл.

Они посмотрели на Гвенни. Она смотрела на Лотто, сузив глаза так, что они превратились в две накрашенные тушью щелки.

– Ладно, – вздохнула она наконец, – давайте его оставим.

Когда она улыбнулась, у нее на щеке появились ямочки. Все эти ребята были немного старше него и переводились уже в одиннадцатый.

И знали вещи, о которых он и понятия не имел.

Жизнь Лотто наполнилась песком, пивом и наркотиками. Однажды он даже стащил у матери обезболивающие таблетки, чтобы поделиться ими с новыми друзьями. Днем его тоска по отцу приглушалась, но по ночам он все еще просыпался в слезах. На день рождения Лотто получил открытку с карманными деньгами на неделю, что было довольно глупо для пятнадцатилетнего.

Лето закончилось, и начался учебный год. Девятый класс оказался сущей легкотней для человека с его памятью. А после школы Лотто всегда приходил на пляж и торчал там до глубокой ночи.

«Дунь», – говорили ему друзья, и он дул. «Курни», – добавляли они, и он курил. Так он мог на время забыться. Из троих новых друзей Гвенни оказалась самой интересной. В ней тоже чувствовался какой-то надлом, хотя никто и не говорил ему, какой. Гвенни переходила шумную трассу, а в супермаркете засовывала в рюкзак банки со взбитыми сливками. Она казалась дикой, хотя близнецы жили на ранчо, у них было двое родителей и к тому же Гвенни посещала курсы по подготовке к поступлению в университет. Целых три курса. Ей нравился Майкл, а Майклу нравилось класть ладонь ей на колено, когда никто не видел. А Лотто по ночам мечтал сорвать с нее одежду и заставить содрогаться от удовольствия. Однажды вечером он взял ее холодную ладонь в свою. Гвенни позволила ему подержаться за нее секунду, прежде чем он сжал ее пальцы и отпустил. Иногда Лотто представлял себя, Гвенни и Майкла птицами, парящими в высоте, словно со стороны наблюдал, как они описывают круги, сменяя один другого. И только Чолли, стоящий в стороне, насмехался, глядя на эти круги и изредка пытаясь втиснуться между ними.

– Знаешь, не уверен, что до тебя у меня были настоящие друзья, – сказал Чолли однажды, обращаясь к Лотто.

Они были в пассаже, играли в видеоигры, трепались на всякие философские темы, Чолли возился с кассетами, которые достались ему в Армии Спасения, а Лотто – с учебником за девятый класс, который мог бы с легкостью пролистать и тут же процитировать, особо не вникая в текст. Он поднял голову и увидел отражение Пак-Мэна на блестящем от жира лбу и подбородке Чолли. Мальчик поправил очки указательным пальцем и отвернулся. Лотто почувствовал прилив нежности.

– Ты мне тоже нравишься, – сказал он и внезапно понял, что это чистая правда.

Чолли, толстый, одинокий, с этим своим невинным стремлением разбогатеть, вдруг напомнил ему отца.

Такая разгульная жизнь была возможна для Лотто только в октябре. Через несколько месяцев все изменилось. Теперь у них был лишь вечер субботы. Они торчали на пляже с самого утра. Чолли, Гвенни и Майкл спали на красном покрывале. Сгоревшие на солнце, пропитавшиеся океанской солью, с закисшими ртами.

Морские ежи, пеликаны и морские чертики таскали по пляжу золотых рыбок в фут длиной.

Лотто наблюдал за пейзажем до тех пор, пока картинка не начинала напоминать ему ту, которую он как-то раз видел в книжке: красное море с каменной дорожкой, врывающейся в него, точно закрученный язычок колибри. Он подобрал чью-то потерянную лопатку и принялся копать песок. Кожа на руках была тугой, словно покрытой резиновым клеем, – ожоги были сильными, но мышцам все равно было приятно. Как же это прекрасно – иметь сильное тело. Море шипело и рокотало. Понемногу остальные тоже проснулись. Гвенни поднялась и поправила впившиеся плавки купальника. Господи, он бы вылизал ее всю, с ног до головы. Она взглянула на то, чем занимается Лотто, и сразу все поняла. Крутая девчонка с пирсингом, тюремными наколками, сделанными с помощью ее же ручек и иголок, и глазами, обведенными размазавшейся подводкой. Она опустилась на колени и погрузила руки в песок по самые локти. Чолли и Майкл стащили лопаты из трейлера пляжных полицейских. Майкл встряхнул бутылку энергетика, которую стащил у матери, и они слизнули таблетки, а затем продолжили копать, мерно работая челюстями. На дворе стоял ранний октябрь. Мрак все больше окутывал четырех проблемных подростков. Толстая луна выкатилась на небо и опи́сала воду белым светом. Майкл собрал хворост, какие-то коряги и развел небольшой костер. О засыпанных песком бутербродах все забыли.

Их руки покрылись волдырями и стерлись до крови, но им было наплевать. Спираль возводимой ими фигуры закручивалась, им нужно было больше места. Они перевернули спасательский стул, закопали его и как следует засыпали песком. Потом по очереди принялись громко гадать, что же Лотто хотел выразить этой скульптурой: это наутилус, побег папоротника, галактика? Дальше их понесло: силы природы, совершенная красота, эфемерность? Они все гадали, а Лотто стеснялся сказать, что это «Время». Когда он проснулся с пересохшим горлом, в нем появился странный порыв превратить абстракцию времени во что-то ясное, воплотить в жизнь свое неожиданное озарение: время – это спираль!

Все их усилия и сама эта работа были совершенно бесполезны, но Лотто это нравилось.

Океан подбирался все ближе. Сначала он облизал их ноги, а затем подобрался к спирали и принялся вылизывать ее стену. Вода смыла песок, и белый стул спасателя проступил в скульптуре, точно скелет. В этот момент между всеми присутствующими как будто что-то сломалось, и мелкие частицы вихрем устремились в будущее.

[Впоследствии этот памятный день еще не раз отразится в их дальнейшей жизни.]

НА СЛЕДУЮЩУЮ НОЧЬ ВСЕ КОНЧИЛОСЬ.

После строительства спирали Чолли, великий и прекрасный, спрыгнул со спасательского стула. На секунду его силуэт промелькнул на фоне полной луны, затем он шмякнулся на землю, и раздался тошнотворный хруст. Майкл повез его в больницу, оставив Гвенни и Лотто на темном пляже, продуваемом холодными осенними ветрами. Гвенни взяла его за руку. Лотто весь покрылся мурашками. Это был тот самый момент. Кажется, сегодня он потеряет девственность.

Они отправились на вечеринку в заброшенном доме у болота. Гвенни сидела на руле его велосипеда. На вечеринке они пили пиво, смотрели, как более взрослая тусовка водит какие-то дикие хороводы вокруг гигантского костра, а потом Гвенни затащила Лотто в сам дом.

Маленькие свечки на подоконниках, матрасы, блестящие руки, ноги и ягодицы.

[Желание! Старая история, возрождающаяся в юных телах.]

Гвенни открыла окно, и они выбрались на крышу веранды. Лотто не мог понять, плачет Гвенни или нет. Под глазами у нее залегли пугающие темные круги. Она потянулась к нему, и он, вспомнив вдруг, что не целовался ни с кем с момента переезда на пляж, почувствовал, как знакомое, горячее и влажное удовольствие пронзило его до мозга костей.

Вечеринка внизу была очень громкой.

Гвенни толкнула его на спину, прямо на просмоленную, засыпанную песком бумагу. Он снизу вверх посмотрел на ее чуть светящееся лицо. Она задрала юбку и отодвинула трусики в районе промежности. А Лотто, который всегда был готов к этому, даже когда просто думал о девчонках, видел отпечатки лапок кулика, похожие на женские трусики, или галлоны молока, напоминающие о женской груди, в этот момент оказался не готов, так внезапно оно на него обрушилось. Но это было неважно. Гвенни приняла его, даже несмотря на то, что была совершенно сухой. Лотто зажмурился и почему-то вспомнил о манго, разламывающихся папайя и красочных тарелках фруктов, истекающих соком. Под конец он издал громкий стон, и все его тело захлестнуло сладостью.

Гвенни взглянула на него сверху вниз, и ее искусанные губы тронула улыбка. Она прикрыла глаза и отстранилась, но чем дальше она оказывалась, тем больше Лотто старался приблизиться – как будто пытался поймать нимфу в зарослях. Он вспомнил свои старые порножурналы и резко перевернул ее, поставив перед собой на колени. Она уперлась ладонями в землю и рассмеялась, обернувшись через плечо. Лотто закрыл глаза, резко вошел в нее, и она выгнула спину, как кошка. Он запутал пальцы в ее волосах, когда вдруг увидел, что окно комнаты, из которой они выбрались, облизывает огонь. Начался пожар, но Лотто все равно не смог остановиться. Просто не смог. Оставалось надеяться, что дом продержится до тех пор, пока он кончит. Боже, кажется, он был создан для этого. Все вокруг трещало и горело, Гвенни вздрагивала под ним. Через несколько секунд он излился в нее и тут же заорал, что им нужно бежать, бежать, бежать!

Не успев заправить рубашку в штаны, Лотто подбежал к краю крыши и спрыгнул в заросли саговых пальм. Гвенни последовала за ним, и в прыжке ее юбка вздулась, как тюльпан. Кое-как они выбрались из кустов. Член Лотто на ходу вывалился из штанов, и собравшиеся внизу пожарники зааплодировали, едко хихикая.

– Неплохо, Ромео, – сказал один из них.

– Ланселот, – шепотом поправил его Лотто.

– Тогда я – Дон Жуан, – с издевкой отозвался полицейский, защелкивая наручники сначала на его руках, а затем – на руках Гвенни.

Путешествие на машине оказалось коротким.

Гвенни на него не смотрела, но он и так знал, что они больше не увидятся. Его засунули в камеру с какой-то отвратительной штукой вместо туалета в углу. Лотто выковыривал из лавки щепки, чтобы использовать их в качестве оружия, если придется драться. Мигающая под потолком лампочка ближе к рассвету все-таки взорвалась, и в него брызнуло дождем осколков.

Дома его встретили мрачная Салли и Рейчел, которая тут же примостилась у Лотто на руках, прижалась к его груди и принялась посасывать палец. Всего годик, а уже зажата в тиски тревог.

В тот день стало ясно: нужно оградить Лотто от этих преступников. Приняв это решение, Антуанетта громко захлопнула дверь, хрустнула большими пальцами и схватила телефонную трубку.

Деньги – лучшая смазка для любого колеса. Днем еще решались основные вопросы, а вечером Лотто уже поднимался по трапу в самолет. Перед тем как войти в салон, он оглянулся.

Салли держала Рейчел на руках, они обе всхлипывали. Антуанетта стояла подбоченившись, выражение ее лица было трудно разгадать. Лотто решил, что она злится.

[Но это было не так.]

Люк закрылся за Лотто, Мальчиком, Изгнанным за Грехи. Оглядываясь в прошлое, он не мог вспомнить сам полет на север – только собственный шок. Этим утром он проснулся в солнечной Флориде, а спать ляжет уже в холодном и мрачном Нью-Гэмпшире, в общаге, провонявшейся мужскими ногами, с голодной болью в паху.

За ужином в столовой ему в лоб прилетел кусок тыквенного пирога. Лотто поднял голову, пытаясь понять, кто именно из мальчиков сделал это. Кто-то кричал: «Бедная тыковка!» Кто-то: «Пирожок из Флориды!» Затем кто-то выкрикнул: «Мямля-пирожуй!» – и все разразились хохотом. Вот как они называли его. Его, мальчика, который всю жизнь парил в просоленной жаре с полным ощущением того, что он – владелец мира [и так оно и было], в тот момент больно шмякнули о землю, он вжал голову в плечи и покрылся холодным потом. Вот он кто, Мямля-пирожуй, деревенщина в глазах всех этих хлыщей из Нью-Йорка и Бостона. Его детская красота давно пропала, теперь он был долговязым, тощим и прыщавым южанином. Низшим существом. Состояние, которое однажды сделало его таким значимым, здесь уже не имело значения.

Каждый день Лотто просыпался до рассвета и, подрагивая, сидел в углу кровати, глядя, как в окне занимается свет. Сердце обреченно билось у него в груди. Потом неизменно следовала столовая с холодными блинчиками и полусырыми яйцами, а затем – поход по замерзшему двору к часовне. Он звонил домой каждое воскресенье в шесть вечера, но Салли была не очень расположена к разговорам, а Антуанетта почти никуда не выходила, и ей нечем было с ним поделиться, кроме впечатлений от просмотренных ТВ-шоу. Ну а Рейчел была еще слишком мала, чтобы разговаривать связно, так что его звонки обычно длились не дольше пяти минут. Глубокое темное море пролегло между ними. В Нью-Гэмпшире было холодно. Даже небо здесь нагоняло на него смертельную тоску.

Чтобы хоть немного растопить лед, сковавший его до мозга костей, Лотто дождался, пока в половине шестого откроется спортзал, и залез в горячее джакузи у бассейна. Он сидел в нем, представляя, что рядом с ним – его друзья и что они все славно покуривают на солнышке. Если бы здесь была Гвенни, они бы уже досконально проверили все знания, которыми он здесь овладел, даже апокриф!

Ему писал только Чолли, хотя по большей части от него приходила порнушка с забавными подписями.

Лотто сидел в ванной и думал о потолочных балках у себя над головой. Они висели на высоте не меньше пятидесяти футов. Думал о том, что один достаточно мощный нырок в мелком месте бассейна положил бы конец всему этому. Хотя лучше всего, конечно, залезть на верхушку обсерватории, соорудить петлю из школьного галстука и прыгнуть. А еще лучше угнать тележку уборщика и наесться порошка для чистки ванных комнат. Есть его и есть, до тех пор пока не запузырятся все внутренности.

Надо признать, в его фантазиях всегда присутствовал драматизм.

А дело было в том, что ему не разрешили приехать домой ни на День благодарения, ни на Рождество.

– Я что, до сих пор наказан? – спросил он, как только узнал об этом. Старался, чтобы голос звучал по-мужски ровно, но тот все же предательски дрогнул.

– Милый, – ответила ему Салли. – Это не наказание. Твоя мама желает тебе добра!

Добра? Здесь он был Мямлей-пирожуем, он даже ругаться толком не умел, чтобы хоть как-то постоять за себя и избавиться от этого дурацкого прозвища. От одиночества Лотто хотелось выть. Все парни здесь были спортсменами, и ему тоже пришлось вступить в команду по гребле. А точнее, его впихнули туда силой. Его ладони покрылись мозолями, внутри которых, точно жемчуг в раковинах, набухали волдыри.

ОДНАЖДЫ ЕГО ВЫЗВАЛ К СЕБЕ ДЕКАН. Видимо, прослышал, что у Ланселота проблемы. И дело было не в оценках, они у него были достаточно высокие, да и дурачком Лотто никогда не был. Быть может, он здесь несчастлив? Декановы брови напоминали Лотто гусениц, пожирающих яблоневые деревца по ночам. Он сказал, что да, он здесь несчастлив. Декан выразил сомнение. Как это может быть? Ведь Лотто был высоким, умным и богатым.

[А еще белым.]

Парни вроде него рождаются, чтобы быть лидерами! С чего бы ему быть несчастным? Декан посоветовал ученику собраться, взять себя в руки и купить какое-нибудь средство от прыщей, возможно, тогда Лотто смог бы с бо́льшим успехом подниматься вверх по социальной лестнице.

К слову, у него есть друг, который мог бы выписать для Лотто рецепт такого средства. Он полез искать записную книжку, и в его открытом ящике Лотто мельком заметил знакомый маслянистый блеск. Пистолет!

[Ночной сторож в их старом доме носил такой же в кожаном футляре.]

После этого разговора пистолет в столе декана стал единственным, о чем Лотто мог думать. Снова и снова он видел перед собой эту короткую вспышку света и чувствовал тяжесть оружия в своей руке.

НАСТУПИЛ ФЕВРАЛЬ.

Дверь класса по английскому открылась и вошел какой-то странный, похожий на жабу человечек в красном балахоне, с лицом, как у личинки, рыхлой кожей и редкими волосами. Настоящий красавчик, короче говоря. Сняв плащ, коротышка написал на доске: «Дентон Трэшер», а затем на секунду прикрыл глаза. Когда же он снова открыл их, его лицо исказила гримаса боли, а руки напряглись так, словно он схватил ими пудовую гирю.

– Войте, войте, войте, войте! – прошептал он. –

О, каменные люди!

Имей глаза и языки я вам под стать,

пустил бы я их в ход, да так,

что рухнули бы своды рая!

Ушла, ушла навеки, без возврата, знаю!

Неужто мертвой от живой не отличу?

Мертва она, мертва, как лед или земля.

Но дайте зеркала! Я поднесу к лицу.

И если гладь покроется туманом – жива![2]

В классе царила абсолютная тишина. Не прозвучало ни единого смешка, ничего. Мальчики застыли. И в этот миг на Лотто снизошло озарение. Вот же он – ответ на все его вопросы, вот то, что ему нужно! Прекрасная возможность забыть о том, кто ты есть на самом деле, и стать кем-то другим! Возможность заставить замолчать самый жуткий объект на свете – класс, полный мальчишек! Лотто жил в мутном, размытом мире с тех пор, как умер его отец, но в тот момент к нему вдруг снова вернулись краски!

А человек у доски тем временем глубоко вздохнул и снова стал самим собой.

– Ваш учитель заболел, – объявил он. – Не то плеврит, не то водянка. Я буду его заменять. Меня зовут Дентон Трэшер. Итак, молодые люди, скажите-ка мне, что вы сейчас проходите?

– «Убить пересмешника», – прошептал Арнольд Кэбот.

– Господи Исусе, – пробормотал Дентон Трэшер, а затем вдруг взял корзину для мусора и ураганом пронесся по рядам, сметая в нее все тетрадки. – И это они называют хорошим образованием! Такими темпами через двадцать лет мы все станет рабами у японцев. Никто не может по праву считаться человеком, пока не познает настоящего Мэтра. Но ничего, когда мы закончим, вы все станете настоящими фанатами Шекспира!

Он сел на край стола, потер ладони и скрестил руки на груди.

– Для начала, – сказал он, – кто может ответить мне, в чем состоит разница между комедией и трагедией?

– Торжественность против юмора, тяжесть против легкости? – ответил Франциско Родригез.

– Неправильно, – отрезал Дентон Трэшер. – Но на самом деле это был вопрос с подвохом. Разницы нет, оба эти понятия относительные. Любая история – это пейзаж, где трагедия может быть одновременно и комедией, и драмой. И наоборот. Все зависит от вашего отношения. Взгляните. – Он соорудил руками «экранчик» и поднес его к Желешке, грустному мальчику, который при его приближении тут же втянул голову в плечи. Дентон запнулся и поспешно перенес свой «экран» к Сэмюелю Харрису, веселому и популярному темнокожему парню, который к тому же был рулевым на лодке Лотто.

– Трагедия, – вынес свой вердикт Трэшер, и все расхохотались, а Сэмюель – громче всех. Его уверенность в себе была просто невероятна. Дентон Трэшер все носил и носил свой «экранчик» по классу, пока в него не попал Лотто. Его глаза встретились с влажными глазами мужчины.

– А тут комедия! – сказал тот.

Лотто рассмеялся, как и все остальные, но не потому, что его это задело и он надеялся это скрыть, а потому, что был искренне благодарен Дентону Трэшеру, ведь в тот день он распахнул перед ним двери театра.

Единственного места в этом мире, где Лотто мог бы жить.

ЕМУ ДОСТАЛАСЬ РОЛЬ ФАЛЬСТАФА в весенней постановке. Наверное, дело было в гриме, но тогда его собственное жалкое «я» каким-то образом полностью растворилось в его герое.

– Браво! – сказал Дентон Трэшер в другой раз, когда на одном из уроков Лотто прочитал монолог Отелло.

Лотто коротко улыбнулся в ответ на похвалу и вернулся на свое место.

На соревнованиях по гребле их команда побила университетскую – Лотто так старался грести в одном темпе с остальными, что его чуть не хватил удар.

Ему все еще было тоскливо, даже несмотря на то, что пришла весна, на деревьях треснули почки и на их ветви вернулись птицы. К тому же в апреле Салли позвонила ему и, всхлипывая, сообщила, что Лотто не может вернуться домой на летние каникулы.

– Все еще есть… угроза, – уклончиво пояснила она, и Лотто понял, что его старые друзья наверняка тусуются где-то неподалеку. Он представил себе, как Салли едет за рулем, случайно замечает их на шоссе и ее руки сами собой поворачивают руль в их сторону.

А ведь ему так хотелось подержать на руках сестренку. Она так быстро растет! Скоро и не вспомнит о Лотто. Еще хотелось попробовать еду Салли. Почувствовать запах материнских духов, послушать, как она слегка потусторонним голосом рассказывает ему о Моисее или Иове так, словно лично была знакома с ними обоими.

Лотто шепотом умолял Салли разрешить ему вернуться, уверяя, что и шагу не ступит за порог дома, и в конце концов она пообещала ему, что летом они приедут навестить его, а затем все вместе направятся в Бостон. Может, это и к лучшему. В воспоминаниях Лотто Флорида уже давно превратилась в один большой солнечный блик, проглотивший все его детство. И вот теперь он висел здесь на телефоне, без надежды, без друзей, всеми брошенный, доведенный до истерики от жалости к самому себе.

Окончательный план действий пришел ему в голову после того, как во время обеда все затеяли битву мятными пирожными. Когда стемнело, а цветы на ветках стали похожи на крылышки моли, Лотто вышел на улицу. Кабинет декана находился в здании школьной администрации. В кабинете стоял стол, а в столе был заветный ящик, внутри которого, Лотто знал, лежит пистолет.

Он представил, как утром декан откроет дверь и увидит повсюду жуткие брызги.

Как в ужасе отступит.

Как Салли и его мать тронутся от горя.

Отлично!

Лотто был бы совсем не против, чтобы они провели в слезах весь остаток жизни или вообще померли от горя! Единственное, что сдерживало его решимость, так это мысли о сестренке. Она ведь еще совсем крошка! Она и не поймет, что потеряла брата. И никогда не узнает, каково это – иметь брата.

Здание школьной администрации напоминало с улицы гигантскую темную глыбу – ни лучика света. Лотто подергал дверную ручку – дверь оказалась незапертой.

Удача была на его стороне.

[Или кто-то другой.]

Он не стал рисковать и включать свет, а принялся на ощупь пробираться вдоль стены. Вот доска объявлений, вот вешалка, снова доска объявлений, стена, дверь, угол.

Был ли конец у бескрайней черной пустоты этого гигантского холла? Он попытался вспомнить, как все это выглядит в дневном свете: двойная спираль лестницы на том конце, узкий мостик на втором этаже, по которому вечно снуют красивые белокожие мужчины. Антикварная лодка на стропилах. Днем окна в верхнем ряду смотрятся друг в дружку, заливая все светом.

Ночью вокруг были сплошные черные ямы.

Лотто закрыл глаза. Ну нет, он храбро пройдет этот путь до конца.

Он сделал один шаг, затем другой. Почувствовав под ногами ласковый шорох ковра и свободный трепет темноты за спиной, Лотто радостно прыгнул вперед, и его тут же что-то смачно ударило по лицу. Он рухнул на колени, царапнув ковер ногтями, и тут же получил еще один удар – по носу. Поднялся, но не успел ничего разглядеть, как вдруг последовал третий удар. Лотто упал навзничь, чувствуя, как что-то движется в темноте над ним. Он выбросил вверх руку и ухватился за какую-то ткань. А внутри нее… что это, дерево? Нет, не дерево, скорее пенопласт в металлическом футляре… или это пудинг с твердой коркой? Его рука скользнула ниже. А это что? Шнурки?

Ботинок?

Лотто почувствовал, как у него застучали зубы. Он на четвереньках отполз назад, словно со стороны слыша собственное жалобное поскуливание. Прополз вдоль стены, отчаянно пытаясь нащупать выключатель, а когда ему это наконец удалось и он зажег свет, увидел подвесную лодку, украшенную самой жуткой рождественской гирляндой, какую только можно себе представить.

Это был труп мальчика.

Его лицо посинело, язык вывалился, очки перекосились.

С носа победоносной «восьмерки» свисал бедный Желешка.

Он влез туда. Сделал петлю. Спрыгнул. Его рубашка до сих пор была в пятнах от мятных пирожных после сражения в столовой.

Из груди Лотто вырвался странный звук, а затем он подхватился и бросился наутек.

ПОСЛЕ ТОГО КАК СКОРАЯ И ПОЛИЦИЯ УЕХАЛИ, пришел декан и принес Лотто пончики и чашку какао. Его могучие брови ходили ходуном от мыслей о возможном судебном процессе, показательном самоубийстве ученика и неизбежной утечке в газеты. Декан отвел Лотто в кампус, но, когда фонари погасли, тот снова выбрался. Ну не мог он находиться сейчас рядом с остальными, с мальчиками, которые в эти самые минуты умудрялись спокойно спать и наслаждаться во сне сиськами и мечтами о будущей летней стажировке.

Когда колокола в часовне пробили три утра, Лотто опомнился и обнаружил себя сидящим на сцене в пустом актовом зале. Длинная череда сидений перед ним до сих пор хранила тепло человеческих тел. Он вынул самокрутку, ту самую, которую собирался выкурить, прежде чем сунуть дуло пистолета себе в рот. Теперь уже ничто не имело смысла. Внезапно справа раздался тихий свист, и Лотто обернулся. Дентон Трэшер, без очков, в поношенной клетчатой пижаме и с набором для бритья в руках, прошелся по сцене.

– Дентон?

Мужчина вгляделся в темноту, прижимая сумку к груди.

– Кто здесь? – спросил он.

– «Ответь мне: встань и покажись!»[3] – отозвался Лотто.

Дентон подпрыгнул.

– Ланселот! Ты меня ужасно напугал! – Он кашлянул и спросил: – Что это? Неужели я слышу богомерзкий запах травки?

Лотто молча протянул ему косяк.

– Что это вы здесь делаете… в пижаме?

– Это я хотел спросить, что ты здесь делаешь? – Он присел рядом и усмехнулся. – Или ты меня искал?

– Нет. Но вы же все равно пришли.

Когда курить было больше нечего, Дентон сказал:

– Пытаюсь экономить. Бреюсь в костюмерной. Боюсь, меня ждет бедная старость. Но это еще не самое страшное. По крайней мере, здесь нет клопов. И мне нравится слушать колокола.

Тут же, как по команде, колокола прогудели половину четвертого утра. Они засмеялись.

– Я сегодня видел, как парень покончил с собой, – сказал Лотто. – Повесился. Убил себя.

Дентон перестал улыбаться:

– О, бедный мальчик…

– Я и не знал его толком. Все звали его Желешка.

– Гарольд, – сказал Дентон. – Да. Я знал его. Я пытался поговорить с ним, но он был слишком подавлен. Вы, ребята, можете быть жестокими. Просто как дикари. Но не ты, Лотто. О тебе я так никогда не думал. Мне жаль, что именно тебе пришлось столкнуться со всем этим.

У Лотто в горле засел комок. Он попытался представить, как сам болтается в петле, и тут внезапно открывается дверь, и все заливает свет.

Лотто вдруг понял, что, даже если бы он поднялся по лестнице, влез в кабинет декана и достал из ящика тот тяжелый пистолет, что-то в нем все-таки воспротивилось бы в последний момент. Не так должна была закончиться его жизнь.

[Это правда. Тогда его время еще не настало.]

Дентон обнял Лотто и вытер его лицо краем своей пижамы так, что наружу показалась белая волосатая грудь. Лотто рыдал и раскачивался взад-вперед на краю сцены, чувствуя смесь запахов цветов гамамелиса, ополаскивателя для рта и пижамы, которую подолгу носили между стирками.

МАЛЫШ ЛАНСЕЛОТ плакал, уткнувшись лицом в его колени, и его плач медленно перерастал из обычного горя во что-то куда более серьезное. И это пугало Дентона.

На часах было четыре утра. Милый талантливый Ланселот! Дентон, конечно, отдавал должное его уникальности, но это было уже чересчур.

Да, возможно, его надломленный взгляд и внушает смутную надежду, но мальчику ведь от силы пятнадцать! Да и красота еще, вероятно, вернется к нему. Через десять лет он возмужает, его тело расцветет, и он обретет обаяние взрослого мужчины. Ведь даже сейчас, в таком юном возрасте он уже демонстрирует мастерство взрослого, настоящего актера. Но, увы, мир уже переполнен настоящими, взрослыми актерами!

Боже, колокола… Уже половина шестого. Голова разрывалась. Ему начало казаться, что они с этим мальчиком останутся здесь навсегда.

В конце концов, Дентон не мог больше выносить его горе. Он слишком слаб для всего этого!

[Горе – это удел сильных, тех, кто использует его как топливо для дальнейших свершений.]

И только одно могло остановить этот безудержный поток слез.

В отчаянии он оттолкнул от себя мальчика, быстро пошарил по его джинсам и вынул из ширинки бледный обвислый член. К счастью, тот быстро и довольно внушительно увеличился у него во рту, и это, хвала Господу, остановило рыдания.

О, сила и скорость юности!

Твердая плоть брызнула росой и обмякла, возвращаясь к своим прежним размерам.

Дентон Трэшер утер губы и отстранился.

Что же он натворил…

Мальчик смотрел на него, и его глаза застила тень.

– Я… я пойду спать, – прошептал он, вскочил и выбежал за дверь.

«Жаль», – подумал Дентон.

Это так драматично – побег в ночи.

Он будет скучать по этому месту. Ему бы хотелось увидеть, как Ланселот повзрослеет.

Трэшер встал и поклонился пустому залу.

– Господь с тобой, – молвил он и отправился в гримерную – паковать чемоданы.

В ЭТОТ ДЕНЬ Сэмюель Харрис, капитан школьной команды, как всегда встал очень рано. Случайно выглянув в окно, он увидел, как Мямля-пирожуй бежит по внутреннему двору и рыдает. Несмотря на то что тот прибыл еще в середине осеннего семестра, до сих пор оставался ужасно унылым и буквальном смысле сочился грустью. Сэмюель был рулевым Пирожуевой лодки, носился с ним и чуть ли не кормил его с ложечки. Хотя мальчишка был отщепенцем, Харрис очень за него переживал. Не парень, а шесть футов и сто пять фунтов заторможенности, да и щеки, как куски отбитого филе.

Ясно, что если его сейчас не остановить, то он точно себе навредит.

Когда Сэмюель услышал, как Лотто с грохотом взбежал по лестнице, тут же распахнул свою дверь и втащил парня к себе. Там он накормил бедолагу домашним овсяным печеньем, которое недавно прислала ему мама, и вытянул из него, что стряслось.

Боже правый, Желешка!

Лотто сказал, что, после того как полиция уехала, он несколько часов просидел в пустом театре, пытаясь успокоиться. Кажется, хотел сказать еще что-то, но передумал. Сэмюелю стало интересно. Он попытался представить, что сделал бы его отец-сенатор в этой ситуации. Нацепил на лицо суровую взрослую маску и похлопывал Лотто по плечу, пока тот не пришел в себя.

В этот момент их обоих захлестнуло странное чувство, будто они успели пробежать по мосту за секунду до того, как тот рухнул.

Весь следующий месяц Сэмюель наблюдал за тем, как Лотто бродит по кампусу, точно привидение, а когда учеба закончилась, он взял его в свой летний домик в Мейн.

В Мейне Лотто прекрасно проводил время в компании Сэма и его родителей: отца-сенатора и миниатюрной матери, дебютантки из высшего цветного сообщества Атланты. Он сплавлялся на лодках, посещал разные пикники и завел дружбу с Лизой Пулитцер и братьями Брук. Теперь его жизнь наполнилась вязаными свитерами, шампанским, тортами, остывающими на подоконнике, и лабрадорами-ретриверами. Мама Сэма купила ему специальное средство для ухода за лицом и хорошую одежду. Научила правильно есть, правильно сидеть, правильно стоять. Рядом с ними он все больше и больше становился тем, кем всегда должен был быть. Особенно ему повезло с сорокалетней кузиной Сэмюеля, которая однажды зажала его в углу в лодочном домике. Там, к своему большому удовольствию, Лотто понял, что темная кожа не менее сладкая, чем белая.

Когда они вернулись в школу к началу учебного года, Лотто так загорел, что можно было рассмотреть каждую оспинку на его лице. Его волосы стали светлее, а он сам – раскованнее. Он улыбался, шутил, учился тому, как лучше показать себя, причем не только на сцене. Он никогда не ругался, и за это его считали крутым. К Рождеству Лотто переплюнул по популярности даже Сэма, дьявольски уверенного в себе парня с блестящими карими глазами. Но сожалеть об этом было уже поздно. И впоследствии, даже много лет спустя, глядя на него, Сэм представлял себя Феей-Крестной, подарившей другу нормальную жизнь.

НЕЗАДОЛГО до Дня благодарения Лотто, возвращаясь в свою комнату после математики, столкнулся с Чолли. Тот болтался в коридоре возле его двери, нервный и дурно пахнущий.

Когда Лотто подошел, тот сказал всего одно слово:

– Гвенни, – а затем вдруг застонал и согнулся пополам.

Лотто втянул его в комнату, и там Чолли рассказал ему запутанную историю, из которой Лотто понял только одно: у Гвенни случилась передозировка.

Она умерла.

Но она не могла умереть, только не Гвенни, пульсирующая опасностью и самой жизнью!

И тем не менее это было так.

Чолли нашел ее, а затем сбежал к Лотто, потому что больше ему некуда было пойти. Бежевый линолеум вокруг них превратился в океан и снова и снова бился о ноги Лотто. Он сел.

Какой неожиданный поворот. Как же быстро все меняется.

Две минуты назад он был обычным мальчишкой, мечтающим о новой приставке «Нинтендо», единственной проблемой которого были асимптоты и синусы. А теперь он вдруг почувствовал в себе тяжесть.

Тяжесть взрослой жизни.

Позже, когда они немного успокоились и отправились в городок за пиццей, Лотто сказал, что с той ночи, когда случился пожар, он все хотел сказать Гвенни, что будет заботиться о ней. В тот момент он чувствовал себя храбрым.

Лотто разрешил Чолли спать в его кровати до конца семестра. Он сам мог спать и на полу.

[В течение всей последующей жизни, и в старшей школе, и даже в колледже, Чолли часто брал у него деньги на всякие развлечения. Он всегда все возвращал, но Лотто был только рад поделиться. Чолли посещал все занятия, какие мог, оценки не получал, но выучил более чем достаточно. Люди не жаловались на него, но не потому, что заботились о его чувствах, а потому что любили Лотто. Честно говоря, Лотто был единственным человеком, который мог Чолли выносить.]

Главное, что Лотто усвоил в жизни, так это то, что мир – крайне ненадежное место. Люди исчезают из него с поразительной частотой, словно сама Вселенная наказывает их за плохое поведение.

И если в самом деле можно умереть вот так, за один миг, значит, жить надо на полную катушку!

На заре как раз занималась Эпоха Женщин.

Поездки в город, потные рубашки поло, ночные клубы и дорожки кокаина на поверхности декоративных кофейных столиков. Групповой секс в ванных комнатах. Все в порядке, чувак, не парься, домовладельцу все равно наплевать.

– Может, тебе стоит вернуться домой этим летом? – снова и снова предлагала ему Антуанетта.

– О, так теперь я стал нужен вам? – ехидничал Лотто, перед тем как отказаться.

Рандеву с дочерью домовладельца на поле для лакросса. Засосы. И снова Мейн, и уже сорокаоднолетняя кузина отдалась ему в дешевом мотеле. Соседская девчонка в гамаке, туристка, плавающая вокруг их парусника ночью. Сэму оставалось только закатывать глаза от зависти. Огромные деньги, выдаваемые на содержание, позволили Лотто купить себе «вольво». К сентябрю он вырос еще на три дюйма, и теперь его рост составлял шесть футов шесть дюймов. К слову, такой же, как у Отелло в одноименной пьесе. Его Дездемоной стала семнадцатилетняя девушка из города, гладенькая, как ребенок.

Весна, лето в Мейне, осень, первое место на «Голове Чарльза»[4]. День благодарения он провел в нью-йоркском доме Сэма, а на Рождество Салли повезла его и Рейчел в Монреаль.

– Без ма? – спросил Лотто, стараясь не показывать, как сильно уязвлен.

Салли покраснела.

– Она… стесняется того, как теперь выглядит, – мягко сказала она. – Она растолстела и превратилась в затворницу. Вообще не выходит из дома.

Лотто был одним из первых, кого приняли в колледж, а именно – в колледж Вассар. Он был так уверен в себе, что даже не подумал подать документы куда-нибудь еще. Этот колледж утирал нос всем остальным – прекрасный вариант для Лотто. Он отпраздновал свое зачисление в надувном бассейне с пятнадцатилетней сестрой Сэма, приехавшей на выходные.

Сэмюелю он об этом не сказал.

Правда, потом вспомнил, что тот тоже едет с ним в Вассар, и остро почувствовал себя идиотом. Сэма приняли повсюду, но он бы скорее умер, чем отказался от веселья в компании Лотто! На их церемонии присутствовали только тощая Салли и Рейчел. Мама снова не приехала. Чтобы хоть как-то разбавить печаль от этого факта, Лотто пытался представить свою мать русалкой, которой она была когда-то, а не огромной женщиной, проглотившей ту бедную русалку.

Когда он снова приехал в Мейн, уже сорокатрехлетняя кузина, увы, была в Швейцарии. Сестра Сэма щеголяла в оранжевом бикини, и возле нее, к счастью, крутился какой-то парень с шапкой кудрявых волос. Этим летом у Лотто была только одна девушка, какая-то язвительная балерина. Что она вытворяла своими ногами! Затем игры в крикет. Фейерверки. Вечеринки на пляже. Прогулки под парусом. А потом наступила последняя неделя лета, они сидели в ресторане вместе с родителями Сэма и ужинали лобстерами, а к столу был привязан очередной щенок лабрадора.

– Наши мальчики так быстро растут, – вздохнула мама Сэма.

«Мальчики», которые уже года четыре считали себя совершенно взрослыми, решили пощадить ее чувства и никак не отреагировали на это заявление.

Они проделали долгий путь из душного школьного общежития в университетскую страну чудес, обитель общих ванных комнат, намыленных сисек и столовых, где девушки вылизывают домашнее мороженое.

В течение первых двух месяцев Лотто прозвали Мастером над Шлюшками. Шлюхмейстером. Не то, чтобы у Лотто не было особых предпочтений. Просто он считал привлекательными абсолютно всех женщин. Ягодные мочки ушей, нежно-золотистые завитки волос – такие мелочи затмевали в его глазах все остальное. Лотто представлял себя своеобразным антисвященником, продавшим душу богу секса. Он хотел бы умереть в обличии древнегреческого сатира, в жилище, полном сладкоголосых нежных нимф, готовых затанцевать его до смерти. Что если его величайший дар – тот, который он использует в постели?

[Заблуждение! У высоких мужчин конечности такие длинные, что сердцу тяжело быстро перекачивать кровь. Лотто просто умел очаровывать людей и заставлять их верить, что он намного лучше, чем есть на самом деле.]

Парад девушек, проходящий через его спальню, первое время вызывал шок у его соседей. Сначала была неряшливая глава женского учебного кружка с пирсингом в сосках. Потом девчонка из города в застиранных, дырявых джинсах.

За ней – староста факультета нейробиологии, чопорная, в очках, но, как оказалось, неплохая наездница.

Соседи Лотто с интересом наблюдали за потоком девушек, сидя в общей комнате, и, когда Лотто закрывался у себя в компании с очередной девчонкой, извлекали всеми любимую тетрадь и в нее заносили новые, изобретаемые ими же определения его подружек.

«Австралиаонопитек» – кудрявая австралийка, известная джазовая скрипачка.

«Бабенция stridentica» – панкерша неопределенного пола, которую Лотто подобрал где-то в городе.

«Сирена ungulatica» – выпускница-отличница с нежным личиком и трехсотфунтовым телом.

Девушки не знали об этой тетради, а парни и не думали, что поступают довольно жестоко. Однако, когда эта тетрадь попалась Лотто на глаза, он пришел в ярость, долго орал и называл их всех женоненавистниками. Они только пожимали плечами. Девицы, которых Лотто удавалось затащить в постель, заслуживали эти насмешки, а Лотто вел себя как обычный парень. Не они придумали эти правила.

К слову о правилах. Лотто никогда не приводил к себе мужчин. Им удалось избежать тетради. Эти призраки голодного желания появлялись и исчезали в его постели, но всегда оставались незамеченными…

В ПОСЛЕДНИЙ ВЕЧЕР В КОЛЛЕДЖЕ они ставили «Гамлета». Зрители, пришедшие после удара колокола, промокли до нитки. Тучи, давившие на долину весь день, наконец разошлись.

Офелия играла обнаженной, и ее умопомрачительные сиськи, пронизанные прожилками голубых вен, напоминали Лотто круги сыра «Стилтон». Сам Лотто был Гамлетом. Или это Гамлет был Лотто. Он срывал овации во время каждого своего выступления. И сейчас он стоял с черными крыльями на спине, затем склонил голову и сделал глубокий вдох. Кто-то всхлипывал, кто-то прикурил сигарету. Из амбара, утонувшего в сумерках, доносились шорохи. Шепот.

Да, я получил место в банке…

Она стояла на балконе и зло передразнивала его икоту, в то время как ее руки призывно влекли его войти…

О, сломай ногу. Сломай обе!

Звенящая тишина, а затем занавес взлетел и ночной сторож вышел на сцену, громко бряцая доспехами.

– Кто здесь?

Лотто почувствовал, как у него внутри переключился невидимый тумблер и реальная жизнь тут же отлетела куда-то далеко-далеко.

Облегчение.

Шероховатая оболочка Лотто упала на землю, и крылатый Гамлет вырвался на волю.

В те минуты, когда он, пропотевший до нитки в жарком камзоле, кланялся аплодирующей публике на финальном выходе, чувствовал себя на своем месте. В переднем ряду стоял профессор Маргэтроуд, зажатый между своим любовником и любовником своего любовника, и выкрикивал старческим голосом:

– Браво, браво!

Лотто покинул сцену с охапками цветов. Девушки, с которыми он уже успел переспать, одна за другой хватали его и обнимали, их липкая помада перепачкала его рот. Бриджит с лицом спаниеля стиснула его в объятиях, напоминающих гигантский капкан. Бог ты мой, сколько же раз они с ней перепихнулись, один, два?

[Восемь.]

Он слышал, что бедняжка уже вовсю считает себя его девушкой.

– Увидимся на вечеринке, Бридж, – сказал он, выпутавшись из ее рук.

Зрителей закрыла от него завеса дождя.

Откуда ни возьмись появилась Офелия и стиснула его руку.

Увидеться позже? В принципе, ему понравилась та парочка мимолетных встреч в надувном бассейне в перерыве между репетициями. «Да, конечно, мы могли бы увидеться позже», – промурлыкал он ей на ухо, и она ушла. Лотто разглядывал ее сногсшибательную фигурку.

Он закрылся в душевой кабинке. Здание опустело, двери давно заперли. Когда Лотто шел в душ, в гримерных уже подметали и всюду было темно.

Лотто смывал грим и разглядывал себя в тусклом свете ламп. Он смыл основу, которая на время разгладила его изрытую оспинами кожу, но подводку для век пока оставил, любуясь тем, как она подчеркивает и освежает голубизну его глаз. Приятно было чувствовать, что, кроме него, в этом священном месте больше никого не осталось. Вообще-то он терпеть не мог оставаться в одиночестве. Но сегодняшняя ночь была последним аккордом его юности, и он внезапно вспомнил все то, что было раньше: тающую в клубах дыма Флориду, боль по отцу, безоглядную веру матери в его успех, внимательные глаза Бога, великолепные тела, среди которых он время от времени забывался. Лотто закрыл глаза, и воспоминания накрыли его волнами.

С горящим сердцем он бежал под ночным дождем на вечеринку своей труппы, такую шумную, что ее было слышно за милю. Едва он вошел, раздались аплодисменты, а затем кто-то сунул ему в руку пиво.

Пару минут или целую вечность спустя он уже стоял на подоконнике. Мир снаружи полыхал вспышками молний, деревья обратились в пучки нейронов. Кампус тлел, оседая пеплом. Вечеринка бурлила у его ног водоворотом кричащих девяностых: оголенными боками, сверкающими в пупках сережками, лихо сдвинутыми на лоб кепками, зубами, обагренными темнотой, губами, густо обведенными коричневой помадой и карандашом, проколотыми хрящами ушей, тяжелыми кожаными ботинками, раздутыми трусами-боксерами, глухими ударами, скрипом, солью и перцем, зеленой гелевой перхотью, полосками дезодоранта и сверкающими от румян скулами.

Каким-то образом на голове Лотто оказался кувшин с водой, и кто-то закричал:

– Все склонитесь перед Водяным Князьком!

А вот это уже плохо. Друзья выяснили, откуда у него деньги. А он ведь скрывал это, водил подержанный «вольво», черт побери! В голову Лотто внезапно пришла мысль, что без рубашки он будет смотреться куда эффектнее, ведь ему есть, чем сверкнуть, и та часть его достоинства, которую отнял у него дурацкий кувшин с водой, была с лихвой вознаграждена этим примитивным, но действенным ходом.

Он выкатил грудь, в руке у него каким-то образом оказалась бутылка джина, и под оглушительное скандирование «Лотто! Лотто! Лотто!» он поднес ее к губам и сделал такой мощный глоток, что к утру тот наверняка превратится в пылающий гвоздь у него в мозгу, а мысли обратит в невыносимо тяжелые глыбы.

– МИР РУШИТСЯ К ЧЕРТЯМ! – заорал он. – ТАК ПОЧЕМУ БЫ НЕ ПОТРАХАТЬСЯ?!

Толпа одобрительно взревела в ответ. Лотто вскинул обе руки.

[Эпичный взгляд вверх, на лестницу.]

И в этот самый миг там появилась она.

Сначала он увидел только ее силуэт на фоне беснующейся толпы и свет, образующий яркий нимб вокруг мокрых волос.

А затем она повернула голову, и свет преломился. Высокие скулы, пухлые губы. Небольшие глаза.

Очевидно, она только что пришла – дождевая вода все еще капала с нее на пол. Ее великолепие, царящее над этой тупой музыкой и бессмысленными танцами, – вот первое, что бросилось Лотто в глаза, первое, что ему так понравилось.

Он точно видел ее раньше. Конечно, он знал, кто она такая. Матильда-как-ее-там. Ее красота отбрасывала солнечные зайчики на стены кампуса, а вещи, к которым она прикасалась, светились в темноте. Она была так возвышена – и над Лотто, и над каждым студентом в университете, что казалась нереальным, мифическим существом. Одинокая. Холодная. На выходные она всегда уезжала в город, работала моделью и носила модные тряпки. А еще никогда не ходила на вечеринки. Прекрасная богиня, сошедшая с вершины Олимпа.

Ах да, Йодер. Матильда Йодер. Крепкий орешек. Но сегодня Лотто был царем здешней горы и больше не боялся ее.

Сегодня она будет принадлежать ему.

Трескучий раскат грома раздался где-то снаружи, а может быть, и в груди самого Лотто. Он нырнул в бурлящее море из тел. Случайно ударил Сэма коленом в глаз, толкнул на пол какую– то мелкую девчонку. Вынырнув из толпы, он остановился прямо перед Матильдой. Она была шести футов росту, в очаровательных кружевных носочках и на каблуках, но ее глаза все равно были где-то на уровне его губ. Когда он подошел, она окинула его холодным взглядом.

Она, может, и не показывала никому свой смех, но он уже любил его.

Лотто остро почувствовал всю драматичность момента, то, как много людей наблюдают за ними, и то, как классно они смотрятся вместе. В эту секунду он как будто родился заново. Прошлое исчезло.

Лотто бухнулся перед Матильдой на колени, схватил ее за руки, прижал их к своей груди и заорал:

– ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ!

Она откинула голову и рассмеялась, продемонстрировав гибкую шею. А потом сказала что-то, правда, ее голос утонул в царящем вокруг шуме. Но Лотто все равно прочитал по ее губам. Этим прекрасным, восхитительным, великолепным губам.

Она сказала «да».

Позже Лотто сто раз рассказывал эту историю, и каждый раз облачал ее в полумрак и флер любви, мгновенно вспыхнувшей между ними в тот момент. И на протяжении многих лет их новые друзья улыбались, слушая эту историю. Наверное, в душе они все были романтиками. Матильда же в эти минуты обычно сидела за столом напротив мужа, и ее лицо было непроницаемо.

Лотто был уверен, что она сказала ему «конечно».

Да.

Конечно.

Потому что когда она дверь закрывается, всегда открывается другая.

Лучшая.

3

ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ.

Например, если смотреть на наш мир из космоса, то человечество выглядит как одна сплошная абстракция, а Земля – как мерно вращающаяся искорка. Города – это узелки света, приблизьтесь – и они рассыплются на бусинки зданий. С рассветом в их окнах можно будет различить спящие тела, совершенно одинаковые на первый взгляд. Но, если присмотреться внимательнее, можно рассмотреть дырочки ноздрей, зубы, прилипшие во сне к пересохшей нижней губе. Бумажные складочки подмышек.

Лотто добавил в кофе сливки и разбудил жену.

Из магнитофона лилась неторопливая песня. Яичница была готова, посуда вымыта, полы тоже. К вечеру все было готово и начищено до блеска, а пиво, мороженое и закуска терпеливо ожидали прихода гостей.

– Пока никого нет, может, мы могли бы… – прошептал Лотто Матильде на ухо.

Он собрал ее волосы на затылке и поцеловал выступающий позвонок. Вся эта шея принадлежала ему. Это была шея жены, которая тоже принадлежала ему и светилась в его руках. Как же это удивительно, что любовь разворачивается в человеке так стремительно и мощно, так быстро проникает во все, что его окружает. Они с Матильдой жили вместе уже пять недель. Вначале даже не занимались сексом – Матильда, как оказалось, была той еще кокеткой и любила дразнить. Затем наступили выходные, они отправились в путешествие с ночевкой, и между ними наконец-то случился тот самый, пьянящий первый раз. Справляя нужду на следующее утро, Лотто увидел, что его член сверху донизу покрыт кровью, и догадался, что Матильда отказывалась с ним спать, просто потому что была девственницей.

В тот момент она предстала перед ним в новом свете. Ее ледяная маска упала, обнажив мокрые красные щечки, и она в один миг превратилась для него в самое чистое существо, какое он только знал. А ведь он сам был тем, кто уже давным-давно потерял все доступные человеку виды непорочности.

Лотто не сомневался, что, как только они получат дипломы и сбегут в город, наконец, заживут счастливо. И они действительно были счастливы, хотя и оставались, по сути, чужими людьми. Вчера, например, он выяснил, что у нее аллергия на суши. Утром он говорил с Салли по телефону, а Матильда в полотенце вышла из душа, и в этот момент Лотто вдруг с пронзительной ясностью понял, что у Матильды действительно нет своей семьи. То немногое, что она рассказала ему о своем детстве, было ужасно мрачным. Он буквально видел все это: бедный район, побитый трейлер, злобный (хотя она подразумевала кое-что похуже, чем просто злобный) дядя. Самым ярким ее воспоминанием о детстве был вечно работающий телевизор. Затем окончание школы, стипендия и модельное агентство – запасной аэродром.

Именно истории о прошлом и помогали им срастись.

Матильда рассказала, как в детстве, живя в глуши и будучи страшно одинокой, позволила пиявке жить на внутренней стороне своего бедра целую неделю. Как, благодаря какому-то чудовищу, которое встретила однажды в поезде, смогла стать моделью.

Ей, должно быть, понадобилось недюжинное усилие, чтобы перевернуть эту мрачную и тяжелую страницу жизни и оставить прошлое позади. Теперь у нее был только Лотто. Ему нравилось думать, что он стал для нее всем, и поэтому он не просил у нее больше, чем она могла бы сама предложить…

А на улице тем временем исходил жарким паром нью– йоркский июньский день. Вечеринка должна была вот-вот начаться, и вскоре толпы университетских приятелей вломятся в их пропитанный летом дом и станут поздравлять их с новосельем. Но ведь пока они были одни?..

– Уже шесть, – сказала Матильда в ответ на его предложение. – А мы пригласили всех на пять-тридцать, не успеем.

Но Лотто уже не слушал ее. Он запустил обе руки под ее павлинью юбку, под резинку влажных хлопковых трусиков. Они были женаты. Он имел на это полное право. Она выгнула спину, упираясь ладонями в высокое дешевое зеркало, которое, в компании с матрасом и пирамидой чемоданов, где они хранили все свои вещи, и составляло нехитрую обстановку их спальни. Полоска света, падающая из щели в оконной раме, плавала по блестящему сосновому полу.

Лотто стащил ее трусики до колен и пробормотал:

– Мы быстро.

На этом дискуссия была окончена.

Он видел в отражении, как она закрыла глаза, как кровь прилила к ее щекам, губам и шее.

Ее влажные ноги подрагивали. Лотто пьянило все это. Эта квартирка в Вест-Виллидж, великолепный садик, за которым ухаживала старая английская ведьма, живущая наверху, чьи гигантские колготки в этот самый момент покоились на подоконнике среди тигровых лилий. Хоть их квартирка располагалась на нулевом этаже и в ней была всего одна спальня, зато она шла по фиксированной арендной плате.

Из окошка на кухне и в ванной были видны ноги пешеходов, их лодыжки и татуировки на щиколотках. Здесь, под крепкой прослойкой из земли и бетона, они были надежно защищены от всякого рода бедствий вроде ураганов и бомб.

Впервые после стольких лет холостяцтва и бродяжничества Лотто буквально чувствовал, как корнями врастает и в этот дом, и в эту жену, девушку, которая всегда была для него запретным плодом, девушку с грустными кошачьими глазами, веснушками и долговязым телом. Какие все-таки ужасные вещи наговорила ему мать, когда он позвонил ей, чтобы сообщить, что женился. Кошмарные вещи. Настолько ужасные, что он тут же забыл половину.

Наступили времена, когда большой город раскрывался перед человеком, точно меню в ресторане. Ранние девяностые искрились на улицах голыми женскими телами в расшитой серебром одежде, сверкали пудрой на их острых скулах. Все, с чем ты сталкивался, предлагало тебе заняться сексом или разбогатеть, а в лучшем случае – и то и другое.

И Лотто хотел всего.

Хотел всю любовь на земле и все деньги.

Он был Ланселотом Саттервайтом, и солнце пылало у него в груди.

В эти секунды наслаждения все это сплелось в нем воедино и отразилось на его лице в зеркале напротив, позади раскрасневшейся, тяжело дышащей Матильды.

Его жена выглядела, как пойманный кролик.

Удовольствие пронзило ее тело. Руки обмякли, с лица сбежали все краски, и она ударилась о зеркало. Раздался треск и звон – паутина из трещин покрыла их совместное отражение.

Дверной звонок издал долгую, неторопливую трель.

– Минуту! – заорал Лотто.

Снаружи Чолли примостил на веранде здоровенную медную статую Будды, которую откопал в мусорке по пути сюда, и сказал:

– Ставлю сто баксов, что они там трахаются.

– Ты свинья, – фыркнула Даника.

После вручения дипломов она здорово похудела. От нее остались кожа да кости.

Она хотела сразу, как только откроется дверь (если это, черт побери, вообще когда-нибудь случится), предупредить Лотто и Матильду, что они с Чолли пришли сюда не вместе, а столкнулись по дороге и что она даже помереть с этим противным троллем в одном месте не захотела бы!

Его очки были перемотаны скотчем на переносице, а изо рта то и дело вырывалось противное воронье карканье. Она возненавидела его, когда они учились еще в колледже и Чолли приезжал навестить Лотто. Эти визиты растягивались на целые месяцы. Чолли жил с ними, и все считали его студентом Вассара, хотя это было далеко не так, он едва ли закончил старшую школу и был просто старым другом Лотто.

Теперь она ненавидела его еще больше. Жирный позер.

– Ты воняешь мусоркой, – сообщила она ему.

– И в помойке можно найти жемчуг, – сказал он, и в подтверждение своих слов победно приподнял тяжелого пузатого Будду. – На их месте я бы поимел эту штуку. Матильда странная, но я бы вдул и ей. А Лотто так вообще знатный трахальщик. Настоящий эксперт в этом деле.

– Точно. Он та еще шлюшка, – сказала Даника.

– И ему все прощают за красивые глаза. Но, знаешь, если бы он действительно был красавчиком, его бы никто так не хотел. Просто он знает, как посмотреть на девчонку, чтобы через пять минут ее уже захотелось поскорее скинуть трусы. И еще один немаловажный факт – он парень. Если бы он был девчонкой и так же вертел хвостом, то от него бы уже все воротили нос. А парень может трахнуть целый миллион девчонок, и все будут думать, что он ведет себя, как нормальный мужик.

Даника несколько раз подряд позвонила в дверь и понизила голос:

– Неважно. Я даю этому браку год. Ну серьезно, кто женится в двадцать два? Может, шахтеры или фермеры, но мы же другие. Месяцев восемь он будет держать Перепуганную Мисс взаперти в спальне, а между делом трахать престарелых режиссерш ради роли короля Лира, да и вообще трахать все, что движется. И в конце концов Матильда быстренько с ним разведется, а потом выйдет замуж за какого-нибудь трансильванского принца.

Они засмеялись.

Даника снова поднесла руку к звонку и прозвонила на азбуке Морзе «S.O.S.».

– Окей, я готов с тобой поспорить, – сказал Чолли. – Лотто не будет ей изменять. Я знаю его с четырнадцати лет. Он редкая задница, но зато честная.

– Миллион баксов, – выпалила Даника.

Чолли молча поставил Будду на землю, и они пожали руки.

Дверь скрипнула, и на пороге возник откровенно сытый и довольный Лотто с капельками пота на лбу. Позади него, в пустой гостиной голубой бабочкой мелькнула Матильда. Хлопнула дверь в ванную. Даника с трудом удержалась от того, чтобы не лизнуть Лотто в щеку, когда они обменялись приветственным поцелуем. Боже, какой же он соленый и сладкий, как свежеиспеченный кренделек. Лотто всегда был ее маленькой слабостью.

– Сотни и тысячи приветствий. Я не плачу, не смеюсь, нетяжел, не легок[5]. Проходите, – сказал Лотто.

Ох, как же мало у них было вещей! Книжные полки из шлакоблоков и фанеры, диван из университетской общей комнаты, покосившийся стол и садовая мебель. Но, несмотря на все это, счастье буквально витало в воздухе. В Данике шевельнулась ревность.

– По-спартански, – оценил их новую обстановку Чолли и примостил Будду на каминной полке. Теперь тот возвышался над всей комнатой. Чолли почесал статуе животик и направился на кухню, где стоял свадебный подарок молодоженов – купальня для птиц. Он набрал полные ладони средства для мытья посуды и умылся прямо в купальне, смывая вонь мусорки. Оттуда же он наблюдал, как дом начал постепенно заполняться всеми этими позерами, лжецами и жизнерадостными типчиками в пиджачках с гербами, с которыми он вынужден был сталкиваться с тех пор, как Лотто был изгнан в ту лодочную школу, а затем и в университет.

Лотто был единственным, кто не отвернулся от Чолли, когда тот потерял все. А Сэмюель всегда только делал вид, что он лучший друг Лотто. Что за бред! Но как бы Чолли ни старался его задеть, Сэм всегда оставался спокоен. Конечно, на такого червяка не стоит и реагировать. А Лотто… он был выше всех, как солнце, проливающее на землю теплые веселые лучи. Окружающие смотрели на него, чуть-чуть прищурившись, словно ослепленные его улыбкой. Сегодня все принесли что-то с собой: комнатные цветы в горшках, пиво, книги, бутылки вина. Мелкие снобы, безуспешно копирующие своих родителей. В двадцать у них у всех уже были коттеджи за городом, дети с идиотскими книжными именами, уроки тенниса, уродливые машины и интрижки со стажерами. Они все напоминали какой-то один сплошной ураган вседозволенности, шумный, разрушительный водоворот.

Пустышки.

В тот момент двадцатилетний Чолли дал себе обещание, что когда-нибудь они все будут у его ног.

А пока что он фыркал и молча умирал от зависти.

Матильда остановилась у холодильника и мрачно посмотрела на лужу у ног Чолли и мокрые пятна, покрывающие его шорты цветы хаки. У нее самой на груди пылали малиновые засосы.

– Привет, Кислая Киска, – сказал Чолли.

– Привет, Кислый Хрен, – парировала Матильда.

– Боже, и этими губами ты потом целуешь моего лучшего друга? – возмутился Чолли, но Матильда ничего не ответила, открыла холодильник и достала банку ореховой пасты и два пива. Одно протянула ему.

Он слышал розмариновый аромат ее белокурых волос, сладкий запах белого мыла, а среди всего этого – безошибочно угадываемую нотку секса.

Вот как. Значит, он был прав.

– Пойдем к остальным, – предложила ему Матильда. – Не давай себя в обиду, Чолли.

– Пойти туда и нарушить эту идиллию? – поморщился он. – Ни за что.

Тела плавали в душном, жарком воздухе комнаты, точно рыбки в аквариуме. Из спальни доносился девичий щебет. Девчонки разглядывали горшки с ирисами, стоящие на подоконнике.

– И как они могут себе это позволить? – спросила Натали. Она очень нервничала перед походом сюда, ведь Лотто и Матильда были такими популярными. Девушка опрокинула несколько шотов[6] еще до выхода из дома и теперь была здорово пьяна.

– Фиксированная плата, – сказала девчонка в кожаной юбке. Она сидела рядом с ней и украдкой оглядывалась в поисках хоть кого-нибудь, кто мог бы ее спасти. Как только сюда явилась Натали, остальные тут же растаяли в воздухе. С ней можно было неплохо провести время на какой-нибудь угарной университетской вечеринке, но здесь, в реальном мире, все, о чем она могла говорить, – это деньги. А это здорово утомляло. Они все здесь были бедны, как церковные мыши, но ведь так и должно быть после выхода из колледжа?

Проходя мимо веснушчатой, Кожаная Юбка задела ее плечом. Все три девушки в свое время спали с Лотто. И каждая в душе была уверена, что Лотто любит ее больше всех остальных.

– Да, – продолжала Натали. – Но ведь Матильда даже не работает. Я бы поняла, как им удается оплачивать все это, если бы она все еще была моделью, но ведь она перестала, как только подцепила мужа, и бла-бла-бла. Вот я бы не перестала быть моделью, если бы кто-нибудь захотел меня. И Лотто. Он ведь актер, и мы все знаем, что он просто великолепен.

Не то, чтобы он был звездой, как Том Круз или вроде того. Вы только на кожу гляньте. Но я в хорошем смысле! Я имею в виду, да, он невероятный и все такое, но даже тем, кому посчастливилось попасть в AEA[7], трудно сводить концы с концами.

Девушки высокомерно взглянули на выпуклые глаза и неощипанные усики Натали и дружно вздохнули.

– Разве ты не знаешь, что Лотто наследовал целое гребаное состояние? – спросила Кожаная Юбка. – Минеральная вода. «Хэмлин Спрингс», слыхала? Это его компания. Его мамаше принадлежит чуть ли не вся Флорида. Она миллиардерша. За одну только мелочь, что у них в карманах болтается, они могли бы купить себе трехкомнатную квартиру с дворецким в верхнем Ист-Сайде.

– То, что они живут вот так, – это просто такое… проявление скромности, – сказала Веснушка. – Лотто лучше всех…

– А Матильда, – прошептала Натали, и все остальные тут же подошли ближе и склонились, чтобы лучше слышать. Святое Общество Сплетниц. – Она вообще загадка, обернутая в загадку, завернутая в бекон. У нее даже друзей нет. Это странно, ведь в университете у всех есть друзья, верно? Откуда она вообще? О ней никто ничего толком не знает.

– Да уж, – сказала Кожаная Юбка. – Она такая равнодушная и холодная. Снежная королева. А Лотто, наоборот, шумный, теплый и сексуальный. Полные противоположности.

– Я этого не понимаю, – сказала Веснушка.

– А, первый брак, – отмахнулась Кожаная Юбка.

– И отгадайте с трех раз, кто прибежит сюда со своими кастрюлями, когда все рухнет? – спросила Веснушка, и все засмеялись.

«Ну что же, – подумала Натали, – теперь все ясно. И квартира, и то, как Лотто с Матильдой умудряются держаться на плаву. Даже то, как Матильде хватило духу бросить такую интересную профессию. Все дело в обыкновенном нарциссизме». Натали когда-то хотела быть скульптором, и, надо сказать, у нее это неплохо получалось. Она смастерила девятифутовою спираль ДНК из стали, которая теперь стоит в научном корпусе ее школы. Она мечтала создавать гигантские движущиеся скульптуры по типу гироскопов и ветряных мельниц.

Но ее родители были правы, когда говорили, что работа должна быть другой. В Вассаре она изучала испанский и экономику, никакого творчества, сплошная логика. А теперь у нее началась стажировка, и до тех пор, пока она не закончится, ей приходилось снимать провонявшее нафталином жилье в Квинс. В единственной паре туфель на высоких каблуках зияла дыра, и каждую ночь она пыталась заклеить ее суперклеем. Вот и вся жизнь. Совсем не то, чего она ожидала. В брошюрках с улыбающимися студентами, которые она, лежа дома в постели, просматривала жадно, как порнуху, было сказано вполне ясно: «Если вы поступите в Вассар, вас ждет первоклассное будущее!».

А вместо этого – темная квартирка и плохое пиво, все куда менее возвышенное, чем та светская жизнь, в которую она собиралась влиться в ближайшее время.

В распахнутые двери гостиной она увидела Лотто, хохочущего до колик над какой-то шуткой Сэмюеля Харриса, сына самого загадочного в истории сенатора Колумбии. Сам сенатор принадлежал к числу людей, которые, истратив весь свой душевный капитал на брак по расчету, потом всю жизнь пытаются убедиться в том, что у других людей нет возможности сделать самостоятельный выбор. Он выступал против иммигрантов, против феминисток и геев, и это только начало. Чтобы его порадовать, Сэмюель основал в университете Либеральный Кампус, но они с Лотто с самого детства впитывали аристократические замашки высокомерной мамаши Сэма. Когда Натали встречалась с ним, то однажды имела неосторожность высморкаться в обеденную салфетку на глазах у мадам – та заставила ее почувствовать себя настоящим ничтожеством. Лотто, по крайней мере, был милым, рядом с ним ты и сам чувствовал себя интересным человеком. А вот рядом с Сэмом Натали всегда ощущала себя второсортной. Как же ей иногда хотелось вмазать по их лоснящимся высокомерным физиономиям своим ботинком «Доктор Мартинс». Она вздохнула.

– А вода в бутылках очень вредит окружающей среде, – пробормотала она, но ее никто уже не слушал – все утешали рыдающую в углу девчонку по имени Бриджит, которая просто не могла смотреть на стоящего рядом с Матильдой высокого костлявого блондина, потому что все еще была в него влюблена.

Натали хмуро взглянула на себя в разбитое зеркало, но увидела только преломленную, разрезанную на несколько частей девушку с горькой линией рта.

Лотто был на седьмом небе. Кто-то поставил диск «Эн Воуг»[8]. Даже забавно, до чего ему нравились голоса этих девчонок. В квартире было жарко, как в аду, послеполуденное солнце совало нос во все щели, как чертов вуайерист. Все его университетские друзья снова собрались, а остальное не имело значения. На секунду он замер в дверном проходе с банкой пива и взглянул на них на всех. Натали делала стойку над бочонком, парни из кофейни держали ее за лодыжки, ее рубашка задралась, оголив рыхлый живот. Сэмюель с огромными кругами под глазами громко рассказывал о том, как на прошлой неделе проработал девятнадцать часов кряду в своем инвестиционном банке. Красавица Сьюзан открыла холодильник, чтобы немного охладиться, и засунула туда голову, сияющую от нового шампуня, на рекламу которого она недавно подписала контракт.

Лотто постарался подавить в себе зависть. Актриса из девчонки была так себе, но она была тонкой и звонкой, с влажными, как у молодой лани, глазами. Они даже перепихнулись как-то раз, еще на первом курсе. Она была на вкус как свежие сливки.

Он прошел дальше.

Второй капитан их команды по гребле, Эрни, которого выгнали из школы барменов, смешивал «Розовых белок». Из-за лосьона для загара его кожа казалась абрикосовой.

Позади какой-то незнакомый голос спросил:

– А какое слово было запрещенным в той головоломке с шахматами?

Повисла пауза, а затем кто-то переспросил:

– Шахматами?

Первый голос ответил:

– Ну, вспомни наш семинар по Борхесу на первом курсе!

Лотто громко рассмеялся, с любовью глядя на этих претенциозных задротов, и решил, что теперь они будут проводить такие вечеринки каждый год. Это будет их собственный июньский фестиваль, они будут собираться снова и снова, приводить всех своих друзей, до тех пор пока не придется снять самолетный ангар, чтобы все туда влезли. Они будут пить, орать и танцевать до ночи. Будут запускать бумажные фонарики, есть креветки в кипящем масле и слушать игру кантри-группы чьего-то ребенка. Когда твоя семья отворачивается от тебя, как это и случилось с Лотто, остается только создать свою собственную. И это потное сборище было, по сути, всем, чего он хотел от жизни. Это был его апогей. Господи, как же он был счастлив.

А это что?

Влажное дуновение ветра ворвалось в распахнутые окна. Какая-то старушенция кричала на них, потрясая скрученным шлангом, но ее голос был едва слышен за музыкой и криками. Девчонки визжали, летние платьица облепляли их прекрасные тела. Нежные. Влажные. Лотто готов был съесть их всех.

Ему чудилось, что он тонет в их руках, ногах и сиськах, в то время как чей-то похотливый влажный рот скользит по его… хотя нет, стоп, нельзя. Он женат. Лотто нашел взглядом жену и улыбнулся, но ей, кажется, было не до смеха. Она спешно пересекала комнату, направляясь к толстухе соседке.

– Дикари! Совсем голову потеряли! Приглушите музыку!

Слова Матильды подействовали, звук приглушили, а окна в сад закрыли. В любом случае окна, выходящие на улицу, давали больше прохлады.

Однако день был в самом разгаре, и очень скоро все снова заговорили, заулыбались, а звук поднялся на одну отметку.

– …уже пахнет революцией. Восточная и Западная Германия воссоединяются, и это просто невероятный шанс для капиталистов…

– Элен Сиксу сексуальна. Симона де Бовуа, Сьюзан Сонтаг.

– Феминистки в принципе не могут быть сексуальными!

– …одиночество лежит в основе человеческого существования.

– Циник! Ты говоришь это, а сам тусуешься в оргиях!

Сердце Лотто прыгало в груди, точно большая лягушка. Мимо него стремительно пролетели складки голубой юбки Матильды. Неистовая лазурная львица. Ее волосы завитком крема спадали на ее левую грудь, в эту минуту она казалась ему воплощением всего самого лучшего на этом свете. Он потянулся к ней, но она вдруг развернула его к входной двери. Та была открыта, и в дверном проеме стоял кто-то очень маленький. Вот это да! Его сестренка Рейчел, в комбинезончике и с хвостиками, тряслась с головы до ног, глядя на алкогольно-хохочущую сигаретную вакханалию с ужасом крошечного баптиста. Ей же всего восемь лет! На шее у нее висела крошечная бирка, а за спиной у девочки стояла супружеская пара средних лет в одинаковых лыжных ботинках и мрачно оглядывала происходящее.

– Рейчел! – вскрикнул Лотто, подхватил сестренку и втащил ее в комнату. Толпа расступилась, целующиеся разлепились. По крайней мере, в этой комнате.

О том, что происходило в спальне, лучше вообще не знать. Матильда забрала Рейчел из цепких объятий Лотто. До этого они виделись всего один раз – несколько недель назад, когда тетушка Лотто привезла девочку на церемонию вручения дипломов. Рейчел сжимала в кулачке изумрудный кулон, который Матильда, в приступе великодушия, подарила ей в тот день за обедом.

– Ты как здесь оказалась? – по очереди спрашивали ее Лотто и Матильда, стараясь перекричать шум.

Рейчел немного отодвинулась от Матильды – от нее пахло потом. Матильда часто повторяла, что от дезодоранта можно заработать болезнь Альцгеймера, а от туалетной воды у нее начиналась крапивница. Когда малышка заговорила, у нее на глазах выступили слезы.

– Лотто, ты меня приглашал?

Она ничего не сказала ему про то, что три часа ждала его в аэропорту, пока какая-то пара лыжников не сжалилась над плачущим ребенком и не отвезла, куда надо.

Тут-то Лотто и вспомнил, что Рейчел действительно должна была приехать, но день, когда именно это планировалось, вылетел у него из головы почти сразу, как только он поговорил с Салли и повесил трубку. Он даже забыл сообщить о приезде Матильде, которая находилась в тот момент в соседней комнате. Горячая волна стыда поднялась у него в груди, когда он представил, сколько страха пережила его сестренка, пока стояла у багажной ленты и ждала его, Лотто. Вот черт. А если бы к ней пристал какой-нибудь ненормальный? Что если бы на нее наткнулись не эти домоседы в банданах, увешанные карабинами и уже вполне довольные и смеющиеся, потому что на них нахлынули воспоминаниях о собственной молодости и вечеринках, а какой-нибудь педофил? Сцены детского рабства: Рейчел, драящая пол на коленках и спящая в картонной коробке под чьей-то кроватью, – пронеслись у него в голове.

Ее маленькие глазки были красными – похоже, она долго плакала. Должно быть это невероятно страшно – проделать весь путь от аэропорта до дома в компании чужих людей. О, только бы она не рассказала обо всем ма – тогда та разочаруется в нем еще больше. Лотто до сих пор клокотал от гнева при воспоминании обо всех тех словах, которые она сказала ему в последний раз. Но сейчас Рейчел так крепко обнимала его за пояс, что все остальное потеряло смысл. Да и шторм, бушевавший на лице Матильды, сошел на нет. Он явно не заслуживает таких женщин. Рядом с ними все казалось правильным.

[Или не очень.]

Небольшое совещание шепотом, и они приняли решение – вечеринка пусть продолжается, а они пока сводят Рейчел пообедать в кафе за углом. В девять часов они уложат ее спать и выключат музыку. И все выходные посвятят ей.

Сначала бранч, потом они сходят в кино – и попкорн, обязательно попкорн! – а потом можно будет прокатиться в «Шварц»[9] и потанцевать на гигантском фортепиано.

Когда Рейчел наконец взглянула на собравшихся, тут же подметила невысокого темнокожего парня – Сэмюель? – который выглядел глубоко уставшим и без умолку говорил о своей важной работе – в банке или где-то еще. Как будто так сложно обналичивать чеки и отсчитывать сдачу. Рейчел с легкостью могла бы делать все это, а ведь она училась только в третьем классе. Она украдкой вытащила конверт, который приготовила еще дома, и быстро засунула брату в задний карман. Она уже представляла его лицо, когда он его откроет: шесть месяцев она откладывала карманные деньги, получилось почти две тысячи долларов. Невероятные карманные деньги для восьмилетней девочки. На что бы она их потратила? Ма была бы в ярости, но Рейчел уж больно прикипела душой к Лотто и Матильде, и ей было ужасно жаль, что их отрезали от семьи только потому, что они поженились. Как будто отказ от наследства мог их остановить: эти двое были созданы друг для друга. Они как две ложки из набора! Но все равно, им же нужны были какие-то деньги. О чем можно было говорить, достаточно только взглянуть на это маленькое темное логово, даже без мебели! Рейчел никогда не видела такого унылого и пустого места. У них не было ни телевизора, ни чайника, ни ковра. Вот, значит, как выглядит бедность. Она снова влезла между Матильдой и старшим братом, стараясь держаться поближе к Лотто, потому что от него пахло лосьоном, а от Матильды – тренажерным залом, где обычно проходили встречи ее отряда девочек-скаутов. Ох, даже дыхание сбивается. Но, по крайней мере, страх, сковавший ее в аэропорту, испарился, затопленный теплой волной их любви. Люди, собравшиеся здесь, были ужасно развязными и пьяными. Количество ругательств, срывавшихся с их языков, потрясало. Антуанетта внушала своим детям, что вслух ругаются только идиоты. Лотто никогда не ругался. Похоже, они с Матильдой были как раз теми самыми, правильными взрослыми. Когда она вырастет, то будет такой же, как они, будет жить по законам морали, чисто и честно, ради любви. Она еще раз взглянула на человеческий вихрь, залитый лучами заходящего июньского солнца, стиснутый в душной маленькой квартирке, на всю эту выпивку и грохочущую музыку. Пожалуй, это то, чего бы и она сама хотела от жизни: красоты, дружбы и счастья.

СОЛНЦЕ КЛОНИЛОСЬ К ЗАКАТУ.

Время приближалось к восьми.

Конец осени расстилался вокруг мягким покоем, однако в воздухе витало странное и прохладное предчувствие чего-то нехорошего…

Сьюзан вошла в дверь, ведущую из сада в дом.

В квартирке, украшенной новым индийским ковром, было тихо. Она нашла Матильду на кухне. Девушка в одиночестве заворачивала винегрет в листья салата.

– Ты уже слышала?.. – начала было Сьюзан, но осеклась, когда Матильда оглянулась.

Когда Сьюзен только вошла в квартирку, стены которой теперь были выкрашены в ярко-желтый цвет, что делало ее похожей на солнце, подумала, что ослепнет. Но этот новый цвет прекрасно гармонировал с веснушками цвета корицы на лице Матильды. А еще у нее была новая прическа, теперь ее светлые волосы касались щеки справа и воротничка слева. Эта асимметричная прическа отлично подчеркивала ее высокие скулы. Сьюзан почувствовала симпатию к хозяйке. Странно. Все это время Матильду было почти не видно в тени ее мужа, но сейчас что-то изменилось. Матильда выглядела просто восхитительно.

– Что я слышала? – спросила та.

– Матильда, твои волосы… они просто прекрасны!

– Спасибо. – Матильда коснулась волос. – Так что я слышала?

– Ах да. – Сьюзан взяла две бутылки вина, на которые Матильда указала ей подбородком, и проследовала за ней к выходу на лестницу. – Помнишь Кристину? Она была в одной группе, они пели а капелла, называли себя «Завтоунс». У нее такие черные волосы, и она… в общем… секси. Я думаю, они с Лотто… – Сьюзан скорчила рожицу.

Матильда замедлила шаг и взмахнула рукой, как бы говоря: «Ну да, Лотто и все вокруг без конца трахаются, прямо как обезьянки», что, надо признать, было самой настоящей правдой.

Они вышли в сад и замерли на секунду, завороженные звенящей красотой осени.

Матильда и Лотто расстелили на траве несколько цветастых покрывал, и теперь все их гости кучей валялись на них, отдыхая и наслаждаясь последними прохладными лучами солнца. Потягивали холодное белое вино и бельгийское пиво и ждали, пока кто-нибудь первый не встанет и не принесет всем поесть.

Матильда поставила миску с салатом рядом с ними:

– Ешьте, детки.

Лотто улыбнулся ей и выбрал из теплой горки кусков пирога со шпинатом маленький краешек. Остальные, человек двенадцать или около того, тут же сгрудились вокруг еды и загалдели. А Сьюзан продолжала шептать ей на ухо:

– Так вот, насчет Кристины. Она покончила с собой. Повесилась прямо в ванной. Так неожиданно, только вчера узнали. Никто не думал, что у нее проблемы. Вроде как у нее был парень, и работа в клубе Сьерра, и квартира в хорошем районе Харлема. Бессмыслица какая-то.

Матильда переменилась в лице, пропала даже ее вечная полуулыбка. Сьюзан тем временем опустилась на колени и положила себе на тарелку несколько кусочков арбуза. С тех пор как она получила роль в сериале, почти не ела нормальную еду, но стеснялась говорить об этом перед Лотто. С одной стороны, это, конечно, был не Гамлет, в роли которого он так блистал во время последнего семестра в университете. Обычная роль подростка в обычной мыльной опере. Она отдавала себе отчет, что попросту продается, но ей было все равно. Это было больше, чем все, чего смог добиться Лотто с тех пор, как они все выпустились. Несколько раз ему доставались роли дублеров в маленьких авангардных постановках, затем – крошечная роль в «Акторс Театр» в Луисвилле. И это все – за полтора года. Она снова вспомнила тот миг, когда Лотто, весь мокрый в костюме Гамлета, поклонился им со сцены. Вспомнила, какой восторг у нее вызвала эта постановка, как она вместе со всеми кричала «браво!», даже несмотря на то что роль Офелии досталась не ей, а грудастой девице, которая потом вовсю разгуливала полуголой в сцене у пруда. Проклятая шлюха. Сьюзан вгрызлась в арбуз и почувствовала сладкий вкус победы. Однако лучше ей от этого не стало, она ведь все равно любила Лотто…

Матильда почувствовала дрожь и плотнее запахнула кардиган, глядя на возню внизу. Листок насыщенно-винного цвета сорвался с японского клена и приземлился прямиком в миску со смесью из шпината и артишоков. В тени под деревом становилось холодно. Вскоре начнется зима, долгая, холодная и снежная. Она заметет и этот вечер, и этот сад…

Матильда подключила к розетке рождественские огоньки, которыми они опутали дерево, и оно засияло, точно гигантский минерал.

Матильда уселась у Лотто за спиной, потому что ей очень хотелось куда-нибудь спрятаться, а его спина была широкой, мускулистой и красивой. Она прижалась к ней щекой и сразу почувствовала себя в безопасности. Голос Лотто, сдобренный мягким южным акцентом, эхом отзывался у него в груди.

– …два старика сидят на крыльце, смотрят на море. И тут появляется этот старый пес, крутится в песке, а потом садится и начинает вылизывать старику хрен. Он очень старается, ну знаете, прям прихлебывает, и тут второй старик говорит: «Приятель, думаю, я тоже мог бы так!» А тот ему и отвечает: «Пффт, попробуй, но я думаю, этот пес тебя укусит!»

Все засмеялись, но не столько над шуткой, сколько над тем, как Лотто ее рассказал. Она знала, что это была любимая шутка Гавейна и что тот каждый раз гоготал, закрывался руками и жутко краснел, когда Лотто ее рассказывал. Лотто был теплый, это чувствовалось даже сквозь его зеленую рубашку, и это тепло потихоньку растопило холод, сковавший Матильду.

Кристина жила на первом этаже, там же, где и все первокурсники. Однажды Матильда зашла к ним и услышала, как та рыдает в душе, – и тут же вышла из чувства деликатности – уединение ей явно было нужнее, чем утешения. Теперь, оглядываясь назад, Матильда понимала, что совершила ужасную ошибку. Она почувствовала, как в ней поднимается волна гнева, и подышала Лотто в спину, чтобы немножко успокоиться. Лотто обернулся к ней, сгреб ее в охапку своими лапищами и уложил к себе на колени. Его желудок урчал, но в последнее время Лотто ел очень мало – откусывал раз-другой и все. Он уже неделю ждал ответного звонка от агента и даже из квартиры не выходил – так боялся его пропустить. Поэтому Матильда и предложила им собраться, чтобы он хоть немного развеялся и перестал об этом думать. Речь шла о роли Клавдио в постановке «Мера за меру», которую должны были ставить в Парке следующим летом. Он уже видел себя стоящим в камзоле перед тысячами зрителей на лавках. Видел стремительно проносящихся летучих мышей и то, как розовые облачка тают в надвигающихся сумерках. После диплома его карьера ограничивалась парочкой небольших ролей. Затем его приняли в Актерскую ассоциацию. Теперь предстояло сделать еще один шаг и взобраться на ступень выше.

Он вытянул шею и заглянул в окно, посмотрел на молчаливый телефон, стоящий на каминной полке. Позади висела картина, которую Матильда пару месяцев назад принесла из картинной галереи, где работала весь прошлый год. После того как художник ушел, хлопнув дверью (сорвав картины и поломав несколько рам), владелец галереи, Ариель, приказал швырнуть его шедевр в корзину. Вместо этого Матильда забрала картину, восстановила, вставила в рамку и повесила позади пузатого Будды. Это была странная голубая абстракция, и она напоминала Лотто тот ускользающий миг перед рассветом, когда все живое застывает в тусклой матовой дымке на границе между мирами.

Как там…

Ах да. Элдрич.

Это напоминало ему саму Матильду. Бывало, возвращаясь с прослушиваний, он заставал ее сидящий на диване перед этой картиной – она смотрела на нее затуманившимся взором, не отрываясь и сжимая в ладонях бокал красного вина.

– Мне стоит беспокоиться? – спросил он в один из таких моментов, когда вернулся с прослушивания для сериала, который ему даже не нравился. Матильда снова сидела в темной комнате и смотрела на картину. Он поцеловал жену за ухом.

– Нет. Я совершенно счастлива, – ответила она тогда.

Лотто так и не рассказал ей, что у него был очень длинный и трудный день, что он два часа простоял в очереди на улице, затем вошел, прочитал всего пару строчек и вышел, а уже уходя, услышал, как режиссер говорит: «…мог бы стать звездой. Жалко, что он такой огромный».

Так же он не сказал, что агент уже давно ему не звонит и что он в тот момент очень рассчитывал на хороший ужин – хотя бы раз. Не сказал, потому что на самом деле не сердился. Она была счастлива, а значит, она не собиралась его бросать. Ведь за тот короткий срок, что они провели в браке, стало ясно, что он не стоит тех усилий, которые она ради него прикладывала. Эта женщина была просто святой. Она беспокоилась, откладывала деньги и каким-то образом оплачивала их счета, даже когда Лотто не приносил домой ровным счетом ничего.

Тогда он сел позади нее, и они сидели так до самой темноты, пока Матильда не повернулась к нему с легким шелковым шорохом и не поцеловала так, что Лотто подхватил ее и унес в спальню, не дожидаясь ужина.

Матильда поднесла кусочек лосося к его губам, и, хотя ему вовсе не хотелось есть, она смотрела на него, и золотистые искорки вспыхивали в ее глазах. Лотто послушно открыл рот, а потом поцеловал ее в веснушчатый нос.

– Отвратительно, – сказал Эрни, глядя на них со своего места. Он обнимал какую-то девчонку в татушках, с которой встречался еще с тех пор, как работал в баре. – Вы уже год женаты, когда уже закончится ваш медовый месяц?

– Никогда, – ответили Лотто и Матильда в один голос, а затем скорчили друзьям рожицы и снова поцеловались.

– И каково это? – тихонько спросила Натали. – Я имею в виду брак?

– Это как бесконечный шведский стол, – сказал Лотто. – Ты ешь и ешь, можешь есть, сколько хочешь, но все равно вечно голодный.

– Киплинг называл это очень долгой беседой, – вставила Матильда.

Лотто посмотрел на жену и погладил ее по щеке.

– Да, – коротко сказал он.

Чолли наклонился к Данике, и та тут же отодвинулась.

– Ты должна мне миллион баксов, – прошептал он.

– С чего бы? – вскинулась Даника. Она просто до смерти хотела куриную ножку, но, прежде чем она могла бы позволить себе что-нибудь вредное, запихивалась целой горой салата.

– В прошлом году, на их новоселье, – напомнил Чолли, – мы поспорили на миллион баксов, что к этому времени они уже разведутся. Ты проиграла.

Они взглянули на Лотто и Матильду. Те были такими красивыми – казалось, что и этот сад, и весь мир вращаются вокруг них.

– А как мы можем знать, что все это – не игра на публику? – спросила Даника. – Мне кажется, они что-то темнят. Может, он только притворяется честным, а она только делает вид, что ей нет дела до его интрижек.

– Грубовато, – снисходительно сказал Чолли. – Что у вас с ним было? Ты тоже была в списке его побед? Знаешь, все эти миллионы девчонок по-прежнему его любят. Я как-то столкнулся с Бриджит, ну той девчонкой, которая всем говорила, что они встречаются и что она его девушка. Так вот она разревелась, когда спросила, как у него дела. Сказала, что он был любовью всей ее жизни.

Даника сузила глаза и поджала губы.

Чолли рассмеялся, показав остатки лазаньи во рту.

– А тут все наоборот, правда? Ты ему никогда не нравилась.

– Если не заткнешься, получишь салатом по хлебальнику! – прорычала Даника. Какое-то время они молча ели или, по крайней мере, делали вид, что едят. А потом Даника сказала: – Ладно. Я удваиваю ставку. Все или ничего. Я даю им шесть лет. Срок до 1998 года. И когда эти двое разведутся, ты заплатишь мне два миллиона долларов и я куплю себе квартиру в Париже. Enfin![10]

Чолли моргнул, у него на шее вздулись вены.

– То есть если я смогу заплатить – ты это имеешь в виду.

– Конечно, сможешь. Ты из тех изворотливых людишек, которые к тридцати годам умудряются сколотить целую сотню миллионов, – отозвалась Даника.

– Это был самый лучший комплимент в моей жизни, – признал Чолли.

Когда ночь сгустилась достаточно, чтобы в нее можно было спрятать очередную интрижку, Сьюзан толкнула Натали под ребра и они прыснули в свои чашки. Между ними установился негласный договор, что следующую ночь они проведут у Сьюзан. Пока только Натали можно было знать о том, что Сьюзан будет играть дерзкую дочку главного сериального злодея. И только Натали можно было знать о том чувстве, которое морем разлилось между ними…

– Моя карьера умрет в зародыше, если все узнают, что я чертова лесба, – сказала Сьюзан.

Что-то дрогнуло в Натали, но она ничего не сказала. Она не мешала Сьюзан хвастаться, хотя сама вынуждена была торговать за прилавком всякой ерундой, в то время как банковский счет подруги становился все больше с каждой секундой.

Взглянув на Натали и увидев, как она поглаживает листья поздней мяты, Лотто вдруг подумал, что она похорошела. Она избавилась наконец он своих усов, сбросила вес и стала одеваться со вкусом. И ей удалось раскрыть ту самую внутреннюю красоту, которую видел в ней Лотто. Он улыбнулся ей. Она покраснела и улыбнулась в ответ.

Внезапно всеобщее жевание замедлилось, и компания погрузилась в молчание. Карамельные пирожные разобрали. Кто-то поднял голову и посмотрел на небо, перечеркнутое следами самолетов. То, как медленно эти следы таяли в сгущающемся сумраке, внезапно напомнило им о мертвой темноволосой девушке.

О том, что ее руки уже никого из них не обовьют за шею и никого из них она уже больше не обнимет.

О том, что она пахла апельсинами.

– Когда я учился в школе, случайно наткнулся на самоубийцу, – внезапно сказал Лотто. – Один мальчик. Он… повесился.

Все с интересом посмотрели на Лотто. Он был мрачен и бледен. Все ждали, что он продолжит, ведь Лотто любил рассказывать истории, но больше он не сказал ни слова.

– Ты никогда не рассказывал, – прошептала Матильда, сжав его ладонь.

– Расскажу когда-нибудь, – пообещал он.

Бедный прыщавый Желешка. На секунду Лотто показалось, что его дух пронесся по саду, и он закрыл лицо руками, а когда снова поднял голову, наваждение исчезло.

Кто-то вдруг сказал:

– Смотрите! Луна!

И в этот же самый миг она выплыла на небесные волны, точно корабль, и залила их всех своим светом. Рейчел уселась рядом с братом и прижалась к его теплому боку. Она приехала к ним погостить на осенних каникулах. Ее уши были проколоты везде, где только можно, она носила суперкороткую стрижку с длинной челкой. Немного радикально для десятилетней девочки, но ей нужно было сделать что-то такое, чтобы больше не выглядеть как шестилетка с трясущимися руками. В когорте ее сверстников лучше быть странным, чем слабым.

[Умница. Правильно.]

Рейчел только что вернулась из квартиры. Там она уже успела запустить лапки в ящик с шелковым бельем Матильды и припрятать среди него конверт с карманными деньгами, накопленными за прошлый год.

Она знала, что Лотто опять на мели, что Матильда звонила Салли в прошлом месяце и что Салли отправила им деньги. Она подняла взгляд на окна первого этажа и увидела мерцающие волны занавесок, половинку чьей-то руки и один глаз.

Рейчел сразу представился интерьер с потолком, оклеенным обоями, и кучей бешеных кошек. Одноглазых, с обрезанными хвостами и подагрическими распухшими лапами. Она прямо слышала вонь больных суставов. Видела миску с куриным супом в микроволновке. А еще – грустную пожилую женщину. Ма ждало такое же будущее. Крошечный розовый пляжный домик. Гробница из фарфора и ситцевой мебели. Ма часто говорила Рейчел, что ей нравится шум прибоя, но девочка ни разу не видела, чтобы та выходила на пляж. Ее мать никогда не покидала свой маленький розовый аквариум – точно рыбка, присосавшаяся к стеклу. Бедная ма.

«Никогда не буду старой, – пообещала себе Рейчел. – И никогда не буду грустной. Лучше уж я проглочу капсулу цианистого калия и покончу со всем этим, как эта подружка Лотто, о которой все плачут. Жизнь имеет смысл, пока ты молод, окружен такими же молодыми людьми и сидишь в холодном саду, благоухающем смесью цветов, грязи и опавших листьев, сверкающем в паутине из лучиков света, пронизанном тишиной последней спокойной городской ночи».

Сидящая под умирающей бругмансией соседская кошка внимательно наблюдала за ними.

До чего странно выглядели эти люди, сгрудившиеся вокруг еды, точно гигантские кошки. И лопали они, как в последний раз. Она захотела было присоединиться к ним и разведать, что там у них такое, но их было слишком много и все они были слишком шумные, резкие и непредсказуемые. Ну вот, смотрите: все подскочили, похватали свои вещи, заспешили куда-то. Переполох перепугал кошку, потому что она-то поняла, что будет дождь, задолго до того, как он зашумел. Случайная ложка вывалилась на ходу из глубокой миски с салатом табуле, упала в грязь и осталась лежать под ударами дождевых капель. Люди исчезли. Из окошка на уровне земли высунулась чья-то рука и погасила красивые древесные огоньки. Какой-то яркий желтый шнурок шмыгнул в темноте, точно змея, и кошке тут же захотелось его поймать. Но в этот же миг он скрылся из глаз, а окно захлопнулось. Кошка аккуратно тронула лапой лист с дрожащей на самом кончике крупной каплей, а затем быстро перебежала двор и юркнула в свою дверь.

ДВЕРЬ РАСПАХНУЛАСЬ, и в квартиру впрыгнул гоблин. На часах натикало девять, и на улице было не по сезону холодно. Вслед за гоблином вошла Мисс Пигги, затем скелет и призрак. Лунной походкой скользнул Альберт Эйнштейн. Сэмюель пришел в костюме прикроватной тумбочки – с торшером вместо шляпы, картонной коробкой, на которой были нарисованы ящики и ручки и сверху которой была приклеена пара журналов и упаковка из-под презервативов. Лотто, облаченный в тогу и увенчанный венком из позолоченных лавровых листьев, водрузил пиво на «тумбочку» и провозгласил:

– Приветствую, ты… ночной столик? Столик на ночь. Хах!

Мертвая Королева Выпускного проплыла мимо, бросив на ходу:

– Интересная мысль.

– Кажется, это была моя бывшая, – усмехнулся Сэм, а затем направился к холодильнику за пивом.

– С каких пор на Хэллоуин идет снег? Глобальное потепление скорее похоже на холодальное холодение, – сказала Луанна, сбивая снег на коврике для ног. Она была подружкой Матильды по работе и разрисовалась под пикассовскую Дору Маар, ту, которая с яблоком.

Она крепко поцеловала Лотто и сказала:

– Здорово, Цезарь!

Он нарочито громко рассмеялся и поспешно ее отстранил.

Луанна ужасно ему не нравилась. Матильда чуть ли не каждый день рассказывала о том, как та пыталась соблазнить их босса, отвратительного бровастого типа с бычьими глазками по имени Ариель.

– А что такого? – спросил однажды Лотто. – Она красивая. Молодая. Почему бы и нет?

Матильда бросила на него красноречивый взгляд.

– Милый. Он богат.

Конечно, это все объясняло. Лотто и Луанна прошли мимо Матильды. Облаченная в костюм Клеопатры, она ела кекс, стоя рядом с пузатым Буддой, которого теперь украшали солнечные очки и цветочная гирлянда. В последний момент Лотто внезапно дернул ее на себя, подхватил у самого пола, словно в танце, и слизнул крошки с ее рта. Матильда рассмеялась.

– Фу, – сказала Луанна. – Вы, мать вашу, нереальные какие-то.

Она прошла на кухню, достала из холодильника бутылку «Зимы», отхлебнула немного и поморщилась. Судя по размерам талии и количеству старых книжек, заполнивших всю квартиру, карьера Лотто снова на спаде. Когда такое случалось, он только и делал, что читал.

Забавно, потому что со стороны он казался огромным и тупым, а потом открывал рот и начинал цитировать Витгенштейна. Ее выбивало из колеи то, какая пропасть между тем, каким человеком он старался быть, и тем, какой на самом деле прятался у него внутри.

Кто-то поставил диск «Нирваны», и девчонки тут же вскочили с кожаного дивана, который Лотто когда-то спас с помойки. Какое-то время они пытались танцевать, но эта попытка провалилась и все сдались. А затем кто-то включил «Триллер» Майкла Джексона. Опять.

Чолли в костюме зеленого гоблина бочком подобрался к Лотто и Матильде. Он уже был здорово навеселе.

– Никогда раньше не замечал, как близко у тебя посажены глаза, Матильда, – сказал он. – И как твои – далеко, Лотто…

Он ткнул в сторону Матильды двумя пальцами.

– Хищница, – выпалил он, а затем указал на Лотто: – Добыча.

– Я добыча, а Матильда хищница? – спросил Лотто. – Да ладно! Это я хищник. Сексуальный. А она – моя жертва.

Все вокруг издали недовольный стон. Луанна пялилась на Эрни через всю комнату и, услышав этот звук, нетерпеливо дернула головой.

– Да заткнитесь вы, – сказала она. – Я тут пытаюсь наладить личную жизнь.

Матильда со вздохом отошла в сторону.

– Стой. Кто? Ах, Эрни, – с пренебрежительным разочарованием бросил Чолли. – Да ладно. Он же тупой.

– Да. Он тупой, как перегоревшая лампочка, – сказала Луанна. – То, что надо.

– Эрни? – переспросил Лотто. – Эрни изучал нейробиологию в университете. Он не тупой. То, что он не поступил в Гарвард, как ты, еще не значит, что он тупой.

– Ну не знаю. Кажется, он случайно смешал свои мозги в каком-то коктейле, – сказала Луанна. – На какой-то из прошлых вечеринок я слышала, как он говорил, будто Стинг – его духовный лидер.

Лотто внезапно громко свистнул.

Эрни в костюме Халка посмотрел на него поверх целого моря девчонок, для которых когда-то смешивал шоколадный мартини, а затем подошел и хлопнул Лотто по плечу. Чолли и Эрни оба были раскрашены в зеленый цвет и напоминали азбуку Морзе: линия и точка.

– Луанна сказала, что оседлает тебя, если ты сможешь внятно объяснить, что значит термин «герменевтика», – сказал Лотто, обращаясь к Эрни, а затем затолкал их обоих в спальню и закрыл дверь.

– Господи, – сказал Чолли спустя какое-то время. – Я бы уже сдох.

– Они до сих пор не выходили? – спросил Лотто. – «Есть у амура стрелы, есть и сети»[11].

– Снова Шекспир?

– Всегда Шекспир, – поправил его Лотто.

Чолли ушел, и он остался один.

Подняв голову, Лотто внезапно увидел свое отражение в зеркально-черных стеклах окон, занавешенных ночью. Увидел небольшой живот, который обозначился у него еще этим летом, легкий блеск на висках. Прошло три года с окончания колледжа, а Матильда до сих пор оплачивает их счета. Лотто с грустью потрепал Будду по голове и побрел прочь мимо стайки ведьм, разглядывающих чью-то фотографию. Их лица светились в темноте. Матильда стояла спиной к нему и разговаривала о чем-то со Сьюзан. Лотто подошел еще ближе и понял, что она говорит о нем:

– …лучше. Например, реклама кофе в сентябре. Представь, отец и сын в лодке, рыбачат ранним утром. Внезапно ребенок вываливается за борт, а Лотто вылавливает его веслом и спасает ему жизнь. Настоящий герой!

Они засмеялись, и Сьюзан добавила:

– Да, я знаю. Кофе «Фолджерс». Я видела. Рассвет, домик в лесу, ребенок просыпается в лодке. Он был ничего, Лотто, в смысле. Впечатляет. Особенно эта его борода.

– Поговори с режиссерами, пусть подыщут ему работу, – сказала Матильда.

– Какую?

– Да неважно, любую.

Сьюзан улыбнулась уголком рта и сказала:

– Попробую что-нибудь сделать.

Совершенно ошеломленный, Лотто развернулся и поспешил прочь, до того как они могли бы его увидеть. Матильда никогда не была жестокой, но ее подавленная агрессия уже напоминала вторую кожу. Если ей не нравится еда в ресторане, она к ней даже не притронется, так и будет сидеть, опустив взгляд и проглотив язык, пока Лотто не выдержит и не скажет официанту, что еда пересоленная или сырая и не будут ли они так любезны принести им что-нибудь другое?

Однажды она выманила для них приглашение на свадьбу на «Винодельне Марты», крутясь возле невесты, известной бродвейской актрисы, всю ночь напролет. Матильда не произнесла ни слова и просто мягко улыбалась до тех пор, пока импульсивная невеста не выдержала и сама не решила их пригласить. Они пришли туда, танцевали, Лотто умудрился очаровать продюсера и получить приглашение на прослушивание в ремейке «Моей прекрасной леди». Правда, его голос им не понравился, и роль он так и не получил, но они все равно отправили актрисе набор серебряных антикварных ложечек для грейпфрута, который купили в хозяйственном магазине и как следует отполировали, чтобы он выглядел солидно.

Лотто вдруг показалось, что он весь опутан какими-то сверкающими серебряными нитями – они тянулись от его рук, ног, пальцев на них, даже мышц рта – к указательному пальцу Матильды. И она двигала этим пальцем по собственному усмотрению, вырисовывая узоры и заставляя Лотто плясать под свою дудку…

Гоблин-Чолли подошел к Матильде, и они оба взглянули на окруженного мальчиками Лотто – в руке у того болталась бутылка бурбона, золотой венок съехал набок.

– Что тебя грызет? – спросил Чолли Матильду. – Чего ты потухла?

– С ним что-то не так, – вздохнула Матильда.

– А по-моему он в порядке, – сказал Чолли. – Нам стоило бы беспокоиться, если бы он все время хохотал или рыдал. А так… он выбирается из летнего омута. – Он помолчал секунду. – Хотя бы живот ушел немного…

– И слава богу, – сказала Матильда. – Мне все лето казалось, что еще немного – и он бросится под поезд. Ему нужна работа. Иногда он целыми днями не выходит из квартиры. – Она тряхнула головой. – Ладно. Как там продажа подержанных машин?

– Я уволился, – сказал Чолли. – Я ведь теперь из высшего общества, так? Через пятнадцать лет мне будет принадлежать половина Манхэттена.

– Ага, – сказала Матильда и внезапно добавила: – Я ухожу из галереи.

Они переглянулись. Вид у обоих был встревоженный.

– О, понятно, – сказал Чолли. – А кто же будет содержать нашего гения?

– Устроюсь в другое место. По правде говоря, я уже устроилась в какой-то стартап, связанный с Интернетом. Сайт знакомств. Начинаю через неделю. Я пока никому не говорила, ни Луанне, ни Ариелю, ни даже Лотто. Просто… мне нужны перемены. Я думала, что мое будущее будет связано с искусством, но нет.

– Значит, Интернет?

– С ним будет связано будущее всех нас.

Они улыбнулись в свои стаканы.

– Почему ты сказала мне? – спросил Чолли после паузы. – Я имею в виду… я вроде как неважный исповедник, знаешь ли.

– А вот и нет, – ответила Матильда. – Я пока еще не поняла, что ты за фрукт. Но у меня такое чувство, что я могу рассказать тебе все свои секреты и ты их сохранишь… пока не подвернется удачный случай их выдать.

Чолли замер, внимательно наблюдая за ней.

– Ну так расскажи, – сказал он.

– Хорошая попытка, – кивнула Матильда, а затем внезапно оставила его, прошла через комнату к мужу и прошептала ему что-то на ухо.

Глаза Лотто чуть расширились, он усмехнулся и отвернулся, не глядя на то, как его жена устремляется к двери и на ходу выключает свет, так что единственными источниками света в комнате остались светящиеся тыквы.

Минуту спустя Лотто вышел следом за ней, всем своим видом демонстрируя полное безразличие. Он поднялся на один пролет и увидел Матильду рядом с дверью их престарелой соседки.

Внизу бурлила вечеринка – когда он был там, не замечал, насколько она громкая. Интересно, почему старушка еще не вызвала полицию, как обычно? Наверное, потому что было еще довольно рано, даже десяти нет…

Потянуло сквозняком, дверь распахнулась, и группа клоунов с грохотом сбежала по лестнице в сторону их квартиры. Голый зад Лотто весь покрылся мурашками. Но вот входная дверь захлопнулась, а дверь их квартиры, напротив, открылась и проглотила клоунов.

Лотто высвободил левую грудь Матильды из лифчика и присосался к ее шее. Он развернул ее и прижал щекой к двери, но Матильда оттолкнула его, ее глаза сверкнули, и Лотто пришлось смириться с классической позой стоя. Не такая увлекательная, но все же молитва во славу богам любви.

Бетти из квартирки этажом выше в одиночестве ела яичный сэндвич, сидя в темноте и прислушиваясь к отзвукам праздника внизу. Когда она услышала недвусмысленный шорох на лестнице, подумала о том, что это могут быть воры, и перепугалась до смерти. Вспомнила о маленьком пистолете, который хранила в горшке с папоротником. Она отложила сэндвич и прижалась ухом к двери. Но тут раздался еще один скрип, а затем – какое-то мурчание. Удар.

Ошибки быть не могло. Снаружи происходило именно это.

Она подумала вдруг, как же давно они не виделись с Хью. Ее Хью. Между ними уже давным-давно все закончилось, но ее раны все еще были свежи и сочились кровью, словно надкушенный персик – соком. Казалось, что она испытала все это наслаждение только вчера. Когда они еще были юными и не вполне понимали, что делают, но все равно не сдались, а, повзрослев, поженились. Вся эта химия и притяжение далеко не самая худшая основа для брака. Первые годы были великолепными, но вот последние едва теплились счастьем.

Девушка за дверью издала низкий стон, парень пробормотал что– то, достаточно отчетливо, чтобы Бетти смогла разобрать каждое слово. Стоны девушки стали громче, а затем зазвучали странно глухо, как если бы она вдруг закусила что-то – может, его плечо?

Шум и стук о дверь усилились.

Бетти отшатнулась от тонкой деревянной перегородки.

[Как же давно к ней никто не прикасался; в бакалейном она протягивала сдачу на ладони, так, чтобы продавец непременно дотронулся до ее ладони своей.]

Надо же, какая выдержка. Бетти вдруг вспомнила воскресный визит в зоопарк и массовое, радостное спаривание капуцинов. Раздался короткий, сдавленный вскрик, и она прошептала:

– Вот уж точно, сладость или гадость, старушка.

Снаружи доносилось тяжелое дыхание, шорохи и возня этих двух бестолковых созданий. Конечно же она знала, кто это. Этот странный здоровяк с нижнего этажа и его высокая, худощавая жена, которая, разумеется, сделает вид, что ничего не было и все в порядке, когда они столкнутся в фойе утром.

Раздались шаги, музыка внезапно стала громче, а затем дверь захлопнулась и стало тихо. Бетти снова осталась одна. Теперь, голубка, хлебни крепкого скотча и ковыляй в свою кроватку. Как хорошая девочка.

БЫЛО ДЕСЯТЬ ЧАСОВ. Матильда стояла на коленях и собирала осколки миллионной по счету разбитой винной бутылки. С тех пор как они переехали в эту квартиру пять лет назад, прошло так много времени, а они все еще не могут решить вопрос с работой. Конечно, когда Лотто удавалось заполучить какую-нибудь роль, дела налаживались, но ненадолго. Как же она устала. Сегодня она даже не удосужилась надеть контактные линзы, а стекла ее очков были покрыты отпечатками пальцев. С огромным трудом ей удалось спровадить всех домой.

Она слышала голос Лотто, доносящийся со стороны дивана:

– Просто маленькая перемена, попытка все утрясти. По крайней мере, мы больше не напоминаем «Лемонхедз»[12].

Рейчел стукнула свежевыкрашенную стену и пробормотала:

– Как вообще называется этот оттенок? Самоубийство в сумерках? Церковь зимним вечером? Это самый мрачный синий, который я когда-либо видела.

Она выглядела даже более нервной, чем обычно. На улице раздался звук выхлопа, и Рейчел выронила стакан.

– Позволь мне, – смиренно сказала она, обращаясь к Матильде. – Я такая неуклюжая.

– Ничего страшного, я уберу, – сказала Матильда. – Я слышала, что ты говорила о новом цвете, но, ты знаешь, мне он нравится.

Она сгребла осколки и выкинула в мусор. В общую кучу упала капелька крови – Матильда порезала указательный палец, но даже не почувствовала.

– Черт, – прошептала она.

– Мне тоже нравится, – подала голос Луанна. За последний год ее разнесло просто как на дрожжах. – Я имею в виду… подходящий фон для украденной картины.

– Хватит об этом напоминать, – сказала Матильда. – Питни ее сломал, Ариель приказал мне ее выбросить. Я так и сделала. Чтобы все было честно, мне нужно было бы всего лишь достать ее из мусорной корзины.

Луанна пожала плечами, но улыбка ее вышла скованной.

– Со всем моим почтением, – вставил Чолли. – Это худшая вечеринка в истории вечеринок. Мы уже говорим о стенах. Сьюзан и Натали трахаются, а Даника вообще спит на коврике. Как вам вообще пришла в голову вечеринка с дегустацией вина? Что двадцатилетние вообще могут знать о вине? В старшей школе и то вечеринки получше были.

Лотто улыбнулся, и на всех это подействовало, как восход солнца, – они тут же ожили.

– Мы тогда были дикими, – сказал Лотто и повернулся к остальным. – Моя семья несколько месяцев мирно жили на Пляже Полумесяца, а потом появился Чолли и дошло до того, что моя матушка отослала меня в частную школу. Но это было классное время. Мы тогда почти не спали. Я даже не вспомню, сколько всяких наркотиков мы перепробовали. Чолл, помнишь ту вечеринку в заброшенном доме на болоте? Я трахал девчонку на крыше, потом начался пожар, я похватал наше барахло, мы свалились в кусты со второго этажа, и, когда я выбрался, мой хрен просто вывалился из штанов. Пожарные хлопали.

Все засмеялись, и Лотто продолжил:

– Это была моя последняя ночь во Флориде. Ма вышвырнула меня на следующий день. Сколько она всего пообещала школе… так я и не был дома с тех пор.

Чолли кашлянул. Все посмотрели на него.

– Ты… говорил о моей сестре. Это ее. Ты трахнул.

– Черт! – сказал Лотто. – Прости, Чолл, я идиот.

Чолли сделал глубокий вдох, чтобы немного успокоиться.

– В тот день я сломал ногу, когда мы строили ту спираль из песка перед вечеринкой. И когда вся эта хрень случилась, я был в отделении хирургии.

Повисла долгая пауза.

– Мне очень стыдно, – сказал Лотто.

– Забудь, – сказал Чолли. – Она к тому моменту уже успела перетрахать всю футбольную команду.

Девушка Ольга, с которой пришел Чолли, издала удивленный звук. Она была какой-то второсортной моделью из СССР, но такой красивой, что Лотто вынужден был признать – рядом с ней меркла даже Матильда.

[Немудрено – в такие-то дни.]

Лотто взглянул на свою жену. Какой же она выглядела неряшливой с немытой головой, в футболке и очках. Не стоило ему наставить на этом сборище. Он переживал за нее, она уже несколько недель ходила притихшая и подавленная. Что-то явно было не так. Все, что он говорил, было не так, все его шутки тоже. Может, у нее проблемы на работе? Один раз он даже спросил ее об этом. Она явно была несчастна, ей стоило уволиться, а им обоим – создать наконец нормальную семью. Если у Антуанетты появится внук, они наверняка воссоединятся. Тогда у них будет много денег, достаточно для того, чтобы Матильда немного расслабилась, разобралась, чего ей на самом деле хочется от жизни. Они встретились, когда она была свободной художницей, пробовала себя то в том, то в этом, но никак не могла найти русло, в которое могла бы направить свой потенциал. Этим она его и зацепила. Может, дети – это то самое русло? Сейчас она бы зашипела на него: хватит, Лотто, хватит этой бесконечной болтовни о детях. Они еще слишком молоды, к тому же из их компании всего несколько человек обзавелись детьми, и то ненамеренно.

На этом аргументе Лотто обычно сдавался. Сворачивал дискуссию и пытался отвлечь ее разными видео и выпивкой. Он думал, что вечеринка с дегустацией вина немножко ее взбодрит, но теперь ему стало ясно, что все, чего она хотела, – это спрятаться в своей норке и забраться на новый матрас в спальне с вышитыми занавесками.

Сегодня ночью он взял ее чуть ли не силой, и его захлестнула паника. Что если она собирается уйти от него и это ее плохое настроение связано не с ней самой, а с ним? Он знал, что разочаровал ее. Что, если она начала думать, что могла бы найти кого-нибудь получше?

Когда она подошла, он протянул к ней руки, но она всего лишь подала ему платок, чтобы он смог сделать красивый бантик на ее кровоточащем пальце.

– Не знаю. По-моему, это весело, – сказала Рейчел. Милая Рейчел с точеным личиком и голодным блеском в глазах. На выходные она решила остаться в городе. Ей еще не было и четырнадцати, а она уже выглядела уставшей. Лотто заметил, что ногти у нее обкусаны до крови. Стоило поговорить с Салли, вдруг с ней происходит что-то, о чем ему надо знать?

– Приходится многому учиться, – продолжала она. – В пятницу вечером в общежитии будет пижамная вечеринка.

– Могу себе представить. Мятный шнапс, «Клуб Завтрак» по видику, а потом кто-нибудь запрется в ванной на всю ночь и будет рыдать. Полуночная беготня нагишом по двору и игра в бутылочку с другими девчонками. А моя маленькая королева Рейчел будет сидеть в углу с книжкой в своих пижамных штанишках с лобстерами и осуждать их всех.

– Записи в моем выпускном журнале будут потрясающими, – сказала Рейчел. – Скучная и банальная. Сплошное разочарование. Пальцы вниз.

Все засмеялись, и ощущение безнадеги, завязавшее комнату тугим узлом, слегка ослабло. В основном, конечно, благодаря Рейчел. После небольшой паузы Луанна спросила:

– Скажи, а холсты ты таскала из галереи тоже из чувства профессиональной этики?

– Черт подери! – не выдержала Матильда. – А если бы кто-нибудь другой вытащил их из мусора, все было бы в порядке? Ты, например? Какого черта, Луанна, ты что, завидуешь?

Луанна скорчила рожицу. Конечно, она завидовала. Лотто вдруг пришло на ум, что, должно быть, ей приходилось несладко, когда Матильда работала в галерее. Та ведь всегда была во всем первой. Эрудированная, умная, вежливая. Понятное дело, что и Ариелю она нравилась больше. Матильда всем нравилась больше.

– Ха, – фыркнула Луанна. – Вот это да. Я завидую? Тебе?

– Пожалуйста, хватит, – сказал Чолли. – Если бы речь шла о картине Пикассо, все бы потом назвали Матильду дальновидной. Ведешь себя как сучка.

– Ты назвал меня сучкой? Да я даже не знаю, кто ты, – сказала Луанна.

– Мы виделись уже миллион раз. И ты каждый раз это повторяешь, – сказал Чолли.

Даника наблюдала за их перепалкой как за игрой в пинг-понг. Она похудела еще сильнее, ее руки и щеки покрылись странным пушком. И она смеялась.

– Пожалуйста, хватит ругаться, – тихо попросила Рейчел.

– Не понимаю, почему я вообще снова и снова прихожу на ваши идиотские вечеринки. – Луанна встала, от злости у нее выступили слезы. – Ты, Матильда, обыкновенная пустышка, липа, и ты знаешь, о чем я говорю. – Она повернулась к Лотто и ядовито добавила: – О, к тебе это не относится, Лотто, ты просто чертов Бэмби. Уже всем ясно, что у тебя нет никакого актерского таланта. Но никто не хочет говорить тебе об этом, чтобы не обидеть. И уж конечно не твоя жена, которая просто из кожи вон лезет, чтобы ты чувствовал себя Маленьким принцем.

Лотто так быстро вскочили с кресла, что кровь отлила от его головы.

– Заткни свое рыло, Луанна! Моя жена – самый лучший человек на свете, и ты, черт побери, это знаешь!

Рейчел вскрикнула: «Лотто!» Матильда тихо сказала: «Лотто, остановись». Натали и Сьюзан в один голос крикнули: «Эй!» И только Чолли вдруг разразился громким визгливым смехом. Ольга, о которой все забыли, вздрагивала, как от ударов хлыста, и впивалась ногтями в его плечо, а затем вдруг ринулась через комнату, грохоча своими высокими каблуками, рывком распахнула дверь и с криком «Вы просто уроды!» вылетела на улицу. Ледяной противный ветер ворвался в помещение и плюнул в них снегом. Целое мгновение ничего не происходило, а затем Матильда сказала:

– Чолли, иди за ней.

– Не-а, – отозвался тот. – Она все равно не уйдет далеко без куртки.

– Уже десять часов, придурок. – Даника бросила в Чолли куртку из искусственного меха.

Чолли пробурчал что-то, но все же встал и вышел, оглушительно хлопнув дверью. Матильда тоже поднялась, молча сняла со стены картину, пронеся ее над сверкающей лысиной Будды, а затем передала ее Луанне. Луанна взглянула на полотно, оказавшееся у нее в руках.

– Я не могу взять это, – сказала она.

У всех присутствующих в комнате возникло такое чувство, будто они стали свидетелями молчаливой, но страшной битвы. Матильда села, скрестила на груди руки и закрыла глаза.

Луанна положила картину ей на колени, вышла из комнаты, и дверь их квартиры навсегда закрылась за ней.

В ее отсутствие в комнате как будто посветлело, даже взгляды ламп смягчились.

А потом они все ушли, один за другим. Рейчел заперлась в ванной, оттуда доносился шум воды. Когда они остались одни, Матильда уселась перед Лотто на колени, сняла очки и прижалась носом к его груди. Он беспомощно обнимал ее, издавая какие-то слабые, успокаивающие звуки. Эта ссора вызвала у него тошноту, выносить ее было трудно. Плечи его жены подрагивали. Но когда она подняла голову, Лотто ожидал шок: ее лицо было красным и опухшим… от смеха.

Смеха?!

Лотто поцеловал темные круги у нее под глазами, веснушки на ее щеках и носу и почувствовал головокружительный трепет.

– Ты сказал… рыло! – выдавила она сквозь смех. – Ты просто Мистер Гениальность, спаситель дня!

И она снова засмеялась.

Потрясающая девушка.

Лотто вдруг с удивлением понял, что она сама справится со своим сложным, мучительным периодом и не будет делиться с ним ничем. А затем она вернется. Она снова полюбит его. И никуда не уйдет. Но, где бы они ни жили, эта картина всегда будет напоминанием о том, как их брак поднялся с земли, выпрямился и взглянул на них, тяжело дыша и упираясь руками в колени.

О том дне, когда Матильда вернулась к нему.

Аллилуйя.

– АЛЛИЛУЙЯ, – сказал Чолли и опрокинул в себя гоголь-моголь, большую часть которого, впрочем, составлял брэнди. На часах было уже одиннадцать. – Христос народился!

Они с Лотто вели негласное соревнование – кто больше выпьет. Лотто лучше притворялся трезвым, вот только комната время от времени начинала вращаться, если как следует не моргнуть.

Снаружи сгущалась ночь. Уличные фонари казались огромными леденцами, покрытыми сверкающим снегом.

Салли говорила без умолку вот уже несколько часов:

– …и конечно я знаю не так много, и не такая умная, как вы все, дипломированные артисты и художники, и уж конечно я не могу указывать тебе, что делать, а чего нет, Лотто, мой мальчик, но если бы я была тобой, что, конечно, не так, но если бы было так – я бы сказала, что горжусь теми тремя или четырьмя постановками, в которых мне удалось сыграть за эти три года, но, знаешь ли, не всем повезло родиться Ричардом Бартоном, так что, может быть, пора поискать еще что-нибудь, что можно было бы сделать с собственной жизнью? Я имею в виду, попробуй как-то… восстановить отношения, вернуться к Антуанетте, а она уже вернет тебе наследство. Ты не представляешь, как ей тяжело живется, у нее ведь больное сердце. А когда она покинет нас, вы с Рейчел тут же все растратите, дай Бог это случится не скоро. – Она бросила на Лотто оценивающий взгляд поверх своего канареечного клювика.

Будда молча смеялся над ними со своей каминной полки, окруженный роскошными рождественскими цветами. Под ним потрескивал огонь, который Лотто бесстрашно развел из собранных в парке веточек. Позже этот огонь будет вздыматься по всему дымоходу, ветер будет реветь, как несущийся поезд, а ночь наполнится подъезжающими машинами.

– Я еще борюсь, – сказал Лотто. – Но, черт возьми, я ведь и так родился богатым белым мужчиной. Если бы у меня не было хотя бы одной маленькой проблемы, я бы не смог работать как следует. А пока я занимаюсь тем, что мне нравится, что я люблю. Это что-то да значит.

Прозвучало все довольно механически, даже в его собственных ушах. Плохая игра, Лотто.

[Актерское мастерство уже слегка поистрепалось, не так ли?]

Его сердце уже давно прекратило бороться.

– Что вообще такое успех? – подала голос Рейчел. – Я бы сказала, это возможность работать так много, как только можешь и хочешь над тем, что нравится тебе больше всего и что тебя вдохновляет. Если смотреть на это под таким углом, все эти годы Лотто имел успех.

– Я люблю тебя, – сказал Лотто сестре.

Она уже училась в старшей школе и была такой же худой, как и Салли. В ней было куда больше от Саттервайтов, она была такая же мрачная, волосатая и неопрятная. Ее друзья не могли поверить в то, что они с Лотто – родственники. И только Лотто считал ее красавицей. Ее тонкое лицо напоминало ему фигуры скульптора Джакометти. А еще она почти совсем перестала улыбаться.

Он притянул ее к себе и поцеловал, почувствовав на секунду, как сильно она зажата.

– Успех – это деньги, – подал голос Чолли.

– Да.

– Успех, – сказала Салли, – это возможность обнаружить в чем-то свое величие, ребята. Лотто родился таким. Я видела тот момент, когда ты с криком появился на свет. В самом сердце урагана. Ты просто не хочешь посмотреть правде в глаза и понять, в чем твое величие. Гавейн часто повторял, что ты непременно станешь президентом США или астронавтом. Что это будет нечто выдающееся. Такова твоя судьба.

– Прости, что разочаровываю, – сказал Лотто. – Тебя и свою судьбу.

– Ну, в таком случае ты разочаровываешь и нашего почившего отца, – рассмеялась Рейчел.

– Нашего почившего разочарованного отца. – Лотто салютовал своей сестре и проглотил горечь. Она не виновата, она не знала и не узнает Гавейна, так же как и не узнает, какую боль она всколыхнула в нем напоминанием об отце.

В дверях появилась Матильда с подносом в руках. Она выглядела великолепно в своем серебристом платье и с платиновыми волосами, уложенными в стиле персонажей фильмов Хичкока – с тех пор как ее повысили полгода назад, в ней появилось что-то новое и привлекательное. А Лотто был бы не против затащить ее в спальню и как следует понизить. Он одними губами сказал ей: «Спаси меня», но жена не обратила на него внимание.

– Я волнуюсь. – Матильда поставила поднос на кухонную стойку и повернулась к ним. – Я оставила это для Бетти утром, сейчас уже одиннадцать, а она даже не притронулась к еде. Кто-нибудь видел ее в последнее время?

В повисшей тишине было слышно только тиканье старинных фамильных часов, которые Салли принесла с собой, но оставила в своем пальто. Все невольно посмотрели наверх, как если бы хотели пронзить взглядом несколько слоев штукатурки, половицы и ковер и увидеть темную и холодную квартиру.

[Тишина, гул холодильника, темная лампа на тумбочке у кровати, единственный, кто подавал какие-то признаки жизни, – это голодная, скребущаяся под окошком кошка.]

– Хм, – сказал Лотто. – Сегодня же Рождество. Возможно, она уехала к родственникам и забыла нам сказать. Никто не должен проводить Рождество в одиночестве.

– Ма проводит, – сказала Рейчел. – Ма сидит в своем промокшем пляжном домике и разглядывает в бинокль китов.

– Ерунда. Ваша мать осознанно сделала этот выбор – она предпочла затворничество Рождеству в кругу семьи. Поверьте мне, у нее большие проблемы. И я вижу это каждый чертов день. Не знаю, зачем я каждый год покупаю ей билет. В этом году она даже собрала сумки. Надела куртку, надушилась. Потом села на диван. И сказала, что хочет рассортировать коробочки в ванной. Она сделала свой выбор, она взрослая женщина. Не стоит мучиться угрызениями совести, – твердо сказала тетя Салли и поджала губы, начисто опровергая этим жестом все свои утверждения. Лотто почувствовал огромное облегчение. То, что она весь вечер пыталась расцарапать его совесть, все эти ее тычки и шпильки, оказывается, росли из ее собственного чувства вины.

– Я не чувствую себя виноватой, – сказала Рейчел, хотя ее лицо свидетельствовало об обратном.

– Я чувствую, – тихо сказал Лотто. – Я уже давно не видел свою мать. И мне плохо.

Чолли саркастически фыркнул. Салли впилась в него взглядом.

– Ну… вы же знаете, что вы всегда можете сами ее навестить, – сказала Салли. – Я знаю, что вы поссорились, но все, что вам нужно, – это пять минут наедине. Пять минут, и она тебя простит. Обещаю. Я могу тебе в этом помочь.

Лотто открыл было рот, но ему требовалось так много сказать, к тому же обида на бойкотирующую Рождество мать была все еще крепка, поэтому он проглотил слова, которые чуть не вырвались наружу, и снова закрыл рот.

Матильда со стуком поставила на стол бутылку красного вина.

– Слушай. Антуанетта никогда не переступала порог этой квартиры. Она никогда не встречалась со мной. Если она что и выбрала – то злобу. Мы не должны жалеть ее за такой выбор!

Ее руки дрожали от гнева. Лотто нравились те моменты, когда под ее хрупкой маской спокойствия закипали чувства.

Какая-то часть Лотто хотела запереть Матильду и маму в одной комнате и дать им как следует поцапаться. Но он никогда бы не поступил так с Матильдой. Она была слишком милой, чтобы даже на минуту оставлять ее один на один с Антуанеттой. Из этой комнаты Матильда вышла бы покалеченной.

Она выключила свет, и елка, опутанная гирляндой из огоньков и сосулек, озарила комнату сверкающим светом. Лотто усадил Матильду на колени.

– Дыши, – прошептал он в ее волосы.

Рейчел моргнула и перевела взгляд на мерцающее дерево.

Лотто знал, что слова Салли – правда, хоть и жестокая. За последний год стало окончательно ясно, что он больше не может полагаться только на свои увядающие чары. Он пробовал их снова и снова – на баристах в кофейнях, на прослушиваниях, на читающих людях в метро. Но кроме раскованности, свойственной любому привлекательному молодому человеку, у него ничего не осталось. Люди отводили взгляд. Долгое время он думал, что все решается по щелчку и ему удастся все исправить. Но момент был упущен, и теперь он потерял весь свой шик, блеск и очарование. На словах это кажется таким незначительным. А на деле он не мог вспомнить ни один вечер, когда не напился бы и не отключился. Вот и сейчас. Он глубоко вдохнул и начал громко петь «Джингл Беллз», самую ненавистную из всех песен, звучащую еще хуже в его исполнении, ведь Лотто трудно было назвать величайшим певцом на свете. Но что еще делать перед лицом такой безысходности, как не петь? Перед глазами у него стояла картина: его растолстевшая мать сидит одна-одинешенька под пальмой в кадушке, опутанной рождественской гирляндой. Остальные тоже подключились к нему, за исключением, разве что, Матильды. Она все еще злилась, но смягчалась с каждой секундой, пока наконец ее строго сжатые губы не надломила крошечная улыбка. В конце концов и она запела.

Салли буравила Лотто взглядом. Ее мальчик. Ее сердечко. Салли прекрасно видела, что Рейчел, милая и благородная Рейчел намного добрее и скромнее его и заслуживает нежности со стороны тетушки намного больше, чем Лотто. Но именно о нем были все ее мысли и молитвы. Все эти годы разлуки плохо сказались на ней.

[…Разметая снег, в санках мы сидим…]

Ей вдруг вспомнилось другое Рождество, то, которое было еще до того, как Лотто окончил университет, до Матильды, когда они втроем, она, Лотто и Рейчел, были в Бостоне и жили в респектабельном старинном отеле. Все замело снегом, казалось, что они провалились в волшебный сон и их окутало толстым слоем пудры.

Лотто тогда устроил небольшое рандеву с девчонкой, которая сидела за соседним с ними столиком за ужином. Его изящество и обходительность так напомнили Салли юную Антуанетту, что у нее буквально перехватило дыхание. Как будто Антуанетта воплотилась в своем сыне в новом, улучшенном виде. Салли ждала его до полуночи, стоя у окна, обсыпанного бриллиантовым мерцанием, в конце коридора, где располагались их комнаты. Снег все падал и падал, засыпая двор у нее за спиной.

[…по полям мы мчимся…]

А на другом конце коридора три горничные с тележками хихикали и без конца шикали друг на друга.

Наконец дверь в комнату ее мальчика открылась, и он показался, совсем голый, если не считать плавок. У него была красивая спина, такая же, как у Антуанетты, когда та еще была стройной. Вокруг его шеи было обернуто полотенце – он собирался в бассейн. Совершенный им только что грех был настолько очевидным и мучительным, что Салли вспыхнула при мысли о возможных царапинах на ягодицах той девчонки или о том, какими покрасневшими и натертыми будут колени Лотто наутро. «И откуда в нем взялась эта уверенность», – думала она, глядя на его фигуру, уменьшающуюся по мере того, как он приближался к горничным.

Лотто сказал им что-то, и они прыснули, одна шлепнула его тряпкой, а вторая послала сердечно-шоколадную улыбку.

[…смеемся без конца, ха-ха-ха!]

Он явно их зацепил. До Салли долетел его смех. И тут она вдруг подумала, что ее Лотто становится обычным. Банальным. Если он не будет осторожен, какая-нибудь девица точно окрутит его и женит на себе. Лотто угодит в ловушку высокооплачиваемой, но грязной работенки, семьи и рождественских открыток. У него появится пляжный домик, лишний вес, внуки, слишком много денег, чтобы хоть как-то их тратить, а затем скука и, наконец, смерть. В старости он станет честным и консервативным, забудет о своем привилегированном положении.

Когда Салли нарыдалась всласть от этих мыслей, обнаружила вдруг, что все так же стоит в одиночестве у дышащего холодом окна, сквозняки по бокам от нее завывают все громче и громче, а затем внезапно… затихают.

[Песня бубенцов нам поднимает дух, целый день поем эту песню вслух!]

И вот, к счастью, в его жизни появилась Матильда! Она, хоть и показалась Салли сначала той самой милой девицей, которой она так опасалась, на деле оказалась совсем другой. В ней был стержень, который мог бы спасти Лотто от его лени.

Но вот прошло уже много лет, а он так и не выбрался из обыденной жизни.

Рождественский хорал застрял у Салли в горле.

На улице какой-то прохожий со всей возможной поспешностью шел по заледеневшей дорожке. Подняв голову, он увидел компанию людей, поющих хоралы и купающихся в белоснежном свете дерева. Его сердце дрогнуло. Теперь эта сцена с ним навсегда. Она все еще маячила перед ним, когда он пришел домой к спящим в своих кроватях детям и жене, когда пытался собрать трехколесный велосипед без отвертки, за которой и бегал к соседям. После она напоминала о себе снова и снова – когда его дети развернули свои подарки, а потом вдруг стали слишком взрослыми и бросили все эти игрушки в обрывках бумаги, а потом бросили и их дом, и избрали свою жизнь, оставив его с женой наедине друг с другом и с дикой тоской. Как же быстро все это случилось! Но все эти годы люди, поющие хоралы в мягком свете огней, хранились в его памяти как драгоценное напоминание о том, как должно выглядеть счастье.

ВРЕМЯ БЛИЗИЛОСЬ К ПОЛУНОЧИ, а Рейчел все еще разглядывала потолок. Надо было обладать смелостью Матильды, чтобы вот так его разукрасить! Их тела переливались в ярком свете, похожие как две капли воды. Элегантное золотое сияние отражалось от темных стен, здорово преображая комнату. Последний день года выдался неприветливым и мрачным, но сейчас ей казалось, будто чья-то огромная рука открыла потолок, точно крышку на банке с сардинами, и все они очутились под ярким августовским солнцем. Трудно поверить, что это – то самое место, в котором она появилась почти семь лет назад, когда приехала на новоселье. Ей вспомнилась пустая квартира, заполненная гремучей смесью беснующихся тел, пивной вонью и жарой, пронизанная лучами раннего летнего солнца, льющегося в звенящий сад. Теперь повсюду висели украшения в виде сосулек, мерцающие в свете уличных фонарей, Будда утопал в орхидеях, по углам пышно разрастались монетные деревья, повсюду стояли кресла в стиле Людовика XIV. Теперь эта квартира была даже слишком красивой и слишком обставленной и буквально дышала элегантностью.

«Вот она какая, золотая клетка», – подумала Рейчел.

Весь вечер Матильда вела себя с Лотто очень сухо. Она смотрела на него, но не улыбалась. Или вообще не смотрела. Рейчел боялась, что Матильда, девушка, которую Лотто любил так, как никого другого, просто возьмет и упорхнет от него. Бедный Лотто. Бедные все они, если она его бросит! Новая подружка Рейчел, Элизабетт, настолько бледная и светловолосая, что можно было подумать, будто она сделана из бумаги, почувствовала, как та занервничала, и сжала ее плечо. Напряжение спало. Она прерывисто вздохнула и робко поцеловала Элизабетт в шею.

Снаружи по дорожке прошмыгнула кошка. И это не была та толстушка, что жила у старушки наверху. Когда Лотто и Матильда перебрались в эту квартиру, это животное уже давно обитало где-то по соседству. А на прошлое Рождество любимица старушки голодала почти три дня, пока Лотто и Матильда не взяли в оборот домовладельца, отдыхавшего на Британских Виргинских островах, и он не отправил кое-кого проверить квартиру наверху.

Бедная Бетти.

Оказывается, она давно была мертва.

У Матильды случилась истерика, и Лотто пришлось отвезти ее к Сэмюелю на целую неделю, чтобы жена пришла в себя и не появлялась в доме, пока там работают ликвидаторы. Странно было видеть Матильду такой, потерявшей обычную невозмутимость и хладнокровие. В те дни она казалась Рейчел маленькой и перепуганной девочкой. Но такой она нравилась ей еще больше.

Теперь наверху поселилась пара с младенцем, именно поэтому сегодняшняя вечеринка была такой скромной. Новорожденным, ведь, как известно, шум не по душе.

– Детеводы, – фыркнула Матильда, появившись словно из ниоткуда. Она что, мысли умеет читать?!

Матильда рассмеялась, увидев озадаченное лицо Рейчел, а затем вернулась в кухню – разливать шампанское по бокалам на серебряном подносе. Лотто тоже вспомнил о ребенке наверху и вдруг представил, какой была бы Матильда, будь она беременна. Наверное, сзади выглядела бы стройной, как всегда, а сбоку – как будто проглотила тыкву. Его почему-то рассмешила эта мысль. Она носила бы ремень очень низко, а грудь раздулась бы, как раз для его жадного рта. Дни ожидания, когда снова можно коснуться чистой теплой кожи. Ее молоко.

Он хотел бы этого.

Чолли, Даника, Сьюзан и Сэмюель сидели притихшие и бледные. Они нынче пришли без пар – последний год был богат на разрывы.

Сэмюель сильно похудел, его кожа истончилась и смялась вокруг рта. Сегодня он впервые выбрался куда-то после того, как ему удалили яичко – следствие тестикулярной опухоли. Первое время после операции он был ужасно подавленным.

– К слову о детеводах. На прошлой неделе я видел девчонку, с которой ты гулял в колледже, Лотто. Как ее звали? Бриджит, – сказала Сьюзан. – Теперь она сотрудник педиатрического онкологического отделения. А еще она беременна и сильно. Раздулась, как сучка. Выглядит очень счастливой.

– Я не гулял ни с кем в колледже, – сказал Лотто. – Не считая Матильды. И это длилось две недели. А затем мы сбежали.

– Да, не гулял. Просто трахал всех девчонок в Хадсоне, – рассмеялся Сэмюель. Из-за химиотерапии он облысел и стал похож на хорька. – Прости, Рейчел. Твой брат был настоящей шлюхой.

– Да-да, я слышала, – сказала Рейчел. – Кажется, эта Бриджит приходила к вам на вечеринки, когда вы только переехали. Она была такой нудной. У вас всегда собиралась целая толпа народу. Я скучаю по тем дням.

Рядом с ними из ниоткуда вдруг выросли призраки прошлых вечеринок и их самих, когда все они были слишком юными и слишком глупыми, чтобы понять, какие это ослепительно-счастливые дни. «Что же случилось с нами, с нашими друзьями, – вдруг подумал Лотто. – Те, кто, казалось, будут рядом всегда, внезапно куда-то исчезли. Куда делись беглые наследники задротского престола в компании своих как две капли воды похожих друг на друга друзей, район Парк-Слоуп в Бруклине, пивнушки, Эрни, который теперь владеет барной империей, но по-прежнему путается с девчонками, у которых блюдца в ушах вместо сережек да тюремные татуировки? Натали теперь финансовый директор какого-то интернет-стартапа в Сан-Франциско, а сотни и сотни других просто куда-то испарились. Дружба с ними сошла на нет, а вот те, кто до сих пор рядом, останутся уже до конца. У них сердца как кремень».

– Даже не знаю, – мягко прошептала Сьюзан, – мне вроде как даже нравится жить одной.

Она все еще играла подростков в мыльных операх. Кажется, руководство студией не собиралось сдаваться и планировало выжимать из нее этого подростка до последнего, пока от него ничего не останется и Сьюзан не отправят играть матерей и жен.

В любом сюжете женщину всегда определяет ее отношение к чему-то.

– А мне грустно спать одной, – сказала Даника. – Я подумываю купить надувную куклу, просто чтобы просыпаться рядом с кем-то по утрам.

– Попробуй начать встречаться с моделью, – сказал Чолли. – Одно и то же.

– Ненавижу твое лицо, Чолли, – сказала Даника, изо всех сил стараясь не засмеяться.

– Да-да-да, повторяй это почаще. Правду мы оба знаем, – сказал Чолли.

– Меньше минуты до того, как упадет шар[13], – напомнила Матильда, внося поднос с шампанским. Все посмотрели на Сэма, и он пожал плечами. Даже рак не смог его сломить.

– Бедный старина Сэм, – сказал Лотто. Он успел хлебнуть бурбона после ужина и до сих пор не протрезвел.

– Одинокий бубенчик? – предложил свой вариант Чолли, но не вполне дружелюбно.

– Сэм-пол-яйца, – сказала Матильда и легонько толкнула развалившегося на диване Лотто.

Он сел ровнее и зевнул. Расстегнул пуговицу на брюках. Тридцать лет. Закат юности. Он почувствовал, как на него опять накатывает мрак, и сказал:

– Вот и все, народ. Последний год человечества. Следующий новый год уже будет двухтысячным, самолеты начнут падать с неба, компьютеры – взрываться, ядерная энергия выйдет из-под контроля, мы увидим короткую вспышку света, а затем этот свет зальет все и с нами будет кончено. Навсегда. Чао, проект «человечество». Так что живите на полную! У нас остался для этого последний год!

Лотто, конечно, шутил, но на самом деле верил в это. Он представил, каким прекрасным и здоровым был бы мир без людей, как он вынашивал бы новую, дивную жизнь. Представил крыс с лишними пальцами, обезьян в разноцветных очках, рыб– мутантов, возводящих огромные подводные замки. Если и существует какой-то Высший План, то он в любом случае был бы лучше без человеческого присутствия. С другой стороны, он вспомнил молодое лицо своей матери, подсвеченное огнями свечей.

– «И я видел, что жена та упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых, и видя ее, дивился удивлением великим»[14], – прошептал Лотто.

Все оглянулись на него, испугались и тут же отвернулись.

Лотто разбивал Рейчел сердце. Вся семья разбивала ей сердце. Ма, которая решила заживо похоронить себя в уединении и несчастье, преданная как собачка, надрывная Салли и даже Лотто, чью гордыню она никак не могла понять.

Только ребенок может злиться так долго и так долго не может простить, чтобы все наконец наладилось. Матильда заметила, что глаза Рейчел опять переполнились грустью, и коротко покачала головой, как бы говоря «не надо». Он это заметит.

– Тридцать секунд! – воскликнула она.

Из компьютера доносилась музыка Принца.

Чолли наклонился к Данике, надеясь на праздничный поцелуй. Отвратительный коротышка. Какой же огромной ошибкой было позволить ему облапать ее как-то раз в такси по пути их Хэмптонса прошлым летом. И о чем она только думала? Да, она тогда рассталась с парнем и еще не нашла нового, но все же…

– Ни единого, мать твою, шанса! – отрезала она, хотя Чолли и продолжал что-то бубнить.

– …должна мне два миллиона долларов!

– Чего?

Он усмехнулся.

– Тут всего двенадцать с чем-то секунд осталось до 1999 года. Мы забились, что эти двое разведутся еще до 1998-го.

– Пошел ты, – сказала она.

– Взаимно, кидала, – ответил он. – Но у тебя еще есть время до конца года.

– Двенадцать секунд, – сказала Матильда. – Прощай, 1998-й. Тягучий и скучный год.

– «Ничто не может быть ни хорошо ни дурно, лишь наша мысль творит его таким!»[15] – выдал пьяный Лотто.

– «Ты говоришь о пустяках»[16], – ответила Матильда.

Лотто подскочил, открыл было рот, но тут же закрыл его.

– Видишь? – сказала Даника. – Они постоянно цапаются. Когда кто-нибудь из них вылетит, я буду считать это победой.

– Десять! – Матильда подняла бокал и слизнула капельку шампанского, пролившуюся на руку.

– Я спишу долг, если ты пойдешь со мной на свидание, – жарко прошептал Чолли Данике на ухо.

– Что?

– Я богат. А ты злая. Почему бы, черт побери, нет?

– Восемь! – воскликнула Матильда.

– Да потому что меня от тебя тошнит! – сказала Даника.

– Шесть. Пять. Четыре! – скандировали остальные.

Чолли приподнял бровь.

– Ладно, хорошо! – вздохнула Даника.

– Один! С Новым годом! – закричали все.

В квартире наверху кто-то трижды громко топнул, младенец завопил, и его вопль слился с криками, доносящимися сквозь морозную ночь с Таймс-сквер, а затем потонул в грохоте фейерверков.

– Счастливого Нового года, любовь моя! – сказал Лотто, обращаясь к Матильде, а затем притянул к себе и поцеловал.

Они уже очень давно не целовались вот так. Месяц точно. Он уже и забыл, какие милые веснушки у нее на носу. Как он мог об этом забыть?

Хотя… ничто не сравнится с женой, которая готова уработаться до смерти и просто задушить всякое проявление любви. Или с медленно умирающими мечтами. Или разочарованием.

Матильда откинула голову, и зрачки, в которых Лотто утонул, уменьшились. Сжались.

– Это будет твой год, – сказала она. – Ты станешь Гамлетом на Бродвее. Найдешь свою дорогу.

– Мне нравится твой оптимизм, – вяло сказал он.

Элизабетт и Рейчел синхронно поцеловали Сьюзан в щеки, чтобы она не выглядела такой одинокой. Сэмюель тоже поцеловал ее, заливаясь краской, но она его засмеяла.

– Как будто с помойкой поцеловалась, – сказала Даника, отрываясь от губ Чолли. Она выглядела испуганной.

Уходили все парами. Позевывая, Матильда выключила свет и унесла всю еду и грязную посуду на кухню, но уборку решила оставить на утро.

В спальне она вылезла из своего платья и забралась под пуховое одеяло. Сначала Лотто просто наблюдал за ней, стоя в дверях, а потом спросил:

– Ты помнишь, как каждый Новый год мы занимались сексом, до того как лечь в постель? Телесное благословение на год вперед…

Он хотел бы сказать больше. Хотел бы сказать, что в этом году, возможно, они могли бы завести ребенка. Он мог бы сидеть с ним, пока она была бы на работе. Честное слово, если бы это зависело только от него и у него было подходящее строение тела, чтобы выносить малыша, какая-нибудь ошибка с противозачаточными уже точно имела бы место и маленький Лотто в его чреве уже вовсю колотил бы пятками.

Нечестно, что это удовольствие могут испытывать только женщины.

– Милый, мы занимались сексом не только в эти дни, но также и в тыквенный день на Хэллоуин, и в день похода в бакалею…

– Так что же изменилось? – спросил он.

– Просто мы постарели, – ответила она. – Мы итак делаем это чаще, чем все наши женатые друзья. Два раза в неделю – это хороший показатель.

– Недостаточно, – проворчал он.

– Это я уже слышала. Как будто я когда-то тебе отказывала!

Он вздохнул, готовясь к очередной стычке.

– Ладно, – сказала она. – Если ты ляжешь прямо сейчас, мы это сделаем, только не злись, если я вдруг усну.

– Прекрасно. Очень соблазнительное предложение, – фыркнул Лотто и, прихватив свою бутылку, исчез в темноте коридора.

Он прислушивался к дыханию, а временами и похрапыванию жены и думал о том, как он вообще пришел к тому, что сидит здесь пьяный, одинокий и уничтоженный.

Да уж. Несомненный триумф.

Каким-то образом он умудрился растерять весь свой потенциал. И вот это – настоящий грех. Ему уже тридцать, а он так ничего и не добился. Ощущение собственной ничтожности медленно убивало его. Как и говорила Салли, он просто истекает кровью.

[Возможно, таким униженным мы полюбим его еще больше.]

В эту ночь он внезапно понял свою мать, заживо похоронившую себя в пляжном домике. Никакого риска снова пострадать от общения с другими людьми. Он слышал, как его мысли гулко пульсируют во мраке, окутавшем его с того самого дня, как он потерял отца. Как бы он хотел, чтобы от какого-нибудь самолета оторвался фюзеляж и рухнул на него в эту самую минуту.

Один поворот невидимого тумблера в голове – и он навеки отключится. Каким благословенным избавлением это стало бы для него! Аневризма была распространенным явлением в его семье. Для отца она стал неожиданностью, он умер в сорок семь, слишком рано. А все, чего Лотто хотел сейчас, – это закрыть глаза и увидеться с ним наконец, прижаться к отцовской груди, вдохнуть его запах, услышать теплое биение его сердца. Неужели это так много? У него был бы, по крайней мере, один родитель, который бы его любил. Матильда давала ему достаточно, но он мешал ей. Тянул ее к земле.

Ее пылкая вера в него давно остыла. Теперь она отводила взгляд. Она была в нем разочарована. О боже, он уже теряет ее, и, если окончательно потеряет и она уйдет бесповоротно, держа узкую спину прямо и сжимая свой маленький чемодан, вот тогда он наверняка умрет.

Лотто понял, что плачет, когда почувствовал, как по лицу катится что-то холодное и мокрое. Он всхлипывал, но старался не шуметь – Матильде был нужен сон. Она работала по шестнадцать часов шесть дней в неделю, чтобы у них была еда и крыша над головой. Лотто же не приносил в дом ничего, кроме сплошного разочарования и кучи грязного белья.

Он достал из-под дивана ноутбук, который спрятал, когда Матильда попросила его убрать перед вечеринкой. Сначала просто хотел выйти в Интернет, пообщаться с печальными незнакомцами, но вместо этого создал новый документ, закрыл глаза и попытался представить все то, что потерял. Состояние, мать, тот огонь, который он сам когда-то мог зажечь в чужой душе. Или в душе жены. Лотто подумал об отце. Люди недооценивали Гавейна, потому что он был замкнутым и скрытным, но только он смог по достоинству оценить минеральную воду, пульсирующую в его земле, научился добывать ее и продавать. Подумал о фотографиях матери в образе русалки с натянутым, точно чулок, хвостом, о том, как она плескалась в холодных водах. Вспомнил вдруг собственную маленькую ручку, погруженную в ледяной источник, то, как мороз пробирал его до костей и как ему нравилась эта боль…

Боль!

Лучи утреннего солнца, точно лезвия, прорезали мрак и обожгли его глаза.

Лотто проснулся.

Сосульки за окном сияли вокруг головы Матильды, словно нимб. Она была в своем застиранном халате, а ее ступни покраснели от холода.

Ее лицо… с ним было что-то не так. Что-то определенно было не так! Ее глаза опухли и покраснели.

По его вине?

Он что-то натворил, да? Может, он оставил порнушку включенной, а она проснулась и заметила?

Или, что еще хуже, какую-нибудь особенно жуткую, извращенную порнушку, которую включил из чистого любопытства, когда по инерции переходил с сайта на сайт и в итоге зашел слишком далеко?

Она уйдет от него. Это конец. Он растолстеет и превратится в абсолютное ничтожество, недостойное переводить кислород.

– Не уходи, – прохрипел он. – Я исправлюсь.

Матильда подняла голову, затем встала, прошла по ковру к дивану, поставила компьютер на кофейный столик и обхватила лицо Лотто ледяными пальцами. Ее халат распахнулся, обнажив сладкие розовые бедра. Она была похожа на ангела, скинувшего неудобные крылья.

– О Лотто! – прошептала она, и ее кофейное дыхание смешалось с его ужасным утренним, похожим на мертвую крысу. Он почувствовал прикосновение ее ресниц к своему лбу. – Милый, ты сделал это.

– Что сделал?

– Это так прекрасно! Даже не знаю, почему я так удивлена, это же ты! Чтобы добыть бриллиант, всегда нужно приложить усилие.

– Спасибо, – пробормотал он. – Прости… а о чем ты говоришь?

– Я не знаю! Пьеса, кажется. Название «Источники». Ты начал ее в 1:47 прошлой ночью. Не могу поверить, что ты написал это всего за пять часов. Послушай, ей нужен третий акт. И кое-какие правки. Я уже даже начала!

Лотто понял, что она говорит о той писанине, которой он занимался ночью. То глубоко закопанное зерно боли, связанной с его отцом и вырвавшееся наконец на свободу. Ох!

– Теперь все, совершенно все ясно. Вот он, твой настоящий талант, – не переставая говорить, она раздвинула его ноги, стянула джинсы с его бедер.

– Мой настоящий талант, – пролепетал он. – Похоже, он скрывался.

– Это твой гений. Твоя новая жизнь, – говорила она. – Ты родился, чтобы писать пьесы, любовь моя. Слава, черт побери, богу, что мы это наконец выяснили!

– Да, мы это выяснили, – повторил он.

Это было похоже на выход из глубокого тумана. Только что он был мальчишкой, а теперь вдруг стал мужчиной. Все эти персонажи, которые жили в нем, которые были им и в то же время не были, теперь ожили – и это Лотто дал им жизнь, словно Бог. Теперь, когда он смотрел на них, чувствовал настоящий шок. В них было столько энергии! Он внезапно понял, что еще не готов умирать, наоборот – испытал вдруг огромную жажду жизни!

Его жена пробормотала: «Ну здравствуйте, доблестный сир Ланселот. Вы готовы к сражению?» – и он понял, что ему определенно по душе просыпаться вот так. Видеть, как его жена сидит, широко раздвинув колени, и нашептывает что-то клинку, вернувшему рыцарскую честь, как согревает его своим дыханием и говорит – что?

Что он гений.

Лотто всегда это знал. Чувствовал спинным мозгом. Еще с тех пор, как ребенком забирался на табурет и заставлял взрослых краснеть и обливаться слезами. Но как же все-таки приятно наконец получить подтверждение, да еще и в такой форме, сидя под этим золотым потолком с этой золотой женой.

Ну что же, ладно. Он станет драматургом.

Он буквально видел это – вот Лотто, которым он всегда себя считал, лицедействующий в гриме, насквозь пропотевший в своем камзоле, с ревом, подымающимся в груди по мере роста аплодисментов в зале, выходит из его тела, точно призрак, отвешивает ему последний поклон и навсегда покидает их квартиру, уплывая сквозь закрытую дверь.

От прошлого не должно остаться ничего.

Но кое-что все же осталось.

Остался он сам, только обновленный, в руках своей жены. Ее лицо скользнуло вверх по его животу, вылизывая его кончиком языка. Он распахнул ее халат, обнажил грудь и зарылся в нее лицом. Их тела двигались в такт, ее голова запрокинулась, а руки сжались в кулаки у него на груди.

– О боже, – бормотала она, – ты больше не Лотто. Ты Ланселот. Лотто – имя для ребенка, а ты… ты не ребенок. Ты гениальный, мать твою, драматург, Ланселот Саттервайт. И так будет…

Если то, что его жена снова улыбается ему, глядя на него сквозь светлые ресницы, и готова поставить его на каминную полку как приз за заслуги в верховой езде, значит, он все-таки может измениться. Может стать тем, кто ей нужен. Не провальным актером, нет, а драматургом с большим потенциалом. Лотто чувствовал себя так, словно пробил стену в запертом шкафу. И все же он чувствовал легкую боль потери. Снова он шел в темноту с закрытыми глазами, и только Матильда могла видеть достаточно ясно, чтобы его вести…

4

«Источники», 1999 год

Лотто был пьян.

– Это лучшая ночь в моей жизни! – говорил он. – Миллион занавесов зовет меня! Все мои друзья, и… и ты, только посмотри на себя, как ты прекрасна! Все эти овации! Не-Бродвей! И бар… потом домой… и ты только посмотри на все эти звезды!

– Слова подводят тебя, любовь моя, – смеялась Матильда.

[Чушь. Что-что, а слова его этой ночью точно не подвели. Невидимые судьи собрались сегодня во всех уголках зрительного зала. Они смотрели, они перешептывались, они одобряли.]

– А теперь – тело! – провозгласил он в спальне, готовясь к задуманной игре, но, когда Матильда вернулась из ванной, полуголый Лотто уже лежал на стеганом одеяле и крепко спал.

Она укрыла его и поцеловала сомкнутые веки, смакуя на кончике языка привкус его триумфа. А затем уснула рядом.

«Одноглазый король», 2000 год

– Милый, это пьеса об Эразме. Ты не можешь назвать ее «Ониры».

– Почему? – спросил Лотто. – Это хорошее название.

– Никто его не запомнит. Никто не знает, что оно означает.

– Ониры – это сыновья Никты, богини ночи. Они – сновидения. Братья Гипноса, Танатоса и Геры: Сон, Смерть и Старость. Это пьеса о снах Эразмуса, детка. «Принца гуманистов»! Внебрачного сына католического священника, осиротевшего после того, как его родителя казнили на плахе в 1483 году. Отчаянно влюбленного в мужчину…

– Я читала пьесу, я знаю.

– А слово «ониры» – это просто каламбур. Для смеха. Это Эразмусу принадлежат слова «в стране слепых одноглазый – король». Одноглазый король. Roid’unoeil. Онир.

– Ох! – Она всегда морщилась, когда он говорил по– французски. В колледже она изучала французский, историю искусств и классику.

На подоконнике их окна, ведущего в сад, стояли темно-фиолетовые георгины, и сквозь них мягко проникало приглушенное осеннее солнце. Матильда неслышно подошла к нему, уткнулась подбородком в его плечо. Ее ладони скользнули по его брюкам.

– Знаешь, это очень сексуальная пьеса, – сказала она.

– Да, – отозвался он. – А у моей жены очень нежные руки.

– Да? Я пожимаю руку твоему одноглазому королю.

– О милая, ты великолепна! Это лучшее название.

– Я знаю, – сказала она. – Можешь его использовать.

– Прекрасно!

– Но, знаешь, мне не очень нравится, как твой король на меня смотрит. Какой-то у него злой взгляд. Одноглазый.

– Тогда голову с плеч, – прошептал Лотто и отнес ее в спальню.

«Острова», 2001 год

– Не то, чтобы я была с ними согласна, – говорила Матильда. – Но с твоей стороны это было слишком смело – написать пьесу про снежную бурю и трех карибских горничных бостонского отеля.

Лотто даже головы не поднял. Он лежал, уткнувшись в собственную руку. По всей гостиной второго этажа, который они недавно купили, были разбросаны газеты. Ковер они все еще не могли себе позволить. И терпкий блеск дубовых полов только лишний раз напоминал Лотто о ней.

– Эта Фиби Дельмар, – сказал он. – Она ненавидит все, что я делаю. И все, что я когда-либо сделаю, она уже заранее ненавидит. «Культурное несовпадение», или что там, «слишком жестко, слишком резко» – может быть. Но зачем рецензенту «Таймс» приплетать сюда деньги моей матери? Какое это вообще имеет отношение к делу? Черт возьми, да мы обогреватель себе позволить не можем, им-то что? И почему, если я вырос в достатке, я не могу писать от лица бедняков? Они вообще знают, что такое выдумка?

– Мы можем позволить себе обогреватель, – сказала Матильда. – Кабельное, возможно, нет. Но в целом это же неплохая рецензия.

– Ну да, как же, – простонал он. – Я умираю!

[Через неделю после этого разговора в миле от офиса Матильды взорвутся самолеты, чашка выпадет у нее из рук и разобьется вдребезги. Лотто влезет в кроссовки и пробежит сорок три квартала до ее офиса и ворвется в вертящуюся стеклянную дверь как раз в тот момент, когда Матильда, целая и невредимая, будет выходить на улицу. И тогда он почувствует стыд за свою панику, забыв об отчаянии, которое ее вызвало…]

– Ты просто долбаная королева драмы, Лотто, – сказала Матильда. – От твоей смерти Фиби Дельмар только выиграет. Напиши еще одну пьесу.

– О чем? – страдал Лотто. – Я выжат. Тридцать три, а от меня уже ничего не осталось!

– Вернись к темам, которые хорошо знаешь.

– Я ничего не знаю.

– Ты знаешь меня.

Лотто посмотрел на нее. На его лице, перепачканном газетной краской, внезапно расплылась улыбка.

– Да, я знаю, – сказал он.

«Домик в лесу», акт II, сцена I 2003 год

[На крылечке дома, построенного в колониальном стиле, Оливия в белой одежде для тенниса поджидает, когда наконец придет Джозеф. В кресле-качалке сидит мать Джозефа с бокалом спритца в руке.]

Ледиберд. А теперь подойди ко мне и сядь. Я рада, что у нас выдалась минутка поговорить. Джозеф нечасто приводит к нам своих девушек, знаешь ли. Почти все Дни благодарения мы проводим исключительно в семейном кругу. Расскажи о себе, дорогуша. Откуда ты? Чем занимаются твои родители?

Оливия. Ниоткуда… и ничем. У меня нет родителей, миссис Даттон.

Ледиберд. Чепуха. У всех есть родители. Или, может, ты выскочила из чьей-то головы? Мне жаль, но ты не похожа на Минерву. Тебе, конечно, могут не нравиться твои родители, и, видит Бог, мне не нравились мои, но все же они у тебя есть.

Оливия. Я сирота.

Ледиберд. Сирота. И что же, никто не пожелал удочерить такую красавицу? Ни за что не поверю. Ты, конечно, можешь быть довольно замкнутой девушкой… о да, я вижу, ты была довольно замкнутой в детстве. И что хуже всего, слишком умной.

Оливия (после долгой паузы). Джозеф что-то задерживается.

Ледиберд. Самовлюбленный мальчишка. Наверняка пялится в зеркало, строит рожи и любуется своей жуткой прической.

(Они дружно смеются.) В любом случае я вижу, что ты не хочешь об этом говорить, и я тебя не виню. Я вижу, что для тебя это как соль на рану, милая. Но семья – это самая важная вещь на свете. Самая. Ты – тот, кем считает тебя твоя семья. Без семьи ты никто и ничто.

Оливия вздрагивает и поднимает взгляд. Ледиберд смотрит на нее и широко улыбается.

Оливия. Я не никто.

Ледиберд. Не хочу тебя обидеть, милая, но я в этом очень сильно сомневаюсь. Безусловно, ты красотка, но этого недостаточно, чтобы претендовать на такого мальчика, как Джоуи. Ах да, он в тебя влюблен, но он во всех влюблен! Если ты боишься разбить ему сердце, можешь не переживать на этот счет. Он найдет себе новую девушку за считанные секунды. Ты же можешь просто сбежать – и сэкономишь нам время. Дай ему возможность найти кого-нибудь более… подходящего.

Оливия (медленно). Подходящего. Вы имеете в виду – девушку из богатой семьи? Это даже забавно, миссис Даттон, потому что у меня есть семья. И они по-королевски богаты.

Ледиберд. Скажи мне, ты лгунья? И когда же ты лгала – сейчас или когда говорила, что ты сирота? Так или иначе, я не верю ни единому твоему слову, как не верила с тех пор, как ты появилась здесь.

Джозеф (неожиданно выходит, беззаботно насвистывая и ослепительно улыбаясь). Привет, красотки!

Оливия. Я никогда не лгу, миссис Даттон. Я патологически честная. А теперь, если вы не против, я пойду и сыграю партию в теннис с моим будущим муженьком! Му… я сказала муженьком. Мужем, конечно. Джозефом!

– Ты попал прямо в десятку, – сказала Матильда, поднимая взгляд. В уголках ее рта скопилась горечь.

– Ты еще познакомишься с моей матерью, – сказал Лотто. – Просто хочу, чтобы ты была готова к этому. Она до сих пор спрашивает, когда я найду себе какую-нибудь милую девушку и остепенюсь.

– Ауч, – сказала Матильда. Она посмотрела на него поверх кофе и рогаликов. – Патологически честная, значит?

Он посмотрел на нее. Повисла пауза.

– Ладно, – кивнула она.

«Гэси», 2003 год

«Что могло подтолкнуть молодого сценариста, Ланселота Саттервайта, чей талант до сих пор проявлял себя в основном как воплощение дикого Юга, написать пьесу, восхваляющую Джона Уэйна Гэси, серийного убийцу и педофила, наряжавшегося в костюм клоуна? Возможно, если бы не деревянные диалоги, жуткие песни а капелла, которые исполняет Гэси, и не графические сцены убийства и насилия, публика не покинула бы зал через три часа, задаваясь одним-единственным вопросом: зачем мы купили билет?! Эта пьеса не только невероятно плоха, но еще и совершенно безвкусна! Возможно, это поклон лучшим работам Саттервайта или дань Суинни Тодду, но, как бы это ни было печально, Ланселот Саттервайт определенно не Стивен Сондхейм и никогда им не станет».

Дочитав статью, Матильда отшвырнула газету.

– Ты был прав. Это снова Фиби, мать ее, Дельмар.

– А остальным понравилось, – сказал Лотто. – Обычно я расстраиваюсь из-за плохих отзывов, но эта сучка настолько предвзята, что мне уже даже наплевать.

– Как по мне, так пьеса очень забавная! – сказала Матильда.

– Забавная, – согласился Лотто. – Все чуть животы не надорвали.

– Фиби Дельмар. Пять пьес, пять разгромных статей. Эта женщина совершенно не разбирается в искусстве.

Они переглянулись с улыбкой.

– «Напиши еще одну»? – опередил ее Лотто. – Да, я знаю.

«Гримуар», 2005 год

– Ты чертов гений, – сказала Матильда, откладывая рукопись.

– Ну так отблагодари, – предложил Лотто.

– С радостью, – отозвалась она.

«Зимний Хэмлин», 2006 год

На премьеру пришли Салли и Рейчел со своим новым мужем. Мужем. Мужчиной! А куда же подевалась Элизабетт? Матильда и Лотто ехали на бранч на такси, держась за руки и общаясь без слов. А вот новоиспеченный муж трещал без умолку.

– Приветливый тупица, – вынесла свой вердикт Матильда чуть позже.

– Безграмотный червяк, – добавил Лотто. – Что она делает? Я думал, она лесбиянка. Мне нравилась Элизабетт. У нее были просто великолепные сиськи. Где она только подобрала этого обдолбыша?

– То, что у него на шее татуировка, еще не значит, что он обдолбыш, – сказала Матильда и после паузы добавила: – Наверное.

После колледжа Рейчел просто не знала, куда себя деть. Целыми днями носилась по дому как неугомонная колибри, занималась то кухней, то своими волосами, то фигурой, и этому не было конца.

– Люди не женятся в двадцать три только потому, что у них был плохой год, – сказал Лотто.

– Ты женился в двадцать три, – сказала Рейчел. – Умоляю, поведай нам еще раз эту историю.

– Туше, – улыбнулась Матильда.

Лотто покосился на нее.

– И вообще-то нам было по двадцать два, – сказала она.

В любом случае, как уже было сказано, у Рейчел был плохой год. Элизабетт бросила ее, и виновата была Рейчел – она сделала что-то такое, отчего и сейчас краснела, а ее муж сжимает под столом ее коленку.

Тогда она вынуждена была вернуться домой, в пляжный домик, под крыло Салли. А Пит работал неподалеку, в «Морском мире».

– Ты, наверное, ученый, Пит? – спросила его как-то Матильда.

– Нет, я кормлю дельфинов, – ответил тот.

По словам Рейчел, Пит оказался в нужное время в нужном месте. А еще Рейчел собиралась поступать на юридический, и, если Лотто не будет против, по окончанию хотела бы забрать то, что ей причиталось.

– Неужели ма отлучила и тебя тоже? – удивился Лотто. – Боже, бедная женщина. Ей придется отменить праздник передачи наследства, которого она так долго ждала. Теперь ей некого будет пригласить, да никто и не придет, но она все равно получит удовольствие – планируя событие. Твои любимые бараньи отбивные, Рейчел. Торт размером с пирамиду ацтеков. Девушки с цветами и в пышных юбочках. Все ее родственники-янки с ожогами от солнца готовы лопнуть от зависти. Не удивлюсь, если она превратит передачу законного наследства в чокнутую церемонию спасения от бедности или во что-то вроде того.

Салли вздрогнула и принялась с преувеличенным интересом изучать свою салфетку.

– Она… не отлучала меня, Лотто, – тихо сказала Рейчел, и повисла долгая пауза. Лотто моргнул.

– Мне пришлось подписать брачный контракт, – сказал Пит. – Согласно ему, я получу только два миллиона. – Он скорчил притворно-печальную мину.

Все опустили взгляд в свои стаканы с «Кровавой Мэри». Пит покраснел и добавил:

– Я имею в виду… если что-то случится.

– Ничего не случится, милый, – сказала Рейчел.

Однако его опасения не были напрасны. Через шесть месяцев светлокожая, светловолосая Элизабетт с мягкой грудью и кошачьими глазами вернулась к Рейчел, и уже навсегда.

В театре Лотто наблюдал за сестрой и тетей. Через десять минут, когда их тушь потекла, он облегченно вздохнул и потер лицо.

После всех выходов на бис, поздравлений и объятий, а также речи, которую он прочитал обожающим его актерам с горящими глазами, Матильда увела его через заднюю дверь в бар, куда ассистент уже привел всю его семью.

Салли рыдала у него на груди, Рейчел с силой обняла его за пояс, и, пока они тискали его, Пит все пытался пролезть между ними и похлопать его по плечу.

– Подумать не могла, что ты так хочешь детей, – прорыдала ему на ухо Салли.

Лотто удивленно взглянул на тетушку.

– С чего ты это взяла? Что я хочу детей? – спросил он.

– Ну, это… пьеса о семье, о том, как многое передается от поколения к поколению, – сказала Рейчел. – О том, как человек прикипает сердцем к земле, на которой родился. Это очевидно. К тому же Дороти беременна, у Джули тоже есть ребенок. Даже Гувер носит ребенка в переноске, как кенгуру. Разве не очевидно?

– Нет, – рассмеялась Матильда.

Лотто пожал плечами.

– Возможно, – сказал он.

«Элеонора Аквитанская», 2006 год

Невысокий мужичок ворвался в темную клетушку ВИП-зоны. Его седые волосы растрепались. На нем был длинный зеленый плащ с широкими рукавами, который делал его похожим на гигантскую бабочку сатурнию.

– О, мой милый мальчик, мой дорогой, дорогой Лотто, ты это сделал! Я всегда знал, что ты добьешься успеха! Театр у тебя в крови. Позволь же Талии поцеловать тебя в щеку!

Лотто улыбнулся коротышке, подражающему Талии, и позволил ему расцеловать себя в щеки. Он взял бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта.

– Мне всегда нравилась Элеонора Аквитанская, – сказал Лотто. – Она гениальна, мать современной поэзии. А теперь, простите меня, я вижу, что мы с вами знакомы, но напомните, как мы познакомились.

Коротышка отстранился, удивленно моргая.

– Ох. Мой милый мальчик, не знаю, простишь ли ты меня, но я следил за твоей карьерой, и с таким удовольствием! Твои пьесы… Я вижу тебя в каждой из них! Я следил за тобой так долго, что мне начало казаться, что и ты знаешь обо мне все. Старый учительский предрассудок! Да-да, я был твоим учителем в средней школе. Дентон Трэшер. Это… – Он вдохнул, и выглядело это несколько наигранно. – Это имя никак не отзывается у тебя в памяти?

– Простите, мистер Трэшер, – сказал Лотто. – Но нет. Не припоминаю. У меня просто беда с памятью. Но все равно спасибо, что вы пришли и… – Он улыбнулся коротышке.

– Ты… не помнишь? – заикнулся тот, а затем вдруг резко покраснел, и вид у него сделался такой, словно он готов был лишиться чувств прямо на месте.

Матильде, которая все это время стояла рядом с мужем, стало любопытно. Память Лотто была поистине феноменальной, острой, как грань алмаза. Он не забыл еще ни одного лица и мог запросто пересказать пьесу, прочитав ее дважды.

Под ее пристальным взглядом Лотто обернулся к какой-то очередной звезде и поцеловал ее руку. За всем показным обаянием и легкими смешками она ощутила в нем внезапный всплеск каких-то странных эмоций.

Дентон Трэшер удалился.

Матильда тронула мужа за руку. Лотто договорил со звездой, а когда та отплыла в сторону, неожиданно повернулся к Матильде и уткнулся лбом в ее плечо. Пара минут – и он снова вернулся к остальным.

«Стены, потолок, пол», 2008 год

– «Стены, потолок, пол»? – недоверчиво спросил продюсер. Он был мягким человеком с очень сонными глазами, во влажной груди которого билось поистине каменное сердце.

– Первая часть трилогии о потере наследства, – сказал Лотто. – Та же семья, другие главные герои. И они теряют фамильное поместье, где хранилось все самое ценное, вся их история, воспоминания, вся их любимая мебель. Трагедия. Мы надеялись, все три части можно будет запустить параллельно.

– Параллельно. Боже. Как амбициозно, – сказал продюсер. – И какая часть трилогии эта?

– Самая важная, – твердо ответил Лотто. – Психологически.

«Последний глоток», 2008 год

– «Последний глоток». Хм, дайте угадать. – Продюсер призадумался. – Тема – алкоголизм?

– Лишение права выкупа закладной, – сказал Лотто. – А последняя – «Благодать» – про ветерана Афганистана, который только что вернулся домой.

– Военная история под названием «Благодать»?

– Я две недели прожил в корпусе морских пехотинцев в Афганистане, – сказал Лотто. – И каждую минуту мне казалось, что я вот-вот умру. И не умирал. Я чувствовал на себе чье-то благословение, и это даже несмотря на то, что ушел от религии еще в детстве. Верите или нет, но это самое подходящее название.

– Вы меня убиваете. – Продюсер на секунду прикрыл глаза, а затем сказал: – Ладно. Я прочту их, и если они мне понравятся, мы ими займемся. Вы сразили меня своими «Источниками» и «Гримуаром». У вас в голове определенно происходит что-то интересное.

– Договорились, – прозвучал голос Матильды со стороны кухни, где она выкладывала на тарелку свежеиспеченное бельгийское печенье.

– Только не на Бродвее. Где-нибудь в Нью-Джерси.

– Первое время. – Матильда примостила поднос и чай на столике.

Продюсер рассмеялся, но его никто не поддержал.

– Вы не шутите, – ухмыльнулся он.

– Прочтите это и увидите, – ответила Матильда.

Неделей позже продюсер перезвонил им и сказал всего одно слово:

– Увидел.

– Я не сомневалась, – отчеканила Матильда. – Это трудно не увидеть и не понять. Все понимают. В основном.

– Не сомневались, значит? Он же обыкновенный выпендрежник. Все эти шуточки и кривляние. Как вы, черт возьми, смогли разглядеть в нем это?

– И тем не менее, разглядела. С первого же взгляда. Он чертова звезда. И я ни разу в этом не усомнилась – ответила Матильда, чуть было не обронив опасное «почти».

ПОСЛЕ ТОГО КАК ОНИ ДОГОВОРИЛИСЬ С ПРОДЮСЕРОМ, Матильда пошла к Лотто, сидящему на веранде их нового загородного дома.

[Дом все еще был в катастрофическом состоянии: дрянная обшивка снаружи и сухая кладка внутри, но Матильда точно знала, что под всем этим беспорядком скрывается красота. Она видела ее в узорчатой мозаике гладких камней в стене и старинных деревянных балках.]

Спереди дом укрывал вишневый сад, а на заднем дворе со временем мог бы прекрасно разместиться небольшой бассейн. Матильда уже несколько месяцев как ушла со своей прежней работы и взяла на себя всю деловую часть работы Лотто. Они решили оставить квартирку с одной спальней в городе и использовали ее как временное жилье, пока Матильда приводила дом в порядок. Жизнь полна возможностей. Или просто полна. Вскоре ей уже не придется беспокоиться о телефонных счетах и нервно потирать кредитку перед новой покупкой. Матильда буквально светилась от радости, прямо как лучи холодного солнца, выманивающие из промерзлой почвы ростки зеленой ариземы.

Лотто лежал, лениво наблюдая за тем, как мир постепенно пробуждается после зимы. Они с Матильдой были женаты уже семнадцать лет. Она жила в самой теплой комнате его сердца. Иногда ему казалось, что жену и спутницу он разглядел в ней прежде, чем саму «Матильду». Ее образ возник перед ним до того, как облекся в физическую форму. Но сейчас все изменилось. Когда она шла к нему по веранде, он внезапно увидел ее, увидел целиком. И какой-то странный темный хлыст, свернувшийся у нее внутри. Каким-то образом она умудрялась хлестать им достаточно нежно и осторожно, чтобы Лотто продолжал двигаться.

Ее холодная рука легла на живот, который он подставлял солнцу, надеясь немного подрумянить зимнюю белизну.

– А ты тщеславен, – промурлыкала она.

– Актер в теле сценариста, – грустно отозвался Лотто. – Я всегда буду тщеславным.

– Ну… в этом весь ты, – сказала Матильда. – Ты всегда нуждался в любви незнакомцев. Нуждался в том, чтобы люди тебя видели.

– Меня видишь ты, – сказал он, с удовольствием услышав отголоски своих недавних мыслей.

– Это правда, – сказала она.

– А теперь. Пожалуйста. Скажи мне все, – сказал Лотто.

Матильда вытянула над головой свои длинные руки. За зиму ее подмышки покрылись пушком и стали похожи на два гнездышка. Она могла бы выносить там птенцов малиновки.

Она взглянула на него, наслаждаясь этим мгновением, – она уже знала хорошие новости, а он еще нет. Затем она резко опустила руки и вздохнула.

– Правда, хочешь услышать?

– Господи, Эм, ты меня убиваешь! – не выдержал Лотто.

– Твои пьесы берут. Все три, – наконец сказала она.

Лотто рассмеялся, стиснул ее ладонь, покрытую строительной пылью, поцеловал, укусил за палец, переключился на предплечье, шею, а затем вдруг вскинул ее на плечо и крутил, как на карусели, до тех пор, пока земля не закачалась под ногами. А после, в ярком свете и под пристальными взглядами птичек, оставил след долгого поцелуя на ее животе и стянул с нее белье.

5

ПОЛНОЕ НЕПОНИМАНИЕ, сырая рыба, долгий перелет, затем короткий и, наконец, – дом. Сквозь толстое стекло иллюминатора Лотто наблюдал за тем, как трап пересекает залитый солнцем асфальт взлетной полосы, приближаясь к самолету. Когда они приземлились, короткий весенний дождь брызнул на землю и тут же стих. Больше всего на свете Лотто хотел сейчас уткнуться лицом в шею Матильды и почувствовать умиротворяющую нежность ее волос. Целых две недели он писал пьесу в резиденции для писателей в Осаке. Лотто еще никогда не проводил так много времени вдали от жены. Это слишком. Каждое утро он просыпался в одиночестве, чувствуя опустошающий холод на том месте, где должна была лежать его Матильда. Трап покрутился и три раза слепо ткнулся в самолет, точно какой-то неумелый девственник, прежде чем наконец состыковалась с дверью.

Какое же это счастье – остановиться на пару минут на верхней ступеньке трапа и потянуться всем своим большим и длинным телом, вдыхая запахи масла, навоза и озона, пропитавших маленький аэропорт в Олбани. Чувствовать поцелуи солнца на своих щеках и знать, что где-то есть дом и жена, которая ждет его на ужин. Холодное вино, горячий душ, гладкая кожа Матильды, а затем – здоровый сон, который прогонит усталость из его тела. Счастье снова захлопало крыльями. Лотто так увлекся, что совсем забыл об остальных пассажирах, которые уже начали проявлять нетерпение.

Вспомнить его заставил толчок тяжелой руки в спину.

И не успел Лотто подумать, что это оскорбительно, как его толкнули снова.

Твердый асфальт скатертью расстелился перед ним. Перед глазами мелькнул нервный ветроуказатель, скошенная крыша здания аэропорта, дорожки для пассажиров сверкнули в солнечных лучах, нос самолета и потягивающийся пилот каким-то образом отпечатались у него на сетчатке. Все это пронеслось перед его взглядом за какое-то мгновение, хотя Ланселоту казалось, что он оборачивается целую вечность, чтобы взглянуть на того, кто его толкнул. Но вот его правое плечо ударилось о перила трапа, невоспитанный пассажир прорвался наконец к выходу из темной пещеры салона – крикливый мужчина с лицом и волосами ярко-помидорного цвета, изборожденным морщинами лбом да еще и в жутких клетчатых шортах – писаный красавец, ничего не скажешь. Лотто ударился головой о ступеньку и кубарем скатился вниз. Перед глазами все поплыло. За спиной у неприятного мужика он увидел стюардессу, ту самую, которая принесла ему две мини-бутылки бурбона, после того как он испытал на ней свои старые актерские приемчики. До того как он успел себя одернуть (все же он женат и верен своей жене), ему в голову успела прийти короткая фантазия о том, как они с ней могли бы закрыться в туалете самолета, где она, с задранной юбкой, обвивала бы его ногами за пояс и зажимала ладонями рот, в то время как он спускался все ниже и ниже, двигаясь в соблазнительном ритме стаккато.

Теперь же он совсем в другом ритме летел вниз, инстинктивно пытаясь остановиться, услышал странный хруст в области голени, а затем – еще более странное онемение. Когда падение наконец замедлилось, Лотто чуть ли не с облегчением шлепнулся в мелкую, согретую солнцем лужу. Его плечо промокло, уши наполнились водой, хотя ноги все еще оставались на трапе, причем одна из его ступней совершенно жутко вывернулась наружу, подрывая достоинство своего владельца.

Томатный мужик спустился по трапу. Не человек, а ходячий стоп-сигнал. Его тяжелые шаги вызвали в теле вспышку боли. Когда он приблизился, Лотто машинально закрылся рукой, той, что не онемела, но неприятный тип просто переступил через него. Причем так, что Лотто на секунду увидел белое, покрытое волосами бедро в распахнувшейся штанине его шорт, и неприятный клубок лобковых волос. После тип пересек сверкающую от воды полосу и скрылся в дверях терминала.

Столкнул и просто ушел?

Кто вообще так поступает с людьми? И почему именно с ним? Что он такого сделал?

[Ответа не было. Мужчина скрылся.

Перед глазами Лотто замаячило нежное лицо стюардессы. Ее ноздри раздулись, как у лошади, когда она коснулась его шеи. Лотто закрыл глаза. Последнее, что он услышал, – чей-то крик.]

Рентген показал перелом.

На всю левую часть тела Лотто наложили гипс, затянули его в ремни, запутали в марлю и напичкали таблетками, от которых у него возникло чувство, будто его тело засунули в плотный резиновый кокон. Если бы в нем были эти таблетки во время падения, то он ударился бы об асфальт только для того, чтобы отпружинить повыше и вспорхнуть с голубями ввысь, а после славно расслабиться с ними на крыше аэропорта. По пути в город он фальцетом спел гимн Земле, Воздуху и Огню. Матильда позволила ему съесть два глазированных пончика, и Лотто разрыдался, потому что это были лучшие пончики в его жизни, настоящая пища богов.

Теперь им придется провести за городом все лето, а ведь его пьеса «Ледяные кости» находились в стадии репетиций и ему надо было присутствовать на них. Но что он может сделать в таком состоянии? Он не сумеет взбираться по лестницам на декорации и не решится просить режиссера носить его. Да он даже не способен взобраться по лестнице в их квартирку!

Он сидел на лестничном пролете, разглядывая черно-белую плитку. Матильда бегала туда-сюда, перенося из квартиры в машину еду, одежду и все, что могло бы им понадобиться.

Дочь управляющего выглянула из-за двери и смущенно посмотрела на Лотто.

– Эй, привет, малышка! – обратился к ней Лотто.

Девочка сунула в рот палец, а когда вытащила, он был весь мокрым.

– Что это за странненькая бедолажка сидит тут на лестнице? – спросила она, словно маленькое эхо какого-нибудь взрослого.

Лотто позвал управляющего. Тот высунулся из своей двери, чуть более красный, чем обычно, окинул взглядом гипс и повязку Лотто, сграбастал ребенка, вернул в квартиру и быстро захлопнул дверь.

В машине Лотто залюбовался Матильдой. Какая же гладкая и нежная у нее кожа, точно рожок мороженого. Ему хотелось облизать ее. Если бы вся левая часть его тела не была залита гипсом, он бы точно ударил по кнопке аварийной остановки и вылизал Матильду, как корова – соляную голову.

– Все дети – придурки, – сказал он. – Боже, благослови их. Мы могли бы завести такого, Эм. Особенно сейчас. Ты все лето будешь моей сиделкой, так что у тебя бесплатная лицензия на использование всего моего тела и на самое безумное желание, какое у тебя есть. В результате мы могли бы произвести на свет очаровательного маленького ссыкунишку.

Они уже давно не использовали противозачаточные средства, да и ни один из них не был болен, так что вся проблема заключалась исключительно в удаче и времени. Но когда он не был пьян или под кайфом, всегда был более осторожен, спокоен и чувствителен к ее желаниям.

– Похоже, эти твои таблетки просто супер, да? – спросила Матильда. – Со стороны точно супер.

– Сейчас как раз пора, – настаивал Лотто. – Даже больше, чем пора! У нас есть деньги, дом, и ты еще… можешь забеременеть. Твои эти скоро могут сморщиться, и все. Нам уже сорок. Еще немного, и мы рискуем заполучить ребенка с подтекшей крышей. Нет, не то, чтобы иметь ребенка-тупицу очень плохо. Умники быстро просекают что к чему и сбегают, не успеешь и оглянуться. Тупица задержится дольше. Но, с другой стороны, если мы еще немного затянем с этим делом, то пиццу на его день рождения будем нарезать, когда нам будет по девяносто три. Нет, нужно заняться этим как можно скорее. Например, когда доедем. Когда доберемся до дома, я забеременею тебя к чертовой матери, так и знай.

– Это самая романтичная вещь, которую ты мне когда-либо говорил, – сказала Матильда. Они съехали с грунтовой дороги, и под колесами зашуршал гравий.

А вот и знакомые вишни. Господи, они живут в вишневом раю.

Стоя у задней двери, Лотто наблюдал за тем, как Матильда открывает стеклянную дверь и выходит на веранду, спускается по траве к новенькому сияющему бассейну. Возле него возились два загорелых, мускулистых садовника. Их тела поблескивали на солнце. Белоснежное легкое платье великолепно смотрелось на точеной фигурке Матильды, а в сочетании с коротко остриженными платиновыми волосами делало ее просто ошеломительной. Она сама, раскаленное от солнца небо, мускулистые садовники – все это было просто невыносимо для сердца драматурга. Живая картина. Лотто внезапно сел. Его глаза заволокло чем-то теплым.

Вся эта красота была его апогеем, его удачей. Но на самой глубине этой впадины счастья все же скрывалась крошечной субмариной непонятная, странная боль…

ЛОТТО ПРОСНУЛСЯ В ПРИВЫЧНОЕ ВРЕМЯ, выныривая из странного сна, в котором он плескался в гигантском, намного больше его самого джакузи, заполненном воздушным пудингом. Лотто старался изо всех сил, но никак не мог из него выбраться. В конце концов мучения стали просто невыносимыми, и он застонал так громко, что разбудил Матильду. Она склонилась над ним, обдавая ужасным со сна дыханием. Ее волосы щекотали его щеку.

Когда она чуть позже вошла в комнату с подносом, груженным яичницей, сырным кремом с луком, черным кофе и влажной розой в вазочке, ее лицо было подсвечено непонятной радостью.

– Тебе нравится, когда я такой, да? – проворчал Лотто, кивая на свое увечье.

– Впервые за весь наш брак – да, – сказала Матильда. – Ты впервые не напоминаешь мне ни черную дыру депрессии, ни маньяка-трудоголика. Это мило. Теперь, когда ты не можешь сбежать, мы можем даже фильм посмотреть, да еще и до конца! – сказала Матильда, затаив дыхание, и даже слегка покраснела [Бедняжка!]. – Или мы могли бы вместе поработать над каким-нибудь романом.

Лотто попытался улыбнуться, но ничего не вышло. Утром мир почему-то выглядел намного хуже, и с Матильды вдруг сползла вся ее глазурь. Яйца заплыли жиром, кофе был слишком крепким, и даже запах розочки в вазе сейчас внушал ему отвращение.

– Или нет, – поколебавшись, сказала Матильда. – Это была просто идея, я не…

– Прости, любимая, – сказал Лотто. – Кажется, у меня пока нет аппетита.

Матильда поцеловала его в лоб и прижалась к нему прохладной щекой.

– У тебя жар. Принесу тебе эту твою волшебную таблетку.

С этими словами она ушла, и Лотто пришлось обуздать свое нетерпение и подождать, пока она сходит за водой, открутит крышку бутылки, наполнит стакан и таблетка наконец окажется у него на языке.

МАТИЛЬДА ПОДОШЛА К ГАМАКУ, где Лотто мрачно созерцал, как солнечные брызги проливаются из шумящей листвы деревьев и сверкают на поверхности бассейна. Его бутылка бурборна опустела на треть, хотя на часах и было всего половина пятого. Но кому какое дело? Ему никуда не надо идти, не надо ничем заниматься. Лотто был в глубочайшей депрессии, совершенно и абсолютно разбит. Секвенция Перголези «Stabat Mater» разрывала колонки в столовой так, что долетало даже до Лотто в его гамаке. Он хотел позвонить матери и закутаться в ее милый, нежный голос, но вместо этого смотрел документальный фильм о Кракатау на своем ноутбуке. В его голове клубились фантазии о том, как выглядел бы мир, если бы его покрыл вулканический пепел. Как если бы какой-нибудь вредный ребенок схватил его и измазал черными и серыми мелками. Все воды загрязнились бы, деревья обратились в прах и смешались с пеплом, а весь этот чудесный дерн покрыл бы слой блестящего масла. Царство Аида. Асфоделевы поля покаяния и наказания, крики, разрывающие ночь, клекот костей мертвецов. Лотто блаженствовал в созданном им же ужасе. Упивался своим несчастьем и сломленностью. Было в этом какое-то мазохистское удовольствие.

– Милый, – осторожно обратилась к нему жена, – я принесла холодный чай. Хочешь?

– «Будет ли погода холодной, погода ли будет жаркой, нам с тобой будет удобно, нам с тобой будет сладко. И неважно, какая погода»[17].

– Это даже слишком верно, – вздохнула Матильда, и тут Лотто заметил, что на ней старая голубая хиппи-юбка, та, которую она носила, когда они еще почти не знали друг друга и он запрыгивал на нее по четыре раза в день. Она все еще умудрялась его очаровывать, его милая женушка. Матильда осторожно забралась в гамак, но все равно каждое ее движение отдавалось болью в сломанных костях Лотто.

Лотто застонал, но придушил вскрик, потому что в этот момент Матильда задрала юбку, усаживаясь сверху, и сняла с плеч бретельки. Лотто почувствовал было прилив возбуждения, однако оно схлынуло при очередной вспышке боли. Матильда старалась изо всех сил, но без толку. И тогда она сдалась.

– Кажется, ты и член свой сломал, – попыталась пошутить она, и Лотто с трудом сдержался, чтобы не выкинуть ее из гамака.

КАНАЛ PBS ПОДГОТОВИЛ ПОТРЯСАЮЩИЙ СПЕЦВЫПУСК о черных дырах. О том, что они обладают такой силой, что запросто могут поглотить свет. Свет!

Лотто осушил стакан, не отрываясь от экрана.

В театре были проблемы. Лотто был нужен там. Говорят, при постановке «Источников» в Бостоне возникли какие-то проблемы, а вот постановка «Стены, потолок, пол» в Сент-Луисе, наоборот, удалась на славу, об этом даже писали в газетах. Обычно он посещал все премьеры, а теперь едва ли мог покинуть собственный дом, застрял в неизвестности, среди полей и коров. А ведь в нем, Ланселоте Саттервайте, нуждались, и именно в этот момент! А он не мог явиться. Обычно с ним такого не бывало. Такое могло произойти только в случае его внезапной кончины.

В библиотеке раздался стук, похожий на цокот копыт. Лошадь в доме? Да нет, чушь. Это Матильда вошла в дом в велосипедной обуви и нелепых, облегающих шортах. Она вся светилась здоровьем и блестела от пота, разнося жуткую, чесночную вонь подмышек.

– Милый, – она отобрала у него стакан и выключила телевизор, – ты выпил четыре бутылки «Блэнтона» за две недели. По-моему, с тебя хватит. Как и этих жутких фильмов о катастрофах. Давай придумай, чем можно занять время.

Лото вздохнул и потер лицо здоровой рукой.

– Напиши что-нибудь, – приказала она.

– У меня нет вдохновения для пьес, – отозвался Лотто.

– Тогда статью? Эссе?

– Эссе пишут идиоты.

– Тогда напиши пьесу о том, как ты ненавидишь весь мир, – потеряла терпение Матильда.

– Я не ненавижу мир. Это мир ненавидит меня, – уныло ответил Лотто.

– Вот это да! – рассмеялась Матильда, и Лотто ответил ей вымученной улыбкой, отхлебывая из бутылки. Матильда просто не понимает, нет смысла винить ее за это. Пьесы не выскакивают из земли, как грибы, нужно переполниться ими, чтобы получилось, как надо.

– Скажи мне, ты пьешь, потому что тебе так плохо, или ты пьешь, чтобы показать мне, как тебе плохо? – спросила она и невольно попала точно в цель.

Лотто рассмеялся:

– Змея.

– Толстяк, – беззлобно отозвалась она. – Ты и в самом деле поправился, ты знаешь? Зря мы отказались от пробежек. Давай, малыш, взбодрись, кончай пить и возьми себя в руки!

– Легко сказать, – пробурчал Лотто. – Ты просто отвратительно здорова! Тренируешься по два часа в день! А все, что могу я, – это прогуляться с ветерком до гамака. Так что пока мои чертовы кости не срастутся, я буду и дальше заполняться алкоголем, желчью и страданием.

– А как насчет небольшой вечеринки по случаю Дня независимости? – предложила она.

– Нет, – коротко ответил Лотто.

– А это был не вопрос, – отозвалась Матильда.

И вот, как по волшебству, всего каких-то три дня спустя Лотто обнаружил себя на лужайке, окутанной дымом многочисленных шашлыков и усыпанной красно-сине-белой мишурой, которую разбрасывали дети, с хохотом бегающие по тщательно остриженному Матильдой газону. «Кажется, для этой удивительной женщины нет ничего невозможного», – подумал Лотто, параллельно размышляя о том, что этот чудесный запах свежескошенной травы на самом деле обонятельный вопль срезанных растений. Шашлыки, вареная кукуруза, копченые сосиски, арбузы, Матильда в светлом платье с глубоким вырезом, лежащая на его груди. Она поцеловала его в шею, и весь остаток вечера Лотто проносил отметку ее алой помады, похожую на кровавую рану. Все его друзья смешались в темноте в один сплошной вихрь.

Чолли и Даника. Под ивой Сьюзан, похожая на римскую свечу в своем алом платье, целовалась со своей новой подружкой Зорой, невероятно красивой афроамериканкой. Сэмюель, его жена и их тройняшки столпились вокруг арбуза, разделывая его на части. Эрни пришел со своей подружкой-барменшей Ксантипп – она была почти так же сногсшибательна, как и Матильда в юности, с короткими черными волосами и в желтом платье, таком коротком, что снующая вокруг малышня могла видеть ее трусики и растущие вокруг них волосы. Лотто готов был ужиком проползти по траве, чтобы увидеть это собственными глазами, но любая перемена позы означала жуткую боль, так что он старался сохранять вертикальное положение и неподвижность.

В небе разрывались фейерверки, вечеринка шумела.

[Определенно, люди, которые празднуют мир, взрывая в небе бомбы, обречены.]

Лотто наблюдал за собой словно со стороны, оценивая то, как он справляется с ролью беззаботного клоуна.

У него ужасно болела голова.

Он добрался до ванной, и в свете ярких ламп увидел свое отражение. Вид собственного раскрасневшегося лица ударил ему в голову, точно крепкий алкоголь. Он попытался улыбнуться и подивился получившейся печальной маске.

Вот она, середина его жизненного пути.

– Nel mezzo del cammindi nostra vita, mi ritrovai per una selva oscura, ché la diritta via era smarrita[18], – сказал он глухо.

Он выглядел совершенно по-идиотски. Жалко и вместе с тем претенциозно. Распущенность. Престиж. Он ткнул себя пальцем в живот, похожий на живот шестимесячного младенца. Когда Чолли увидел его после долгой разлуки, первым делом спросил:

– У тебя вообще все в порядке, старина? Ты толстый.

– И тебе привет, Горшок, – парировал Лотто. – Ты черный.

Это была чистая правда. Живот Чолли туго натягивал пуговицы его новенького костюма за четыреста долларов. Но Чолли никогда и не был красавчиком. Падение Лотто было заметнее. Даника, с помощью денег Чолли превратившаяся в одну из тех цыпочек, что носят дизайнерские платья с оголенным плечом, сказала:

– Оставь его в покое, Чолли. Его тело переломано от головы до пальцев ног. Если когда и можно позволить себе растолстеть, то определенно в такой ситуации.

Лотто понял, что больше туда не вернется. Не мог он видеть всех этих людей, в то время как ненавидел всех и вся. Вместо этого он ушел в их с Матильдой спальню, кое-как разделся и улегся на кровать.

Но едва он провалился в зыбкую вечернюю дрему, дверь внезапно открылась и поток света вырвал его из сна. Затем дверь снова захлопнулась, и Лотто понял, что теперь кроме него в комнате есть кто-то еще. Лотто запаниковал. Он едва ли мог двигаться! Если кто-то сейчас вздумает заползти в постель и изнасиловать его, он и сбежать-то не сможет! Но кем бы ни был взломщик, а точнее, взломщики, кровать не была объектом их интереса. Лотто услышал приглушенный смех, шепот, шорох одежды, а затем – характерный ритм, бьющийся о дверь ванной комнаты. Приглушенные слова, шлепки и сдавленные возгласы. Еще немного, и они вышибут ему дверь. «Завтра нужно будет затянуть болты потуже», – отметил для себя Лотто. А затем в его сердце ножом вошло ревнивое понимание: когда-то и он мог вот так затащить девчонку куда-нибудь и отделать, как следует. И потом она была бы довольна куда больше, чем эта бедняжка, хотя ей вроде бы тоже неплохо. Но в ее стонах все же слышались фальшивые нотки. В лучшее время он бы встал и присоединился к ним настолько естественно, что выглядело бы все так, будто они же его и позвали. Получилась бы славная оргия. А теперь все, что он может, – это валяться в своей кровати, как краб, в этом дурацком гипсовом панцире и мысленно критиковать развернувшееся представление. Лотто вошел в роль и под прикрытием темноты выпростал из-под одеяла свою здоровую руку и пощелкал пальцами на манер клешни. Потом девчонка выкрикнула долгое «А-а-а-ах!», парень прокряхтел что-то созвучное, а затем они оба засмеялись.

– О боже, то, что надо, – прошептал парень. – Эти вечеринки становятся настоящим дерьмом, когда люди притаскивают с собой детей.

– Я знаю, – ответила девушка. – Бедный Лотто, он с такой жадностью смотрит на всех этих детишек. А Матильда стала такой тощей, что это уже просто отвратительно. Если она продолжит в том же духе, то скоро превратится в ведьму. Я имею в виду: люди же не просто так придумали ботокс.

– Никогда не понимал, почему все считают ее красоткой. Да, она высокая и худая, и она блондинка, но точно не красотка. Я в этом деле знаток!

Раздался шлепок.

«Задница?» – подумал Лотто.

[Бедро.]

– В ней есть что-то. Помнишь, как в девяностые мы все ужасно ее ревновали? Вспомни, история любви Лотто и Матильды, величайшая история из всех. А их вечеринки! Боже, мне теперь даже стыдно за них…

Дверь открылась. Мелькнула лысина и ярко-рыжие волосы. Ага, Эрни. Вслед за ним мелькнуло голое плечо. Даника. Ну конечно. Возрождение старой интрижки. Бедный Чолли. Тошно… До чего дешево некоторые люди ценят верность. Чувствуя себя невероятно уставшим, Ланселот встал и снова оделся. Все эти люди могут затрахать друг друга до смерти, но он не позволит им совать носы в их с Матильдой дела и перемывать им кости. Как это нелепо, что его беспокоят укусы таких мелких мошек. Да к тому же еще и таких шлюховатых мошек.

Стоя в дверях со своей женой, он сердечно попрощался со всеми друзьями, глядя, как вслед за родителями уходят и дети, как менее пьяные развозят более пьяных. Прощаясь с Даникой и Эрни, Лотто рассыпался в таких любезностях, что они оба покраснели и неуклюже попытались ответить ему тем же. Даника просунула пальцы в петлю его ремня, когда целовала его на прощание.

– И вот снова мы одни, – сказала Матильда, глядя, как последние огоньки фар мигнули и исчезли в сумраке. – Знаешь, в какой-то момент я подумала, что мы тебя потеряли, но потом стало ясно, что мы действительно в большой беде: Лотто Саттервайт не просто сбегает с вечеринки, Лотто Саттервайт сбегает с нее без ног!

– Это правда, – усмехнулся Лотто. – Но мне было скучно. Я утомился и решил всех разогнать.

Матильда повернулась к нему и сузила глаза, через секунду бретельки ее платья упали с плеч, а затем и само платье пеной стекло к ее ногам.

– Так уже не скучно, – признал Лотто.

– Утомишь меня? – спросила Матильда. – Загонишь?

– Как дикий кабан, – кивнул Лотто, хотя в ее глазах он больше напоминал уставшего поросенка, задремавшего прямо у материнской груди.

БЫСТРЫЙ РЫВОК ВНИЗ, и весь мир тут же переменился. С Лотто сняли гипс. Вся левая часть его тела была нежно-розовой, размякшей и напоминала пережаренный омлет. Он стоял голый перед Матильдой, и она смотрела на него, зажмурив один глаз.

– Так – полубог, – сказала она и зажмурила другой: – А так слизняк.

Лотто рассмеялся, стараясь заглушить привкус горечи уязвленного тщеславия, вызванной ее словами. Он все еще был слишком слаб, чтобы вернуться в квартиру. А он так соскучился по загазованному воздуху, шуму и неоновым огням. Интернет уже ничем не мог его соблазнить – у каждого человека есть свой предел восприятия бесконечной череды забавных видео про детей и кошек. Солнечный свет казался слишком ярким, а безупречная красота жены стала его раздражать. Ее бедра напоминали ему тугой, соленый балык. В утреннем свете черты ее лица казались слишком острыми, как будто их вытесала не слишком обходительная рука. Ее губы казались слишком тонкими, а передние зубы слишком длинными – каждый раз, когда они клацали о чашку или ложку, Лотто невольно передергивало. А как она любила довлеть над ним! Чем бы он ни занимался, всегда чувствовал затылком ее нетерпеливое сопение. Он завел привычку подолгу валяться в постели после пробуждения, ожидая, пока Матильда совершит свой утренний ритуал, включающий пробежку, йогу, велосипедные прогулки по окрестностям, и в конце концов всегда снова проваливался в сон.

Просыпался он окончательно ближе к полудню.

В то утро Лотто долго лежал и прислушивался к тому, как Матильда возится за дверью в ванной. Затем покрывало вдруг приподнялось, и что-то мягкое и пушистое пробралось по его телу вверх и лизнуло его лицо – от подбородка до носа. А когда вынырнуло, Лотто увидел маленькую милую мордочку с огромными глазами и треугольными ушками. Он рассмеялся.

– Вот ты кто! – сказал он, а затем взглянул на Матильду, и на глазах у него вскипели слезы. – Спасибо тебе! – с чувством сказал он.

– Это порода шиба-ину. – Матильда уселась на свою часть кровати. – Как ты ее назовешь?

Лотто хотел ответить «Собака». Он всегда мечтал о собаке по кличке Собака. Было в этом что-то метафизическое и забавное. Но когда он открыл рот, произнес совсем не то.

– Бог? – удивилась Матильда. – Ну что же. Приятно познакомиться, Бог. – Она подняла щенка и вгляделась в его мордочку. – Ты самое милое божественное воплощение на моей памяти!

В МИРЕ НЕТ ТАКИХ ВЕЩЕЙ, которые бы не мог исправить маленький щенок. Пусть даже и ненадолго. Целую неделю Лотто снова чувствовал себя счастливым. Он испытывал огромное удовольствие, наблюдая за тем, как собака ест, вываливая все содержимое миски и съедая у его ног. Или за тем, с каким невероятным усилием она каждый раз испражняется, смешно расставив задние лапы и задрав хвост на манер флага. И с каким глубоко философским видом оглядывается на него каждый раз, когда ей это удается. Или как она тихонько сидит рядом с ним, когда Лотто дремлет на расстеленном на траве пледе, и жует отвороты его брюк. Ему нравилось ощущать нечто мягкое и нежное под своей ладонью, стоило только крикнуть: «Бог!» Звучало это как самое первое в его жизни ругательство, но на деле это было самое подходящее слово. И каждый раз он вознаграждался легким покалыванием крошечных зубов на подушечке его большого пальца. Лотто веселил даже недовольный лай щенка, вызванный тем, что он опять запутался в поводке или оказался заперт на ночь в своей корзине. Собак невозможно разлюбить. Это та самая страсть, которую не раздавить никаким бытом. Да, Бог не могла соединить его новую отшельническую жизнь, начавшуюся после перелома, и ту, городскую, к которой он так тянулся: все эти интервью, званые ужины и моменты, когда незнакомые люди узнают тебя в метро. Также она не могла заставить его кости срастись быстрее. Даже ее крошечный язычок не смог бы зализать все его раны. Бессловесные собаки всегда были и будут лишь отражением собственных хозяев. Не их вина, что хозяева достаются бракованные.

Через неделю Лотто почувствовал, что снова проваливается в пропасть.

Время от времени ему в голову приходили странные фантазии: как, например, он готовит суфле из крысиного яда, который Матильда прятала в садовом сарайчике, или как он выхватывает у нее из рук руль во время их поездки в бакалею, а затем их машина слетает с обрыва и скрывается в кленовой роще. Конечно, это было не всерьез, но эти мысли возникали у него все чаще и чаще, до тех пор пока Лотто не переполнялся мрачными идеями доверху и не шел ко дну.

В ДЕНЬ СВОЕГО СОРОКАЛЕТИЯ Лотто проснулся от того, что Бог спрыгнула с его груди, где спала, свернувшись калачиком. Лотто с удовольствием проспал бы весь этот день, но вместо этого похромал по лестнице вниз на кухню. Матильда уже была там – она проснулась до рассвета и изо всех сил старалась не шуметь. Задняя дверь открылась, затем закрылась. Вскоре она вошла в комнату и достала из шкафа его лучший летний костюм.

– Марш в душ! – приказала она. – И надень это. Без возражений. Тебя ждет сюрприз.

Лотто послушался, но в костюме ему стало нехорошо – в талии он был таким тесным, словно его стиснуло обручем. Матильда упаковала его в машину, и они выехали на природу, в свежее росистое утро, подсвеченное солнцем. Матильда приготовила для них завтрак – вареные яйца, кекс с превосходным козьим сыром и помидоры с базиликом из их сада.

– А где Бог? – спросил Лотто.

– Вокруг нас. – Матильда сделала неопределенный жест рукой.

– Ха-ха.

– Твой щенок у соседской девочки, и к нам вернется выкупанный, затисканный и с двумя маленькими розовыми бантиками на ушах. Расслабься.

Лотто успокоился и постарался погрузиться в красоту окружающего пейзажа.

Эта загородная местность, кровоточащая людьми, как нельзя более кстати подходила его настроению. Он задремал и проснулся, только когда машина остановилась на берегу тихого утреннего озера. Вдали виднелось нечто, напоминающее небольшой деревянный домик.

Матильда перенесла корзину с едой поближе к воде, под тень плакучей ивы, такой старой, что она уже и плакать не могла – лишь невозмутимо влачила свою печаль.

Там они наслаждались пряными яйцами, шампанским, овощными рулетами и фокачча Матильдиного приготовления, а также сыром манченго и чудесными спелыми вишнями из их собственного сада. А на десерт – два шоколадных кекса с кремом, на одном из которых Матильда зажгла свечку.

Лотто задул ее, загадав, чтобы случилось нечто невероятное. Лучшее и достойное его.

Рядом с домом раздался звон коровьего колокольчика. Матильда неторопливо все собрала, и они ушли. Лотто опирался на нее, как на костыль, когда они пересекали луг, полный мышей, над которым и возвышался театр. Внутри было холодно, и их со всех сторон окружали старички.

– Берегись, – прошептала ему Матильда. – Старость заразительна. Старайся не дышать очень глубоко.

Лотто рассмеялся, кажется, впервые за эти недели.

Зазвучали долго и нежно струны. Лотто подумал, что мог бы слушать такую музыку часами и покинуть это место, наполнившись ею до краев. Занавес раздвинулся, шепот в зале стих, вышла дирижер и вскинула руки. Затем опустила, и из глубин тишины, точно вода, поднялось нечто. Это была не музыка, нет. Это был Звук. Суровый, странный и дикий, высвобождающийся из путаницы какофонии и вырастающий в необычную мелодию. Лотто наклонился вперед и закрыл глаза, чувствуя, как плесень, которой он оброс за эти недели, начинает потихоньку отпадать от него под действием этого звука.

Опера называлась «Нерон» и освещала историю знаменитого римского пожара, но сам пожар сцены не коснулся, и вместо Нерона-императора они увидели его двойника, Нерона-виночерпия, которого подозревали в том, что он – брат-близнец правителя, и который жил в его дворце. Это была даже не история, а некое существо, поднимающееся из глубины, не столько зрелище, сколько мощная звуковая волна, из-за которой у Лотто голова пошла кругом. Абсолютная истина. Невероятно.

Во время антракта он повернулся к жене. Она наблюдала за ним словно издалека, пристально, выжидающе. Лотто прошептал:

– Ох, Эм, я не могу дышать.

Холодный ветер трепал тополя.

Матильда поймала их, когда они уже вовсю обменивались любезностями. Пока Лотто ждал Матильду за столиком в кафе, его узнала какая-то женщина – в последнее время это происходило все чаще и чаще. Лотто мог удержать в памяти целую таксономию самых разных лиц, но эту женщину вспомнить не мог. Она рассмеялась – конечно же не мог. Они не были знакомы, но она видела статью о нем в «Esquire»[19].

– Как мило, – сказала Матильда, когда женщина отошла в уборную. – Издержки славы?

Ну конечно, это же были его люди. Театралы. И конечно, они могли знать кое-что о нем, но почему-то восхищение именно этой незнакомой поклонницы утихомирило растущий в Лотто голод.

Следы в голубом небе.

Лотто почувствовал, как в нем снова начало что-то ломаться, но на этот раз это было… приятно.

Второй акт был еще более насыщенным, чем первый. На сцену вышли танцоры, опутанные алой лентой, олицетворяющей пламя. Лотто почувствовал горячий металлический привкус на языке и понял, что прокусил собственную губу.

Когда занавес упал, Матильда приложила холодную руку к его лицу и спросила:

– Ты что, плачешь?

ПОЧТИ ВЕСЬ ПУТЬ ДОМОЙ Лотто провел с закрытыми глазами. И не потому, что не хотел видеть жену или бирюзово-золотистый день, а потому что не мог вынести разлуку с оперой. Когда же он открыл их, перед ним возникло печальное лицо Матильды. Он уже и не помнил, когда в последний раз видел ее в плохом настроении.

А сейчас свет падал на нее так, что он мог видеть самые мелкие морщинки на ее лице. Наэлектризованные волосы образовали серое облачко вокруг ее головы.

– Средневековая мадонна, – сказал он. – Гуашь. В золотом венке. Спасибо тебе.

– Счастливого дня рождения, друг мой, – сказала она.

– Он и был счастливым. В опере мне стало лучше.

– Я надеялась, что так будет. И я рада этому. Ты в последнее время становился просто невыносим.

Солнце коснулось горизонта и вспыхнуло, выплеснув обжигающие гранатовые лучи.

Лотто и Матильда наблюдали за ним, распивая еще одну бутылку шампанского на веранде. Лотто поднял с земли Бог и поцеловал ее в макушку. Ему вдруг захотелось потанцевать. Он поставил диск Radiohead, здоровой рукой вытащил Матильду из кресла и притянул к себе.

– Дай угадаю, – сказала Матильда, прижимаясь щекой к его плечу. – Ты решил написать оперу.

– Да, – ответил Лотто, вдыхая ее запах.

– Тебя всегда было трудно обвинить в нехватке амбиций, – сказала Матильда. Ее грустный смешок эхом ударился о крышу, вспугнув спрятавшихся там летучих мышей.

ТЕПЕРЬ ВСЕ ТЕ ЧАСЫ, которые Лотто обычно проводил, наблюдая за тем, как катастрофы стирают с лица земли потных, розовых, голых людишек, он посвятил жадному поиску информации о композиторе, написавшем пьесу. Лео Сен. Его настоящая фамилия была Саус, а Сен – это прозвище, взятое из Санскрита, в армии его давали тем, кто совершал какой-нибудь почетный поступок. Жил в Новой Шотландии. Новичок на большой сцене, пишет всего шесть лет – совсем еще юный. Хотя, трудно было сказать, сколько ему лет, в Интернете не было фотографий, только резюме двухлетней давности и несколько достаточно поверхностных отзывов о его работе. Газета «Нью-Йорк Таймс» внесла его в список подающих надежды иностранных композиторов. В «Опера Ньюс» была статья на два абзаца, посвященная его работе под названием «Парацельс».

На каком-то любительском сайте Лотто нашел две аудиозаписи репетиций, но они были датированы 2004 годом, так что это вполне могла быть студенческая работа. Если Леон Сен хотел стать Призраком Интернета, то ему это определенно удалось. Но у Лотто в мыслях тем не менее уже сложился образ гениального отшельника. Маниакального, с диким взглядом, сошедшего с ума от собственной неповторимости. Или нет, возможно, он вообще аутист, весь заросший и неопрятный, в одной только набедренной повязке, какой-нибудь социально-неловкий дикарь.

Лотто написал практически всем, кого знал, в надежде, что у них найдется хотя бы один общий знакомый. Но ни одна живая душа о нем не слышала. Он даже отправил е-мейл директору оперы на коровьих лугах в надежде, что та сможет предоставить ему хоть какую-нибудь контактную информацию. Ее ответ звучал так: «А какая выгода для нас?» Лотто ответил: «Любая помощь в любом вопросе – в первую очередь». И тогда она согласилась.

НЕУЖЕЛИ УЖЕ СЕНТЯБРЬ? Листья начали потихоньку срываться с деревьев. Бог отрастила шубку. Лотто все еще прихрамывал на левую ногу. Его нарциссизм был столь велик, что ему казалось, будто весь мир стал таким же неуверенным и прихрамывающим, отражая, точно зеркало, его собственное тело. На неделю они вернулись в город, чтобы привести кое-какие дела в порядок. Каждый вечер и каждую ночь Лотто писал короткие письма Лео Сену, но ответа не было. Матильда начала что-то подозревать и стала пристальнее следить за ним.

Когда он улегся в постель после очередного письма, она повернулась к нему во сне и обняла. Матильда, которая терпеть не могла, когда ее трогают во сне. Лотто проснулся, и у него во рту были ее волосы, а рука, на которой она спала, онемела и как будто отвалилась от его тела – по крайней мере, пока он не сел и не почувствовал, как кровь вперемешку с болью побежала по его венам. В октябре, с первой струйкой прохлады, просочившейся в воздух, Лотто удалось дозвониться до Лео Сена. Голос у того оказался мягкий, неуверенный, с британский акцентом, что здорово удивило Лотто – он ожидал услышать совсем другой.

А потом в его памяти всплыл тот факт, что Индия была колонизирована. Влияние BBC на обучение и… было ли это расизмом? Он не был уверен.

– Как вы сказали… Ланселот Саттервайт? – переспросил Лео Сен. – Ох… это очень волнительно.

– Волнительно для меня. – Лотто нервничал и потому говорил громче, чем обычно. Он так часто представлял этот момент, что теперь ему было странно слышать этот тихий (и это было первое, что он отметил) голос.

Он действительно думал, что Лео Сен окажется гением и отшельником, избегающим всяких контактов. Лео Сен объяснил: на том острове, где он живет, нет Интернета, а телефон находится на таком отшибе, что рядом с ним редко есть кто-то, кто может снять трубку.

По сути, он жил в коммуне, вся жизнь которой была посвящена смиренному труду и созерцанию.

– Похоже на монастырь, – сказал Лотто.

– Женский, – сказал Лео. – Иногда и мне так кажется.

Лотто рассмеялся. Какое счастье, что у Лео было чувство юмора.

Ему вдруг стало так легко, что он и не заметил, что начал рассказывать Лео, как его восхитила его опера летом, как она пробудила в нем что-то. Кажется, он использовал слова «великая», «переменчивая, как море» и «необычайно своеобразная».

– Я очень рад, – отозвался Лео Сен.

– Я бы все отдал, чтобы написать оперу вместе с вами, – выпалил Лотто.

Пауза, повисшая после этих слов, так затянулась, что у Лотто возникло желание немедленно бросить трубку. Что же, это была неплохая попытка, но иногда сами звезды складываются против человека и ему не остается ничего другого, кроме как признать поражение и молча уехать в закат с опущенным забралом.

А затем Лео Сен сказал:

– Да. Да, конечно, я согласен.

Перед тем как разъединиться, они договорились о трехнедельной совместной работе в резиденции для писателей и художников, которую можно занять в ноябре. Владелец был должником Лотто, так что это не проблема. Первое время Лео будет занят, так как ему нужно завершить заказ для одного струнного квартета, но они все равно смогут приступить к созданию концепции и обрисовать общие черты будущего творения. А затем – напряженная трехнедельная работа, пока у них наконец не появятся какие-нибудь годные идеи. Возможно, им даже придется закопаться в книги.

– У вас есть какие-нибудь мысли? – снова прозвучал из трубки голос Лео Сена. – Концептуальная составляющая всегда была моим слабым местом.

Лотто взглянул на пробковую доску в своем кабинете, к которой была приколота сотня, если не тысяча новых идей.

– Думаю, это не будет проблемой, – сказал он.

УТРОМ Матильда отправилась на свою обычную восьмимильную прогулку на велосипеде.

Лотто разделся и встал перед зеркалом. Вот он, средний возраст. Как ужасно. Обычно он смело смотрел в лицо собственной ускользающей красоте, но вот его дряхлеющее тело… Всю жизнь он был высоким и сильным. Теперь же его мошонка покрылась складками, в волосах на груди проступила седина, а шея обвисла, как у старой птицы. Одной небольшой трещинки в доспехах достаточно, чтобы туда просочилась смерть. Лотто вертелся то так, то эдак, пока не нашел угол, с которого он выглядел почти так же хорошо, как весной, до того как свалился с трапа. Оглянувшись через плечо, он увидел, что Бог наблюдает за ним, положив голову на лапки. Лотто моргнул, а затем послал ослепительную улыбку Ланселоту в зеркале и ободряюще подмигнул. Насвистывая, снова натянул одежду и сдул несуществующие пылинки со своего плеча. Потом принял свои таблетки и, удовлетворенно хмыкнув, поспешил прочь из комнаты, как будто вспомнил о каком– то чрезвычайно важном деле.

НОЯБРЬ кружился над седеющими полями Хадсона, Вермонта и Нью-Гэмпшира. Тишина сгущалась в воздухе комком энергии. За всеми своими приготовлениями Ланселот потерял десять фунтов. Он часами крутил педали на велотренажере, потому что только движение заставляло его думать.

Они направлялись в резиденцию. За рулем была Матильда. Колени Лотто отбивали беззвучную мелодию.

– Я сузил круг идей до пяти, Эм, – сказал он. – Послушай, как тебе эти: переделка «Ожерелья» Мопассана. Или «Русалочка», только не та, что была у Диснея, а классическая, андерсеновская, но еще более смелая и странная. Или испытания Иова, только немного чокнутые, с черным юмором. Или взаимосвязанные новеллы о солдатах в Афганистане, которые сидят и рассказывают истории. Эту можно было бы назвать «Хроника смертельных предвестий». Или «Шум и ярость» в формате оперы.

Матильда прикусила нижнюю губу своими длинными передними зубами, стараясь смотреть только на дорогу.

– Чокнутая? С черным юмором? Опера и веселье едва ли могут ужиться вместе. Когда люди думают об опере, они сразу представляют себе жирных теток, торжественность, дочерей Рейна или женщин, совершающих самоубийство ради любви мужчины.

– У оперы своя история юмора. Итальянская шуточная опера-буффа, например. В свое время она была отличным массовым развлечением. Было бы неплохо возродить ее и сделать более демократичной. Сделать так, чтобы ее насвистывали даже почтальоны. Вдруг под синей униформой скрыт прекрасный голос?

– Да, – согласилась Матильда. – Но тебя знают как лирика. Ты всегда был серьезным, Лотто. Экспрессивным – да, но не смешным.

– Ты считаешь, я недостаточно веселый для этого?

– Ты потрясающий. Но я не думаю, что твои работы были веселыми.

– Даже «Гэси»?

– «Гэси» была мрачной и противоречивой. Как и ее юмор. Но она не была смешной, это точно.

– Прекрасно. Я докажу тебе, что ты ошибаешься. Так что ты думаешь о моих идеях?

Матильда скорчила рожицу и пожала плечами.

– О, – сказал Лотто. – Понятно. Тебе не понравилось.

– Слишком много переделок, – сказала она.

– Даже та, которая про Афганистан?

– Нет, – сказала Матильда. – Действительно. Это единственная стоящая идея. Хотя и на любителя, если честно. Она слишком прямолинейная, слишком в лоб, попробуй сделать ее более аллегоричной.

– Прикусите-ка язык, милая женушка.

Матильда рассмеялась:

– Думаю, именно на ней вы и сойдетесь. Я имею в виду – ты и этот твой Лео Сен.

– Лео. Да. Я чувствую себя подростком в смокинге и бабочке, которому предстоит танцевать первый танец.

– Что же, моя любовь, теперь ты знаешь, как чувствует себя большинство людей, которые встречают тебя в первый раз, – тихо сказала Матильда.

Маленький каменный домик с камином, в котором Лотто предстояло провести три недели, был расположен не очень далеко от главного здания, где подавали завтрак и ужин, но Лотто все равно не давал покоя лед и собственная ненадежная нога. Не хотелось бы снова упасть.

В домике их встретили стол, стул и кровать, правда, обычного человеческого размера, недостаточно большая для Лотто и его длинных конечностей.

Матильда села на край и слегка покачалась. Пружины панцирной сетки заскрипели, как мыши. Лотто присел рядом – ему было здесь так же непривычно, как и Матильде. Его ладонь легла ей на колено и поползла вверх, дюйм за дюймом, пока не легла на бедро. Его пальцы коснулись ее паха, скользнули под белье и ощутили тепло и влагу. Матильда встала, и Лотто остановился, покачиваясь на пружинах. Не задвигая занавесок, Матильда сдвинула край трусиков и шире расставила ноги. Лотто нырнул ей под юбку, в уютный, приветливый полумрак.

– Добро пожаловать, – сказала она, лаская и подразнивая его. – В секретную резиденцию…

– Три недели, – сказал Лотто, когда она впустила его и двинула бедрами, наваливаясь сверху. – Три недели воздержания…

– Не для меня. Я купила вибратор, – выдохнула Матильда. – И его зовут Мини-Ланселот.

Наверное, ей не стоило этого говорить сейчас, когда Лотто и так чувствовал себя подчиненным. Он перевернул ее спиной и взял сзади, но это не принесло ему облегчения и завершилось довольно бледным и слабым оргазмом, оставившим после себя лишь странное чувство разобщенности.

– Мне почему-то ужасно не хочется оставлять тебя здесь, – сказала Матильда из ванной, где мылась у раковины. – В последний раз, когда мы так надолго расстались, ты вернулся ко мне весь переломанный.

Она вернулась в комнату и обхватила его лицо ладонями.

– Мой милый эксцентричный старичок, думающий, что он хорошо умеет летать.

– В этот раз летать будут только мои слова, – торжественно пообещал Лотто.

Они дружно прыснули. Почти двадцать лет они провели вместе, и если их пламя угасло до размеров кухонного очага, то чувство юмора оставалось крепким и нерушимым, как в дни юности.

– Еще здесь будут красивые женщины, Лотто, – осторожно добавила она. – А я знаю, как ты любишь женщин. Или любил раньше. До меня, я имею в виду.

Лотто нахмурился. Ни разу за время их брака Матильда не опускалась до ревности. С ее стороны это было недостойно. Или с его… или со стороны их брака.

– Матильда. – Лотто слегка отстранился.

Она тут же встряхнула головой и крепко его поцеловала.

– Если я буду нужна тебе, тут же приеду. Между нами будет всего четыре часа, но, если нужно, я примчусь и за три.

С этими словами она вышла за дверь и уехала.

И ВОТ ОН ОСТАЛСЯ ОДИН.

Сумрачный лес заглядывал в его окна. До ужина было еще далеко, и Лотто прошелся по комнате, покачиваясь с носков на пятки и не зная, куда деть охвативший его энтузиазм. Он распаковал свои блокноты и ручки. Прошелся вокруг коттеджа, выкопал из земли кустик папоротника, посадил его в горшок, усеянный белым горошком, и примостил его на каминной полке, даже несмотря на то что на роль комнатного украшения растеньице не годилось: из-за перемены температуры его листочки закрутились. Когда прозвенели к ужину, Лотто вышел на грязную, сумрачную дорогу и похромал в сторону главного здания, через луг, увенчанный статуей оленя. Или, быть может, это был настоящий олень? Да, кажется так. И весьма прыткий. Лотто миновал стог сена, курятник, укутанный малинником, огород, бурлящий урожаем ярких тыкв и брюссельской капусты, и вышел наконец к главному зданию – старому фермерскому дому, откуда доносился аппетитный аромат свежей пищи. Два стола были уже полностью заняты. Лотто замер в дверях да так и стоял, пока ему не махнули и не пригласили сесть рядом.

Лотто сел, и весь стол ожил, как если бы на него внезапно упал луч света. Люди, собравшиеся здесь, были прекрасны! Лотто и сам не понимал, почему так сильно нервничает. Довольно известный и эксцентричный поэт всем показывал высушенный панцирь цикады. Рядом с ним сидела пара из Германии. Глядя на их одинаковые очки без оправы и волосы, подрезанные как будто одним точным взмахом лезвия, можно было подумать, что они близнецы. Рыжеволосый мальчик, явно только из студентов, с лихорадочным румянцем на щеках – наверняка поэт. Прекрасно сложенная писательница с белокурыми волосами была бы очень даже недурна, если бы не беременность и не синие круги под глазами. Она и рядом не стояла с Матильдой, но все же была вполне хороша собой, чтобы дать той небольшую фору. У нее были такие красивые белые предплечья, словно кто-то гладко выстругал их из белого дерева и тщательно отполировал. В кои-то веки, когда абсолютно все женщины в глазах Лотто превратились в размытое пятно одинаковых лиц и тел, именно эти предплечья вдруг разбудили того, юного Лотто, неутомимого и жадного до безумных оргий охотника. А этот ее округлый живот в серебристых растяжках. Это было бы прелестно.

Она попросила передать ей воду. Лотто выполнил просьбу и встряхнул головой, прогоняя наваждение.

Очень юный афроамериканец-режиссер, долгое время изучавший Лотто взглядом, сказал:

– Саттервайт, значит? Я только что выпустился из Вассара. У них есть целый зал, названный в вашу честь.

Лотто вздрогнул и вдохнул глубже. Он был неприятно поражен, когда прошлой весной навещал свою альма-матер, чтобы прочитать лекцию. Во время приветственной речи декан поднялся и объявил во всеуслышание, что семья Лотто пожертвовала деньги на строительство нового кампуса. Лотто вспомнил вдруг, как во время выпуска внезапно обнаружил Салли в каком-то котловане, среди бульдозеров. Юбка вздувалась и облизывала ее худые ноги. Тогда она взяла его за руку и увела.

Правда заключалась в том, что Лотто подавал документы только на один факультет и согласие пришло на адрес Флориды. Лотто его никогда не видел, но это вероломство было, оно реально существовало и на нем стояла печать Антуанетты.

– Ох, – Лотто бросил взгляд на режиссера, который продолжал внимательно наблюдать за ним. Должно быть, Лотто выдало выражение лица. – Я не имею к этому отношения.

Со стороны двери внезапно пролился свет – енот просунул мордочку в помещение.

Когда они вышли наружу, небо уже закрыл занавес темного бархата. За ужином они одолели гигантского лоснящегося лосося в ложе из капусты и лимонов, а вместе с ним – целую чашу салата с киноа[20]. Лотто поймал себя на том, что за ужином говорил без умолку. Он был в бешеном восторге от того, что все-таки приехал сюда. Кто-то подливал ему вино снова и снова. После ужина некоторые творцы тут же растворились в ночи, но большинство осталось и сдвинуло стулья вокруг стола Лотто. Он рассказал им о своем полете с трапа. О том, как провалил собеседование, когда пытался стать актером, потому что ему велели раздеться до пояса и он сделал это, позабыв о том, что утром Матильда выбрила смайлик у него на груди.

– Я, конечно, слышала о тебе, – сказала поэтесса, глядя поверх своей вазочки с крем-брюле. Ее ладонь легла на руку Лотто. Она так смеялась, что у нее на глазах выступили слезы. – Но такого даже я не ожидала.

За соседним столом сидела женщина, похожая на индианку. Лотто взглянул на нее и почувствовал, как у него екнуло под ложечкой: а вдруг Лео – это сокращенное от Леона? Есть же все-таки женщины с мужскими голосами. В ее темных волосах ярко выделялась седая прядь – довольно эксцентрично и в духе человека, способного создать оперу, которая так восхитила Лотто этим летом. У нее были совершенно великолепные руки, прямо как два совенка.

Но вот она внезапно встала, отнесла на кухню грязную посуду и ушла. Лотто проглотил горький комок. Она не захотела с ним познакомиться.

В главном зале располагался бассейн и столы для пинг-понга. Даже несмотря на алкоголь и лето, проведенное в коконе, его реакция оставалась на уровне, а тело сохранило свои атлетические навыки. Выглядел он неплохо.

Кто-то открыл виски.

Когда Лотто остановился, задыхаясь, потому что в его левой руке, все еще слабой, как разваренная лапша, вспыхнула острая боль, вокруг него тут же собрался небольшой круг художников и поэтов. Лотто огляделся и чисто инстинктивно напустил на себя свое привычное очарование.

– Как вас зовут? А вас? Чем вы занимаетесь? – спрашивал он снова и снова.

О артисты! Нарциссы! Возможно, кто-то из них и превосходил остальных в чем-то, но все они сейчас напоминали детей, стоящих по краю детской площадки с пальцами во рту и распахнутыми глазами, в ожидании, когда их позовут играть. Когда Лотто заговаривал с кем-нибудь, этот человек искренне верил, что кто-то наконец-то разглядел его талант и значимость. Иначе и быть не может, когда самый значимый человек в комнате, да и вообще, беседует с ними, как с равными. А ведь раньше они могли об этом только мечтать!

А в том, что именно он – единственный настоящий художник в этом месте, Лотто, щедро проливающий лучи на остальных, даже не сомневался.

Когда наступил черед рыжеволосого мальчика говорить, тот залился румянцем и произнес свое имя так тихо, что Лотто пришлось наклониться к нему и попросить повторить.

Мальчик взглянул на него с каким-то забавным упрямством.

– Лео, – сказал он.

Лотто напоминал рыбу, выброшенную на берег. Несколько раз он беззвучно открывал рот, пока не совладал с собой и не сказал:

– Лео? Лео Сен? Композитор?

– Во плоти, – сказал Лео. – Рад познакомиться.

Лотто все еще не мог сказать ни слова, и парень прохладно добавил:

– Ожидали индийца, не так ли? Как и все остальные. Мой отец индиец и выглядит как индиец, но гены матери оказались сильнее. Хотя моя сестра похожа на актрису Болливуда, и никто не верит, что у нас общее ДНК.

– И ты все это время просто стоял здесь? И позволял мне строить из себя идиота?

Лео пожал плечами:

– Это было забавно. Мне хотелось узнать, что за человек мой… либреттист.

– Прости, но… ты не можешь быть композитором. Ты же еще ребенок! Тебе бы в детский сад ходить! – воскликнул Лотто.

– Мне двадцать шесть, – холодно сказал Лео. – И я уже давно не ношу подгузники.

Румянец на его щеках странно сочетался с резкостью его слов.

– Прости, просто я… я представлял тебя совершенно иначе, – сказал Ланселот.

Лео моргнул. Цвет его лица стремительно приближался к цвету разгневанного лобстера.

– Так это ведь хорошо. Кому хочется быть предсказуемым?

– Мне не хочется, – сказал Лотто.

– Как и мне, – сказал Лео. Он помучил Лотто молчанием еще пару секунд, а затем вдруг улыбнулся.

С ТАКИМИ РУКАМИ и шестью футами роста Лео вполне мог бы стать баскетболистом, даже несмотря на худобу и сутулость. Когда все снова вернулись к пинг-понгу, бассейну или просто побрели по темным тропинкам творчества, освещенным светом настольных ламп, Лотто и Лео остались наконец наедине и между ними состоялся долгожданный разговор.

Лотто рассказал о том, какую бурю эмоций вызвала у него летняя опера. Начиная с необъяснимой грусти и заканчивая чувством паники от того, как после долгого отрешения на него внезапно обрушился внешний мир.

– Обычно я всегда так работаю, – сказал Лео. – Борюсь с музыкой до тех пор, пока мы оба не свалимся без сил, неспособные ни на какие эмоции.

– Мне это знакомо не понаслышке, – кивнул Лотто. – Это как противостояние Якова и Бога, Иисуса и дьявола.

– Я атеист, – сказал Лео. – Но мне нравятся… мифы. – Он рассмеялся.

После он рассказал о своем доме на островке в Новой Шотландии. Его дом был слеплен из соломы и глины, а вся его работа в коммуне заключалась в том, чтобы обучать музыке всех, кто захочет учиться.

С собой у него было мало вещей. Десять белых рубашек, три пары джинсов, носки, белье, ботинки, мокасины, куртка и музыкальные инструменты. Его мало интересовали вещи, из которых нельзя было извлечь музыку. Книги, разве что, но их он обычно брал на время. Единственным его увлечением, помимо музыки, был соккер, правда он упрямо называл его футболом и конечно болел за клуб «Тоттенхэм». Его мать была еврейкой, и ей нравилось, что эта команда выступает против антисемитизма и называет себя Армией Евреев.

Лео, кроме этого, очень нравилось само название. Сочное и ритмическое. Тоттенхэм Хотспур, маленькая песня. В общем доме на острове было спутниковое телевидение, тарелка на крыше напоминала ухо, настроенное по большей части на ловлю новостей о чрезвычайных ситуациях, но, кроме того, на футбол – все знали, как Лео любит эту игру.

– Когда я был ребенком, просто ненавидел скрипку, – признался он. – Пока однажды отец не дал мне задание сочинить музыку для того, что в происходило на экране. В тот день «Тоттенхэм» играл с «Манчестером», и наши парни проигрывали. Я начал играть, и внезапно все, что я чувствовал, усилилось в несколько раз. Горечь, радость. И в тот момент все для меня решилось. Все, чего мне хотелось потом, – повторить это. Повторять его снова, снова и снова. Я назвал ту композицию Audere Est Facere, – со смехом добавил он.

– Осмелиться – значит сделать? – улыбнулся Лотто.

– Девиз «Тоттенхэма», – кивнул Лео. – И, признаться, не самый худший для… художника.

– Твоя жизнь кажется такой легкой.

– Моя жизнь прекрасна, – поправил его Лео.

И Ланселот видел, что так и есть. Он был большим поклонником внешних форм жизни и знал, какой соблазн таит в себе такая строгая отрешенная жизнь, сколько дикого потенциала она может разбудить. Лео просыпался на рассвете среди холодного океана и криков чаек, завтракал ягодами и козьим молоком, лечился собственноручно собранными травами, выуживал голубых крабов из черных вод, оставленных приливом, и ложился спать с семью ветрами, под грохот волн, обрушивающихся на скалы. Нежно светящиеся в полумраке ростки домашнего салата на подоконнике южных окон. Полная воздержания, отрешения и холода внешняя жизнь Лео Сена и безудержная музыка, живущая в его груди…

– Я предполагал, что ты окажешься аскетом, – сказал Ланселот. – Но я думал, что у тебя будет борода, набедренная повязка и рыжий тюрбан. – Лотто усмехнулся. – И что ты удишь рыбу целыми днями.

– А с другой стороны ты, – сказал Лео. – Ты распущен. Это видно по твоим работам. Привилегированность позволяет тебе рисковать. Жизнь среди устриц и шампанского, в доме на Лазурном берегу. Изнеженная жизнь, как у хрустального яйца на полке.

Ланселот почувствовал себя уязвленным.

– Это правда. И если бы у меня был выбор, я бы уже давно раздался до трехсот фунтов удовольствия и радости. Но моя жена поддерживает меня в форме. Заставляет упражняться каждый день. Не дает пить по утрам.

– О! – кивнул Лео, разглядывая свои гигантские руки. – Жена, значит.

Как-то странно он это сказал. Его тон всколыхнул кое-какие догадки, уже опавшие было в голове Лотто.

– Да, жена, – сказал Ланселот. – Матильда. Она просто святая. Самый чистый человек из всех, кого я знаю. Глубокоморальный и честный, на дух не переносящий глупость или обман. Я еще не встречал женщин, умудрившихся сохранить девственность до брака, но ей это удалось. Матильда терпеть не может, когда кто-то чужой убирает за нами всю грязь, потому всегда сама убирается в доме, хотя мы вполне можем позволить себе горничную. Но она делает все это сама. Абсолютно все. И все, что я пишу, в первую очередь всегда пишу для нее.

– Значит, у вас великая любовь и все такое? – легко произнес Лео. – Должно быть, это здорово выматывает – жить со святой.

Перед внутренним взглядом Лотто снова возникла жена. Высокая, с ореолом белокурых волос.

– Это так, – кивнул он.

– Ого, кажется, мы засиделись, – внезапно сказал Лео. – Мне пора приниматься за работу. Я ночное существо. Увидимся вечером?

В этот момент Ланселот внезапно понял, что они остались одни в помещении, а почти все светильники давно погасли. На часах было уже три часа ночи – Лотто никогда еще так поздно не ложился. К тому же он был пьян. Он не мог подобрать слова, чтобы описать, каким удивительно близким и знакомым ему показался Лео. Ему хотелось сказать – да, у него тоже был замечательный отец, отец, который всегда его понимал. Хотел сказать, что и он сам тоже жаждал такой жизни – чистой и простой. И что для него работа – наивысшее удовольствие.

Студия Лео располагалась за полем и лесом, но когда они вышли из главного здания, мальчик сразу попрощался и растаял в воздухе быстрее, чем облако пара, вырвавшееся из его рта.

Лотто не осталось ничего, кроме как побрести к себе. Единственное, что утешало, – мысли о завтрашнем дне.

Секреты отклеивались от него один за другим. Отслаивались, точно кожица лука. Кто же знал, что он встретит здесь настоящего, сердечного друга?

Лотто лег в постель, глядя, как огонь сонно облизывает стены камина, и сам не заметил, как провалился в глубокий сон, такой, каким не спал уже очень много лет.

ТУМАННОЕ УТРО ЗАЛИЛО ОКНА ГОРЯЧИМ МОЛОКОМ. Лотто завтракал на веранде, в его плетеной корзинке теснились овощной суп и фокачча, хороший сыр чеддер, сельдерей, несколько очищенных морковок, яблоки и печенье. День выдался чудесный, подернутый серо-голубой дымкой, и Лотто просто не мог оставаться дома. Он жаждал работать.

Вечером он натянул ботинки и холщовую куртку и отправился в лес. Холодок лизнул его лицо и разлился внезапным теплом в его груди. Тепло родило желание, а желание увлекло его к самой уединенной скале в округе, глубокому холоду, пробивающемуся сквозь теплое, зеленое ложе из мха, где Лотто, спустив штаны до колен, отчаянно занимался самоудовлетворением. Однако сегодня мысли о Матильде не принесли ему облегчения. Она ускользала от него, терялась, и в итоге он скатился до банальных фантазий об азиатской нимфетке в школьной форме. Ветки деревьев бились и хлестали где-то вверху, по ним прыгали черные точки ворон. Лотто двигал и двигал рукой, пока его не захлестнуло удовольствие. Последнее движение – и ладонь соскользнула.

Озеро у его ног было спокойным, усыпанным оспинами недавно прошумевшего дождя. Лотто так волновался, что его желудок скручивало жгутом. Он терпеть не мог откладывать работу, когда накатывало вдохновение. Это все равно, что затыкать уши, когда твоя муза поет [или, скорее, шумит]. Лотто направился к студии Лео. В лесу вокруг него сгустилась такая жуткая тишина, что ему невольно вспомнились страшные истории, которые он читал в детстве. Чтобы немного отвлечься, Лотто начал напевать их на манер песен. Когда он наконец добрался до студии Лео, розового дома в стиле псевдо тюдор, укутанного папоротниками, чуть светящимися в тусклом дневном свете, то ощутил легкое разочарование – он надеялся, что коллега будет ждать его на крыльце.

Но вокруг не было ни души, а все занавески на окнах были задернуты. Лотто сел на траву у березы, раздумывая, как ему быть. Когда стемнело, он подобрался поближе и заглянул в окно. Свет не горел, но занавески были раздвинуты, и внутри слышалось какое-то движение.

Лео стоял посреди комнаты, голый до пояса, с закрытыми глазами и забавно всклокоченными, спутанными волосами. Его усыпанное веснушками лицо казалось совсем детским. Он размахивал руками, время от времени подбегал к разбросанным по пианино бумагам, делал какие-то пометки, а потом снова возвращался на место и закрывал глаза. Его ступни были такими же огромными, как кисти рук, и так же, как и руки, покраснели от холода. Как странно было видеть другого человека распятым на творческом кресте. Лотто вспомнил, как часами пребывал в муках творчества, и подумал, как глупо, должно быть, выглядел в глазах окружающих. Вспомнил глухой шкаф без окон в их квартире, который они переделали в кабинет. Лакированный прекрасный чердак в загородном доме, где он стоял над раскрытым сборником Шекспира, как пастор перед Библией, а в его окна глядел пышный сад, по которому сновала Матильда…

Однажды он выглянул в этот сад, и его поразило то, как жизнь подсолнуха похожа на жизнь человека: ты счастливчик, один из немногих, кому удалось пробиться на свет из почвы, ты прекрасен и полон надежд. Ты силен, и твое лицо обращено к теплу и свету. Но затем твоя голова переполняется семенами мыслей и начинает клониться вниз. Ты темнеешь и теряешь яркие лепестки волос. Твой стебель слабеет, и ты сжимаешься в предчувствии скорой зимы…

Тогда Лотто часто говорил репликами своих героев, подражая их голосам, расхаживал по комнате, то напыщенно и важно, то семенил, как прислуга. Одиннадцать главных пьес, две дополнительные, теперь уже не кажущиеся такими уж важными. Создавая их, Лотто в то же время и играл в них, в каждой из них, каждую роль. И его зрителями были стены, подсолнухи и стройная спина Матильды, работающей в саду.

Когда Лео накинул рубашку, натянул свитер, куртку и обул мокасины, Лотто отошел от окна. Он вышел на дорогу и сделал вид, что направляется к входной двери. В тот момент, когда Лео вышел на крыльцо и принялся возиться с замком, Лотто окликнул его, и он обернулся.

– О, привет, – сказал Лео. – Ты ко мне? Я рад. Честно говоря, я чувствую себя виноватым. Я собирался одеться потеплее и пойти к тебе, обсудить наш проект, но эта композиция так настойчиво требовала внимания, что я застрял с ней, и она меня выжала до капли. Идем на ужин? Можем по пути обсудить наши дела.

– Да, пойдем, – согласился Ланселот. – У меня уже миллион идей, мне кажется, они кипят у меня в подкорке. Я думал, если прогуляюсь, смогу от этого избавиться, но в этом и есть проблема идей. Чем дальше ты пытаешься от них сбежать, тем больше новых находишь.

– Прекрасно, – отозвался Лео. – Рад это слышать. Давай рассказывай.

К тому времени, как они добрались до стола и принялись за ужин, Ланселот поведал ему пять своих лучших идей. Лео разрумянился от холода и был довольно мрачен.

Он передал кому-то блюдо с запеченными овощами и сказал:

– Нет. Ничего из этого не годится. Понимаешь, мне нужна искра, чтобы загореться и что-то написать. А эти искру не высекают. Мне жаль.

– Хорошо, – легко согласился Ланселот и уже собрался перейти к следующей пятерке, как вдруг рука легла ему на плечо, а чей-то голос крикнул в самое ухо:

– Лотто!

Он оглянулся и в первую секунду непонимающе уставился на… Натали.

Натали! Из всех людей на Земле это была именно она! Натали, с ее носом-картошкой и тонкими черными усиками. Лотто слышал, что она неплохо наварила на развитии Интернета, но затем обналичила все свои акции и стала такой богатой, что могла позволить себе заниматься исключительно любимым делом. И этим делом – как неожиданно – была скульптура! Натали с ног до головы была покрыта белой пылью штукатурки. А еще она поправилась. Хотя, если смотреть правде в глаза, они все поправились. Темные круги под глазами все еще были наполнены странной горечью. После они много обнимались и обменивались приветствиями, Натали села рядом с Лотто и завалила его новостями. Но когда Лотто повернулся к Лео, чтобы представить их друг другу, оказалось, что Лео давно подчистил свою тарелку, собрал со стола посуду и растворился в воздухе, а после всплыл неожиданным письмом в почтовом ящике Ланселота. В письме говорилось о том, что на него давит груз незаконченного заказа и он сможет целиком сосредоточиться на их опере, только когда закончит.

Так что ему очень и очень жаль.

Почерк у него был такой мелкий и разборчивый, что напоминал печатный текст.

И ПОТЯНУЛИСЬ ИЗВИНЕНИЯ ОДНО ЗА ДРУГИМ. Четыре дня проскользнули строчками: «Я знаю, как это ужасно, Ланселот, мне невероятно стыдно, но я не могу бросить заказ. Честно говоря, он меня уже убивает». То, как жутко он краснел каждый раз, когда они сталкивались, лишь подтверждало его слова. Всякий раз, когда Лотто приходил в его студию в лесу и заглядывал в окна, заставал мальчика за лихорадочной работой, так что у него не было причин на него сердиться, он видел, что Лео не болтается без дела и не валяется целыми днями, почесываясь, как ленивец. Это делало ожидание еще мучительнее. В конце концов его страдания обратились в нервный шепот, которым он жаловался Матильде по телефону в прачечной главного здания, – связь здесь была ужасная, они были совершенно оторваны от мира.

Матильда старалась его ободрить и издавала милые, утешительные звуки, но на часах было всего пять утра, и получалось у нее не очень убедительно.

– Как насчет небольшой шалости по телефону? – предложила она наконец. – Немного страсти и всяких милых пошлостей на расстоянии? Возможно, это тебя немного успокоит.

– Нет, спасибо, – отозвался Лотто. – Я слишком расстроен.

Повисла очень долгая пауза, в течение которой Лотто слышал на другом конце только ее дыхание.

– А вот это уже плохо, – сказала она. – Это какой-то новый кризис, Лотто. Раньше ты никогда не отказывался от секса по телефону.

Ее голос звучал грустно.

Лотто скучал по ней, своей милой жене. Странно было просыпаться каждое утро и знать, что не нужно нести ее любимый кофе со сливками ей в постель. Ему и самому не хватало ее заботы, того, как тщательно она ухаживала за его одеждой или как выщипывала ему брови. Его вторая половина куда-то исчезла, и он остро ощущал это отсутствие.

– Я хотел бы быть дома, с тобой, – сказал он.

– Я тоже, любимый. Возвращайся скорее, – сказала она.

– Я останусь еще на пару дней. А затем не выдержу и примчусь к тебе в ночи.

– Я буду у телефона, – пообещала она. – Ждать, затаив дыхание. И оставлю ключи в машине.

После ужина Лотто в компании небольшой группы художников направился в темный лес, размытый светом фонарей, в студию немецких скульпторов. Это было трехэтажное здание с мезонином и гидравлическим лифтом для подъема особо тяжелых скульптур. В холодильнике нашлась прекрасная холодная водка, а по всему дому выпускала шипы электронная музыка. Свет они выключили, так что на стене в главной комнате было особенно хорошо видно проекционное видео, величиной в целых два этажа, целиком посвященное любовным запискам первой жены владельца этого места. Оно так и называлось, Frau. Это трогательное видео плохо сочеталось с окружающей обстановкой, а картинка, выдаваемая проектором, подрагивала, точно на сильном ветру. Скульптура брака. Брак во плоти. Лотто почувствовал, как к глазам подступают слезы. Это было попадание прямо в точку. Немцы заметили этот новый блеск в его глазах и синхронно прижались к Лотто с двух сторон, как волнистые попугайчики на жердочке.

НА ПЯТЫЙ ДЕНЬ творческого застоя Лотто проснулся и увидел за окном бледный, испещренный мелким дождем рассвет. Оседлав велосипед, он поехал вниз по холму к городскому бассейну.

Вода все делает лучше. Лотто был не очень хорошим пловцом, но усердно молотил руками по воде и с каждым движением проплывал все дальше и дальше. Вода омывала и успокаивала, возвращая в то состояние, в каком он находился, когда только ехал сюда.

Возможно, все дело было в задержке кислорода.

Возможно, его огромное тело наконец просто получило желанную нагрузку, что было особенно хорошо, если учитывать вынужденное воздержание.

Возможно, он просто довел себя до полного изнеможения, точки, где его волнения и страхи пропали сами по себе.

[Чушь. Он должен был узнать это озарение, этот дар свыше в первую же секунду.]

Но когда Лотто доплыл до противоположного края бассейна и поднялся из воды, неожиданно понял, какой должна быть его опера. Она выросла прямо перед ним, сверкающая в своей первозданности, более реальная, чем окружающая его вода. Лотто был настолько потрясен этим открытием, что сидел на краю бассейна до тех пор, пока совсем не высох.

Только тогда он оглянулся и заметил, что над ним стоит Лео – в джинсах, белой рубашке и мокасинах.

– Мне сказали, что ты плещешься здесь. Я одолжил машину и приехал за тобой. Прости, что так долго заставил тебя ждать. Но ты же понимаешь, теперь мы наконец можем начать. Если тебе удобно, я готов.

Он сделал шаг, и теперь его лицо, утонувшее в солнечном свете, льющемся из окна, стало видно.

– Антигона, – сказал Ланселот и улыбнулся ему.

– Прошу прощения?

– Антигона, – повторил Лотто. – Искра.

– Антигона? – прищурился Лео.

– Антигона. Авангард. В нашей версии Антигона не повесится, потому что в последний момент боги проклянут ее бессмертием. Вначале это был дар, еще один ход в их игре против людей. А после, когда она восстала против них, этот дар обернулся проклятием. Она и по сей день в своей пещере. Сначала я думал о Кумской Сивилле, той, которая жила тысячу лет, пока не превратилась в пепел и не была помещена в урну. Элиот говорит об этом в своем эпиграфе к «Бесплодной земле». А Петроний Арбитр в своем «Сатириконе» пишет: «Видал я как-то Кумскую Сивиллу в бутылке. Когда ее спрашивали, что ей нужно, она отвечала – умереть нужно!».

Повисла длинная пауза. Слышно было только, как вода плещется в бассейне. Какая-то женщина неторопливо плавала на спине, как лягушка, и мурчала о чем-то сама с собой.

– Боже, – отозвался наконец Лео.

– Да, – сказал Ланселот. – В оригинале Антигона, кажется, приняла сторону богов и выступала против людей, как против всех людей в целом, так и против диктатуры Креонта в адрес ее брата. Она была похоронена с честью, но, мне кажется, мы могли бы интерпретировать это как…

– Мужененавистничество?

– Нет, скорее как… человеконенавистничество.

– Она проклинает богов за то, что они покинули ее, а людей – за их пороки.

В конце концов она становится все меньше и меньше, пока буквально не теряется где-то у их ног. И все же она возвышается над ними всеми. Время очищает ее. И она превращается в дух гуманизма. Надо сменить название. Как насчет «Нео-гона». Поиграть с фактом, что она до сих пор жива, и в наше время? Нет?

Лео последовал за ним в раздевалку, где Лотто принялся яростно растирать себя полотенцем. Он снял плавки, а когда поднял голову, увидел, что Лео, весь красный, сидит на скамейке и смотрит на него огромными глазами.

– Антагонист? – прошептал он, глядя вниз.

– Антиго-Над! – сказал Лотто поначалу в шутку, потому что в этот момент он как раз натягивал трусы. Если говорить начистоту, он так и не избавился до конца от своей юношеской бравады. Да и, в конце концов, его горячая плоть была самим воплощением тщеславия, жаждущего взглядов и признания. Прошло так много времени с тех пор, как он последний раз раздевался перед совершенно незнакомым человеком. Да, в девяностых он участвовал в постановках «Коня», но тогда они отыграли всего девять спектаклей в театре, зал которого был рассчитан на двести человек.

В итоге то, что прозвучало как шутка, понравилось ему совершенно всерьез.

– Да, Антиго-Над, – повторил он. – Может, это будет любовная история. Любовная история с героиней, запертой в пещере. О любовниках, которые не могут друг до друга дотронуться.

– Пока что, – поправил его Лео. – Люди могут и поменять свои взгляды, если будут достаточно… прогрессивными.

Было ли это предложением?

В отношении этого мальчишки ничего нельзя было утверждать наверняка.

– Лео, Лео! – покачал головой Лотто. – Ты сух, как вермут.

ЗАТЕМ НАСТУПИЛО ВРЕМЯ БЕСКОНЕЧНЫХ РАЗГОВОРОВ.

Они не останавливались. Четыре, пять, семь дней. Лотто и Лео говорили без умолку, но так и не записали ни слова. Они работали в пограничном, сумеречном мире. Ланселот был «жаворонком», а Лео – «совой» и спал до двух часов дня. Они нашли компромисс и выбрали для встреч то время, когда Лео просыпался. Работали до тех пор, пока Ланселот не засыпал прямо в одежде. Просыпался он обычно от холода, который просачивался в его обитель всякий раз, когда Лео уходил.

Ланселот читал вслух пьесы Софокола в оригинале, а Лео слушал его в полудреме, лежа в тепле у камина. Иногда для понимания контекста Лотто прочитывал вслух кусок из «Царя Эдипа» или «Эдипа в Колоне». Зачитывал отрывки из пьес Еврипида. Адаптации Шеймаса Хини[21]. Склонив головы, они вчитывались в адаптации Анны Карсон. Слушали тишину опер Орфа, Онеггера, Теодоракиса, Траэтта. За ужином они сидели, связанные невидимыми узами, и говорили об Антигоне, которую между собой называли просто Го, как если бы она тоже была их другом.

Лео так до сих пор не написал ни единой строчки для будущей оперы, он все больше делал какие-то зарисовки на кусочках бумаги, которые удавалось стащить из кухни. Он развешивал их на стенах – замысловатые наброски, на которых угадывалось его собственное худое, слабое тело. Форма его профиля на этих зарисовках потрясала. То, как он сгрызал ногти до крови. Или эти яркие светлые волосы у него на затылке. Его запах, близкий, чистый и свежий.

[Те, кто создан для музыки, воистину лучше всех других. Их тела – вместилище духов, самые лучшие из них – это музыка, остальные – лишь инструмент из плоти и крови.]

ПОГОДА УСТРОИЛА ЗАГОВОР. Снег медленно кружился за окном. Было слишком холодно, чтобы подолгу оставаться на улице. Мир казался бесцветным сном, пустой белой страницей. На языке таял горьковатый привкус древесного дыма.

Лотто и Лео так увлеклись работой, что, когда однажды за ужином к ним подсела Натали, Лотто вместо приветствия послал ей мимолетную улыбку, после чего вернулся к зарисовке, которую обсуждал с Лео. Натали вернулась на свое место, с трудом сдерживая слезы. Надо же, их дружба уже, считай, в прошлом, а он все равно умудряется ранить ее своим пренебрежением. Натали заставила себя улыбнуться. Она принялась наблюдать за Лотто и вслушиваться в то, о чем они говорят. Из-за этих двоих мужчин, сидящих плечо к плечу, все в зал казалось наэлектризованным. Если бы Лотто был чуть более внимателен к Натали, догадался бы, что благодаря ей старая сеть сплетен в их компании возобновит свою работу и заискрится разговорами о том, есть или нет что-то между ним и Лео.

Но этого не произошло. Так и не добившись его внимания, Натали кивнула каким-то своим мыслям, взяла поднос и ушла. И так как это была ее последняя ночь в резиденции, больше они не увиделись.

[Ее скорая смерть станет большой неожиданностью для всех: лыжная травма и оторвавшийся тромб.]

Вскоре и немцы-скульпторы покинули резиденцию и вернулись в Нюрнберг, но это тоже ускользнуло от внимания Лотто.

Их место заняла бледная девушка. Художница театра теней. Блондинка-писательница вернулась в свой дом, полный мальчишек. Срок работы резиденции заканчивался зимой. Теперь за ужином все сидели за одним столом. Кудрявая поэтесса раздосадованно кривилась всякий раз, когда заставала Лотто и Лео вместе. Однажды она не выдержала.

– Мой дорогой Ланселот, а не хотел бы ты поговорить с кем-нибудь, кроме этого мальчика? – спросила она, наклонившись к Лотто, когда он передавал поднос с десертами остальным сидящим за их столом.

– Прости, Эммилин. Я скоро вернусь к вам. Просто сейчас мы как раз находимся в начальной стадии. Все с ног на голову.

Она подперла бумажную щечку рукой.

– Понимаю. Но, голубчик, очень вредно так много работать. Нужно хотя бы иногда выбираться на воздух.

В ГЛАВНОМ ОФИСЕ ему передали записку от Матильды, такую болезненно-короткую и сухую, что Лотто с падающим сердцем поспешил в прачечную, чтобы позвонить домой.

– Эм, – сказал он, как только она сняла трубку. – Эм, прости. Я знаю, я совершенно потерял связь с миром из-за этого проекта. Он отнимает просто все время…

– Целую неделю от тебя не было ни слуху ни духу, любовь моя, – перебила его Матильда. – Ни звонка. Ты просто забыл обо мне.

– Нет! – воскликнул он. – Конечно же нет! Я просто… я так страшно увлечен.

– Увлечен, – медленно повторила она. – Ты чем-то страшно увлечен, вот только позволь спросить – чем?

– Прости меня, – сказал Лотто.

Она вздохнула.

– Завтра День благодарения.

– Ох…

– Мы планировали, что к этому времени ты уже вернешься и мы сможем позвать гостей. Первый прием за городом. Я собиралась заехать за тобой завтра в восемь. Рейчел и Элизабетт планировали приехать. Будут близнецы. Салли собиралась прилететь. Чолли и Даника. Сэм с тройняшками, но без Фионы – ты слышал, они развелись? Как гром среди ясного неба. Тебе стоит ему позвонить. Он скучает по тебе. И вообще… я сделала пироги.

Повисла тишина со странным привкусом обвинения и немого вопроса.

В конце концов Лотто сказал:

– Я уверен, что хотя бы один раз все мои близкие могли бы отпраздновать День благодарения и без меня. Я отблагодарю вас всех своей работой. Также я смогу купить вам столько тофурку[22], что хватит его на века и археологи найдут его среди ваших останков.

– Как грубо. И грустно, – сказала она.

– Прости, я не хотел грубить. И мне не кажется это грустным. После этого лета, Эм, я охренительно рад наконец-то вернуться к работе.

– Охренительно, – проговорила она. – Не думала, что в Нью-Гэмпшире используют такие выражения.

– Лео, – коротко отозвался он.

– Лео, – повторила она. – Лео. Лео. Лео. Лео. Слушай, я могу отменить все и приехать к тебе, найти какой-нибудь небольшой мотель. Будем есть пирожки, смотреть дурацкие фильмы. Заниматься сексом.

Повисла долгая пауза.

– Похоже, ответ «нет»… – проговорила она.

Лотто вздохнул:

– Можешь ненавидеть меня, Матильда, но да – ответ «нет». Это моя работа.

Она красноречиво промолчала.

– Пожалуй, сейчас не самое лучшее время, чтобы опять начинать все это, – сказал он.

– Да, пожалуй.

– Лео и мне разрешили занимать Резиденцию на две недели дольше договоренного. Я вернусь как раз перед Рождеством. Обещаю.

– Отлично, – сказала она и повесила трубку.

Лотто пытался перезвонить снова и снова, но на третий раз смирился, что она не ответит.

НЕ ТО, ЧТОБЫ ОН БЫСТРО ЗАБЫЛ о размолвке с Матильдой, она все еще болезненно отзывалась в нем, когда он вышел на улицу, но вдруг выглянуло солнце, снег и лед заискрились, так что на секунду ему показалось, будто весь мир высечен из мрамора, слюды и других минералов, столь чистых и прекрасных, что он тут же мысленно вернулся в пещеру Го. Теперь все, что он видел или слышал, так или иначе связывалось с ней. Две ночи назад, после ужина, когда пришло время делиться работой, они посмотрели творение видеохудожника: покадровую, нарисованную от руки историю деревушки, которая вначале строится, затем оседает пеплом после пожара и снова восстанавливается. Она показалась им очень подходящей для их собственного проекта. Более того – просто необходимой. Как в случае с кукольником, работающим с жалким куском тряпицы, но способным одухотворить кусок яркого шелка, все оказались под огромным впечатлением от «Антиго-Над».

Лотто не забыл свою жену, нет, в его сознании она существовала всегда, ритмом пульсировала в его жилах. Он в любой момент мог с легкостью сказать, чем она занимается.

[Сейчас, например, взбивает яйца для омлета, а сейчас пробирается сквозь поля к пруду, где можно свободно покурить, что она всегда делала в моменты жуткого раздражения.]

Проблема была в том, что само сознание Лотто перевернулось с ног на голову, а все, что он знал и чем был, вывернулось наизнанку… и взорвалось к чертовой матери.

Лотто проснулся и взглянул на Лео, сидящего позади него на постели. Последние лучи догорающего дня освещали его тонкую, почти прозрачную кожу, падали сквозь длинные ресницы. Огромная рука мальчика покоилась у Лотто на плече. Ланселот сонно моргнул, улыбнулся, а затем в порыве чего-то необъяснимого, идущего из самой глубине его по-собачьи преданного сердца, отчаянно захотел прижаться к ней щекой.

И так и сделал.

Лео покраснел. Его рука дрогнула и пропала.

Лотто потянулся, вытянув руки и ноги, а затем сел. В комнате потрескивало мягкое голубоватое электричество.

– Я готов, – проговорил Лео. – Но сначала я хочу написать арию Го. Любовную арию. Пока что просто музыку. Она задаст тон всему остальному. Если ты не против, я исчезну на несколько дней.

– Не исчезай, – попросил Лотто, ощутив внезапную тяжесть. – Я же могу просто посидеть в стороне, пока ты трудишься? Поработаю еще немного с зарисовками. Проверю язык и грамматику в репликах. Я ни секунды не буду тебе мешать. Ты меня даже не заметишь.

– Да ладно, как будто ты можешь молчать хотя бы час. – Лео встал и подошел к окну, а затем обернулся к Ланселоту. Тот уже окончательно проснулся и теперь наблюдал за ним. – Нам будет лучше на время расстаться, – сказал Лео. – По крайней мере для меня. Я буду знать, что ты где-то рядом, но все равно не смогу увидеть тебя. Это положительно скажется на… музыке.

Ланселот взглянул на него с любопытством.

Лео казался зыбким на фоне окна, обрамленный темной рамой мрачного, сурового леса.

– Лео, мне без тебя будет очень одиноко.

Лео обернулся и бросил на Ланселота короткий взгляд, прежде чем выйти за дверь и на дорогу, ведущую через лес. Лотто накинул на плечи плед и вышел вслед за ним на крыльцо.

Вскоре Лео исчез из виду.

Позже Лотто отправился на ужин в главное здание. Однако сегодня свет горел только на кухне, из восьми художников, по-прежнему находящихся в резиденции, большинство предпочли общество семьи и друзей в теплых уютных домах, где их любили, кормили, касались их плеч и лиц.

Там, где их любили.

Лотто же выбрал одиночество. Если бы он знал, что Лео захочет уединения, то вел бы себя иначе. А теперь его грызло давно забытое чувство, что его покинули.

Он разогрел тарелку, нагруженную тофу, пюре и зелеными бобами. За ужином к нему присоединился только глуховатый, дурно пахнущий композитор с измазанной слюнями белой бородой, как у Уолта Уитмена.

Глаза у него были в розовых прожилках, и он неотрывно пялился на Лотто, как озлобленный козел, то и дело издавая странное ворчание. Лотто так отчаялся, что попытался завести с ним беседу, но она выходила ужасно односторонней.

– Клюквенного соуса? – предложил он, подвигая свою тарелку к ворчуну.

– Вы не говорите? Лучшие деньки позади, а? Должно быть, остались в отеле «Ритц» на День благодарения в каком-нибудь 1932 году? И с кем же вы его провели?

Хмыканье.

– Правда? Великолепно. Говорите, члены королевской семьи?

Еще одно хмыканье.

– Что, вы говорите, сделали с принцессой Маргарет во время Второй мировой? Старик, я и не думал, что тогда уже знали о таких вещах.

Хмык-хмык-хмык.

На десерт был тыквенный пирог.

Мямля-пирожуй.

Они разделили его пополам. Лотто ел так жадно, словно хотел заполнить им разросшуюся внутри пустоту. Композитор старался не отставать от него ни на укус, словно они участвовали в какой-то жуткой гонке во имя справедливости. Ланселот откусил от пирога особенно большой кусок и уставился на композитора, ожидая, что тот сделает. Бедняга выглядел, как змея с крысой в пасти.

Лотто с трудом проглотил и сказал:

– Ты нравишься мне, Уолт Уитмен.

И надо же было композитору из всего сказанного услышать именно это.

– Думаешь ты такой смешной, а? – выплюнул он, встал и ушел, оставив грязные тарелки и заплеванный пол на попечение Лотто.

– Ты – настоящее воплощение всего человечества, – бросил Лотто в его жучиную спину. Композитор остановился и оглянулся. – Прими мою благодарность, – торжественно добавил он.

Ох, как же он одинок! Матильда не отвечала ни из дома, ни из квартиры, ни даже по мобильному. Но и с чего бы? Она принимала гостей. Его друзей. Его семью. И сейчас они все наверняка перемывают ему кости.

[Именно так и было.]

Лотто неторопливо почистил зубы и отправился в кровать, на пару с толстой и скучной книжкой. «Не будь параноиком, Лотто, все в порядке», – пытался убедить он сам себя.

Даже если они и говорили о нем, то вряд ли что-то хорошее. Лотто представлял, как они смеются над ним, и их лица вытягиваются, превращаясь в жуткие, гротескные звериные маски. Рейчел была крысой, носатая Элизабетт – слоном. Матильда – ястребом-альбиносом. Лгун, неуч и задрот – вот что они говорили о нем. Самая обычная шлюха и нарцисс!

Наверняка они неплохо проводили без него время и упивались до смерти. Откидывали головы, показывая зубы и застрявшие между ними жвачки, и смеялись, смеялись, смеялись…

Лото с такой силой швырнул книгу через комнату, что при падении ее корешок порвался.

МРАЧНОЕ ЧУВСТВО НЕ ПОКИНУЛО ЕГО ДАЖЕ УТРОМ.

К полудню ему уже страстно хотелось домой, к Бог с ее теплым носиком, к любимой подушке, к любимой Матильде.

Вечером на четвертый день добровольного заточения Лео Ланселот уже не знал, куда деваться: убедив себя, что нужно собрать хворост, он отправился в лес и каким-то образом оказался возле окон студии Лео.

Снова.

Ему понадобилось время, чтобы разглядеть самого Лео в сгустившемся там сумраке.

Мальчик развел небольшой огонь – в эти дни на улице было слишком холодно даже для него. Его рыжая голова покоилась на пианино, и, если бы не рука, то и дело взлетавшая к клавишам, можно было бы подумать, что он спит.

Первая нота, которую услышал Лотто, нарушила тишину, царившую между ними все это время, – Лотто услышал ее издалека, стоя за деревом.

Этот тягучий звук странным образом успокаивал. Между капающими нотами Лотто впадал в легкий транс мучительного ожидания. Каждый новый аккорд слегка заглушался разделяющими их стенами, окнами и самим воздухом, так что до Лотто он долетал неожиданно. Похоже было, как если бы ты точно знал, что один в комнате и уже слегка проваливаешься в сон, и вдруг из темного угла донеслось чье-то дыхание.

Когда дрожь, охватившая Лотто, стала совершенно невыносимой, он вынужден был уйти.

Небо на западе потемнело – на них с огромной скоростью надвигался мрак, сулящий бурю. Лотто изменил привычному ужину с пластиковой чашкой, полной лапши быстрого приготовления, и горячим шоколадом и залил все это бурбоном. Закончилось все голыми танцами у камина. Огонь плясал и плескался вместе с ним, превратив комнату в жаркую Флориду.

Лотто распахнул окно и долгое время смотрел, как снег влетает в комнату и тает, образуя лужицы на полу. Стало легче, только когда он уснул, пьяный и потный, прямо на неразобранной постели. Все тело приобрело удивительную легкость, как будто кто-то подвесил его над землей на высоте не меньше тридцати футов, и откуда он лицезрел, как внизу копошатся жалкие людишки.

Лотто проснулся, как обычно, оттого что ужасно продрог. А когда он пошел за горячей водой для кофе, выяснилось, что в округе нет ни электричества, ни отопления.

Лес, мерцающий за окном в лунном свете, казался стеклянным. Поля и деревья залило льдом, похожим в темноте на жидкую смолу. Накануне Лотто был так пьян, что не проснулся, даже когда ветки огромного дерева, растущего рядом с его домом, сломались и теперь лежали в темноте вокруг, точно солдаты в засаде.

Кое-как Лотто открыл дверь и уверенно шагнул на лед. В этот же миг его правая нога скользнула вперед, а левая, наоборот, вильнула в причудливом па. Лотто споткнулся о камень на дороге, обернулся вокруг своей оси, упал и так крепко ушиб копчик, что зарычал от боли. Долгое время он лежал на боку и стонал, а когда попытался встать, выяснилось, что щека примерзла ко льду, так что он сорвал слой кожи.

Коснувшись лица, он обнаружил на пальцах кровь. Точно альпинист по веревке, Лотто взобрался по перилам лестницы обратно на крыльцо, вернулся в дом и завалился на пол, тяжело отдуваясь.

«Старый, добрый Робби Фрост, – подумал Лотто. – Кто бы ни сказал, что мир закончится во льду, он был прав».

[Чушь. В огне.]

Здесь он умрет от голода, это точно. Из еды у него осталось только яблоко, случайно прихваченное во время ланча, коробка батончиков мюсли для похудения, которые положила ему Матильда, и последняя пачка лапши рамэн.

Но даже если он и не умрет от голода, то наверняка скончается от потери крови из щеки. Из-за перелома копчика у него начнется заражение. Электричества нет, а вчера, в приступе пьяного буйства, он сжег все запасы дров. Теперь он замерзнет насмерть. Кофе у него тоже не осталось, а отсутствие кофе в таком месте – настоящая трагедия. Лотто натянул на себя всю одежду, какую только смог отыскать, и закутался в плед. Из футляра для ноутбука получилась неплохая шапка. Гигантский, точно игрок в регби, он завалился на кровать и съел разом все батончики. Только проглотив последний, он понял, какая это была ошибка: батончики были на вкус как теннисные мячики, пролежавшие в кустах три сезона. К тому же один такой батончик содержит восемьдесят три процента белков. Значит, он только что съел четыреста девяносто восемь процентов и умрет от заворота кишок раньше, чем от потери крови или обморожения.

И хуже всего то, что вчера он выжал батарею ноутбука до капли и даже не подумал поставить его на зарядку. Это ведь всегда можно сделать утром! А от руки он уже очень давно ничего не писал. Почему он так давно ничего не писал от руки? Как так вышло, что он потерял навык владения этим, можно сказать, базовым искусством человечества?!

Лотто пытался заучить будущий текст так, как это делал Мильтон, когда вдруг услышал шум мотора и отдернул занавеску. Блейн! Это его пикап пробирался к домику!

Машина остановилась недалеко от крыльца. Блейн смел пыль с окна, выбрался наружу и заскрипел по снегу своими тяжелыми лыжными ботинками, направляясь к двери.

Лотто вмиг передумал умирать и распахнул перед ним дверь, забыв, как выглядит.

– Мой спаситель! – воскликнул он.

Блейн оглядел его с головы до ног и расхохотался.

В главном здании резиденции установили койки, точно как в лагере. Обогреватели работали на всю катушку, плиты полнились газом, и еды было хоть отбавляй. Единственной проблемой оставалась связь, но их заверили, что в ближайшие дни она будет восстановлена и телефоны заработают.

Так и образовалось Общество выживших художников, в тепле и уюте, сердцем которого стал композитор Уолт Уитмен, принесший с собой бутылочку отменной сливовицы.

Когда они сомкнули стаканы, Лотто улыбнулся и кивнул ему. Уолт Уитмен улыбнулся в ответ – кажется, их конфликт остался в прошлом. В приступе благодушия Лотто даже стащил для него немного пряников из местного холодильника, за что композитор отблагодарил его парой кашемировых носков.

Лео так и не явился, хотя Лотто ждал его весь вечер.

В конце концов он не выдержал и отвел в сторонку Блейна, тот как раз привез им запас дров, которого хватило бы на месяц, и собирался ехать выковыривать собственный дом из ледяного капкана.

– О! – сказал он, когда Лотто обрисовал ему ситуацию. – Так ведь я заезжал за ним, но мальчик отказался. Он сказал, у него достаточно дров, а еще арахисовое масло, хлеб и целый кувшин воды. Он не хотел отрываться от работы. Мне показалось, он вполне в порядке… Ох, господи, я ошибся, да?

Ланселот заверил его, что нет, но сам подумал – да. Ужасно заставлять человека в одиночестве бороться со стихией. Неужели он не читал Шеклтона или не слышал о ледовом патруле «Выносливость» и истории о каннибализме в жутких условиях? А все эти страшные сказки про ледяных гоблинов, выбирающихся из лесу по ночам, чтобы влезть в чей-нибудь дом!

Глубокая ночь. Лео, как всегда, будет работать, а потом услышит вдруг, как что-то скребется у него за дверью. Босоногий Лео выйдет на крыльцо узнать, в чем дело, и услышит какое-нибудь волшебное пение, доносящееся со стороны деревьев. Заинтригованный, он выйдет прямо на снег, и дверь захлопнется у него за спиной! В его дом влезут ледяные гоблины. Лео будет стучать и стараться открыть, но пути назад уже не будет. Нечисть будет плясать в его доме вокруг жаркого пламени, а он, точно Девочка со Спичками, будет жаться к входной двери, мучимый видениями, пока его дыхание в конце концов не замерзнет. И тогда все. Лотто представил себе окоченевший от холода, посиневший труп Лео. Его пробрала дрожь, несмотря на то что в доме, благодаря большой компании и прожорливым каминам, было жарко, как в тропиках.

Вскоре все керосиновые лампы погасли. Писатель отложил гитару, и подобревших, довольных художников, согретых сливовицей, потянуло ко сну. А Лотто все никак не мог выкинуть из головы бедного, промерзшего и одинокого мальчика, запертого в сердце обледеневшего леса.

Лотто перевернулся на своей кровати и постарался больше не шевелиться, чтобы скрип пружин и возня не разбудили остальных, но в конце концов не выдержал и решил прогуляться до старого телефона, проверить, не починили ли связь и не может ли он теперь поговорить с Матильдой. Однако телефоны были по-прежнему немы, а в прачечной к тому же было очень холодно. Он вернулся в библиотеку, сел у окна и принялся глядеть, как чернило ночи стекает с полей. Сидя там и сонно перебирая в воспоминаниях волосы Лео, представляя себе его горячий румянец, Лотто не заметил, как забылся зыбким сном…

Когда он увидел крошечную темную фигурку, пробирающуюся через лес, немедленно вскочил. На фоне лунного света и сияющих льдов человечек выглядел как персонаж из какой-нибудь жуткой сказки. Он шел, становился все ближе и ближе, а белое лицо под вязаной шапкой становилось все четче. Солнце поднялось в Лотто, когда он понял, что это Лео.

Он распахнул перед ним кухонную дверь. И, несмотря на то что прикосновения всегда были чем-то запретным для них, сжал его гладкие сильные плечи и крепко обнял, вдыхая аромат кожи за ухом, наслаждаясь прикосновением его пушистых, детских волос к своему лицу.

– Я так волновался, – сказал он тихо, чтобы не разбудить остальных, а после нехотя разжал объятия.

Лео с усилием взглянул на Лотто. Он выглядел так, словно готов был вот-вот рухнуть наземь.

– Я закончил арию, – сказал он. – Я… я не спал три ночи. Просто валюсь с ног. Пойду к себе и посплю. И… гм, честно говоря, я уже готов сыграть для тебя, если, конечно, Блейн отпустит тебя… и даст с собой немного еды.

– Да, – сказал Лотто. – Конечно! Соберу нам что-нибудь поесть, и мы наконец-то сможем все обсудить. Будем говорить, говорить и говорить часами! Останешься позавтракать с нами?

Лео затряс головой:

– Я умру, если сейчас же не посплю. Я просто хотел пригласить тебя. А пока что все – блаженное забытье, буду спать так долго, как только смогу… – Он улыбнулся. – Ну или пока ты меня не разбудишь.

Лео двинулся к двери, но Лотто его удержал:

– Лео, а откуда ты знал, что я… не буду спать?

Лео вспыхнул так сильно, что Лотто показалось, будто он чувствует тепло его щек даже издалека.

– Просто я знаю тебя, – сказал он, а затем, поколебавшись, добавил: – Если захочешь, могу рассказать тебе, сколько раз я приходил по утрам к твоему дому, перед тем как отправиться спать, и смотрел, как ты включаешь свет – ровно в пять двадцать два.

Затем дверь открылась и закрылась и Лео исчез среди пустых снежных страниц.

ЛАНСЕЛОТ ДВАЖДЫ НАНЕС ДЕЗОДОРАНТ и дважды побрился.

Стоя под горячим душем, он скреб и скреб свое тело, каждую его часть. Затем подошел к зеркалу и наклонился к своему серьезному, строгому отражению. На самом деле ничего такого не предвиделось – просто его коллега исполнит для него пробную версию музыки для их проекта. Обычное дело. Рутина. Лотто так мутило, что он целый день ничего не ел. Руки и ноги не слушались, как будто его кости сначала растаяли, а затем снова восстановились, но в каком-то непонятном, смешанном порядке. В последний раз он так нервничал очень и очень давно, когда и сам толком не понимал себя, но знал, что его ждет девчонка с молочно-белым личиком и пирсингом в носу. А еще – ночь на пляже и дом, который впоследствии охватило ужасное пламя. Да. Его первый акт любви. Он так нервничал, что даже не сразу смог вспомнить ее имя.

[Гвенни.]

Ах да, Гвенни. Кажется, его память слегка износилась. Странно, а ведь раньше его мозг был как несгораемый сейф для информации. Хотя в любом случае сейчас вряд ли было бы уместно прислушиваться к тому, что нашептывает призрак его первой девушки.

Что-то странное творилось с Лотто. Ему казалось, что внутри у него раскалилась печка и если ее приоткрыть – она испепелит его. И в этой печке горел секрет, о котором не знала даже Матильда.

Лотто не хотел, чтобы о его визите к Лео узнал Блейн, поэтому самостоятельно приготовил суп и сэндвичи и сам собрал все необходимое в дорогу. На нетвердых ногах он вышел на улицу, так никому и не сказав, куда именно направляется. Смеркалось. Лед потемнел, и теперь можно было разглядеть следы чьих-то зубов на вмерзших в него жвачках. Деревья напоминали костлявые голые тела на ветру. Идти оказалось намного труднее, чем он предполагал. Лотто передвигался, как краб, слегка разведя руки в стороны. На одной из них болталась корзинка с едой. И к тому моменту, когда он наконец добрался до маленького, уютно освещенного домика, совершенно выдохся.

Лотто оказался здесь впервые за все это время и поразился, как мало это место было похоже на человеческое жилье. Все здесь было вычищено до блеска, и единственное, что напоминало о Лео, – это черные, блестящие туфли, похожие на пару жуков, притаившихся под кроватью. Ну и конечно же пианино с нотами.

Лотто услышал шум воды, доносящийся из ванной, а затем на пороге появился сам Лео с полотенцем в руках.

– Ты пришел, – просто сказал он.

– А ты сомневался?

Лео сделал несколько шагов к Лотто, но внезапно остановился. Коснулся его шеи, плеч, сжал его руки. Выглядел он почему-то невероятно подавленным.

– Я думал, мы сначала поедим, но, кажется, я все равно не смогу. Я ужасно хочу наконец сыграть для тебя, и в то же время я ужасно этого боюсь. Какой-то бред.

Лотто достал из корзины бутылку «Мальбека», которую ему удалось стащить из кухни.

– Тогда, может, сначала выпьем? Урожай девяносто третьего года, отмеченный «The Wine Advocate»[23]. Фруктовый букет с нотками храбрости и остроумия. Сделаем это, когда ты будешь готов.

Он хотел сказать «сделаешь», имея в виду музыку, и кашлянул, стараясь скрыть неловкость.

Лотто разлил вино в те же голубые чашки в горошек, что стояли и в его доме, том самом, где он совсем недавно планировал расстаться с жизнью. Лео сделал небольшой глоток, закашлялся и засмеялся, вытирая рот. После он передал свою чашку Лотто и при этом случайно коснулся его ладони. Пересек комнату и сел за пианино.

Ланселот испытал внезапное и очень сильное желание сесть на постель Лео. Он сел очень осторожно, вслушиваясь в ощущения от прикосновения к прохладным белым простыням.

Лео положил свои огромные кисти на пианино, и Лотто вдруг, словно впервые, увидел их непередаваемую красоту.

Это были руки Рахманинова.

Его пальцы пробежались по воздуху над клавишами, а затем Лео резко опустил их, и зазвучала ария Антигоны.

Ланселот закрыл глаза. Так ему было легче воспринимать музыку. Так он мог слышать, как обычный звук превращается в историю, нежную песню, парящую вокруг гармонию. Но эта музыка была такой приторной, что у него свело зубы. Жар вспыхнул в его груди и разлился по всему телу, поднимаясь к горлу и опускаясь к бедрам, рождая чувство, которое Ланселот все никак не мог уловить.

Но уже через минуту он наконец смог его поймать.

Это был шок.

Да, Лотто испытывал шок, отвратительный и неприятный. Эта музыка была неправильной, абсолютно и совершенно неподходящей для их проекта! Лотто начало казаться, что он давится ею, задыхается.

Он ждал чего-то неземного, необычного! Может быть, даже немного уродливого, музыки, которая могла бы посмеяться над самой собой, черт побери! Злой музыки! Музыки, способной ворваться в самое естество и слиться там с оригинальным мифом об Антигоне, жестокой и немного диковатой историей. Ах, если бы Лео додумался написать нечто, похожее на то, что Лотто слышал в опере летом. А это…

Нет.

Эта музыка была слишком сладкой. В ней не было самоиронии. Она была болезненной и дрожащей, настолько не той, что это вмиг изменило все.

Все…

Лотто спохватился и убедился, что его лицо по-прежнему обращено к Лео и сосредоточено, а глаза все так же закрыты и что он хотя бы внешне кажется полностью погруженным в музыку. На самом же деле ему хотелось сбежать в ванную и разрыдаться. Хотелось врезать Лео по лицу, чтобы он остановился. Но он не сделал ни того, ни другого.

Просто сидел там, с улыбкой Матильды на лице, и слушал. Слушал, как корабль, на который он так мечтал сесть, сворачивает швартовочные канаты, а затем, издав печальный гудок, отчаливает и тихо уплывает в залив. А он, Лотто, стоит на пристани и смотрит, как тот тает на горизонте.

Ария завершилась.

Ланселот открыл глаза, по-прежнему улыбаясь. Лео взглянул на него, и у него на лице проступил дикий ужас.

Лотто открыл рот, но слова не шли.

Лео порывисто вскочил, распахнул дверь и босым выскочил наружу, даже не прихватив с собой куртку.

– Лео… – Ланселот подбежал к двери и закричал: – Лео! Лео!

Ни звука. Лео растаял в темном лесу.

Они не заметили, как сумерки беззвучно подкрались к ним на мягких кошачьих лапах.

«Лео в главном здании», – решил Ланселот. Он мог бы побежать за ним, наплевав на свою несчастную левую ногу, но что бы он ему сказал? Сказал, что долгое время хотел прийти к нему, что скучал по нему?

Гордость мальчика была смертельно ранена, это очевидно, а вскоре еще и холод приложит свою руку. Мороз искусает его ноги в кровь до того, как он захочет вернуться в студию. А точнее, вернуться к нему, Лотто. Значит, уйти должен он. Так будет лучше. Нужно дать мальчику возможность вернуться сюда и в одиночестве зализать раны. Им обоим надо остыть и спокойно со всем разобраться. Лучше он придет сюда завтра.

Лотто написал ему записку. Он не думал о том, что пишет, был в слишком большом смятении, и опомнился, только когда оторвал карандаш от бумаги. Получилась не то поэма, не то список покупок.

Лотто вышел на холод и с болью в душе побрел в сторону главного дома, волоча за собой тяжесть всех своих сорока лет, каждый прожитый день. Он совершенно взмок, когда добрался до места. А когда вошел, увидел, что все приступили к ужину. Без него.

ЗАДОЛГО ДО ТОГО как бледный солнечный чай пролился на истекающие льдом поля, Лотто уже был на ногах и расхаживал по библиотеке главного здания.

Мир раскололся на две части. Теперь все было не так.

Он не выдержал и вылетел на улицу. Передвигаться было значительно легче: лед таял, и вся дорога до дома Лео превратилась в раскисшую грязь.

Лотто громко постучал в дверь, но она была закрыта.

Он обошел дом и попытался заглянуть в окна, но шторы были задернуты так, что даже щелочки не осталось. Эхо жуткого воспоминания терзало Лотто всю ночь – он вспомнил, как, будучи в школе, обнаружил повесившегося мальчика. Посиневшее лицо, отвратительный запах. Грубое прикосновение его джинсов к лицу, собственная рука, тянущаяся вверх, чтобы коснуться его ледяной мертвой ноги…

Одно окно было приоткрыто. Лотто с трудом втиснул в него свои могучие плечи, а затем кое-как влез и свалился на пол. Потолок перед глазами рассыпался искрами.

– Лео! – сдавленно позвал он, но, еще до того как поднялся на ноги, понял, что здесь его нет.

Туфли-жуки пропали из-под кровати, в шкафу было пусто, но в воздухе все еще витал его запах. Запах Лео. Лотто попытался найти какую-нибудь записку, но не обнаружил ничего, кроме чистовой версии арии Антигоны на стуле у пианино, с аккуратными карандашными пометками. Одно только слово «acciaccato» было выделено чернилами.

Обрамленное в его почерк, безмолвное искусство музыки.

Лотто со всех ног побежал к главному зданию, увидел едущую в том же направлении машину Блейна и махал ему, пока тот не остановился.

– Да, – протянул Блейн, когда Лотто ему все рассказал, – Лео получил какие-то ужасные новости из дома и вынужден был улететь прямо посреди ночи. Я как раз еду из Хартфорда. Лео выглядел таким подавленным. Вроде он неплохой парень, а? Бедолага.

Лотто улыбнулся, хотя глаза его переполнились слезами. Должно быть, выглядел он глупо, потому что Блейну явно стало не по себе. Он стиснул его плечо.

– Все в порядке?

Лотто кивнул.

– Боюсь, мне тоже теперь придется вернуться домой, – проговорил он. – Пожалуйста, доложи в офис, когда будет возможность. Я вызову водителя, можешь не беспокоиться.

– Как скажешь, сынок, – тихо ответил ему Блейн. – Как скажешь.

ЛАНСЕЛОТ СТОЯЛ ПЕРЕД ЗАДНЕЙ ДВЕРЬЮ их загородного дома.

Лимузин у него за спиной медленно разворачивался и взбирался наверх по размокшей дороге.

Наконец-то он дома.

Когда он вошел, Бог с цокотом сбежала вниз по ступенькам. Матильда была на кухне и сидела за столом, закрыв глаза. Косой луч света падал на нее из окна, на столе стояла чашка чая, окутанная горячим паром. В холодном доме витал легкий запах мусора. Лотто вспомнил, что это была его обязанность – выносить из дома мусор, и его сердце сжалось.

В его отсутствие Матильда совсем не выбрасывала мусор…

Он не был уверен, захочет ли она говорить с ним или даже смотреть на него. Он еще никогда не видел ее такой рассерженной. Она выглядела закрытой. Постаревшей. Грустной. Худой. Ее волосы спутались.

Даже ее кожа казалась более темной, словно она все это время варилась в собственном одиночестве.

Лотто почувствовал, как внутри у него что-то сломалось.

Но затем Бог, писаясь от радости и заходясь тоненьким, но отчаянно громким лаем, прыгнула ему на руки. Матильда открыла глаза и увидела его.

Ее зрачки резко расширились. Судя по выражению ее лица, она даже не знала, что он здесь…

А в следующую секунду она расцвела.

Она была рада ему. Очень рада.

Вот она. Вот его единственная любовь.

Матильда вскочила так резко, что ее стул упал. Лотто схватил ее в объятия и прижался носом к ее волосам, вдыхая их запах. Все это время в горле у него сидел комок, но он тут же пропал, как только к нему прижалось ее худое, гибкое тело, как только он услышал ее запах, коснулся губами мочки ее уха. Матильда отстранилась, глядя на него со страстным обожанием, а затем вдруг захлопнула ногой кухонную дверь. Лотто хотел было что-то сказать, но она прижала ладонь к его губам и не дала вымолвить ни звука.

Она молча увлекла его наверх и там набросилась на него с такой яростью, что, когда Лотто проснулся на следующий день, обнаружил засосы на животе и бесконечные следы от ногтей. Лотто нажимал на них в ванной, ему было больно, и от этого он получал какое-то странное, жадное удовольствие.

РОЖДЕСТВО пышно расцвело веточками омелы на канделябре в их холле. Взвилось по перилам лестницы гирляндой из остролиста, растеклось по воздуху сладким ароматом корицы и запеченных яблок.

Лотто стоял перед зеркалом в холле и завязывал галстук, ухмыляясь своему отражению. «Вы только посмотрите на этого малого, – думал он. – И не скажешь, что в этом году он пережил такое потрясение». Но он действительно пережил это, прошел через это и стал сильнее. А возможно, и привлекательнее, ведь мужчины часто становятся лучше с возрастом. Женщины просто стареют. Бедная Матильда, ее природа наградила бугристым лбом. Через двадцать лет она будет совершенно седой, а ее лицо покроется морщинами. «Но при этом она все равно будет красивой», – поспешил напомнить себе Лотто.

Звук двигателя ворвался в его мысли. Он выглянул из окна и увидел мелькнувший среди вишневых деревьев зеленый «ягуар».

– Приехали! – крикнул он Матильде наверху.

Лотто был очень счастлив. Прошло много месяцев с тех пор, как он в последний раз видел Рейчел, Элизабетт и их приемных близнецов. Им наверняка понравятся фигурки черепахи и совы работы одного эксцентричного мастера по дереву, живущего в дикой глуши на границе штата. У совы был очень строгий, почти учительский взгляд, а черепашка выглядела так, будто ей достался особенно горький корешок на обед. Как же он хотел поскорее взять на руки детей! Рядом с ним они всегда казались крошечными, точно эльфы. А еще он соскучился по Рейчел – ее присутствие всегда его успокаивало. От нетерпения Лотто привстал на цыпочки.

Внезапно его взгляд упал на краешек газеты, видневшийся из-под блюда с праздничными пирожными, стоящего на столике из вишневого дерева под зеркалом.

Странно, обычно Матильда не отличается неряшливостью. У каждой вещи у них в доме есть свое место. Лотто подвинул блюдо в сторону, и у него внезапно подкосились колени.

С фотографии на газетной странице ему робко улыбался Лео. Под его фотографией шла коротенькая заметка. Перед глазами запрыгали строчки:

«Подающий надежды британский композитор утонул близ острова в Новой Шотландии». «Трагедия», «Огромный потенциал», «Итон и Оксфорд», «Ранние успехи в скрипке».

«Известен своими агармоничными, глубоко эмоциональными произведениями».

«Не женат».

«Общество скорбит вместе с родителями».

Несколько слов от других известных композиторов.

Лео был известен куда больше, чем думал Ланселот.

Все невысказанное между ними вдруг придавило его невыносимой тяжестью.

Еще одна дыра.

Тот, кто еще совсем недавно был жив, теперь ушел навсегда.

Лео в ледяной воде. Декабрь, подводные течения, любое дуновение ветра у воды может превратиться в смертоносную ледяную пулю. Он представил, как над ним смыкается тяжелая масса ледяной воды, и содрогнулся.

Нет, все было не так, не так…

Чтобы устоять на ногах, Лотто схватился за стол и сделал глубокий вдох. Когда он открыл глаза, увидел в зеркале собственное белое лицо, а над своим левым плечом – Матильду, стоящую на верхних ступенях лестницы. Она наблюдала за ним. Без улыбки, пристально, похожая в своем красном платье на окровавленный кинжал.

Бледный декабрьский свет, льющийся в окно, обнимал ее за плечи. Где-то в кухне распахнулась дверь, и дом заполнился звонкими детскими голосами, зовущими дядю Лотто. Рейчел крикнула: «Приве-ет!» Бог разразилась громким лаем, раздался смех Элизабетт, а затем их негромкое пререкание с Рейчел, а Ланселот и его жена все так же молча смотрели друг на друга в зеркало. Затем Матильда сошла на одну ступеньку вниз, и старая добрая улыбка вернулась на ее лицо.

– Веселого Рождества! – довольно сказала она своим глубоким и чистым голосом.

Лотто дернулся, как если бы прижимал ладонь не к столу, а к раскаленной плите, но взгляд Матильды пригвоздил его к месту и не отпускал, пока она медленно, очень медленно спускалась по лестнице.

6

– МОЖНО МНЕ, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, прочитать то, что вы написали вместе с Лео? – спросила Матильда его однажды ночью, когда они уже легли в постель.

– Возможно, – сказал Лотто, переворачиваясь и подминая ее под себя. Его руки забрались ей под рубашку.

Позже, когда она выпуталась из простыней и села, вся разрумянившаяся, спросила еще раз:

– Это значит «да»?

– Эм, – мягко сказал Лотто, – я ненавижу этот провал.

– Так значит «нет»? – уточнила она.

– Нет, – подтвердил он.

– Хорошо, – сказала она.

На следующий день Лотто нужно было встретиться в городе со своим агентом. Когда он уехал, Матильда поднялась на чердак в его мастерскую, всю заваленную бумагами и заставленную кофейными кружками, медленно обрастающими пушком. Там она открыла папку с наработками и принялась читать.

Потом встала и подошла к окну.

Подумала о мальчике, утонувшим в черной ледяной воде. О русалках. О себе.

– Жаль, – сказала она Бог. – Из этого могло бы получиться нечто действительно потрясающее.

«Анти-го-над»

[Первый набросок с пометками для муз.]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Антигона (Го): контртенор – за сценой; на сцене – кукла в воде или голограмма, способная создать иллюзию того, что вся опера погружена в стеклянный аквариум.

Рос: тенор, возлюбленный Го.

Хор из двенадцати человек: боги, шахтеры и простые горожане.

Четверо танцоров.

Акт I. Солип

Занавес открывается. Черная сцена. По центру – цилиндрический бассейн, освещенный и расположенный так, чтобы сцена напоминала пещеру. Антигона внутри. После всех прошедших эпох очень трудно назвать ее человеком. От нее осталась лишь бледная тень.

[Лео: «Древние мотивы не могут и не должны звучать слишком тихо. Они – как буря, идущая издалека, с капающими звуками и раскатами грома. С шепотом налетающего ветра. Шарканье, биение сердца, шорох кожистых крыльев, как у летучих мышей. Обрывки, которые трудно назвать музыкой. Голоса, звучащие как будто из-под горы. Разговоры в зале также очень важная составляющая, чем громче будут все звуки, тем лучше и гармоничнее будет ритм».]

Свет в пещере понемногу становится ярче, а в зале, наоборот, гаснет. Зрительский зал затихает.

Антигона просыпается, садится. Она бродит по пещере и начинает петь свою первую арию, жалобную и горестную. Над сценой установлен экран, где будет перевод. Язык Антигоны – древнегреческий, без примеси временных оборотов, падежей и родов; несколько искаженный тысячелетием, который она провела в уединении, но все же разбавленный словами, просочившимися в ее пещеру из верхнего мира, – немецкими, французскими и английскими. Антигона очень зла и определенно безумна.

Она двигается по пещере и рассказывает о своей жизни. Вокруг нее – сад из мха и грибов и молочно-белые черви. Ее одеяние – волосы и паутина, растущие все длиннее и пышнее.

Со сталактитов под потолком неторопливо капает вода. Ее одиночество невыносимо. Ее окружают только летучие мыши с лицами младенцев, которых она породила, но они не способны сказать больше десяти слов – собеседники из них ужасные.

Антигона не намерена мириться со своей судьбой.

Ее ария – обращение к богам, проклявшим ее бессмертием. Она пыталась повеситься, но у нее ничего не вышло, и она очнулась в саване с пылающими следами веревки на шее. Рядом с ней лежал мертвый Гемон. Его кости она теперь использует как ложки и посуду. Его череп, чаша в руках Антигоны, – причина нового всплеска ее гнева, направленного против богов.

Свет медленно переходит от пещеры Антигоны к хору, облаченному в тоги и одеяния богов. Свет отражается от металлических элементов их облачения, поэтому смотреть на них очень трудно. Вначале кажется, что они – просто шесть колонн, окружающих омут Антигоны, но затем мы начинаем замечать их символы: крылья на сандалиях Гермеса, оружие Марса, сову Минервы и так далее.

Они поют на английском. Бессмертие Антигоны было даром, а не проклятием, поэтому она будет заточена в пещере до тех пор, пока, разъяренная и высокомерная, не научится благодарности.

Далее следует флешбек – танец, повествующий о том, что случилось с Антигоной. Танцующие двигаются вокруг омута, водяные блики пляшут на их телах, придавая им дикий и странный вид. Они исполняют небольшую пантомиму, в ходе которой братья Антигоны, Полинек и Этеокл, дерутся и погибают, после чего Антигона дважды хоронит Полинека вопреки приказу царя Креонта. Креонт призывает на суд богов, Антигона сбегает и пытается повеситься. Гемон кончает жизнь самоубийством, то же самое делает и Эвридика. Креонт погибает. Сцена утопает в крови.

Однако богиня Минерва решает срезать веревку Антигоны, возрождает ее и помещает в пещеру.

Боги поют о том, что хотели, чтобы она, Антигона, последний гнилой корешок рода, пронизанного грязным кровосмешением, выжила. Все, чего они желают взамен, – скромного служения и почитания. Но вот уже несколько эпох она все никак не соглашается им покориться. Склонись, Антигона, и тебя освободят. Это милость со стороны богов!

Антигона. ХА!

Свет возвращается к ней, и она поет новую, более нежную арию на своем языке. Поет о том, что боги забыли о ней. И что она убьет их собственными руками.

Даже Хаос лучше, чем они. Будьте прокляты, боги!

Человечество тем временем растет, как вулкан. Когда он взорвется, ничего уже не останется. Рок навис над ними, а они празднуют свое падение. Так кто же хуже – люди или боги? Антигоне уже безразлично. Антигона не знает.

[Антракт: сцену перекрывает экран, видео, на котором изображено лысоватое коричневое поле с растущим посередине одиноким оливковым деревом. Время летит с удивительной скоростью. Вначале дерево растет, потом расцветает, затем умирает. Строится дом. Начинается землетрясение, и дом рушится. Пещера Антигоны уходит под землю. Видео ускоряется все больше. Строятся города, а затем налетают армии и сравнивают их с землей. По экрану проплывают угрожающие фигуры акул в Средиземном море. Пещера Антигоны уже под Италией, и мы видим, как мир меняется после падения Римской империи, возникает канализация и агрокультура, Рим перестраивается. Из Италии – в Альпы, слышится вой волков. Пещера уже под Францией, подавленной мрачным Средневековьем. Быстрый пробег времени – земля Алиеноры Аквитанской, Париж, через пролив – в горящий Лондон тысяча шестьсот шестьдесят шестого года, где и обрывается путешествие. Далее зрители видят, как город растет и развивается вплоть до тысяча девятьсот семьдесят девятого года.]

Акт II. Демо

[Видео сужается до тонкой ленты между пещерой и субтитрами на экране. Вместо него появляется изображение пасифлоры, расцветающей в реальном времени. За сорок пять минут ей предстоит превратиться из бутона в цветок.]

Под звуки потусторонней, разлетающейся эхом атональной музыки Антигона мечется по пещере. Делает «планки» и бегает по беговой дорожке, созданной из паутины и сталагмитов. Летучие мыши с лицами младенцев ей аплодируют. Потом она медленно раздевается донага и встает под импровизированный душ – воду, капающую со сталактитов.

Внезапно она слышит что-то. Голоса за сценой становятся громче. Антигона прижимается ухом к стене пещеры, и свет выхватывает хор, переодетый шахтерами.

Их голоса сливаются в ритмичный шум, в котором можно различить звуки откалывающейся породы и отбойных молотков. Внезапно один из них, Рос, выпрямляется и решает сделать перерыв. Он молод, высок и очень хорош собой. У него красивая борода, а его одежда в стиле поздних семидесятых выглядит намного чище, чем у остальных. Он поет о торжестве подземелья и о величии человека, убившего старых богов.

Остальные подключаются к нему и поют на английском о том, что боги мертвы и что это они их убили. Настала эпоха человечества.

Антигона смеется – она счастлива наконец-то услышать чьи-то голоса, да еще так близко и ясно. Рос затягивает песню «Мы, кроты». Бездумные и слепые, измученные темнотой. Жизнь без солнца не может быть счастливой. И какой смысл быть человеком, если ты не можешь окончить жизнь лучше, чем начал?

Теперь Антигона прижимается к стене всем телом. В том, как она двигается, есть что-то эротичное.

Перерыв: сопрано за сценой издает свист, приглашающий на ланч. Песня рабочих обрывается. Они сбиваются в группу и едят, один только Рос откалывается от них и сидит в одиночестве, с книгой и сэндвичем. С противоположной стороны к стене прижимается Антигона.

Она пытается тихонько воспроизвести песню, которую он пел. Рос слышит это и горячо прижимается к стене со своей стороны. Вначале он выглядит изумленным, а затем испуганным. Однако понемногу он начинает ей подпевать. Антигона адаптирует мелодию под себя и поет, играя голосом и порождая странную дисгармонию. Изменяя ее на ходу на свой собственный язык, она придает словам новые значения. Субтитры на экране разбиваются на две части: перевод песни идет рядом с ее оригиналом. Они прижимаются к стене с двух сторон, но в одном и том же месте, Рос стоит на коленях, скорчившись.

Он представляется ей.

Она тихо отвечает, что ее зовут Го.

Остальные возвращаются к работе, а Го и Рос поют все громче и мощнее, но внезапный новый свист сопрано, возвещающий о конце рабочего дня, прерывает их дует. Рос хочет что-то сказать, но управляющий не позволяет, и они уходят. Возвращаясь, рабочие передразнивают песню Роса, поют и смеются над тем, какой он мечтатель. Тупые, как камни вокруг, бесполезно переводящие кислород люди. И Рос, настолько непохожий на них…

Го поет любовную арию, самую прекрасную из всех. Кажется, что даже пещера поет вместе с ней, и музыка, звучащая в пещере, отличается от звучавшей прежде какофонии.

Рос возвращается и безуспешно пытается пробить стену, не понимая, что этот камень проклят и его невозможно разбить. Рабочие, время от времени проходящие мимо него, символизируют бег времени. Сопрано то и дело возвещает об окончании дня, но Рос не останавливается. В движениях главных героев у стены наблюдается очевидный эротизм.

[Лео: «Даже музыка должна звучать болезненно и жадно».]

Чем больше дней проходит, тем яростнее поет Рос. Он повторяет, что не бросит свою Го, что вытащит ее оттуда. Он перестает скрывать, чем занимается, и остальные связывают его смирительной рубашкой и оттаскивают от стены. Он пытается объяснить, в чем дело, но они только зло насмехаются. Они несут его в убежище, он упирается и поет любовную песню Го. Она вторит ему в ответ. В какой-то момент один из рабочих тоже слышит ее – у него на лице проступает замешательство, но затем он пожимает плечами и дальше волочит Роса прочь вместе с остальными.

Го остается одна, но все еще продолжает петь свою любовную песню, медленно помахивая подолом своего свадебного платья.

Оно красное, как кровь.

А снаружи тем временем заканчивается строительство метро, его заполняют люди, снующие здесь каждый день. Среди них мелькают и боги, облаченные в повседневную одежду. Их легко узнать по странному яркому свету, который выделяет их среди прочих. «Мы пали, – поют они. – Теперь боги живы лишь в мифах. Бессмертные и беспомощные». По мере того как они поют, люди садятся в поезда и выходят из них. Рос возвращается к пещере, его одежда изорвана, волосы всклокочены – у него явно больше нет своего дома. С выражением отчаянного упорства на лице он прижимается щекой к стене, отделяющей его от Го, и снова поет песню о любви. Го отвечает ему, и они поют дуэтом, но ее песня меняется, становится более яростной и безумной, более пламенной. Антигона бьется о стену, пиная ее, в то время как Рос строит со своей стороны небольшую хижину, укрывает ее газетами, разворачивает спальный мешок и забирается внутрь.

«Теперь я не оставлю тебя, – поет Рос. – Ты больше никогда не будешь одинока»

[Антракт: снова пятиминутное видео. Лондон разрастается над ними, как небоскреб Мэри-Экс или Олимпийская деревня. Он растет, становится все больше и больше, пока его не охватывает огонь, мрак и разрушение…]

Акт III. Эсхат

Рос на том же месте, на котором лежал в прошлом акте, но теперь он старик. Подземная станция заброшена, изранена граффити и напоминает декорацию из кошмарного сна. Над ними бушует апокалипсис. Го ни капли не изменилась, разве что стала еще прекраснее. На ней все то же красное подвенечное платье. Летучие мыши стали еще более жуткими – теперь они выглядят, как голые младенцы с перепончатыми крыльями, висящие вниз головой. Звучит мотив Muzak[24], самой бездушной музыки на планете.

[Приношу свои извинения, Лео.]

Однако ее внезапно прерывает какой-то странный отдаленный грохот, звучащий все ближе и ближе.

Рос поет Го о проходящих мимо людях. Он выучил ее язык, и зритель понимает, что он пытается описать ей мир людей лучшим, чем он есть на самом деле, превращает его из уродливого в прекрасный.

На платформе происходит драка. Зритель видит, что один из дерущихся – бог, но его свет стал тусклым, таким же грязным, как постаревший Рос. Это Гермес. Его можно узнать по крыльям, сплетенным из пучков слабого света, растущих из его кроссовок.

Рос изумленно разевает рот.

«Расскажи мне о солнце, – просит Роса Антигона. – Ты – мои глаза, моя кожа, мои уши».

Но Рос слишком потрясен происшествием, свидетелем которого он невольно стал.

«Боги забыли, кто они», – поет Рос как будто сам себе. Он прижимает обе ладони к груди, пронзенной неожиданной болью. «Что-то не так, Го! – говорит он. – Со мной что-то не так, что-то не так внутри!»

Она отказывается в это верить и настаивает на том, что он – ее прекрасный и молодой супруг. Он смог заставить ее снова полюбить человечество! Внутри него может быть только добродетель!

«Я стар и болен, Го. Прости», – вздыхает он.

Боги собираются вокруг них и поют об их горе и о горе всего человечества.

Великие и сверкающие вначале, они теперь представляют собой картину невероятного, почти гниющего запустения.

Го потрясена. Она зажимает уши ладонями.

Рос начинает рассыпаться прямо на глазах. Его последняя реплика «Мир не такой, каким ты его…» остается незавершенной.

Го поет ему любовную песню. Над телом Роса поднимается видеопроекция его души. Она молода, на месте глаз у нее – две монеты, и она уходит вверх по косому лучу света, а на месте тела певца проекция создает образ тела, разлагающегося до костей.

Музыка затихает. Го снова и снова повторяет: «Рос?» – а затем заходится в крике.

В конце концов она обращает свой вопль к богам и умоляет: «Помогите мне, боги, помогите!» Но боги слишком встревожены тем, что звуки взрывов становятся все ближе и ближе. Их свет совсем угас, они похожи на бродяг и без конца дерутся. Раздаются взрывы хлопушек. Все движется к финалу. Минерва душит Афродиту проводом для зарядки ноутбука. Сатурн, мерзкий огромный голый старик, слепо ищет своего сына, Юпитера, но вместо него пожирает крысу, как на картине Гойи. Появляется Гефест в сопровождении огромных железных роботов. Прометей швыряет в него коктейль Молотова. Творится жуткий кровавый хаос, пока Юпитер не достает огромную красную кнопку.

Аид подает в суд на каждую из своих теней за то, что они также посмели достать такую кнопку.

Разворачивается великое противостояние, каждый пытается обдурить другого.

[Го вихрем носится по своей пещере. Вначале медленно, а затем все быстрее и быстрее.]

Можно услышать, как она стонет: «Рос, Рос, Рос».

Неожиданно оба бога нажимают на свои кнопки. Вспыхивает ослепительный свет, раздается жуткая какофония. После все погружается в тишину и мрак.

Го медленно наливается мягким светом.

[Все остальные источники света в театре, наоборот, тускнеют, темнота нужна, чтобы создать эффект легкой паники.]

«Пожалуйста!» – кричит Го на английском.

Но никто ей не отвечает.

Расстилается тишина.

[Лео, нужно будет выдерживать тишину до тех пор, пока она станет невыносимой. Нужна как минимум одна минута.]

Го поет. Теперь она бессмертная в погибшем мире. Нет судьбы хуже этой. Она осталась жива, но ей предстоит жить в абсолютном одиночестве.

Антигона вытягивает последнюю ноту, пока ее голос не обрывается, а затем она складывается пополам и принимает ту же позу, в которой зрители увидели ее впервые. Над залом звучит глухой, утробный звук сердцебиения, затем он превращается в шум ветра и воды и остается единственным звуком в зале. Под его давлением невозможно аплодировать, и занавес не закрывается, а Го так и остается в позе эмбриона, пока зрители расходятся.

7

НА СИМПОЗИУМ, посвященный будущему современного театра, пригласили четырех драматургов. Университет мог себе позволить собрать их вместе. Это были двадцатилетняя девушка-вундеркинд, тридцатилетний индеец, выдающий идеи, как динамо-машина, а также антикварный голос театра, житель Средневековья, примерно сорока четырех лет, чьи лучшие работы, как показалось Лотто, застряли в прошлом веке годах в семидесятых. Утро было чудесное, напоенное прохладным воздухом и светом неоново-розовых бугенвилий. Четверка драматургов и ведущий симпозиума ожидали начала в зеленой комнате. Распивая бутылку бурбона, они расхваливали работы друг друга и предавались беззаботным сплетням. К тому моменту, когда пора было выходить на сцену, все были здорово навеселе. Концертный зал университета на пять тысяч мест, оснащенный гигантским экраном, был переполнен, и некоторым пришлось стоять в проходе. Прожекторы были такими яркими, что стоящие на сцене едва могли разглядеть что-то дальше первого ряда, на котором сидели их жены. Матильда заняла место с краю, она улыбалась Лотто – он узнал ее маленькую платиновую головку.

Лотто воспарил на волне аплодисментов. Ему очень понравилось длинное представление, в котором были показаны крошечные отрывки из его работ, поставленных выдающимися театральными мэтрами. Однако следить за всем происходящим было трудно – возможно, в Лотто было куда больше бурбона, чем он думал. Он понял только, что речь идет о его собственной постановке. Мириам из «Источников» была великолепна, просто сексуальная кошечка в платье, эти ее бедра и коротко остриженные волосы…

Лотто не сомневался, что ее ждет большой экран.

[Маленькие роли для маленькой искорки.]

Наступило время дискуссии. Итак, будущее театра! У кого есть какие-нибудь мысли?

Начал дискуссию зритель, которого Лотто окрестил Занудой, тип с псевдобританским акцентом. Если ни радио, ни кино, ни телевидение до сих пор не убили театр, то было бы несколько глупо полагать, что это может сделать Интернет, каким бы привлекательным он ни был. Не так ли?

Затем выступал Воин. Он утверждал, что голоса маргиналов, цветных и всех репрессированных классов вскоре будут услышаны – прозвучат как никогда громко и утопят в себе голоса скучных белых стариков – основателей патриархального строя.

– Что ж, – мягко отвечал им Лотто, – даже старым и скучным основателям патриархального строя есть о чем рассказать. А будущее театра ничем, по сути, не отличается от его прошлого: необходимо придумывать новые и новые формы, инвертировать и удивлять.

Потом он улыбнулся. Пока аплодировали только ему.

Все посмотрели на девушку.

– Не знаю. Я не предсказатель, – сказала она, пожимая плечами и кусая ногти. – Всплеск технологической эры? В конце концов, мы в Силиконовой долине.

Публика засмеялась.

Воин тут же взвился и пришпорил свою дохлую лошадь.

– С такими средствами, как YouTube и MOOC, и прочими инновациями знание стало демократичным, – говорил он, поглядывая на девушку, которая теперь отчаянно искала чьей-то поддержки. – А благодаря такому явлению, как феминизм, женщины освободились от обязательного материнства и тяжелой работы. Жена любого фермера из Канзаса, которая всю жизнь была домохозяйкой и чьи обязанности сводились к сбору урожая, пришиванию пуговиц, взбиванию масла и прочему, теперь может претендовать на нечто больше, может быть не просто чьей-то женушкой, но и добытчиком. Она может смотреть новости о последних изобретениях науки в Интернете или театральные постановки, не покидая комфортного жилища. Она может научиться писать музыку, в конце концов. Может стать автором нового шоу на Бродвее, и для этого ей даже не придется жить в третьем круге ада Данте, коим и является Нью-Йорк.

Лотто ощетинился.

Кто этот выпендрежник и кто дал ему право плевать на тот образ жизни, который выбирают другие? К тому же Ланселоту очень нравилось то место, которое он назвал третьим кругом ада.

– Значит, нам больше не нужно содержать наших жен, верно? – вмешался он. Раздался смех. – Мы, творцы, по своей натуре ужасные Нарциссы. В наших глазах наш образ жизни – это жемчужина в короне человечества. Однако большинство драматургов, которых я знаю, – не полезнее отрубленной рыбьей башки. – Со стороны Зануды донесся одобрительный рев. – В то время как их жены – прелестнейшие создания. Они добрее, щедрее и стоят целого мира. Никто не сумеет окружить нас таким покоем и комфортом, как это умеют делать они. И в этом нет ничего постыдного. Это их выбор, и он не может быть хуже нашего выбора провести жизнь в бесконечном самолюбовании. Жена – главный драматург любого брака, ее работа необходима, даже если ее взнос не всегда должным образом оценивается мужем. Это очень почетная роль. Например, моя жена, Матильда, ушла с работы много лет назад, чтобы моя карьера продвигалась более успешно и спокойно. Ей нравится готовить и убирать, править мои работы – все эти вещи приносят ей удовольствие. Ну и какому идиоту с куриными мозгами придет в голову сказать, что она менее ценна только потому, что не приносит в семью деньги?

Лотто казалось, что он говорит очень ровно и хорошо. Он мысленно возблагодарил силы, научившие его так льстить.

[С этим уже ничего не поделаешь.]

– У меня тоже есть жена, – колко сказала девушка-драматург. – Я и сама жена. Но мне очень не по себе из-за этого полового материализма.

– Когда я говорил о жене, то подразумевал спутника жизни, партнера. Пол здесь не имеет значения, – сказал Лотто. – В конце концов, есть и мужчины-домохозяева. Когда я был актером, совершенно не мог устроиться и фактически взял на себя все домашние обязанности, пока Матильда зарабатывала деньги. [По крайней мере, он мыл посуду.] В любом случае нельзя отрицать буквальное половое различие, хоть о нем и неполиткорректно говорить в наше время. Только женщины могут вынашивать, выкармливать и растить детей. Это заложено в них. И к тому же отнимает у них практически все время.

Он улыбнулся, ожидая новых аплодисментов, но в этот раз что-то пошло не так.

В зале царила мертвая тишина. Кто-то громко переговаривался на заднем ряду. Что он такого сказал? Лотто в панике посмотрел на Матильду, но она разглядывала собственные туфли.

Девушка-драматург недобро нахмурилась, глядя на Лотто, и спросила, чеканя каждое слово:

– То есть вы хотите сказать, что женщины не могут стать успешными, талантливыми сценаристами, только потому что у них есть дети?

– Нет, – тут же ответил Лотто. – Боже, нет. Не поэтому. Я не это имел в виду. Мне нравятся женщины. Но не все женщины имеют детей. Моя жена, например. Ну, пока, по крайней мере. Послушайте, каждому с рождения отмерено столько же таланта, сколько и жизни. И если женщина сознательно решает посвятить себя созданию буквальной, а не вымышленной жизни – это прекрасно! Ребенок для женщины – куда большее поле для творчества, чем искусственный, бумажный мир. Она создает жизнь, а не пародию на нее. Неважно, что сделал Шекспир, все его работы никогда не перевесят тот вклад, который сделала какая-нибудь невежественная женщина его возраста, у которой были дети! Ведь эти дети – наши предки, возможно, именно благодаря им мы все сейчас находимся здесь. Никому в здравом уме не придет в голову утверждать, что пьеса, любая пьеса, может стоить человеческой жизни. И история драматургии в данном случае на моей стороне. Если женщины испокон веков демонстрировали меньшее усердие на этом поприще, то только потому, что они тратили все силы на создание реальной жизни. Их гений воплощается в телесной форме. Вряд ли вы станете утверждать, что он менее значим, чем гений воображения. Я думаю, мы все можем согласиться с тем, что женщины так же хороши, как и мужчины, и даже лучше во многих смыслах, но причина такого разделения в том, что женщины обращают свой творческий потенциал внутрь себя, а не на внешний мир.

Ропот, пронесшийся по залу, приобрел нехороший оттенок.

Лотто изумленно вглядывался в зал, вслушивался в его звуки, но услышал лишь несколько жиденьких хлопков.

– Что? – не выдержал он.

Зануда тут же влез и принялся его поддерживать: рассказывать такую запутанную и нудную историю из личного примера, в которой к тому же зачем-то упоминал Лиама Нисона, Пола Ньюмена и остров Уайт, что Лотто немного успокоился и его ледяной пот высох.

Он опять взглянул на Матильду, надеясь поймать ее ободряющий взгляд, но ее сиденье было пусто.

Мир пошел трещинами, и земля закачалась под Лотто.

Матильда ушла.

Матильда демонстративно встала и вышла.

Матильда так разозлилась, что решила: с нее достаточно.

Достаточно? Навсегда?

Возможно, когда ее лица коснулось липкое солнце Пало-Альто, она внезапно увидела истину: ей будет намного лучше без Лотто.

Что она богиня, а ей пришлось снизойти до жизни с таким дерьмовым мужем, как он. Руки чесались позвонить ей. Весь остаток дискуссии два самых юных участника и ведущий избегали смотреть на Лотто, что, впрочем, было только к лучшему, потому что он сам прикладывал все усилия, чтобы оставаться на своем стуле. И досидел до конца, хотя и с большим трудом. Когда дискуссия окончилась и их ждала встреча со зрителями, он отвел ведущего в сторонку и сказал:

– Боюсь, печенье придется есть без меня. Не хочу, чтобы мне оторвали голову и вручили ее мне же как сувенир.

Модератор скорчил физиономию:

– Может, это и к лучшему.

Лотто поспешил в зеленую комнату, но Матильды там не было, а холл захлестнуло такое бурное людское море, что Лотто с огромным трудом удалось пробиться к уборной, где он наконец смог ей позвонить. Гудки шли и шли, но Матильда трубку не брала. Толпа снаружи шумела то громче, то тише.

Долгое время Лотто просто стоял и смотрел на себя в зеркало. Лоб у него был такой громадный, что он мог бы наклеить на него собственный билборд. Нос странным образом рос с возрастом, а тонкие пушистые волоски, растущие на ушах, уже были длиной в дюйм и завивались. Все это время он носился со своим уродством так, словно оно было красотой первейшей пробы. Как странно.

Он принялся играть на телефоне в «сапера» и после каждого проигрыша снова и снова набирал Матильду. В конце концов телефон не выдержал, издал печальный звук и умер. Желудок Лотто заурчал, и он вспомнил, что в последний раз ел еще в отеле в Сан-Франциско. По идее сегодня должен был состояться еще и ланч с холодным чаем и шоколадным тортом, но потом Лотто осознал, что уже три часа и ланч давно закончился, и его сердце упало. Он высунул голову в коридор и увидел, что толпа, волновавшаяся здесь еще совсем недавно, рассеялась. Лотто пробрался по коридору и выглянул за угол – путь к двери был чист.

Он вышел, остановился на площади, где студенты с огромными рюкзаками копошились, как жучки, стремясь к мировому господству. Ветер ласково коснулся его лица.

– Как жаль, – сказал кто-то справа от него.

Лотто обернулся и увидел женщину с тонкими крашеными черными волосами.

– Я очень любила ваши работы. Но я бы не купила ни одного билета, если бы знала, что вы такой женоненавистник.

– Я не женоненавистник. Я люблю женщин, – сказал Лотто.

Незнакомка фыркнула:

– Так и говорят женоненавистники. Вам нравятся женщины – вам нравится трахаться с ними, вот и все.

Бесполезно.

Хотя ему и в самом деле нравилось трахаться с ними, даже несмотря на то что с тех пор, как он предался матримониальным отношениям, трахался только с одной женщиной.

Он стремительно прошел вдоль отштукатуренной стены, скрываясь в тени под окнами, миновал эвкалиптовую рощу, чувствуя, как под ногами у него лопаются ягоды, и в крайнем смятении вышел наконец на улицу, которая называлась El Camino Real.

Он чувствовал себя так, словно шмякнулся лицом прямо в грязь.

Лотто направился в Сан-Франциско. Солнце оказалось куда беспощаднее, чем он думал, – по пути он насквозь вспотел. Улица казалась бесконечной, голову пекло. Он брел по пригороду, мимо странных асимметричных домиков, окруженных розовыми олеандрами и кактусами, за роскошными, почти королевскими, воротами. Он вышел на очередное шоссе и пересек его, направляясь к кафетерию, оформленному в мексиканском стиле, где наверняка смог бы добыть немного еды и все взвесить.

Пока он ждал в очереди в кассу, умял половину бурито с чили. Он еще не прожевал до конца, когда сунул руку в карман за кошельком и нащупал пустоту. Лотто вспомнил, что оставил кошелек в номере отеля, и его охватил леденящий ужас. Обычно ему никогда не приходилось ни за что платить во время прогулок, а если и приходилось, то рядом всегда была Матильда и ее сумочка. К тому же он терпеть не мог то, как выглядели его ягодицы, когда из заднего кармана торчал кошелек. Гладкий ровный профиль куда симпатичнее.

Оказавшись перед кассиром, Лотто пожал плечами. Тот сузил глаза и что-то грозно проговорил на испанском. Лотто опустил тарелку на стойку.

– Прощу прощения, losiento[25], – сказал он, пятясь к двери.

В конце концов Лотто обнаружил себя в торговом центре, выстроенном в форме гигантской подковы. Когда он увидел телефонную будку, его желудок сделал сальто, хотя таких будок он не видел уже очень давно. И когда он вошел, поймал себя на том, что набирает единственный немобильный номер, который до сих пор почему-то помнил наизусть. Какое это было необъяснимое и огромное удовольствие – чувствовать в руке тяжесть старой трубки, пропитанной дыханием чужих людей и покрытой жирным налетом.

Раздался щелчок – да, Господи, да, она ответила, а затем ее голос сказал:

– Ланселот, милый, это ты? Что случилось? Это твоя жена? Господи, неужели она наконец оставила тебя в покое?

Лотто сглотнул. Его захлестнуло чувство дежавю, как будто это все уже было. Когда? Ах да, в колледже, после свадебной церемонии в субботу, когда он бегом мчался в общежитие. (Каким же крошечным оно теперь казалось ему, это место, где прошло его детство!) После того как он спешно запихал все свои вещи в рюкзак, готовясь к медовому месяцу в Мейне, схватил телефон и, давясь собственным ликованием, сообщил матери, что женился.

– Нет, – вот что она ему сказала тогда.

– Да, мам, да, это так!

– Так отмени это! Разведись, и поскорее!

– Я не разведусь.

– Ланселот, ну сам подумай, что за девушка согласится выйти за тебя? Иммигрантка? Дочь нуворишей?

– Не то и не другое, – ответил он. – Ее зовут Матильда Йодер. Она лучше всех на свете, мам, она тебе понравится!

– Не думаю, – ответила Антуанетта. – Я не собираюсь встречаться с ней. Либо ты немедленно аннулируешь этот брак, либо я лишу тебя наследства. И содержания. Как ты планируешь обосноваться в большом городе без денег? Как ты, актер, планируешь выжить там?

Лотто уловил в ее голосе насмешку. Он попытался представить себе жизнь без Матильды.

– Я лучше умру.

– Прикуси-ка язык, милый!

Лотто вздохнул.

– Желаю счастья тебе и твоему крошечному сердцу, ма, – сказал он и повесил трубку, чувствуя себя так, словно в него вогнали нож по самую рукоятку.

Теперь же он, взрослый мужчина, стоял под палящим солнцем Калифорнии и чувствовал, как его начинает подташнивать.

– Что ты сказала? – прохрипел он.

– Милый, мне так жаль, – говорила его мать. – Мне, правда, жаль. Все эти годы я кусала себе локти. Вся эта боль, это отчуждение, кому оно было нужно! Это ужасное создание. Я знала, что в конце концов она причинит тебе боль! Возвращайся. У меня как раз гостят Рейчел и Элизабетт с детишками. Салли луну с неба достанет, чтобы снова с тобой понянчиться. Приезжай, милый, и твои девочки о тебе позаботятся.

– О… – сказал он. – Спасибо, конечно. Но нет.

– Что-что?

– Я позвонил, потому что потерял мобильник, – сказал он. – Я хотел передать Салли, что, если Матильда начнет обрывать провода, разыскивая меня, пусть она передаст ей, что я скоро буду дома и привезу шампанское и сыр для вечеринки.

– Лотто, милый… – начала было Антуанетта, но Лотто сказал «Пока» и повесил трубку, и ее «Я люблю тебя» затерялось в гудках умершего телефона.

Антуанетта положила трубку. «Нет, – подумала она, – он не может опять выбрать ее». Только не теперь, когда Антуанетта отдала ему все. Без нее он бы никогда не стал тем, кем стал. Она растила его, надеясь, что он впишет ее имя в историю, но теперь этого никогда не будет. Мальчики принадлежат своим матерям. Да, пуповина была разрезана сто лет назад, но тепло, которое они делили на двоих, никому не удастся у них отнять!

Океан снова и снова выкидывал на берег свои водяные сети, но возвращался ни с чем. Антуанетта знала, что их разговор слышал весь ее маленький розовый домик. Салли, готовящая на кухне печенье с арахисовым маслом, ее дочь и внуки, вернувшиеся с пляжа. Мелкий дождь плевал на то место, где она только что сидела. Бог дал ей огромную силу, но как же она устала от этих темных, мелких и трусливых людей. Естественно, она любила их меньше, чем своего великолепного, золотого сына, ведь они с ним были совершенно одинаковыми. Мыши хороши, но у них нет львиной гривы.

Салли раскатывала на кухне тесто, когда зазвонил телефон. Она услышала, как высокий голос Антуанетты произнес в спальне: «Это твоя жена?»

Салли хорошо знала свою золовку. Внешне она, может, и напоминала конфетку, но внутри у нее был горький орешек. Салли беспокоилась за Лотто, бедный мальчик, милый и открытый мальчик.

Она хотела было позвонить Матильде, чтобы узнать, что там у них произошло, но передумала. В поспешности нет ничего хорошего. Она продолжила свою неторопливую работу, держась на расстоянии.

Спустя какое-то время Антуанетта встала и взглянула на свое отражение в зеркале в старинной раме. Морщинистая, уставшая, раздавшаяся. Что ж, неудивительно. Каких усилий ей стоило сохранять своего мальчика в безопасности. Мир стал таким опасным и склонным к разложению, нужно всегда быть начеку! Сколько всего она сделала для Лотто, на какие жертвы ради него шла! Он никогда не узнает, с каким трудом она выбиралась из депрессии после смерти мужа, как пыталась сохранять спокойствие до тех пор, пока от ее натянутых, как струна, нервов ничего не осталось, не узнает об ужасах, которые она пережила ради него. Разве она планировала заживо похоронить себя в этом крохотном розовом домике среди песков? Вовсе нет. С теми деньгами, которые оставил ей Гавейн, она могла бы купаться в роскоши. Могла бы поселиться в пентхаусе отеля «Mandarin Oriental» в Майями и иметь прислугу, готовую выполнить любое ее желание. У нее могла бы быть мраморная ванная размером с ее нынешнее жилище. Солнечные бриллианты, плещущиеся в воде. Но нет, она никогда не возьмет из денег Гавейна больше, чем ей будет нужно для простого выживания. Она хранила все для своих детей, для того чтобы увидеть выражения их лиц, когда они поймут, что она для них сделала. Она попыталась снова вызвать в памяти эту сцену. Она всегда приносила ей удовольствие, и спустя все эти годы Антуанетта представляла ее так ярко, словно видела все это в каком-нибудь сериале. Ей виделся сын в черном костюме, сын, с которым они не встречались целую вечность. В ее воображении он был все тем же прыщавым недотепой, которого она когда-то давно оставила на севере. Его рубашка была поношенной, а его жена – плохо одетой вульгарной девицей в дешевом черном платье и с отвратительным макияжем. Антуанетте, почему-то, всегда представлялись синие тени для век, коричневый карандаш для губ и перья в волосах. Салли передаст Лотто письмо, в котором Антуанетта все ему объяснит и расскажет наконец, что она для него сделала. Он отвернется, задыхаясь, а потом откроет его и прочтет. Закричит: «Нет!» А когда его жена неуверенно коснется его плеча, он сбросит ее руку, а затем закроет лицо ладонями, оплакивая все те годы своей неблагодарности, когда он так пренебрегал своей матерью.

Рейчел спустилась в холл и обнаружила Антуанетту в комнате. Когда та заметила дочь, тут же словно резиновую маску натянула улыбку. Ее зубы единственные оставались такими же прекрасными, как и раньше.

– Кажется, там Салли сделала печенье для малышей, Рейчел, – сказала она и направилась к двери. Ее могучее тело мучительно медленно проплыло через холл и утонуло в любимом кресле. – Думаю, от пары штучек и мне большого вреда не будет? – Она кокетливо улыбнулась.

И вскоре Рейчел обнаружила себя с тарелкой печенья в руках, склонившейся в покорной позе перед матерью.

Только один человек мог привести мать в такое состояние. Господи, Лотто! Теперь Рейчел придется провести остаток отпуска, успокаивая пробудившееся древнее чудище. Из глубины времен поднялась вместе с ним и старая обида на брата.

[Сливки общества испытывают те же чувства, что и мы. Разница лишь в том, как они себя ведут.]

У нее возникло огромное желание отпустить парочку злых, разрушительных словечек, которые превратят мир Лотто в Пандемониум, но она сдержалась. Она услышала, как ее дети шумно бегут вверх по лестнице, сделала глубокий вдох и наклонилась еще ниже.

– Возьми еще, ма, – предложила она.

– О, спасибо милая, ты не против? – ответила мать.

Чтобы успокоиться после звонка матери, Лотто понадобилось двадцать минут на автобусной остановке, забитой нервными, без умолку болтающими подростками. Только когда автобус подъехал, вздохнул и склонился перед пассажирами, как цирковой слон, Лотто вспомнил, что у него нет денег.

Он подумал о Матильде, и ему стало паршиво. Теперь собственная речь на симпозиуме казалась ему очень ядовитой. Если он имел в виду, что женщина, у которой есть дети, – это творец и гений, то что же тогда можно сказать о Матильде, у которой их нет? Что она ничтожество по сравнению с остальными женщинами? Или с ним? Но ведь он вовсе так не думает! Он абсолютно точно знает, что она лучше, лучше всех! И что он ее не заслуживает.

Сейчас Матильда наверняка собирает вещи в отеле «Nob Hill», а затем спустится и сядет в желтое такси, и оно повезет ее к самолету, на котором она навсегда улетит от Лотто. Похоже, этот день наконец настал. Она покидает его, и он останется ни с чем. Совершенно.

Как он будет жить без нее? Готовить он умеет, но никогда не убирал туалет и не занимался счетами. Как он будет писать без нее?

[Он постарался не думать о том, как много она вкладывает в его работу. Об этом сейчас действительно лучше не думать. Это все равно что смотреть на солнце.]

Его пропотевшая рубашка высохла. Ему нужно было что-то сделать. Хоть что-то.

В нем накопилось слишком много энергии. До города больше тридцати миль, и путь туда только один – прямо на север. День расстилался дивный. У него длинные ноги и отличная выносливость: если идти быстро, за час можно пройти пять миль. В отеле он будет к полуночи. Возможно, к тому моменту она еще не уедет. Или даже перестанет на него злиться.

Быть может, она отомстит ему иначе – пойдет в спа-салон, на массаж и к визажисту, а потом закажет что-нибудь в номер и будет смотреть какой-нибудь эротический фильм. Эта месть – пассивно-агрессивная – в ее стиле.

Лотто двинулся в путь, следя за тем, чтобы солнце оставалось слева. В парке для выгула собак он нашел питьевой фонтан, к которому тянулась длинная очередь. Но этого было недостаточно. Ему слишком сильно хотелось пить. Когда начало смеркаться, он миновал аэропорт и уловил в воздухе солоноватый болотный дух. Движение на дороге было ужасным, и его чуть не сбило целое стадо велосипедистов, три полуприцепа и какой-то сегвей, подкравшийся из темноты.

Пока он шел, снова и снова прокручивал в голове случившееся во время его выступления. За несколько часов ему каким-то образом удалось превратить это в историю вроде тех, что рассказывают собутыльникам в баре. Он повторял ее раз за разом, пока она не затупилась и не перестала его ранить, а стала забавной и не такой уж и позорной. Лотто никогда не был женоненавистником. Он мог бы привести в качестве доказательства мнение сотни женщин, которые были у него до Матильды, и все они могли бы свидетельствовать, что кем-кем, а женоненавистником он не был. Его просто не так поняли!

Под оборотами повторяющейся истории притупился и страх, что Матильда уйдет. Даже больше, теперь он думал, что ее реакция была слишком бурной и ей должно быть стыдно. Это она должна перед ним извиниться. Она доказала свою точку зрения, он предоставил ей такую возможность. И не винил ее. Она любила его, он знал это. В сердце Лотто был оптимистом. Он верил, что все будет хорошо.

Войдя в город, Лотто готов был плакать от счастья при виде тесно слепленных домов, дорожек и фонарей, мягко освещающих его путь.

Его ноги были в крови – он чувствовал. Он обгорел на солнце, его рот высох, а желудок завязался узлом от голода. От него пахло так, словно он искупался в пруду из пота. Невыносимо хромая, он поднялся на холм, где стоял отель, вошел и подполз к стойке администратора, которая несколько дней назад очень мило их регистрировала.

– Ох, мистер Саттервайт, что случилось? – воскликнула она.

– Меня ограбили, – просипел он, и это было не совсем вранье – зрители во время дискуссии нагло украли его честь и достоинство.

Посыльный привез кресло на колесах, поднял Лотто на лифте в его номер, вставил ключ и ввез его в помещение.

Матильда села в постели, прижимая простыню к голому телу.

– О, вот ты где, любимый, – улыбнулась она.

Вот это самообладание. Поистине, она – восьмое чудо света.

Посыльный с поклоном удалился, бормоча что-то о бесплатном обслуживании.

– Воды, – прохрипел Лотто. – Пожалуйста.

Матильда встала, накинула халат, пошла в ванную, наполнила стакан и подала его Лотто, делая все ужасно медленно.

Лотто осушил его одним глотком.

– Спасибо. Еще, пожалуйста.

– Рада услужить, – сказала она, широко улыбаясь и не двигаясь с места.

– Эм.

– Да, мой великий гений?

– Я уже достаточно наказан. Я отвергнут обществом. Я носил свою привилегированность, как плащ-невидимку, и мне казалось, будто она дает мне суперсилу. Я заслужил как минимум один день в колодках и то, чтобы об мою голову разбивали тухлые яйца. Прости меня.

Она села на край кровати и спокойно посмотрела на него.

– Это все звучало бы мило, если бы было искренним. Ты слишком высокомерен.

– Я знаю, – признал он.

– Твои слова значат намного больше, чем слова других людей. А ты бросал их, совершенно не думая, что можешь ранить очень многих.

– Меня беспокоит только то, что я мог ранить тебя.

– Ты не имеешь права решать и говорить за меня, Лотто. Я тебе не принадлежу.

– Я больше никогда не сделаю ничего, что тебя расстроит. Но, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, принеси еще воды.

Она вздохнула и принесла. А затем раздался стук в дверь – посыльный привез столик на колесиках, на котором покоились ведерко с шампанским и блюдо с лососем и спаржей, а также коробка, полная свежих горячих роллов, и шоколадный торт на десерт – презент от отеля, компенсация за то, что их ограбили. Кроме того, у Лотто поинтересовались, как он себя чувствует, рассказали, что у них есть доктор, и бла-бла-бла.

Сан-Франциско – город редчайшей души.

Правда, Лотто удалось откусить от всей это роскоши всего пару раз, прежде чем на него накатила тошнота. Он встал, чувствуя себя так, словно ноги подрубили топором. Доковыляв до ванной, он разделся и швырнул вещи и обувь прямиком в мусорный бак, после чего надолго опустился в горячую ванну, глядя, как кровь, сочащаяся из его ран, завивается в воде, словно дымок. Кажется, еще немного – и он потеряет все десять ногтей на ногах. Он сунул обожженные солнцем лицо и руки под холодную воду. Потом выбрался из ванной, чувствуя себя обновленным, пинцетом Матильды выдернул все волоски из ушей и втер ее дорогущий лосьон в лоб, чтобы разгладить морщины.

Когда он вышел, Матильда еще не спала и пялилась в книжку, но при его появлении отложила ее и подняла очки.

– Если тебе станет легче, завтра я не смогу работать, – сказал он.

– Значит, весь день не слезешь с меня, – сказала она. – Выходит, ты победил так или иначе. В конце концов, все всегда оборачивается в твою пользу. Всегда. За тобой явно кто-то приглядывает. Это даже жутковато.

– А ты надеялась, что для меня все обернется худо? Что меня собьют на шоссе? – спросил он, забираясь в постель и укладывая голову ей на живот. Тот мягко заурчал в ответ. Лотто заметил, что остатки шоколадного торта пропали с подноса.

– Нет, идиот, – вздохнула она. – Я просто хотела попугать тебя пару часов. Модератор дискуссии весь вечер торчал в офисе, посколку мы были уверены, что ты придешь к нему. Так бы поступил адекватный человек, Лотто. А не пошел бы пешком до Сан-Франциско, чокнутый ты маньяк. Я только что звонила ему, сообщила, что ты объявился. И знаешь что? Он все еще там. И, кажется, успел обосраться от страха. Наверное, подумал, что тебя выкрала толпа бешеных феминисток и уже записывает видео, на котором ты мычишь, как перепуганная коза. Или что тебя несколько раз кастрировали.

Лотто представил себе взмах мачете и содрогнулся.

– Ха. Лотто, все стихло уже к ланчу. Так вышло, что сегодня стало известно, что известный Нобелевский лауреат по литературе сплагиатил половину своей речи, и медиа развернули по этому поводу настоящий шведский стол – его уже успели растащить по всем смартфонам. А ты, любимый, был всего лишь аперитивом.

Лотто почувствовал ревность. Он думал, что его будут ненавидеть дольше.

[Жадина.]

Он жался к ней, пока не заснул. Матильда наблюдала за ним еще довольно долго, думая о самых разных вещах, а потом заснула и сама, забыв выключить свет.

8

«Ледяные кости», 2013 год

Деканат закрытой лодочной школы для мальчиков. На стене – плакат с водопадом на закате и надписью внизу «ВЫНОСЛИВОСТЬ», шрифт без засечек.

Декан: мужчина с бровями в пол-лица.

Олли: тощий мальчик, недавно потерявший отца, выслан из дома за плохое поведение. У него южный акцент, который он изо всех сил старается скрыть. Его лицо покрыто прыщами. Взгляд острый, все подмечающий.

Декан. Мне доложили, что ты, Оливер, никак не можешь вписаться в компанию и завести друзей. И что тебе дали прозвище (вглядывается в документ, моргает) – Мямля-пирожуй?

Олли. Именно так, сэр.

Декан. Оливер, ситуация неважная.

Олли. Да, сэр.

Декан. Твои оценки могли бы быть лучше, но ты не любишь выступать в классе. Не зови меня «сэр». Все наши мальчики очень любознательные, так называемые «граждане мира». Ты вот любознателен, гражданин мира?

Олли. Не очень-то.

Декан. Почему?

Олли. Я несчастлив.

Декан. Как можно быть здесь несчастным, это же бред.

Олли. Мне холодно.

Декан. Физически? Или душевно?

Олли. И так и так, сэр.

Декан. Почему ты плачешь?

Олли всхлипывает, ничего не говорит.

Декан открывает ящик, роется в бумагах, и Олли замечает что-то, что заставляет его подскочить. Декан закрывает ящик, достает оттуда связку резинок, а затем вдруг оттягивает одну из них большим пальцем и стреляет ею Олли по носу. Олли моргает. Декан возвращается в кресло.

Декан. Человек, довольный жизнью, попытался бы уклониться.

Олли. Возможно.

Декан. Ты, друг мой, нытик.

Олли. […]

Декан. Ха, ты только посмотри на себя. Олененок Рудольф Красный Нос.

Олли. […]

Декан. Ха-ха!

Олли. Декан. Могу я задать вам вопрос? Зачем вы храните пистолет в столе?

Декан. Пистолет? У меня нет пистолета. Что за ерунда. Ты сам не понимаешь, о чем говоришь. (Садится на место, закидывает руки за голову.) В любом случае слушай, Оливер. Я проходил это уже миллион раз. Когда я учился в школе, был таким же, как и ты. Даже мне доставалось, хочешь – верь, хочешь – нет. Совершенно не понимаю, почему нам приходится вести этот разговор. У тебя есть все! Состояние, рост, а если ты пару раз умоешься и начнешь пользоваться кремом от прыщей, станешь настоящим красавчиком, господи иисусе! Ты умен. И не воняешь, как некоторые лузеры. Знаешь Джелли Ролла? Он безнадежен. Все время воняет и рыдает. Смотреть больно. А все его друзья – сплошные зубрилы, которые только и делают, что играют в «Подземелья и Драконы». Но даже они с трудом его выносят, когда он приходит на игру в бридж или вроде того. А ты? Ты мог бы стать королем этой школы! Да, пока ты не король, но и новичком ты вечно не будешь. Numero dos[26], нужно избавиться от этой твоей пугливости. И быстро! Потому что, дружище, ты знаешь, в этой школе учатся акулы. Пока они еще детеныши, но их родители – акулы, и родители родителей тоже, каждый из них – акула в десятом поколении. А акулы чуют кровь в воде на огромном расстоянии. И если эти конкретные акулы учуют кровь, они сожрут жертву, не сомневайся! Это не их вина. Они ничего не могут с этим поделать. А если акула не нападает и никого не жрет, то кто она? Правильно, дельфин. Кому нужны дельфины? А дельфины вкусные. Из них получается отличная закуска! Так что слушай внимательно. Нужно стать акулой. Врежь кому-нибудь по носу, только не сломай, я не хочу, чтобы их папаши засудили меня до смерти. Научись делать каверзы. Затяни сортиры целлофаном, начнут ссать – обоссут все джинсы. Кто-то бросил тебе в лицо яйцо? Ха! Швырни в него стейк! Здесь как на зоне, малыш. Выживают только сильные. Нужно заработать их уважение! Делай то, что должен делать. Capiche?[27]

Олли. Capiche.

Декан. Отлично, Оливер. Господи, что за имя такое, Оливер? Точно имя для дельфина. Или для киски. Ты киска, Оливер?

Олли. Нет. Но они мне нравятся.

Декан. Ха! Ты быстро схватываешь. Как тебя зовут дома?

Олли. Олли.

Декан. Олли. А вот это уже неплохо. Это имечко для акулы. Для короля акул. Когда тебя в следующий раз назовут Пирожуем, начисти им faccia[28] и заставь называть себя Олли! Я ясно выражаюсь?

Олли. Вполне ясно и очень громко.

Декан. Чувствуешь, как затачиваются зубы, а? Уже слышишь запах крови в воде? Чувствуешь себя акулой?

Олли. Возможно. Или, скорее, дельфином с лезвиями вместо плавников.

Декан. И это только начало. Давай иди – прикончи их! Ты убийца!

Олли. Прикончить. Понятно.

Декан. Боже, только не буквально. Представь себе: декан приказал мне убить их всех! В фигуральном смысле. Не надо никого убивать. И от меня ты этого не слышал.

Олли. Конечно. До свидания, сэр. (Уходит.)

Декан, оставшись в одиночестве, достает из ящика пистолет и прячет под диван.

«Телегония», 2013 год

– Маски. Магия. Кирк, Пенелопа, Одиссей, патриции и инцест. Музыка, видео и танцы. Ты в жопу чокнутый, приятель! – сказала Матильда.

– Gesamtkunstwerk![29] – сказал Лотто. – Слияние всех форм театрального искусства! Теперь нам нужно найти кого-нибудь достаточно невменяемого, чтобы он согласился это поставить.

– О, не волнуйся, – сказала Матильда. – Все, кого мы знаем, – невменяемые.

«Корабль дураков», 2014 год

Акт I. Сцена I

Пустыня постапокалипсиса. На красном берегу пузом кверху лежит кит. Среди щебня – две женщины.

Пите: жилистая, маленькая и взлохмаченная, похожая на обезьянку.

Миранда: невероятно толстая, с трехфутовой шапкой рыжих волос, на самой верхушке которой – сгоревшее гнездо синей птички счастья. А-ля мадам Дюбарри. Покачивается в гамаке, натянутом между двумя выгоревшими, похожими на скелеты, пальмами.

Пите (тащит мертвого аллигатора в лагерь). Сегодня на ужин у нас будет хвост аллигатора, Миранда!

Миранда (неуверенно). Прелестно. Это как раз то, что нужно. Что же, я надеялась… м-м-м… на китовые стейки. Если бы только можно было достать немного. Я имею в виду, не переживай из– за этого, но, наверное, это единственное, что я могла бы переварить сегодня. Но я могу снизойти и до маленького аллигатора. Если нужно.

Пите (берет ножовку, уходит, возвращается вся мокрая, с куском мяса в руках). Хвост аллигатора и китовые стейки на ужин, Миранда.

Миранда. Какой сюрприз! Пите! Ты можешь сделать все! Кстати, пока ты здесь, ты не могла бы принести мне еще один коктейль? Уже пять часов.

Пите. Думаю, нет. Такого понятия, как время, больше нет. (Выливает керосин из цилиндра, помешивает его веточкой перечной мяты, сохраненной на важный случай, отступает.)

Миранда. Прелестно. Так. Кажется, вот-вот начнется мой сериал. Как там?.. «Звезды в твоих глазах»?

Пите. Время мертво, моя дорогая Миранда. И телевидение тоже. И электричество. Актеры все мертвы, и все из-за этой бомбы, взорвавшейся над Лос-Анджелесом. Или это черный язык чумы слизал все. Или землетрясение. Эксперимент «человечество» провалился.

Миранда. Тогда просто убей меня, Пите. Убей меня до смерти. В жизни нет никакого смысла. Просто оторви мне голову. (Плачет, закрывшись своими великолепными ладонями.)

Пите (вздыхает. Поднимает с земли пучок вдорослей, кладет их себе на голову, втягивает щеки, как Сильвия Стар, героиня «Звезд в твоих глазах», и произносит скрипучим голосом). И что же нам делать с этим подлым подлецом, Бартоном Бейли…

Миранда вскидывает голову, смотрит широко распахнутыми глазами. Они так увлечены, что не слышат растущего где-то рядом механического шума. Справа появляется потрепанный корабль с выжившими на борту. Они все с любопытством смотрят на женщин внизу.

Рейчел взволнованно расхаживала по пустому темному театру. Был вечер премьеры, и у стойки администратора за дверью уже слышалось приглушенное волнение.

– Черт побери, Лотто, я не знаю, как буду смотреть это, – сказала она, закрыв глаза ладонью.

Лотто помрачнел.

– Прости, – пробормотал он. – Не пойми меня неправильно, но какая-то часть меня испытывает садистское удовольствие, когда я вижу, как «ма и Салли» выясняют отношения в мире постапокалипсиса. Салли стелется и прогибается, но в конце концов взрывается, знаешь ли.

Рейчел засмеялась и обернулась.

– У тебя хорошо получается обманывать нас, верно? Ты так мил, что мы забываем, что внутри ты маньяк, который делает с нами все, что вздумается. Засовываешь нас в свои пьесы, выставляешь напоказ так, словно мы какие-то усыпанные бородавками уродцы из кунсткамеры. Публика все равно это сожрет.

Лотто похолодел от ужаса. Из всех людей на свете именно Рейчел всегда была на его стороне. А теперь она против. Она стояла на цыпочках и касалась его щеки, и в этом освещении он увидел, что глаза его младшей сестренки окружены сетью морщинок. Во имя бога всей любви, куда так спешит время?

[Водоворот времени ускользает в пустоту.]

– Ты хотя бы изобразил Антуанетту лучше, чем она есть. В конце она усмиряет собственное чудовище ради своих детей. Слава богу, – проговорила она голосом Салли и изобразила в воздухе кавычки. Они рассмеялись.

[Флорида. Ящичек. Наполовину написанное письмо:

«Милый. Я никогда не видела твоих пьес вживую, как тебе известно. И это – огромная боль моей жизни. Но я все их прочитала, а некоторые видела на DVD или в Интернете. Нет нужды говорить, как сильно я тобой горжусь. Но я не удивлена. С твоего самого первого дня я прикладывала огромные усилия, чтобы вырастить из тебя артиста. Но как, Ланселот, как ты посмел…»]

«Летучие мыши», 2014 год

– Это прекрасно, – сказала Матильда, но Лотто уловил в ее голосе нотки, к которым не был готов.

– Меня ранило то, что произошло на симпозиуме, то, что все посчитали меня женоненавистником. Ты же знаешь, что я люблю женщин.

– Я знаю, – сказала она. – Ты любишь их даже слишком сильно.

Однако в ее голосе все равно звучал холодок. И она избегала смотреть на него. Что-то было не так.

– Что ж, по крайней мере, Ливви получилась неплохо. Надеюсь, ты не против, что я написал ее… м-м… с тебя.

– Да. Но Ливви убийца, – резко ответила Матильда.

– Эм, я имел в виду, что использовал только твой характер.

– То есть у меня характер убийцы? Человек, за которым я замужем вот уже двадцать лет, считает, что у меня характер убийцы. Отлично!

– Милая, не становись истеричкой.

– Истеричкой. Лотто, ради всего святого, ты хотя бы знаешь происхождение этого слова? Истерия. Это связано с маткой. Ты фактически обозвал меня бабенкой, не знающей, что делать и куда девать свои… принадлежности.

– Да что с тобой? Ты меня пугаешь.

– Он только что передал мою личность убийце и удивляется, что я его пугаю, – сказала она, обращаясь к их собачке.

– Эй, посмотри на меня. Ты несешь какой-то бред, и не потому, что у тебя такие… принадлежности. Ливви осознает, что оказалась зажата в угол двумя плохими парнями, и убивает одного из них! Если какая-нибудь большая, злая псина перекусит Бог пополам, разве ты не вышибешь из нее мозги за это? Кто знает тебя лучше, чем я? Да, ты святая, но даже у святых не бесконечное терпение. Или ты думаешь, что я считаю, будто ты убила кого-то? Нет, это не так. Но если бы у нас гипотетически был ребенок и какой-нибудь мужик гипотетически полез к нему со своей сосиской с плохими намерениями, я уверен, ты, без всяких сомнений, разодрала бы ему глотку ногтями. Как и я. И это не значит, что ты плохая.

– Господи, мы обсуждаем вопрос, что ты списал с меня убийцу, и ты даже сюда приплел весь этот детский бред.

– Бред?

– …

– Матильда? Почему ты так дышишь?

– …

– Матиль… куда ты? Отлично, можешь закрыться в ванной. Прости, если ранил твои чувства. Ты можешь поговорить со мной? Хорошо, тогда я просто буду сидеть здесь и не сдвинусь с места. И ты сдашься под натиском моей преданности. Мне жаль, что мы друг друга не так поняли. Мы можем поговорить о самой пьесе? Если не считать того, что я наделил убийцу твоим характером, что ты думаешь? Кажется, четвертый акт слабоват. Это как стол с шатающейся ножкой. Нужно кое– что переделать. Может, ты попробуешь? О! Собираешься принять ванну среди бела дня? Окей. Делай, что считаешь нужным. Готов побиться об заклад, в ванной приятно. Тепло. Пахнет лавандой. Ого, ты уже садишься в нее? Мы можем поговорить хотя бы через дверь? В целом кусок весьма неплох, да? Да? Матильда, бога ради, не будь ты такой! Для меня это действительно важно! О, прекрасно! Продолжай в том же духе. Я пойду вниз смотреть фильм. Можешь присоединиться, если захочешь.

«Эсхатология», 2014 год

Только когда они остановились и переполненные бурбоном гости вывалились наружу, а Лотто увидел сломанный скейтборд у пенька, мокрые детские купальнички и собаку, которая так устала, что не могла даже головы поднять, понял, что продумал все недостаточно хорошо. О боже! Матильда сразу после завтрака уехала к Рейчел помочь с уже тремя детьми, а Лотто выбрался в продуктовую лавку купить молока, и между прилавков его настиг телефонный звонок. Его попросили немедленно приехать в город на последние минуты часового интервью на радио, посвященного венцу его побед, «Эсхатологии», которая понравилась даже Фиби Дельмар, но, как он сказал Матильде, «похвала от шлюхи не стоит и выеденного яйца».

Интервью, однако, было важным, поэтому он полетел прямиком в город, и ветерок гулял в его пижамных штанах, а потом поехал домой – не успело потемнеть утреннее солнце. Но по пути он увидел Сэмюеля и Эрни, они шли по пешеходной дорожке и смеялись над чем-то. Черт возьми, как же давно они не виделись!

Конечно же они отправились вместе на ланч. И конечно же после ланча переместились в бар, а в баре Сэмюель столкнулся с типом из своего сообщества, то ли радиолога, то ли онколога, который, естественно, присоединился к ним.

Ко времени наступления обеда они все знатно проголодались, Лотто предложил им поехать к нему, поскольку все знали, что Матильда божественно готовит, а он был пьян, хотя и не настолько, чтобы не сесть за руль.

Он унюхал молоко, которое разлилось еще утром и, похоже, оставалось на полу до сих пор.

Когда он вошел, обнаружил Сэмюеля, целующего руки Матильды в стиле Пепе ле Пью, и Эрни, роющегося в барной стойке в поисках бренди «Гранд Арманьяк», которое сам же и подарил им на Рождество. Ложка в руке доктора превратилась в аэроплан, которым он пытался доставить бобы в рот младшей племянницы Лотто, которая явно побаивалась ложек-аэропланов. Лотто поцеловал Матильду, спасая ее от Сэма. Она скованно улыбнулась.

– Где близнецы? – спросил он.

– Скрываются в единственном месте во всем доме, где согласились переночевать, – в твоей студии.

На этот раз ее улыбка получилась несколько злобной.

– Матильда, туда никому нельзя заходить, кроме меня! Это мое рабочее место!

Она пронзила его таким острым взглядом, что Лотто не осталось ничего другого, кроме как смириться и кивнуть, а затем, подхватив на руки малышку, помочь ей во второй раз улечься спать.

Когда он спустился, гости сидели на веранде и напивались. На голубом вельвете неба вырисовалась полная луна. Матильда перемалывала в блендере специи, паста была почти готова.

– Прости, – шепнул Лотто ей на ухо и прикусил ее сладкую мочку. Возможно, они смогли бы… но нет, она оттолкнула его и вышла к плещущимся в бассейне и хохочущим мужикам.

Матильда подошла к столу и поставила на него огромную белую чашу, от которой шел густой пар.

– Я так не веселился с тех пор, как развелся, – прошамкал Сэмюель. Его рот был забит пастой, и он заплевывал пол.

Сэм просто лоснился от удовольствия. Он слегка поправился в талии, как и все они, даже Эрни, хотя у него было оправдание – он теперь был известным ресторатором.

Его обожженную солнцем спину покрывали пятна. Лотто хотел было напомнить ему о раке кожи, но у Эрни было так много девушек, что одна из них наверняка уже это сделала.

– Бедная Алисия. Это уже третий твой развод? – спросила Матильда. – Сэм Три Страйка. Ты вылетаешь.

Мужчины засмеялись.

– Это прозвище мне нравится больше, чем прежнее, – сказал Лотто. – Помнишь? Однояйцевый Сэм.

Сэм невозмутимо пожал плечами. Его никогда не покидала самоуверенность. Доктор взглянул на него с интересом.

– Однояйцевый Сэм? – спросил он.

– Рак яичка, – ответил Сэм. – Но в итоге оказалось, что это не так уж и важно. И с одним яйцом, как оказалось, можно заделать четырех детишек.

– У меня два прекрасных яйца, – сказал Лотто. – И ни одного ребенка.

Матильда молчала, пока остальные болтали, а потом встала и ушла в дом, прихватив тарелку. Лотто рассказывал историю о передозировке одной известной актрисы, принюхиваясь к запаху ягодного мусса, доносящемуся из духовки, а сам все ждал и ждал, но Матильда не появлялась. В конце концов он не выдержал и пошел за женой.

Она была на кухне. Стояла спиной к двери, но не мыла посуду, а просто слушала. О, эти маленькие оттопыренные ушки и белокурые волосы, лежащие на плечах. Радио было приглушено. Лотто невольно прислушался и почувствовал, как желудок подскочил, когда он услышал чей-то знакомый, растягивающий гласные голос. А потом он понял, что это его собственный голос, и все внутри оборвалось. Это то самое утреннее шоу. Но какая часть? Он почти и не помнил. Ах да, история о его одиноком детстве во Флориде. Его голос вдруг показался ему непристойным и вызвал чувство неловкости. Он вспомнил о болоте, на которое сбегал в периоды депрессии. Один раз к его ноге присосалась пиявка. И он, ребенок, так отчаянно и жадно нуждающийся в компании, позволил ей пить свою кровь. Всю дорогу домой и за ужином он наслаждался ее компанией. А когда перевернулся во сне, пиявка лопнула, и вылилось столько крови, что он почувствовал себя виноватым, как будто убил человека.

Ведущая засмеялась, но в этом смехе слышалось, что она шокирована. Матильда резко выключила радио.

– Эм? – осторожно позвал он.

Она сделала глубокий вдох, и он увидел, как ее грудная клетка расширилась и показались ребра, а затем она уменьшилась, когда Матильда выдохнула.

– Это не твоя история, – сказала она.

– Моя, – возразил он. – Я помню ее совершенно отчетливо.

Это была правда. Он до сих пор помнил прикосновение горячей грязи к ногам, ужас, охвативший его и тут же превратившийся в некое подобие нежности, когда он увидел у себя на коже маленькую черную пиявку.

– Нет, – отрезала она, достала мороженое из морозилки и вытащила из духовки мусс. Достала чашки и ложки и вынесла это все наружу.

Лотто ел, и по его желудку растекалось какое-то нехорошее чувство. Он вызвал машину, чтобы развести гостей по домам. К тому моменту, как она отъехала, он уже понял, что Матильда была права.

Он вошел в ванную, как раз когда она чистила зубы перед сном, и присел на край джакузи.

– Прости, – сказал он.

Матильда пожала плечами и сплюнула пасту в раковину.

– Я имею в виду пиявку. Историю о пиявке.

Она нанесла крем на руки и потерла их друг о друга, глядя на Лотто в зеркало.

– Это мое одиночество, Лотто. Не твое. У тебя всегда были друзья. Дело не в том, что ты украл мою историю. Ты украл моего друга.

Она рассмеялась над этим, но, когда Лотто забрался под одеяло, ее светильник был погашен, а Матильда лежала на своей стороне. Лотто погладил ее бедро, просунул руку между ее ног, поцеловал ее в шею и прошептал: «Что твое – то мое, а что мое – твое», но она уже спала или, что еще хуже, притворялась спящей.

«Сирены» (незаконченное)

Нет, это слишком больно. Это ее убьет.

Матильда спрятала рукопись в коробку не читая, и рабочие унесли ее прочь…

9

Сцена: Галерея, изрытая оспинами пещер, стены украшают позолоченные березы. Звучит «Тристан и Изольда». Толпа, похожая на пиратов, засела в барах по четырем углам комнаты, все жадно пьют и едят. Скульптуры подсвечены синим: гигантские, аморфные, стальные изображения лиц, искаженных ужасом, над всем этим надпись Конец.

И сама галерея, и ее исполнение напоминают резьбу по дереву Дюрера, посвященную апокалипсису. Художником была Натали. Она была посмертно увековечена в сцене: ее бледное, полупрозрачное надрезанное фото возвышалось над всем.

Два бармена заняты работой. Один молодой, другой – зрелый, оба очень красивы.

Зрелый. Говорю тебе, в эти дни я поклялся пить только сок. Кейл, морковка и рыжий…

Молодой. А это еще кто? Только что вошел, высокий, в шарфе. О, мои звезды…

Зрелый (улыбается). Это? Ланселот Саттервайт. Ты знаешь его.

Молодой. Драматург? О боже. Я должен с ним познакомиться. Может, он предложит мне роль. Никогда не знаешь, где повезет. О господи. Такое чувство, что он высасывает весь свет в комнате, правда?

Зрелый. Ты бы видел его в молодости. Полубог. По крайней мере, он сам так считал.

Молодой. Так ты с ним знаком? Можно я пожму твою руку?

Зрелый. Он однажды был моим дублером. Много лет назад. Летняя постановка, Шекспир в Парке. Нам досталась роль Фердинанда. О, мои слова! О боги! Я лучше всех, кто их произносил, и так далее. Хотя, как по мне, он больше всего похож на Фальстафа. Болтливый и заносчивый, как черт. Но он бы все равно никогда не сделал карьеру как актер. В нем всегда было что-то… не знаю… неубедительное. Он слишком высок, а потом то толстел, то худел, выглядело это довольно жалко. Но в конце концов он справился. Иногда я думаю, что было бы, если бы и я выбрал иной путь? Даже самый небольшой успех может вскружить мне голову, и тогда я застряну на месте. Лучше всегда гореть и пробовать что-то новое. Я не знаю… ты меня не слушаешь.

Молодой. Прости. Я просто… посмотри на его жену. Она потрясающая…

Зрелый. Она-то? Одна кожа да кости. Как по мне, она отвратительна. Но если ты и правда хочешь познакомиться с Лотто, то вначале тебе нужно справиться с ней.

Молодой. Ха. Она просто невероятно красивая. А он… верен ей?

Зрелый. Я думаю, он играет за две команды. Но вообще трудно сказать. Он будет забалтывать тебя, пока ты не начнешь пускать слюни от любви и сам не приползешь к нему. Все мы через это прошли.

Молодой. И ты?

Зрелый. Конечно.

Они оборачиваются и смотрят на жабоподобного человечка, который подобрался поближе, вслушиваясь. Лед в его стакане тихо позванивает.

Чолли. Эй, парень. Для тебя есть небольшая работенка. Сто баксов, легкие деньги. Что скажешь?

Молодой. Зависит от того, что это за работка, сэр.

Чолли. Тебе надо совершенно случайно вылить бокал красного вина на жену Саттервайта. Чтобы растеклось по всему этому белому платью, постарайся как следует. Плюс у тебя будет возможность подобраться к Саттервайту и сунуть ему записку в карман. Подумай, какой толк тебе с этого. Может, он пригласит тебя на прослушивание или вроде того. Ты согласен?

Молодой. Пять сотен.

Чолли. Две. В зале еще семь барменов.

Молодой. По рукам. Можно, я одолжу вашу ручку? (Он берет перьевую ручку Чолли, черкает пару строчек на салфетке, складывает ее и кладет в карман. Смотрит на ручку и прячет ее туда же.) Это так ужасно! (Он со смехом ставит вино на поднос и спешно уходит.)

Зрелый. Интересно, какие у мальчика шансы сойтись с Саттервайтом?

Чолли. Меньше нуля. Лотто натурал до мозга костей и патологически моногамен. Но посмотреть будет забавно. (Смеется.)

Зрелый. Что ты задумал, Чолли?

Чолли. Почему вы со мной говорите? Мы незнакомы.

Зрелый. Знакомы вообще-то. В девяностых я был частым гостем на вечеринках у Саттервайта. Мы часто болтали в свое время.

Чолли. Ну… тогда на них ходили все, кому не лень. (Раздается звон стекла, шум толпы медленно стихает.)

Зрелый. А Матильда повела себя достойно. Ну конечно же. Снежная королева. Ушла в уборную, прихватив сельтерскую воду и соль. Да, ты прав, тогда все ходили на эти вечеринки. И всем было интересно, почему Лотто выбрал лучшим другом тебя. Ты даже к столу ничего не приносил. И вел себя ужасно.

Чолли. Я дольше всех знаю Лотто, еще с тех пор как он был тощим лузером из Флориды с серьезными проблемами с кожей. Кому еще он был нужен такой? Теперь он знаменитость, а у меня есть вертолет. А ты, как я вижу, достиг больших успехов в смешивании. Поэтому… да, мои поздравления.

Зрелый. Я…

Чолли. В любом случае я рад, что нам всем удалось собраться, и бла-бла-бла, но мне пора, у меня есть дело. (Продвигается в центр зала, где Молодой вытирает бумажной салфеткой штаны Лотто.)

Лотто. Приятель. Я серьезно. Спасибо тебе, конечно, но у меня на штанах нет вина. Нет. Пожалуйста, остановись. Пожалуйста. Остановись. Оста…

Молодой. Передайте вашей жене, что я очень-очень сожалею. Пожалуйста, можете выслать мне счет.

Ариель. Чепуха, чепуха. Я помогу заменить платье. Возвращайся на свое место! (Молодой уходит.)

Ланселот. Спасибо тебе, Ариель. И не переживай насчет Матильды. По-моему, это очень старое платье. Кстати, все это просто великолепно. Ты как будто извлек нужную реплику прямо из моей головы. Я услышал о Натали и притащил сюда Матильду, хотя она не очень хорошо себя чувствовала. Мы знали Натали с университета, мы обязаны были прийти. Эта трагедия просто ужасна. Я рад, что ты тоже решил почтить ее… честно говоря, мне кажется, Матильде до сих пор не по себе из– за того, что она вынуждена была променять работу в галерее на сайт знакомств, хотя это и было так давно.

Ариель. Я понимал, что однажды она уйдет от меня. Как и все мои девочки…

Ланселот. Кажется, она скучает по искусству. В какой бы части мира мы ни оказались, она всегда тащила меня в музей. Было бы неплохо, если бы вы снова начали общаться.

Ариель. Старых друзей много не бывает. Кстати, я слышал кое-что о тебе. Говорят, что ты получил огромное наследство. Это правда?

Ланселот (прерывисто вздыхает). Моя мать умерла четыре месяца назад. Нет, пять. Да, это правда.

Ариель. Мне очень жаль. Не хотел обидеть. Я знаю, что вы разорвали все связи, и не подумал о том, что говорю. Прости меня, пожалуйста.

Ланселот. Да, мы разорвали связи. Я не видел ее много лет. Прости. Сам не понимаю, почему меня так пробивает на слезу. Прошло уже пять месяцев. Достаточно, чтобы перестать скорбеть о матери, которая никогда меня не любила.

Чолли (подходит ближе). Если твоя мать никогда тебя не любила, это лишь значит, что она была просто бессердечной сукой.

Ланселот. Чолли, привет. Это Чолли, растолстевший, сутулый, старый и бесформенный, с какой стороны не посмотри, порочный, невоспитанный, придурковатый, тупой и злобный. Вечно замышляет что-то недоброе. Мой лучший друг.

Чолли. Засунь себе в жопу своего Шекспира, Лотто, меня уже тошнит от него.

Ланселот. Чарльз, я глубоко признателен тебе за твою любовь.

Ариель. Не думаю, что от Шекспира может быть много пользы. Он уже уходит в тень.

Чолли. О, Ариель! Хорошая попытка. Ты всегда был таким… почти забавным!

Ариель. Странно, что ты говоришь это, Чарльз, хотя мы едва знаем друг друга. Ты, может, и купил у меня несколько картин в прошлом году, но это еще не значит, что ты можешь рассуждать о том, какой я.

Чолли. Что? Да мы с тобой старые друзья! Я знаю тебя очень давно. Ты не помнишь, но я видел тебя как-то раз в городе, лет сто назад. Вы с Матильдой тогда еще были вместе.

Ланселот (после долгой паузы). Вместе? Матильда и Ариель? Что?

Чолли. Мне не стоило этого говорить? Прости. О, эта история стара как мир. Вы женаты уже миллион лет, какая теперь разница. А эти канапе испытывают мое терпение. Извините меня. (Отходит к официанту с подносом.)

Ланселот. Вы были вместе?

Ариель. Что ж. Да. Я думал, ты знаешь, что Матильда и я… у нас была связь.

Ланселот. Связь?

Ариель. Если тебе станет от этого легче, то это был чистый бизнес. По крайней мере, для нее.

Ланселот. Бизнес? И ты был… ее покровителем? О, я понял. Ты имеешь в виду галерею. Когда я пытался стать актером. По большей части неудачно. Да, это правда. Ты годами поддерживал нас финансово, и слава богу. Кажется, я так и не отблагодарил тебя за это? (Смеется с облегчением.)

Ариель. Вообще-то нет. Мы были… м-м-м… любовниками. Я был ее парнем. У нас была связь. Мне очень жаль. Это так неловко. Я думал, у вас с Матильдой нет секретов. В любом случае я бы не сказал ни слова.

Ланселот. У нас нет. Секретов.

Ариель. Ну конечно. О господи, если тебе от этого будет легче, с тех пор у нас ничего не было. Да, она разбила мне сердце, но это было миллион лет назад. Теперь это не имеет значения.

Ланселот. Стой. Стой-стой-стой-стой– стой.

Ариель (пауза затягивается, и он волнуется все больше и больше). Слушай, мне нужно вернуться к…

Ланселот (взрывается). Стой, где стоишь! Ты видел Матильду голой? Ты занимался любовью с моей женой? Сексом? У вас был секс?

Ариель. Это было очень давно. Теперь это не…

Ланселот. Отвечай мне!

Ариель. Да. Наша связь длилась четыре года. Слушай, Лотто, мне жаль, что ты узнал об этом так неожиданно. Но теперь это касается только тебя и Матильды. Ты победил, она твоя, а я проиграл. Мне нужно вернуться к гостям. Поверь, после всех этих лет это почти не имеет значения. Если захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти. (Уходит.)

Ланселот стоит в одиночестве, в лучах своей славы, толпа кружит на почтительном расстоянии, но никто не приближается. Его подсвеченное лицо кажется голубоватым.

Матильда (подходит, затаив дыхание. В том месте, куда пролилось вино, – прозрачное пятно). Вот ты где. Готов идти? Не могу поверить, что ты каким-то образом снова затащил меня в эту галерею. Господи, это просто знак какой-то: нам не следовало сюда приходить. Хорошо, что это шелк, вино просто соскользнуло. Лотто? Лотто Саттервайт. Лотто! Ты в порядке? Алло, любовь моя? (Касается его лица.)

Лотто смотрит на нее – как будто с очень большой высоты.

Матильда (ее голос звучит тише). Любимый?

10

ЗАКАТ. Домик, притаившийся в дюнах, напоминает выброшенную на берег ракушку. Пеликаны чертят узоры на ветру. Под пальмой прячется черепашка-гофер.

Лотто обнаружил, что стоит у окна.

Он был во Флориде. Флориде? В доме матери. У него не было ни малейшего понятия, как он там оказался.

– Ма? – позвал он.

Но его мать мертва уже шесть месяцев. Место все еще пахло ею – детской присыпкой и розами. Пыль серой пленкой покрыла ситцевую обивку мебели и фарфоровые статуэтки. Словно плесень, повсюду – морской запах подмышек.

Думай, Лотто. Последнее, что ты помнишь.

Дом, лунный свет скользит по поверхности стола, костлявые пальцы зимних деревьев ощипывают звезды с неба. Вокруг разбросаны бумаги. Под ногами вертится сопящая собачка. Этажом ниже спит его жена – ее белокурые волосы на подушке похожи на чалму. Он коснулся ее плеча и пошел к себе наверх, неся в ладони лоскуток ее тепла.

А затем словно темный пузырь раздулся в его памяти, и он вспомнил все плохое, что в последнее время было между ними, вспомнил великую историю того, как угасла и утратила вкус их любовь. Вспомнил, в какой ярости он был и как эта ярость покрыла собою все вокруг.

Последний месяц он балансировал на тонкой жердочке между желанием уйти от нее и желанием остаться. Как невыносимо трудно было снова подняться на ноги и пытаться понять, где же он упал.

Он заработал состояние на создании таких историй. Он знал, как одно слово может обрушить целый дом. [Хорошая женщина! Честная женщина! Милая женщина!]

Двадцать три года он пребывал в уверенности, что встретил девушку, чистую как снег, грустную и одинокую. И что он спас ее. Две недели спустя они поженились. А затем, словно глубоководный осьминог, их история вывернулась наизнанку. Его жена вовсе не была такой уж чистой. Она была шлюхой. Ее содержали за деньги. Ариель содержал. В этом нет никакого смысла. Она была шлюхой, а он, Ланселот, – рогоносцем. Он, тот, кто всегда, с самого начала, хранил ей верность.

[Трагедия или комедия – это совершенно неважно. Все зависит от точки зрения.]

ОН ПОЧУВСТВОВАЛ ХОЛОДНОЕ ДЫХАНИЕ ДЕКАБРЯ сквозь оконное стекло. Как долго здесь садится солнце? Даже время вело себя не так, как он ожидал. На пляже не было ни души. Где же все прогуливающиеся старички, собачники, пьяная молодежь, романтики и охотники за лотосами? Все исчезли. Песок был невероятно, неправдоподобно гладким, прямо как кожа. Лотто почувствовал, как растет его страх. Он вошел в дом и шелкнул выключателем.

Лампы были мертвы. Как и его мать.

Ни электричества, ни телефона. Он взглянул вниз. Он был в пижамной курточке, но почему-то не надел штанов. Лотто услышал шипение предохранителей – лампы зажглись. Он почувствовал, как паника сходит на нет.

Словно с высоты он видел, как носится по маленькому дому и заглядывает в шкафы. Потом он отправился в комнату Салли, опустевшую после смерти Антуанетты.

Солнце тем временем село, мрачные тени выбрались из моря, точно амфибии, и двинулись в сторону Гаалфа, по внутриостровным водам к реке Св. Иоанна. Пробежались по ледяным источникам и топям аллигаторов, высохшим бирюзовым фонтанам в печальных зданиях дешевых и наполовину закрытых предприятий. Над мангровыми деревьями, ламантинами и моллюсками в ракушках, один за другим открывающими и закрывающими свои створки точно маленький хор в конце оперы. Затем тени углубилась в Гаалф, покружились голубями в подводном мраке и направились в Техас.

– Что, мать вашу, происходит? – пробормотал он в темноту дома. Первый раз в жизни он позволил себе выругаться. Он чувствовал, что заслужил это. Но дом ему так и не ответил.

ОН ОСТАНОВИЛСЯ ПЕРЕД ДВЕРЬЮ В КОМНАТУ МАТЕРИ, поводя лучом фонарика. Лотто сам не знал, что хочет там найти. Салли и Рейчел говорили что-то о том, будто она копила какие-то вещи. Что в минуты ночных запоев Антуанетта скупала в интернет-магазинах все, что могло приглянуться. Старая комната Лотто была забита коробками со средством для ухода за ногами и часами со сменными ремешками.

– Откроешь дверь в свою комнату – и тебя накроет лавиной американского потребительства, – предупредила его Рейчел. И все это – за те небольшие деньги, которые Антуанетта позволяла себе тратить на всякое барахло.

– Ты хочешь, чтобы мы прибрались в доме? – спросил он, когда они говорили по телефону на следующий день после смерти матери.

Они уже успели поплакать, после того как Салли рассказала, как все было: она встала посреди ночи попить воды и увидела огромное тело Антуанетты, лежащее на полу посреди комнаты.

– Нет. Оставь все, как есть. Надо нам сжечь этот дом, – мрачно сказала тетушка Салли. Она уже высказала свое пожелание совершить кругосветное путешествие. Брат оставил немного денег и для нее, и она не видела смысла сидеть на месте.

– Хорошо, что у ма была аллергия на животных, – сказал Лотто. – А то ведь там могли бы остаться кошки. И разъедающая глаза кошачья вонь, расстилающаяся по всему пляжу.

– Их бы передавили все эти коробки.

– Получился бы гербарий из расплющенных кошек. Букет. Могли бы вставить его в рамку и повесить на стену. Мементо мяу, – сказал он тогда.

Лотто сделал глубокий вдох и открыл дверь в материнскую спальню.

Она была очень аккуратной. Цветочное покрывало, пол, выкрасившийся в темный цвет из-за небольшой протечки в водяном матрасе. Над изголовьем – позеленевшее от времени распятие.

Печальная у нее была жизнь. Бедная мать. Все это напомнило ему что-то из Беккета. Женщина-золотая рыбка, выросшая до размеров своего аквариума, и единственный выход – последний прыжок.

Внезапно Лотто показалось, что ему в грудь влезла ледяная лапа. Ему показалось, что на тумбочке покоится голова его матери. Он видел ее профиль, глаз за линзой очков казался огромным, одна щека, половина рта.

Его сотрясла дрожь, он отбросил фонарик. Луч крутанулся два раза, а затем раздался звон стекла, и свет крест-накрест упал на кровать, слепя Лотто. Он подошел к тумбочке и нашел на ней дневник в белой обложке, кучу разбросанных монеток и мамины очки. Стеклянную чашку. Должно быть, все эти вещи были специально составлены так, чтобы получилась иллюзия головы. Но ведь он видел ее так четко, это была Антуанетта, вне всяких сомнений, даже несмотря на то что у нее был один глаз. Лотто пробрала дрожь, и он принялся шарить по ее ящикам в поисках денег, на которые мог бы вернуться домой [сплошные пустые пузырьки из-под таблеток], а затем вновь сбежал на кухню.

ЛОТТО СТОЯЛ У ОКНА и не мог пошевелиться.

У него за спиной раздался шорох. Что-то прокралось по комнате. Оно было здесь, неуловимое, но совершенно очевидное. Лотто не двигался. Он почувствовал, как чье-то лицо приникло к его затылку, ощутил его холодное дыхание. Оно как будто было там всегда, но в конце концов отстранилось.

– Кто здесь? – позвал Лотто, но ответа не последовало.

Он рывком распахнул стеклянную дверь, и дом заполнился ледяным ветром. Звук повторился. Лотто вышел на балкон и, опираясь на ограждение, потянулся навстречу потоку воздуха. Лотто взглянул вверх и внезапно понял, почему мир сегодня кажется ему таким странным. Небо кипело чернилами. Дизайнеры всего мира перерезали бы друг друга, чтобы заполучить перчатки такого цвета. Если вы выйдете на сцену в таких перчатках в образе Лира или Отелло, успех будет вам обеспечен еще до того, как вы успеете издать хотя бы один звук.

Что хуже всего – вокруг него расстилалось ледяное море. Волны накатывались на берег так болезненно, что трудно было поймать момент, когда они разбиваются.

Эта Флорида была не той Флоридой, которую он знал. Она казалась незнакомой, ненастоящей.

Лотто понял и сразу уверился в этом без остатка: все это – просто кошмарный сон, а он не может проснуться.

Как мал промежуток времени между тем, когда у тебя есть все и больше нет ничего.

Он поймал себя на том, что босым расхаживает по дорожке. Ужас плещется у него за плечами, как плащ.

Лотто устремился вниз, во мрак, в окружении крошечных жабок, прыгающих следом за ним и зависающих на доли секунды в воздухе над дюнами, изрытыми змеиными норами и облаченными в лохмотья из лоз и карликовых пальм. За Лотто тянулся длинный песчаный след.

Лотто остановился и вдохнул.

Словно наколдованная им самим, над его головой в сиянии выплыла луна. Непостоянная, раз в месяц меняющаяся луна.

Многоквартирные и гигантские частные дома должны бы быть ярко освещены в этот момент.

Лотто вгляделся, но не увидел их, они исчезли, как если бы их смела с берега гигантская ладонь.

– Помогите! – не выдержал и заорал он в порывах хлещущего ветра. – Матильда!

Матильда, к которой он взывал, его единственная страсть, его последнее воспоминание о колледже, провела первую за все это время неделю без любви. Она лежала в своей постели на Хукер-авеню, расположенной над антикварным магазином. Небритые, холодные ноги скользили по простыне, у кожи появился медный привкус. Она даже днем расхаживала в пижаме, и немногие мужчины выглядели так жутко, по утрам, как она в эти дни. Одиночество было островом, о который разбился ее корабль.

На следующую ночь, после того что случилось, Лотто все еще спал в ее кровати. Но, проснувшись, он обнаружил себя в странно вытянутой по углам комнате, непохожей на все другие, с вспышками дрожащего серого света на стенах и незнакомкой, лежащей рядом.

Мелкий страх поселился в Лотто в тот момент. По прошествии стольких лет он проснулся в спальне, которая принадлежала ему и в то же время нет, рядом с женщиной, о которой, как выяснилось, он ничего не знал. В первую ночь этого кошмара он проснулся и отправился на пробежку, преследуемый своими страхами, а на рассвете потрусил в квартиру Матильды над антикварным магазином, с горячим кофе в руках. И только когда окутанная горячим паром Матильда улыбнулась ему, он наконец-то смог немного расслабиться. Вот же она, стоит на рассвете – идеальная девушка, как будто отлитая под его форму.

[ «Без нее была бы совсем другая жизнь, – нашептывал ему страх. – Никакой славы, никаких пьес. Мир, легкость, деньги. Никакого гламура. Дети. Какая жизнь лучше? Не нам судить».]

ЛОТТО ПРОСИДЕЛ В ДЮНЕ целую вечность. Какой же холодный здесь дул ветер, и каким странным казалось море. Когда-то здесь высились айсберги из мусора размером с Техас.

Бесконечно прибывающие бутылки, шлепанцы, пакетики из-под арахиса, старые боа, головы кукол и искусственные ресницы, чучела и велосипедные шины, ключи, грязное тряпье и потрепанные книжки, инсулиновые шприцы и собачьи переноски, рюкзаки и бутылочки из-под антибиотиков, парики и леска, полицейские ленты, мертвая рыба, мертвые черепахи, мертвые дельфины и чайки, мертвые киты и полярные медведи – запутанный клубок смерти.

Ноги Лотто кололи осколки ракушек. Он потерял где-то курточку пижамы. Теперь на нем было только белье.

Он отдал бы все свое состояние, чтобы задобрить того злого бога, который все это устроил. [Шутка! Деньги для дураков.] Лотто подумал, что мог бы отдать ему и свою работу. Славу. Пьесы. Хм, ну разве что, кроме «Сирен». Хотя нет. Даже «Сирен». Его последнюю, самую лучшую и самую любимую историю о женщинах, которые похоронили себя заживо. Она была его лучшим творением, он чувствовал это. Заберите у него все его пьесы, и он сможет жить нормальной, скромной жизнью. Заберите все, но позвольте ему вернуться домой, к Матильде. Перед его глазами по краям мигал и вспыхивал свет – обычно это было предвестником мигрени. Вспышки стали ближе и внезапно разлились солнечным светом. Лотто увидел кумкват, растущий на заднем дворике в Хэмлине. Лучи солнца брызгали сквозь пряди испанского мха. Под зарослями ползучей лианы на границе лужайки притаился дом его предков. Подпорченный не то термитами, миллионом их маленьких жующих ртов, не то стараниями урагана, он медленно возвращался в грязную почву Флориды из которой появился. Последние уцелевшие окна сверкали.

Позади Лотто была плантация, освоенная отцом, та, которую его мать продала через год и один день после его смерти, а их всех втиснула в маленький печальный домик на пляже.

И в этом мире его неловкого детства по ту сторону бассейна стоял отец и с нежностью смотрел на Лотто.

– Пап… – прошептал Лотто.

– Сынок, – отозвался Гавейн, и Лотто снова почувствовал его любовь, самую нежную, какую только знал.

– Помоги мне, – попросил Лотто.

– Это мне не по силам, – сказал он. – Прости, сын. Мама тебе поможет. Из нас двоих она всегда была умнее.

– У моей мамы много достоинств, но ум к ним не относится.

– Прикуси язык, – произнес Гавейн. – Ты понятия не имеешь, что она сделала для тебя.

– Она не сделала ничего. Она всегда любила только себя. Я не видел ее с конца восьмидесятых.

– Сынок, ты все понял неправильно. Она любила тебя. И даже слишком сильно.

Вода в бассейне пошла рябью. Лотто заглянул в него и увидел, что вода стала грязно-зеленой и темной. Опавшие дубовые листья плавали на поверхности. Среди всего этого мелькнула яично– гладкая белизна – и он узнал лоб своей матери. Она улыбалась. Она была молода и прекрасна. Ее рыжие волосы облизывали водную гладь, в них путались золотые листья. Из ее рта выливалась темная вода.

– Ма… – пробормотал он, а когда поднял взгляд, увидел, что его отец исчез. Вернулась старая боль в груди.

– Милый, – отозвалась она. – Что ты здесь делаешь?

– Это ты мне скажи. Я хочу вернуться домой.

– Твоя жена… – проговорила Антуанетта. – Я так часто нападала на нее. Теперь я понимаю, что была неправа. Видимо, чтобы понять что-то, нужно умереть.

– Нет. Ты была права. Она оказалась лгуньей.

– Разве это важно? Она любила тебя. И была хорошей женой. Делала твою жизнь спокойной и прекрасной. Оплачивала счета. С ней тебе не нужно было ни о чем переживать.

– Мы были женаты двадцать три года, и я понятия не имел, что она шлюха. Или изменщица. Или и то и другое. Трудно сказать. Одна сплошная огромная ложь и недомолвки.

– Огромным было только твое эго. Конечно, ужасно, что ты не был ее единственным мужчиной. Но девочка драила твой туалет двадцать три года, а ты ревнуешь к той жизни, которая была у нее, когда вы еще даже не были вместе.

– Но она солгала, – упрямился он.

– Ради бога. Брак сшит из лжи. В основном безвредной. И из недомолвок. Если вывалить на супруга все, что было в твоей жизни, это его раздавит. Она никогда тебе не лгала. Она просто не рассказывала.

Над Хэмлином прокатился раскат грома. Солнце спряталось, небо затянуло серой пеленой. Его мать глубже погрузилась в воду, так что грязная вода коснулась ее подбородка.

– Не уходи, – попросил Лотто.

– Мне пора, – ответила она.

– Как мне вернуться домой?

Она коснулась его лица.

– Мое бедное дитя… – сказала она и исчезла под водой.

ЛОТТО МЫСЛЕННО ВЕРНУЛСЯ К ЖЕНЕ и постарался представить ее как можно четче. Одинокая Матильда дома с Бог. Ее неухоженные волосы и лицо потемнели. Наверное, от нее уже попахивает. Вместо ужина она пьет бурбон. Засыпает в любимом кресле у остывшего камина. Дверь на веранду распахнута навстречу ночи в ожидании, когда Лотто вернется. Во сне ее веки кажутся полупрозрачными, так что если хорошенько присмотреться, то можно увидеть, как ее сны, точно медузы, плавают у нее в голове.

Но он хотел бы пойти еще дальше, влезть в ее голову и устроить родео на ее слезных костях, точно крошечный гомункул или ковбой, чтобы узнать наконец, о чем она думает. Однако это было бы уже слишком. Его охватило обычное чувство привязанности к ней. Вот он, парадокс семейной жизни: ты никогда не будешь знать все о том, о ком знаешь все. При этом Лотто всегда заранее знал, какую шутку она хочет сказать, всегда чувствовал мурашки, которые бежали у нее по рукам, когда ей было холодно.

Она вздрогнет и проснется. Его жена, женщина, которая никогда не плачет, будет рыдать, закрывшись ладонями. В темноте. Ожидая, когда вернется ее Лотто.

ЛУНА НАПОМИНАЛА ПУПОК, к которому тянулась по воде дорожка волос. Лотто вспомнились все девушки, которые были у него до Матильды. Их было так много. Обнаженных. Сверкающих. Сестра Чолли, Гвенни, его первый лохматый раз в пятнадцать лет. Ухоженные девчонки из частной школы, дочь декана, городские, университетские девушки: их сиськи, похожие на свежеиспеченный хлеб, кулаки, разбитые яйца, спортивные носки, налитые кровью глаза и «Buckeyes», чайные чашки, мышиные рыльца, укусы клещей, животы и задницы – все казалось Лотто прекрасным. Стройные юноши, его учитель литературы. [Об этом лучше не вспоминать.] Так много тел! Сотни! Он мог бы похоронить себя в них. И двадцать три года верности Матильде. Теперь он мог бы без зазрения совести нырнуть в эти тела, как в море, и возиться с ними, и сходить с ума, как пес на свежей травке.

Он отплатит жене той же монетой. Уравняет их позиции. И в конце концов вернется к ней отомщенным.

Но он все равно не поступит так. Он закрыл глаза и зажал уши. Песок давил ему на копчик. Пальцы, касающиеся кожи, напоминали перья. Он медленно досчитал до тысячи, а когда поднял глаза – увидел лунную дорожку, бегущую по спокойной воде, песок, превратившийся в одну долгую линию.

ВОДА – ВОТ ЕДИНСТВЕННЫЙ ПУТЬ, по которому Лотто мог бы вернуться к Матильде. Он совершит заплыв во времени.

Лотто стянул боксеры и вошел в океан. Его ноги коснулись воды, и их покалывало вспышками странного электричества, похожего на крошечные удары молний. Охваченный неясным ужасом, он смотрел, как долгая дорожка света медленно исчезает на глубине. Вспышки тепла стали скачкообразными, и каждый раз, когда оно сходило на нет, Лотто усилием воли вызывал его снова. Он сделал глубокий вдох, погрузился в воду и поплыл. Ему нравилось, как светятся его руки, рассекающие гладкую поверхность. Луна вела его за собой. В спокойной воде легко плыть, хотя ему и приходилось перекатываться через волны, словно через «лежачих полицейских».

Тепло и холод сменяли друг друга – это было удивительное ощущение. Он вырывался все дальше и дальше, чувствуя, как на него наваливается приятная усталость. Плыл до тех пор, пока его руки не начали гореть, а легкие не просолило насквозь. И все равно плыл дальше.

Лотто представлял неподвижных рыб под собой. Затонувшие галеоны, слитки золота в кучах грязи. Под ним могли бы раскрываться пропасти, такие же глубокие, как Большой Каньон. Он сам, проплывающий над ними, наверное, выглядел, как орел в морском небе. На дне этих подводных каньонов текли реки грязи и водились самодовольные и зубастые твари. Он представлял, как все они хватают его и пытаются утащить, а он, ловкий и сильный, вырывается…

Казалось, он плавает уже несколько часов. А может быть, дней. А может, недель.

В конце концов он устал и остановился, перевернулся на спину и пошел ко дну. Он видел, как мягкая вуаль рассвета закрывает лицо ночи. Он открыл рот, как будто хотел проглотить нарождающийся день.

Он тонул, и в этот момент перед ним вспыхнуло удивительное, яркое видение. Он был младенцем на руках у матери, и его интересовали лишь тепло и молоко. Они были на море. Окно было открыто, внизу раздавался шум волн.

[Антуанетта всегда была связана с морем и бережно собирала все ракушки и косточки, которые волны выкидывали на берег.]

Она напевала какую-то песенку. Опущенные жалюзи испещрили ее полосами света и тени. Ее роскошные волосы касались бедер. Кожа была бледной, нежной и влажной – она совсем недавно стала русалкой. Она спустила с плеч бретельки, сначала одну, затем другую. Показались ее груди, нежные, розовые, как куриные котлетки в панировке из пляжного песка. Ее лобок украшали пышные кудряшки, ноги напоминали две изящные белые колонны. Она была такой стройной и такой прекрасной. Сидя в гнезде из полотенец, крошечный Лотто наблюдал за своей золотой матерью, и у него возникло какое-то нехорошее чувство. Она была там, а он – здесь. Они не были вместе. Их было двое, они не были одним целым. До этого он очень долго проспал в теплом, уютном полумраке. А теперь попал на яркий свет.

Теперь он проснулся. Недовольство от этого внезапного чувства отделения от матери вырвалось наружу пронзительным вскриком. Антуанетта оторвалась от раздумий.

– Тише, мой маленький, – сказала она, подошла к нему и взяла на руки, прижав к прохладной коже.

По какой-то причине она перестала его любить. [Он не знал.]

И это была печаль всей его жизни. Но, возможно, она как раз поступила правильно…

Лотто опускался все глубже и глубже, пока не врезался в океанское дно, подняв облачко песка.

Открыл глаза.

Его нос почти касался спокойной, гладкой поверхности, залитой остатками лунного света. Лотто оттолкнулся и порывисто поднялся на ноги. Теперь океан едва доставал ему до бедер.

Словно верный пес, прибой следовал за ним на небольшой дистанции – футов на десять позади.

ДЕНЬ РАСЦВЕЛ И КОСНУЛСЯ ОБЛАКОВ.

Выплыло солнце, похожее на золотого быка.

По крайней мере, здесь он сможет отдохнуть. Пляж простирается далеко, дюны покрывала темные былинки. Сюда явно еще не ступала нога человека. Мир за одну ночь как бы сбросил старую шкурку, и история откатилась к самому началу.

Когда-то он читал о том, что сон делает с мозжечком то же, что волны с океаном. Сон рассыпает серии пульсирующих вспышек по сети нейронов, они бродят волнами, смывая все ненужное и оставляя только важное.

[Теперь ясно, что это было. Вот оно, семейное наследие. Прощальный и ослепительный салют в его голове.]

Он хотел домой. Хотел к Матильде. Хотел сказать, что простил ее за все. Кому какая разница, что и с кем она делала. Но теперь было поздно – все это было уже очень-очень далеко от него. Возможно, скоро и он будет так же далеко…

Ему очень хотелось увидеть, как она постареет. Можно себе представить, какой важной она будет.

Солнца не было, но Лотто видел матовый, золотистый свет. Берег сузился до пролива. Он увидел розовый домик своей мамы. На крыше приютились три черные птицы.

Ему всегда нравился запах океана – свежий запах секса.

Он выбрался из воды и голый побрел по пляжу, по тротуару – к материнскому дому, а оттуда – на балкон.

Казалось, что он встречает рассвет впервые за много лет.

[ПОСЛЕДНИЕ ЗАВИТКИ ТВОЕЙ ПЕСНИ соскальзывают с нашей катушки, Лотто. Мы споем их тебе.]

А теперь смотри. Видишь, вдали стоит человек?

Или нет, двое людей. Рука об руку, их ноги по щиколотку утопают в песке, а рассвет золотит волосы. Блондинка в зеленом бикини, высокая и красивая, их руки забираются под одежду – его плавки и ее купальник.

Как можно не завидовать их юности, как можно не задуматься о том, сколько всего было упущено и потеряно? Они поднимаются по дюне, она толкает его в грудь. Ты изучаешь их, стоя на балконе и затаив дыхание, пока парочка не оказывается в уютной песчаной чаше в надежных руках дюны. Она стаскивает с него плавки, а он снимает с нее купальник, сначала верх, затем низ. О да, теперь ты на коленях готов пересечь все Восточное Побережье, чтобы только еще раз почувствовать, как пальцы жены путаются в твоих волосах. Но ты не заслуживаешь ее. [Да [Нет.]]

Даже если тебе и хочется сбежать, ты прикован к месту и боишься пошевелиться, чтобы не спугнуть любовников, как пару птиц, которые могут в любой момент вспорхнуть в обожженное небо.

Они подходят друг к другу и теперь трудно сказать, где кто, – их тепло сливается воедино, руки путаются в волосах, они опускаются на песок, ее красные колени поднимаются вверх, а его тело двигается. Самое время.

Происходит что-то странное, а ты к этому не готов. Странное чувство захватывает – ты это уже видел! Ты чувствовал ее дыхание на своем затылке, ее жар и холодные, влажные ладони дня на своей спине. Ошеломляющую беспомощность и чувство слияния воедино, то, как ваша любовь стремится к своей кульминации.

Губа, прокушенная до крови, – и финал, охваченный рычанием и птицами, вспорхнувшими ввысь и затерявшимися в фалдах розового воздуха. Солнце отражается в воде и напоминает старинную, зазубренную монету. Лицо обращено к небу. Это, что, дождь? [Да.]

Такой звук, словно к тебе приближаются крошечные щелкающие ножницы.

Не самое подходящее время, чтобы оценивать его ошеломляющую красоту, но уже поздно, вот, наконец, и он.

Разрыв.

Фурии

1

ОДНАЖДЫ, прогуливаясь по деревеньке, где они когда-то были так счастливы, Матильда услышала позади себя машину. В салоне были какие-то парни.

Они выкрикивали в ее адрес непристойности. Предлагали разные способы им отсосать. Рассказывали, что бы сделали с ее задом.

Шок странным образом превратился в тепло, как если бы она опрокинула стакан виски.

А это правда, подумала она, задница у меня до сих пор прекрасна.

Но когда машина приблизилась достаточно, чтобы можно было рассмотреть ее лицо, мальчишки разом побледнели, прибавили скорость и машина исчезла.

Матильда снова вспомнила об этом случае, когда на улице Бостона услышала, как кто-то зовет ее по имени.

К ней спешила какая-то маленькая женщина. Матильда никак не могла ее вспомнить. Глаза у нее были влажные, а вокруг головы развевались рыжеватые волосы. Она выглядела такой мягкой, что Матильда без труда узнала типичную мамашу. Ей сразу представились четыре девочки в одежде от Лилли Пулитцер, сидящие дома под присмотром иностранной няньки.

Незнакомка остановилась футах в пяти от Матильды и вскрикнула.

Матильда коснулась щек.

– Я знаю, – сказала она. – Я сильно постарела с тех пор, как мой муж… – Она не смогла закончить.

– Нет, – возразила женщина. – Ты все еще элегантна. Просто… ты выглядишь такой злой, Матильда.

Позже Матильда ее вспомнила. Это была Бриджит, девушка из ее университетской группы. Вместе с осознанием ее кольнул странный шип угрызений совести. Правда, теперь она не могла понять, почему чувствует вину перед ней.

Повисла пауза. Она изучала вальс синичек на дорожке, разглядывала брызги солнца в пляшущей листве деревьев. Когда подняла взгляд, женщина отступила на пару шагов.

Очень медленно Матильда ответила:

– Да, я злюсь. Конечно, злюсь. И не вижу смысла это скрывать.

И она склонила голову, чувствуя, как наваливается тяжесть.

МНОГО-МНОГО ЛЕТ спустя, когда она, старая и сморщенная, будет мирно лежать в теплой, фарфоровой ванне, стоящей на львиных лапах, а ее утиные ноги будут отражаться в воде, к ней придет осознание того, что всю ее жизнь можно изобразить как один большой крест. Впервые после того жуткого момента в далеком детстве ее жизнь вновь сузилась до красной точки, уже в среднем возрасте.

И затем взорвалась.

Она шире расставила ноги, чтобы они не соприкасались, и отражение сделало то же самое.

И теперь, после этого взрыва, ее жизнь вывернулась наизнанку, точно буква «Х», обретя форму равную и противоположную тому, что было до.

[Наша Матильда сложна и сшита из противоречий.]

Теперь ее жизнь сужалась и расширялась вокруг пустого пространства.

КОГДА ИМ ОБОИМ ИСПОЛНИЛОСЬ сорок шесть лет, супруг Матильды, известный драматург Ланселот Саттервайт, оставил ее.

Его увезли в скорой без всяких сирен.

Хотя, впрочем, не совсем его. Холодное сырое тело, оставшееся вместо него.

Матильда позвонила Рейчел. Та кричала и кричала, а когда смогла взять себя в руки, яростно выпалила:

– Матильда, мы уже едем! Держись, мы едем!

Его тетушка Салли как раз путешествовала по миру и не оставила телефон, так что Матильда позвонила ее адвокату.

Примерно через минуту после того как Матильда положила трубку, раздался звонок из Бирмы.

Салли сказала:

– Матильда. Дождись, милая, я уже еду.

Она позвонила лучшему другу мужа.

– Я возьму вертолет, – сказал Чолли. – Скоро буду.

Все они должны были быть скоро, но пока что она была одна. Стояла на валуне в одной из рубашек Лотто и смотрела, как рассвет преломляется в морозном воздухе. Стоять на холодном камне было больно. Что-то снедало ее мужа целый месяц. Он бродил по дому, как привидение, и почти не смотрел на нее. Его поведение напоминало отлив в океане, но ведь за отливом всегда следует прилив?..

Хлопки лопастей стали ближе, поднялся ветер. Матильда не повернулась взглянуть, как вертолет садится, но все равно сжалась под порывами ледяного ветра. Когда шум стих, она услышала голос Чолли на уровне своего локтя.

– Это безумие! – говорил он. – Он же каждый день занимался спортом. Если кто и должен был сдохнуть первым, то такой жиртрест, как я!

– Да, – отозвалась она.

Чолли сделал странное движение, как будто хотел обнять ее. Матильда вспомнила о тепле мужа, которое, казалось бы, впитала собственной кожей, и отстранилась.

– Не надо.

– Не буду, – сказал он.

В воздухе, витающем над лугом, возникло напряжение.

– Когда мы приземлились, я увидел, что ты тут стоишь. Знаешь, ты выглядишь точно как в тот день, когда мы познакомились. Ты тогда казалась такой хрупкой… ты светилась.

– Я чувствую себя очень старой. Древней, – сказала Матильда.

Ей было всего сорок шесть.

– Я знаю, – сказал он.

– Нет, не знаешь. Ты любил его. Но он не был твоим мужем.

– Да, не был. Но у меня была сестра-близнец, Гвенни. Она тоже умерла.

Чолли взглянул в сторону.

– Она покончила с собой в семнадцать.

Его губы затряслись. Матильда коснулась его плеча.

– Не тебе это… – быстро произнес он, и Матильда поняла, что он имеет в виду.

Хоть ее свежее, острое горе и вспороло его старую рану, именно она сейчас нуждалась в утешении, а не он. Матильда уже слышала, как ее скорбь несется на нее, точно грохочущий поезд, но пока ее еще не сбило, у нее было немного времени, чтобы посочувствовать другим. В конце концов, именно это у нее, жены, всегда получалось лучше всего.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Лотто никогда не говорил, что она покончила с собой.

– А он и не знал. Он думал, что это был несчастный случай, – сказал Чолли, и сейчас, стоя посреди ледяного зимнего луга, Матильда почему-то ни капельки не удивилась. Возможно, потому что ужас разросся в ней диким, бушующим ураганом и она не чувствовала ничего, кроме его разрушительной силы.

В какой-то момент мы понимаем, что больше никогда не услышим смех близкого друга и что дверь в его сад навсегда для нас закрыта. В этот момент и начинается наше великое горе.

Это сказал Антуан де Сент-Экзюпери. В его жизни тоже был момент, когда голубое, открытое небо над головой в мгновение ока сменилось высушенной пустыней.

«Где же все люди? – говорил его Маленький Принц. – Мне немного одиноко в этой пустыне…»

«Среди людей тоже бывает одиноко», – отвечала ему змея.

СЛОВНО РЫБЫ, люди, любившие Лотто, собрались вокруг нее, хватая ртом воздух у ее лица.

Ее усадили в кресло. Ее накрыли пледом. Бог, собачка, дрожала где-то у ее ног.

Было время, когда все эти люди днями напролет воротили от нее нос.

Племянник и племянница Лотто подобрались к ней и прижались щечками к ее коленям. Еда, лежащая у неё на руках, быстро исчезла. Дети просидели рядом с ней весь вечер. Видимо, они на инстинктивном уровне чувствовали, что иногда вполне достаточно просто молча побыть рядом.

Ночь внезапно коснулась окон. Матильда по-прежнему недвижимо сидела в кресле. Она пыталась представить, о чем думал ее муж перед смертью. Что он видел? Возможно, вспышку света. Океан. Он всегда любил океан. Она надеялась, он увидел ее лицо, юное лицо рядом с собой.

Сэмюель взял ее под одну руку, сестра Лотто – под другую, и они вдвоем отнесли Матильду в постель, которая все еще пахла Лотто. Матильда уткнулась лицом в его подушку. Легла. Все ее тело сжалось, точно один большой кулак.

2

МАТИЛЬДА БЫЛА ЗНАКОМА С ГОРЕМ.

Старый знакомый волк снова подкрался к ее дому.

У нее сохранилась всего одна детская фотография.

Тогда ее звали Аурелия. У нее были пухлые щечки и золотистые локоны. Она была единственным ребенком в большой семье Бретонов. Челка, заколочки, кружевные воротнички и носки до колен. Дедушка и бабушка угощали ее печеньем, ситром и карамелью с привкусом морской соли. На кухне созревали пухлые круги сыра камамбер – его запах мог с непривычки сбить с ног любого вошедшего на кухню.

Ее мать торговала рыбой в Нанте. Она вставала до рассвета и уезжала в город, а возвращалась в разгар утра с руками, потрескавшимися и покрытыми сверкающей чешуей, холодными из-за постоянной работы со льдом. У нее было тонкое, красивое лицо, но совершенно не было образования. Муж увлек ее своей кожаной курткой, наглостью и мотоциклом. Не очень большая цена за целую жизнь, но в то время и ее оказалось достаточно.

Отец Аурелии был каменщиком и жил в Нотр-Дам-де-Ланде, в том же доме, в котором до него жили двенадцать поколений его семьи. Аурелия была зачата во время революции 1968 года. Ее родителей трудно было назвать радикалами, но царящая в тот момент атмосфера всеобщего восторга пробуждала в людях животное начало.

Когда скрывать беременность было уже невозможно, они поженились. В волосах ее матери были цветы апельсина, а в холодильнике – кусок кокосового торта. Отец Аурелии был немногословен и мало что любил. Он любил работать с камнем, любил вино, которое делал в собственном гараже, гончую по кличке Бибиче, мать, которая выжила во Вторую мировую, продавая из-под полы кровяные сосиски. А еще свою дочь.

Но когда Аурелии исполнилось три, в доме появился еще один ребенок. Капризное и орущее существо. И, вопреки всему, над этой сморщенной репкой в одеяле все ворковали. Аурелия наблюдала за этим из– под стула и сгорала от злости. Когда у него начались колики, дом побурел от рвоты. Мать Аурелии была совершенно выбита из сил и с трудом передвигалась по дому. Четыре тетушки, пропахшие маслом, прибыли на помощь. Их брат пытался показать им свой виноградник, но они только и делали, что злобно сплетничали, а однажды выгнали Бибиче из дома метлой.

Когда малыш начал ползать, он тут же стал влезать куда ни попадя, и отец вынужден был сделать калитку на верхних ступенях лестницы. И пока дети спали, мать Аурелии часами рыдала в постели. Она так устала. Она вся пропахла рыбой.

Больше всего младенцу нравилось забираться в кроватку Аурелии, сосать палец и путать ее волосы. При этом сопли у него в носу булькали так, что можно было подумать, будто он мурлычет. Среди ночи она медленно подталкивала его к краю и, когда он засыпал, сталкивала вниз, он падал на пол, просыпался и визжал. Она открывала глаза как раз в тот момент, когда мать вбегала в комнату, подхватывала малыша своими опухшими руками и, шепча что-то успокаивающее, уносила в кроватку.

КОГДА ДЕВОЧКЕ БЫЛО ЧЕТЫРЕ, а ее младшему брату – год, их семья отправилась к бабушке на ужин.

Этот дом веками принадлежал предкам бабушки и перешел к ней, после того как она вышла замуж за соседского парня. Поля, до сих пор не разделенные, целиком принадлежали ей. Дом был лучше, чем тот, в котором жила семья девочки, комнаты были больше, а к главному зданию примыкала маслобойка. В молоке можно было уловить вкус навоза, разбросанного с утра. Ее бабушка была очень похожа на сына – крепко сбитая, сильная и куда более высокая, чем многие мужчины. Уголки ее рта опустились, образовав буковку «л». Колени у нее были точно высеченные из гранита, и она очень любила громко смеяться после каждой рассказанной шутки, подчеркивая тем самым свое чувство юмора.

Малыша уложили спать в кровати бабушки, а вся семья отправилась на пикник под дубом. Аурелия сидела на горшке на первом этаже и слушала, как ее брат наверху носится по комнате и кукарекает.

Натянув штанишки, она медленно поднялась наверх, на ходу собирая пальцами пушистую серую пыль, скопившуюся на лестнице между перилами.

Она остановилась в потоке медового света, вслушиваясь в то, как он поет за дверью и лупит ногами по изголовью кровати. Представила, как он делает это, и улыбнулась. Открыла дверь. Он тут же спрыгнул с кровати, подковылял к ней и попытался схватить, но она отстранилась, оттолкнув его липкие руки.

Посасывая палец, девочка проследила за тем, как он опасно качнулся вперед. Все еще улыбаясь и балансируя на краю, брат вскинул растопыренную, как ромашка, ручонку.

А затем упал.

КОГДА РОДИТЕЛИ АУРЕЛИИ вернулись из больницы, лица у них обоих были серые. Малыш сломал шею. Врачи ничего не могли с этим поделать.

Мама хотела забрать Аурелию домой. Было поздно, и лицо девочки опухло от рыданий, но отец твердо сказал «нет». Он не мог даже смотреть на нее, хотя она цеплялась за его колени и дергала за джинсы, пропитавшиеся потом и каменной пылью.

После того как малыш упал, кто-то стащил Аурелию вниз с лестницы, так больно сжимая при этом ее руку, что на коже вспухли синяки. Она показывала их родителям, но те не хотели смотреть.

Между ними зависло нечто невидимое и невыносимо тяжелое. В них не осталось сил вынести еще хоть что-то, и уж тем более – собственную дочь.

– Оставим ее здесь на одну ночь, – сказала мать.

Ее печальное лицо с яблочно-румяными щеками и великолепными бровями приблизилось, она поцеловала девочку, а затем отстранилось. Ее отец трижды хлопнул дверью хэтчбека. Они уехали. Бибиче проследила из заднего окна.

Задние фары их машины мигнули в темноте и исчезли.

Утром Аурелия проснулась в доме дедушки и бабушки. Бабушка внизу делала блинчики. Девочка аккуратно умылась. Она ждала все утро, но родители все не возвращались и не возвращались…

Тот поцелуй в лоб стал ее последним воспоминанием о матери и ее запахе [Аромат Arpège от Lanvin, смесь мускуса и селедки.] Шершавая поверхность отцовских джинсов, за которые она схватилась, когда он уходил, стала последним воспоминанием о прикосновении к нему.

Примерно после пятого вопроса дедушке и бабушке о том, где ее родители, ей перестали отвечать.

После ночи у двери в ожидании, когда вернутся родители, в маленькой Аурелии родилась большая злоба. Чтобы дать ей выход, она билась и кричала, разбила зеркало в ванной, расколотила все стаканы в кухне, один за другим, ударила кошку, выбежала в ночной сад и вырвала бабушкины помидоры с корнем.

Бабушка часами пыталась успокоить ее и приласкать, но в конце концов ее терпение лопнуло, и она вынуждена была привязать Аурелию к кровати веревками для занавесок – древними, на замочках.

Закончилось это тремя кровавыми царапинами на бабушкиной щеке.

– Quelleconne. Diablesse[30]. – прошипела бабушка.

Трудно сказать, как долго это длилось.

Для четырехлетнего ребенка время – это водоворот, в который затягивает месяцы, а возможно, и годы. Темнота, поселившаяся в девочке, закручивалась спиралью, укреплялась. Лица родителей смазывались в ее воспоминаниях. Теперь она не могла точно вспомнить, были ли у ее отца усы, а ее мать – блондинка или брюнетка?

Она начала забывать запах фермерского дома, где родилась, шуршание гравия под подошвами ее туфелек, вечный полумрак на кухне, даже когда горит свет. Волк, притаившийся в ее груди, свернулся калачиком и уснул…

3

НА ПОХОРОНЫ ЛОТТО ПРИЕХАЛИ ТЫСЯЧИ.

Матильда знала, что его любили даже незнакомцы, но вот его эксцентричность им не нравилась. И теперь люди, которых она никогда раньше не видела, заняли весь тротуар, стеная и причитая. О великий человек! Драматург высшей пробы!

Матильда ехала в сверкающем черном лимузине, венчающем череду других, точно таких же, словно вожак в стае дроздов. Ее муж умел вдохновлять людей, и это вдохновение превращало его в их собственного Ланселота Саттервайта. Частица его жила в каждом из них, и все эти частицы отныне и навсегда принадлежали им, а не Матильде.

Весь этот поток соплей и слез вызывал у нее раздражение и брезгливость. Чье-то кофейное дыхание постоянно омывало ее лицо. Повсюду слышалась яростная смесь чужих духов. Матильда ненавидела духи. Их изобрели для тех, кто не следит за собой или не любит свое тело. Чистые люди никогда не стремятся пахнуть цветами.

Похороны закончились, и за город Матильда ехала уже в одиночестве. Возможно, планировался еще какой-то прием, но Матильда точно не знала. Или не хотела знать. Она бы все равно не пошла. Хватит с нее людей.

Дом раскалился. Бассейн ослепительно сверкал на солнце. Черные тряпки Матильды валялись на кухонном полу. Песик сжался на своей подушке, стараясь быть незаметной, и затравленно сверкал глазами из своего угла.

[Пока Лотто лежал на столе, Бог все лизала и лизала его голые посиневшие ступни, как будто ее язык мог вдохнуть в него жизнь. Глупое животное.]

А затем Матильда почувствовала странный отрыв от тела и словно со стороны увидела собственную наготу.

Свет скользил по комнате и гас, а следом за ним кралась ночь.

В этот момент безучастного самосозерцания в заднем окне ее дома появились лица друзей. Они испугались, увидев ее голое тело на кухонном столе. Зазвучали их голоса, приглушенные стеклом: «Впусти нас, Матильда. Впусти нас!»

Вид ее голого тела не отпускал их, но в конце концов они разошлись.

Позже, лежа голой уже в постели, Матильда бездумно нажимала «копировать» и «вставить», рассылая всем один и тот же е-мейл: «Спасибо», «Спасибо», «Спасибо». Потом она обнаружила у себя в руке чашку горячего чая и поблагодарила Обнаженную Матильду за предусмотрительность. А потом поняла, что перебралась в залитый лунным светом бассейн и начала беспокоиться о душевном здоровье Обнаженной Матильды.

Эта Матильда отказывалась открывать дверь, несмотря на звонок. Просыпалась на другом конце кровати, пытаясь разыскать тепло, которое навсегда ее покинуло, оставляла мусор на крыльце, не следила за цветами, наблюдала, как ее песик мочится прямо посреди кухни. Матильда кормила бедное животное яичницей и остатками чили, который сделал Лотто, и наблюдала, как Бог вылизывает раздраженный острыми приправами зад, пока тот не покраснеет.

Обнаженная Матильда запирала двери и игнорировала стук и крики любимых друзей: «Матильда, сколько можно! Впусти нас! Мы никуда не уйдем и разобьем лагерь у тебя в саду!»

Последние слова принадлежали тетушке ее мужа, Салли, и она в самом деле поставила во дворе палатку, пока Обнаженная Матильда наконец не открыла. Тетушка Салли потеряла две самые большие привязанности в своей жизни, и обе покинули ее за несколько коротких месяцев, но, в отличие от Матильды, она упивалась своим горем: носила шелковые тайские наряды, мерцающие, точно драгоценные камни, и красила волосы в иссиня-черный цвет.

Каждый раз, когда на ее постели появлялся поднос, Обнаженная Матильда с головой накрывалась одеялом и дрожала под ним, пока не удавалось снова уснуть.

Поднос, сон, ванная, поднос, сон, плохие мысли, ужасные воспоминания, скулящая Бог, поднос, сон.

Это повторялось без конца.

Я ОСТАНУСЬ НАВЕКИ ЗДЕСЬ, вдова в твоем остывшем зале. Так бранилась Андромаха, идеальнейшая жена всех времен, в тот момент, когда обнимала белыми руками голову мертвого Гектора.

Ты оставил мне только горечь и тоску. Ты не умер в постели, протягивая ко мне руки. Ты не дал мне сказать тебе последнее ласковое слово, которое я могла бы вспомнить в горе.

Andromaque, jepense à vous![31]

ИТАК, ЭТО ПОВТОРЯЛОСЬ БЕЗ КОНЦА, пока в течение первой недели вдовства Матильда, лежа в постели под покровом одеял, защищавших ее нагое тело все это время, не почувствовала, как разгорелось возбуждение. Ей был нужен секс. Много секса. Перед ее внутренним взором неустанно шел парад голодных, жадных мужчин в черно-белых костюмах, как в черно-белом кино.

И шел этот парад под громкую органную музыку. Органную. Ха-ха.

Всего несколько раз в жизни она испытывала такое возбуждение. В свой первый год половой жизни, задолго до Лотто. Он всегда считал, что она была девственницей, но, когда у них случился первый раз, у нее просто начались месячные, вот и все. И все же она поддерживала в нем эту веру. Она не была девственницей, но до него у нее был только один мужчина. Это был секрет, о котором Лотто никогда бы не узнал. Он бы никогда этого не понял, его огромное эго не вынесло бы мысли о том, что кто-то его опередил.

Ей было очень неловко вспоминать семнадцатилетнюю себя в старшей школе, когда после ошеломления первой недели ей казалось, что весь мир говорит с ней о сексе: то, как солнечный свет, пульсируя, пробивается сквозь листву деревьев, то, как одежда при движении гладит ее кожу. Когда она говорила с кем-то, то не вникала в слова, которые произносил собеседник, а наблюдала, как двигаются его язык и губы. У нее было такое чувство, будто тот, первый мужчина, вызвал в ее теле землетрясение, и теперь оно бродило по ее коже. Последние недели старшей школы Матильда ходила, сгорая от желания съесть всех этих аппетитных парней вокруг себя. Если бы только было можно, она бы проглотила их целиком, но вместо этого она лишь широко улыбалась им, а они убегали прочь. Матильда смеялась, но к этому смеху примешивалось чувство досады.

Правда, теперь это не имело значения. С того момента как она вышла замуж, в ее жизни был только Лотто. Она была верной женой. И практически не сомневалась в том, что и он был верным мужем.

И вот, лежа в маленьком домике сурового и печального вдовства, укутанного вишневым садом, Матильда вдруг снова вспомнила об этом чувстве. Выбралась из засаленной кровати. Приняла душ. Оделась в темной ванной и прокралась мимо комнаты, где спала, с присвистом похрапывая, тетушка Салли. Дверь в соседнюю комнату была открыта. Сестра ее мужа, Рейчел, взглянула на нее, не поднимая головы с подушки. В темноте ее лицо напоминало мордочку хорька: острую, встревоженную, подрагивающую.

Матильда села в «мерседес».

Ее волосы были скручены в мокрый узел, на ней совсем не было косметики, но это неважно. Через три квартала на север можно было найти спорт-бар. А в спорт-баре – грустного мужчину в кепке «Ред Сокс». А милей дальше – небольшую рощу, где дорога разделялась надвое и где Матильда, стоя на правой ноге, а левой обхватывая дергающиеся бедра грустного фаната «Ред Сокс», кричала: «Сильнее!»

Сосредоточенное лицо мужчины подергивалось от испуга, и он отважно старался ей угодить, пока она снова не начинала кричать: «Да сильнее же! Быстрее ты, ублюдок!»

В конце концов он окончательно испугался, сымитировал оргазм, вышел из нее и пробормотал, что надо бы вызвать такси, и она услышала, как листва хрустит под его ногами, пока он торопливо уходит прочь.

Когда Матильда вернулась домой и ступила на лестницу, увидела, что на нее из темноты смотрит лицо Рейчел. Отвратительно пустая кровать, застеленная их с Лотто бельем, теперь вызывала у нее чувство неловкости. В ее отсутствие простыни переменили. И когда Матильда снова забралась под одеяло, простыни были холодными, пахли лавандой и обвинительно скребли кожу.

ОНА ВСПОМНИЛА МОМЕНТ, когда сидела рядом с Лотто в темноте зрительного зала на премьере одной из самых ранних и самых диких его пьес. Тогда ее так невероятно захватило то, что он сделал, и то, как его великолепная фантазия воплощается на сцене прямо у нее на глазах, что Матильда не удержалась и лизнула его лицо – от уха до губ. Просто не смогла сдержаться.

В другой раз она держала на руках новорожденную дочь Рейчел и Элизабетт, и ей так невыносимо захотелось вернуть себе эту детскую невинность, что он взяла крепко сжатый детский кулачок в рот и держала его там, пока малышка не закричала.

Но вдовье вожделение отличается от всего этого.

ВДОВА. Это слово сжирает само себя. Так сказала Сильвия Плат. Женщина, которая покончила с собой.

4

ЗА УЖИНОМ КТО-ТО ГРОМКО ХРУСТНУЛ ЯБЛОКОМ, и Матильда не выдержала. Ее охватил страх, и она сбежала в уборную, где долгое время сидела, как прикованная, на бумажном кружке унитаза. Заканчивались последние дни в колледже. Весь этот месяц она обмирала от ужаса, думая об огромной пропасти будущего, лежащего перед ней. Она, та, которая с самого рождения перемещалась из одной клетки в другую, теперь могла лететь на свободу и просто цепенела при виде всего этого воздушного пространства.

Дверь открылась, и вошли две девушки. Они говорили о богатстве Ланселота Саттервайта.

– Его еще называет Минеральным Князьком, знаешь? – говорила одна из них. – Его мамаша – миллионерша.

– Лотто? Серьезно? – спросила другая. – Вот черт! Я кувыркалась с ним на первом курсе. Если бы знала…

Девушки рассмеялись, а затем продолжила:

– Да, точно. Он настоящая шлюха. Кажется, я единственная девчонка в Хадсон Колледж, которая еще не видела его член. Говорят, он никогда не спит с одной и той же девушкой дважды.

– Не считая Бриджит. И я совершенно этого не понимаю. Она такая… безнадежная! Я слышала, как она болтает, что они пара и… нет, ну серьезно? Я имею в виду, она же выглядит как детский библиотекарь! Или как будто вечно попадает под дождь, я не знаю…

– Да, они такая же пара, как акула и рыба-прилипала.

Девушки со смехом вышли.

И тогда Матильда задумалась. Ее щеки залил румянец, она вышла и вымыла руки. Окинула свое отражение критическим взглядом. Она улыбнулась ему и сказала: «Аллилуйя» – и прелестные губы на белом скуластом лице в зеркале сделали то же самое.

Она очень тщательно оделась и подготовилась. Свою жертву она увидела в тот же вечер, на сцене, и была впечатлена: он отлично справился с ролью маниакального Гамлета и просто упивался собственной энергетикой. И неважно, что для этой роли он был слишком высок. Ямочки на его щеках не были видны издалека, но он излучал такой яркий золотистый свет, что в нем купались даже зрители. Он превратил унылые монологи в сексуальные и преподнес их в новом виде.

– Вот и конец отчаянно желанный, – говорил он с крокодильей улыбкой, и Матильда представляла себе, как нагреваются кресла в аудитории от этих слов.

Это явно было многообещающее дело.

В тусклом свете прохода между рядами она прочитала его полное имя в программке: «Ланселот “Лотто” Саттервайт» – и нахмурилась.

Ланселот. Что же, из этого может что-то получиться.

Вечеринка актеров проходила в общежитии бруталов, где она до этого ни разу не была. За четыре года она так и не позволила себе сходить на вечеринку или завести друзей.

Она не могла так рисковать.

Матильда пришла слишком рано, спряталась от дождя под папертью и закурила. Она ждала Бриджит. Когда эта девчонка появилась в сопровождении троих угрюмых друзей под зонтиками и они рысью побежали к дому, Матильда последовала за ними.

Отделить Бриджит от друзей оказалось несложно. Стоило только задать всего один вопрос про ингибиторы обратного захвата серотонина для их будущего экзамена по нейробиологии, который должен был состояться через несколько дней, как остальные девушки тут же растворились в воздухе, а Бриджит осталась и мило все объяснила. И все, что нужно было делать, – вовремя пополнять стакан Бриджит водкой и «Кул-Эйд».

Бриджит очень льстило то, что с ней разговаривает сама Матильда.

– Я хочу сказать… Бог ты мой! Ты же никогда, никогда не ходишь на сборища, – говорила она. – О тебе все слышали, но с тобой никто никогда не беседовал. Ты в Вассаре как белый кит. – Тут она покраснела и добавила: – Но…самый худой и красивый белый кит, и… ох, ты же поняла, что я имею в виду! – Она нервно отпила из стакана.

Матильда подливала, Бриджит пила. Матильда подливала, она пила. Подливала – пила. В итоге Бриджит стошнило на главную лестницу, и все, кто проходил в этот момент мимо, говорили: «Гадость!», или «О боже, Бриджит!», или «Уберите отсюда эту мерзость!»

Позвали ее друзей. Матильда, опираясь на перила на верху лестницы, наблюдала за тем, как они уводят бедняжку домой. Бриджит как раз спустилась, когда появился Лотто и прошел мимо. Похлопал девушку по плечу, сказал: «Вот это да» – и перескочил через несколько ступенек.

Матильда проследила и за этим.

Первая проблема нейтрализована. Как просто.

Она вышла на улицу и выкурила еще две сигареты, прислушиваясь к звукам вечеринки. Выждала десять песен, а когда заиграла Salt-N-Pepa, вернулась и поднялась на лестницу. Окинула взглядом комнату.

Саттервайт обнаружился у окна, пьяный и что-то мычащий. Матильда удивилась, каким он оказался мускулистым. В качестве набедренной повязки на нем красовалась гелевая маска для глаз, а к голове был привязан пустой кувшин из-под воды.

Никакого чувства достоинства, но господи, он все равно был великолепен. Лицо у него было необычное. Сохранившее остатки былой красоты, издалека оно казалось все таким же прекрасным. До этого Матильда видела его только в одежде, но теперь у нее появилась возможность оценить, какое у него роскошное тело. Она учла многое, но не то, что ее ноги внезапно начнут дрожать и таять от внезапного и невыносимого желания отдаться ему.

Ей захотелось, чтобы он поднял голову и увидел ее.

И он поднял голову. И увидел ее. Изменился в лице. Прекратил танцевать. Матильда почувствовала, как волоски на шее встали дыбом. Он попытался пробиться сквозь толпу, сбил с ног какую-то девочку, но все равно не остановился и продолжил прорываться к Матильде. Он был выше ее. В ней было шесть футов росту, шесть и три дюйма, если она была на каблуках. Мужчины выше встречались редко. Ей понравилось это чувство – чувство, будто она маленькая и хрупкая.

Он взял ее за руку, а потом вдруг опустился на одно колено и выкрикнул:

– Выходи за меня!

Она не знала, что делать, поэтому просто рассмеялась и, глядя на него сверху вниз, сказала:

– Нет.

Позже на многочисленных вечеринках и обедах эта история повторялась снова и снова, и Матильда слушала ее с улыбкой, глядя, как Лотто задиристо вскидывает голову и с легкой усмешкой говорит, что она сказала ему «Конечно!». Она никогда его не исправляла, ни единого раза. Почему бы не позволить ему тешиться этой иллюзией? Это делало его счастливым. А ей нравилось делать его счастливым. Конечно! Это было неправдой, во всяком случае не в течение тех двух недель, после которых она все же вышла за него, но никакого вреда от этой лжи не было.

Лотто облек их встречу в такую форму, что она стала выглядеть, как coup de foudre[32], но ведь он был прирожденным рассказчиком. Лотто часто лепил правду самых разных форм из окружающей его реальности. И вот это действительно был coup de foudre.

Их брак был построен на сексе. Он с самого начала был фундаментом в их отношениях, и позже это не изменилось, просто появились и другие связывающие их вещи. Но секс всегда был самой главной из них.

Вначале она держала дистанцию, потому что ей нужно было разобраться с одним делом. Это ожидание разогрело их обоих, и спустя долгое время сексуальная тема все еще властвовала над другими. Но даже тогда Матильда знала, что не было никакого «Конечно!». Не было вообще ничего. Богам нравится играть с нами.

ОДНАКО, ЕСЛИ ГОВОРИТЬ НАЧИСТОТУ, кое-какая правда в этом все же была. В их отношениях, конечно же, было счастье. И оно поглотило ее целиком. Был тот тусклый день и каменистый пляж. Она была счастлива, даже несмотря на мелкие раздражения, которые вызывал ветер, несущий песок с пляжа в Мейне, несмотря на холод, который пронизывал ее до костей, и тот острый камень, о который она порезала большой палец ноги, точно спелую виноградину, и вынуждена была хромать обратно к домику, который они арендовали для свадьбы. Им было всего по двадцать два. Мир просто сочился возможностями. В те дни им казалось, что Вселенная, как и они сами, никогда не будет прекраснее, чем теперь. Матильда грела ладони о спину мужа и чувствовала, как под его кожей двигаются мышцы.

Ракушка впивалась в ее позвоночник. Она чувствовала, как поглощает его. Первая брачная ночь, теперь они официально были мужем и женой. Тогда ей почему-то пришла на ум странная ассоциация: удав, проглатывающий олененка.

Позже она стала все чаще замечать достоинства сложившейся ситуации. Похоже, она и вправду нашла единственного по-настоящему невинного человека во всем мире.

Даже если она и мечтала о нем когда-то, все равно не могла представить ничего подобного. Невинный, очаровательный, забавный и добродушный. Богатый. Ланселот Саттервайт. Лотто.

Они поженились этим утром. И она была благодарна песку за то, что он наполнил их первое соитие разными пикантностями вроде царапин. Матильда не верила в чистое удовольствие.

Однако все закончилось слишком быстро. Лотто рассмеялся ей на ухо, а она – в его шею. Все было неважно. Их жизни по отдельности теперь не имели прежнего значения. И она больше не была одинока. На нее вдруг обрушилось чувство огромной благодарности. Лотто помог ей встать, и пока они собирали свои вещи, океан шумел, словно аплодировал им волнами. Всю последующую неделю Матильда просто звенела от радости. Одной такой недели было вполне достаточно, она итак получила больше, чем заслуживала. Но она была жадной.

Ослепительное майское солнце сопровождало их, когда они возвращались из украденного у всего мира медового месяца. Лотто был за рулем. В эмоциональном плане он всегда был неустойчив, как ребенок, и когда услышал по радио любовную балладу – разревелся. И Матильда сделала единственную казавшуюся правильной в тот момент вещь – легла ему на колени и достала Маленького Лотто, чтобы заставить Большого успокоиться.

Фургоны, проезжающие мимо, одобрительно сигналили им в ответ.

Когда они вернулись в Поукипзи и приехали в ее квартирку, Матильда сказала:

– Я хочу все знать о тебе. Хочу немедленно познакомиться с твоей мамой, и тетей, и сестрой. Давай полетим во Флориду после выпускного. Хочу пропитаться твоей жизнью!

Она даже рассмеялась от собственной честности. Как же это будет чудесно снова иметь мать, семью! Она так долго была одна. Матильда даже позволила себе размечтаться о свекрови, с которой они будут вместе ездить в салон красоты, с которой будут отпускать шуточки, понятные только им, и которая будет присылать ей маленькие подарочки с записками «Я увидела это и подумала о тебе!».

Но что-то пошло не так.

Выдержав паузу, Лотто прикусил костяшки ее пальцев и сказал:

– Эм, любимая, у нас еще вся жизнь впереди.

Холодок пробежал по ее коже. Что это значит? Почему он сомневается?

Может, он уже стыдится ее?

Перед ее внутренним взором вырос диптих Кранаха с Адамом и Евой. У них были длинные бедра, крошечные головы и огромные ступни, покрасневшие на костяшках.

Что ж, и в раю есть место для змеи.

– Мне нужно подготовиться к экзамену по социологии, – извиняющимся тоном сказал Лотто. – Через шесть часов я с ним разберусь и принесу нам что-нибудь на ужин. Я люблю тебя даже больше, чем могу.

– И я тебя, – сказала она, захлопывая дверцу машину и стараясь придушить чувство растущей паники.

Матильда вошла в маленькую квартирку, заполненную ее прежней, незначительной и серой жизнью. Договор с владельцем был все еще в силе. Матильда приняла горячую ванну и забралась под утешительно теплое одеяло, собираясь вздремнуть.

Она уже глубоко и крепко спала, когда вдруг зазвонил телефон. Это было не к добру, хорошие вещи не врываются в жизнь так настойчиво и внезапно.

Она набралась смелости и сняла трубку.

– Алло?

– Ну что же, здравствуй, – сказал нежный и сладкий голосок. – Недавно я выяснила, что теперь я должна называть тебя дочкой, но я и понятия не имела, что на самом деле ты Каин.

Матильде понадобилась пара секунд, чтобы взять себя в руки, а затем она сказала:

– Миссис Саттервайт. Как я рада наконец говорить с вами.

Но голос не замолкал:

– Должна признаться, я сделала то, что на моем месте сделала бы любая заботливая и любящая мать. Я навела кое-какие справки, чтобы узнать, кто ты и откуда. И узнала нечто очень странное. Ты действительно красива, как мне и говорили. Я видела твои фотографии в каталоге нижнего белья, и хотя грудь у тебя маловата, мне интересно, кто подвигнул тебя показать ее всему миру? Надеюсь ты позволишь мне быть с тобой откровенной, я не одобряю распространение этого журнальчика, где ты выглядишь, как полудохлый рэт-терьер, да благословит тебя Господь. Даже забавно, что люди заплатили, чтобы ты выставила себя в таком виде. Но некоторые из твоих фотографий довольно милы. Ты очень красивая девочка. Хорошая партия для моего Ланселота, по крайней мере, с виду.

– Спасибо, – настороженно произнесла Матильда.

– Но ты не похожа на девушку, которая регулярно посещает церковь, милая. Скорее, на язычницу, которая влезает в приличную семью. И это дает мне все основания для недовольства. Кроме того, я выяснила кое-что о твоем дяде и его родословной. Тайна, покрытая мраком выше всякой меры. Человека можно узнать по-настоящему только тогда, когда узнаешь, из какой он происходит семьи. И, честно говоря, то, что я узнала, мне не понравилось.

Добавь это к моим опасениям перед личностью, которая соблазнила мягкосердечного и милого мальчика и выскочила за него замуж за такой короткий срок. Только очень опасный и расчетливый человек мог совершить такое. Сложи все это вместе и ты поймешь, что если мы с тобой и встретимся, то это будет очень неприятная встреча. По крайней мере, в этой жизни.

– Что ж, – сказала Матильда, – похоже, нас ждут классические взаимоотношения свекрови и невестки, Антуанетта.

Они обе рассмеялись.

– Лучше зови меня миссис Саттервайт, – сказала мать Лотто.

– Да, я могла бы, но, пожалуй, не стану, – отозвалась Матильда. – Как вам «мама»?

– А ты та еще штучка, верно? – сказала Антуанетта. – Я не удивлена. Мой Ланселот такой нежный и уязвимый, он должен был выбрать себе в жены грубоватую женщину. Правда, я боюсь, что эта роль тебе все же не достанется.

– Уже досталась, – сказала Матильда. – Послушайте, что вам от меня нужно?

– Вопрос в том, девочка моя, что тебе нужно. Я так понимаю, ты уже знаешь, что Ланселот богат, и очень. О, конечно знаешь! Поэтому за него и выскочила. Сомневаюсь, что за две недели ты смогла полюбить моего мальчика, каким бы хорошим любовником он ни был. Я хорошо знаю своего сына, а потому уверена, что он наверняка еще не сказал тебе, что ты не получишь ни пенни из моих денег, пока в моих легких есть воздух, а Лотто женат на тебе. Мы обсудили это вчера утром, после того как все уже было сделано и он позвонил мне, чтобы позлорадствовать. Вы такие импульсивные. Ведете себя, как дети, хотя вы дети и есть. А теперь еще и нищие. Мне даже интересно, что ты сейчас чувствуешь. Прости, что разрушила все твои планы.

Несмотря ни на что, Матильда нашла в себе силы успокоиться и перевести дыхание.

Антуанетта продолжила:

– И, конечно, мы обе понимаем, что для всех будет лучше, если вы аннулируете это недоразумение. Я дам тебе сто тысяч долларов, и покончим с этим.

– Ха! – фыркнула Матильда.

– Дорогуша, можешь назвать свою цену, я не против. Это не тот случай, когда можно экономить. Всего одно слово, и мы договорились. Просто скажи, что тебе нужно, чтобы начать новую жизнь после выпуска, и ты получишь все необходимое уже к вечеру. Нужно будет только подписать кое-какие бумаги и побыстрее исчезнуть. Оставь в покое мое бедное дитя, пусть свободно мечет свои зерна, а потом он обязательно найдет какую– нибудь милую, добрую девушку и вернется ко мне, во Флориду.

– Как интересно, – сказала Матильда. – Не находите, что вы собственнически относитесь к сыну, которого ни разу не удосужились навестить за целый год?

– Ну, милочка, когда ты почти год носишь дитя в своем чреве, а затем видишь в его личике свое лицо и лицо своего супруга, то конечно же ты относишься к нему собственнически. Он – моя плоть и кровь, я сотворила его, и когда-нибудь ты это поймешь.

– Я не согласна, – сказала Матильда.

– Пять сотен. Нет? Тогда, может быть, миллион? – предложила Антуанетта. – Все, что тебе нужно сделать, – это тихо уйти в закат. Взять деньги и уйти. Ты можешь делать все, что захочешь, с этим миллионом. Будешь путешествовать, посмотришь мир, познакомишься с иностранной культурой. Сможешь даже открыть свое дело. Запустить свои когти в какого-нибудь старого богача. Мир – твоя личная устрица, Матильда Йодер. Считай, что мое вложение – первая песчинка, из которой впоследствии вырастет жемчужина.

– Теперь я точно уверена: у вас метафорический дар, – сказала Матильда. – Я это оценила. В каком-то смысле.

– Я так понимаю, мы договорились. Прекрасное решение. Ты умная девочка. Я позвоню своему адвокату, и через пару часов ты получишь все необходимые бумаги.

– Ух ты, – сказала Матильда. – Вы знаете, это будет так… так прекрасно…

– Именно так, дорогая. И это очень мило с твоей стороны пойти на эту сделку. Для тебя это огромная выгода!

– Нет, – сказала Матильда. – Я не о том. Это так… прекрасно осознавать, что у меня будет куча возможностей как можно дольше удерживать вашего сына как можно дальше от вас! Пусть это будет нашей маленькой игрой. Вы еще увидите. Все праздники, все дни рождения, все те дни, когда вы будете болеть или когда вам будет что-то нужно от него, ваш сын будет со мной. Со мной, а не с вами. Он выберет меня, а не тебя, ма, – раз Лотто зовет тебя Ма, то и я буду. Пока ты не извинишься и не научишься быть со мной милой, даже если тебе этого не хочется, до тех пор ты его не увидишь. – С этими словами она мягко положила трубку на рычаг, а затем и вовсе сбросила на столик.

Пришлось принимать ванну еще раз – ее футболка насквозь промокла от пота. Через несколько дней Матильда получит первое из многочисленных писем Антуанетты, исколотых восклицательными знаками. В качестве ответа Матильда всегда слала ей фотографии, на которых они с Лотто вместе и лучатся улыбками: снимок, где они у бассейна в Сан– Франциско или где Лотто переносит Матильду через порог в очередном доме.

Когда Лотто вечером вернулся, она ничего ему не сказала. Они посмотрели сериал, потом вместе приняли душ, а затем, лежа голышом, съели целую кучу кальцоне.

5

ПОСЛЕ ТОГО КАК ЛОТТО УМЕР, время проглотило само себя.

Салли видела, что бесполезно добиться чего-то от Матильды, – ее оцепенение было непроницаемо. Она покрылась такой толстой коркой гнева, что пробиться внутрь было невозможно. И тогда Салли вернулась в Японию. Она обещала появиться через год, когда Матильда уже не будет такой фурией.

– Я теперь всегда буду фурией, – сказала Матильда.

Салли слабо улыбнулась и погладила ее лицо своей высушенной коричневой ручкой. Только сестра Лотто возвращалась снова и снова.

Милая Рейчел, золотое сердце.

Когда она приезжала, всегда говорила что-нибудь вроде: «Это тебе, яблочный пирог» или «Свежий хлеб!», «Хризантемы», «Подержи мою дочурку, она – целебный бальзам от любого горя».

Все остальные давали ей только время и пространство.

– Господи, кто бы мог подумать, что Матильда окажется такой сучкой, – говорили уязвленные друзья, возвращаясь домой после встречи с ней. – Разве это можно было предположить, когда Лотто был жив? Вы можете поверить в то, что она сказала?

– Она просто одержима каким-то демоном, – говорили одни.

– И имя ему – горе, – утверждали другие со знающим, уверенным видом.

Было принято негласное соглашение: они вернутся в этот дом, только когда Матильда станет прежней, элегантной и улыбчивой. Однако все равно слали ей подарки.

Сэмюель прислал бромелию, Чолли – целые башни бельгийского шоколада, Даника – своего личного массажиста, которого Матильда молча отправила обратно, Эрни – ящик вина. Ариель прислал длинное черное кашемировое платье, в котором Матильда лежала, свернувшись калачиком, несколько дней. Странно, что именно подарок от старого босса оказался единственной почти идеальной вещью среди прочих.

ПОЗЖЕ, ГЛУБОКОЙ НОЧЬЮ, Матильда мчалась за рулем новенького «мерседеса» с дверцами «крыло чайки», который Лотто купил незадолго до своей кончины. Мать Лотто умерла за полгода до своего сына, и на них обрушилось такое огромное наследство, что им показалось глупо ездить на пятнадцатилетней «Хонде Civic» с подпорченными подушками безопасности. Лотто вспоминал о деньгах только тогда, когда дело касалось его персонального комфорта, в других случаях он поручал вопросы окружающим.

Матильда вдавила педаль в пол, и машина рванула с места, как черт. Стрелка подползла к восьмидесяти, потом – к девяноста пяти, а затем – к ста десяти.

Она выключила фары, и темнота сомкнулась, словно она вдруг провалилась в сон. Ночь была безлунная. Машина неслась вслепую, точно рыба вдоль шершавых стен подводной пещеры. Целую жизнь спустя она наконец провалилась в благодатный, спокойный мрак.

Ее машина врезалась в водопроводную трубу, прочесала набережную, пробила забор и, совершив кувырок, приземлилась на землю, распугав стадо спящих коров породы джерси.

Изо рта у Матильды хлынула кровь. Кажется, она насквозь прокусила язык. Неважно. Не считая того что в последнее время ни с кем не общалась – она была совершенно в порядке.

Она выбралась из машины, глотая потоки металлического жара. Коровы отошли подальше, наблюдая за ней из укрытия шумящих на ветру лип. Одна из них лежала на земле позади машины. Когда Матильда обошла ее, то увидела лужу крови на том месте, где должна быть ее голова.

Долгое время она смотрела, как кровь течет в траву. Уже ничего нельзя было сделать.

Уже ничего нельзя было сделать, и Матильде сорок шесть.

Она была еще слишком молода, чтобы навсегда отречься от любви. Она все еще в цвету. Выглядит хорошо и желанно. А теперь она еще и свободна. Навсегда.

Наша история касается всех женщин, а не только Матильды. А история женщины – это всегда история любви, того, как люди тонут друг в друге. Легкое отклонение, расстройство: вы всю жизнь стремитесь к Творцу, но все равно не можете его достичь, и в итоге остаетесь один на один с этими попытками. А потом выбираете крысиный яд или грохочущие колеса русского поезда.

Даже самая нежная и спокойная история любви – всего лишь улучшенная версия вышесказанного. И для бедняков, и для богачей краеугольным камнем любви было и остается смутное обещание любви до самой старости, которая придет ко всем хорошим девочкам на Земле. Устрашающе-старые тела любовников в одной ванной, морщинистые руки мужа, натирающего мылом увядшие бутоны жены, его эрекция, выплывающая из мыльной пены, точно розовый перископ, говорящий: «Я тебя вижу!» Прихрамывающие прогулки под платанами, истории, обмен мимолетными взглядами.

– Муравейник, – говорит он.

– Мартини! – отвечает она, и разгорается огонек старой шутки, смысл которой известен только им двоим. Их смех отбрасывает прекрасное эхо. После они неспешно отправятся на ранний ужин и задремлют, рука об руку, при просмотре какого-нибудь фильма.

Их тела похожи на узловатые палочки, обернутые пергаментом. Если один из них окажется на смертном ложе, второй умрет на следующий день, потому что его сердце не выдержит и покинет мир следом за любимым. Какая связь, какая любовь, какой финал!

Простим ее за то, что она думала, что все будет именно так. Ей внушили все это силы, куда более могущественные, чем она сама:

…побеждает все!

Все, что вам нужно, – это…

… – это многогранная вещь!

Сдавайтесь…

Как только девочки вырастают и начинают заворачиваться в тюль, воображая фату, им запихивают все это дерьмо в глотку, как кукурузу в гуся, и заставляют глотать. Как учат старые истории, женщине всегда нужен другой человек рядом, способный заполнить недостающее пространство и разжечь ее так, чтобы она засияла в полную силу.

[А вот и опровержение: после сумрачных и пыльных лет, когда ей будет восемьдесят и она будет в одиночестве сидеть за чашкой чая, в Лондоне, в комнате для завтрака, и изучать свою руку, словно старинную карту, в ее окно влетит голубой волнистый попугайчик, неожиданный гость в этом субтропическом месте.]

И в этот момент она вдруг совершенно ясно и четко увидит в этой маленькой, нежно-голубой фигурке утерянное ядро собственной жизни – любовь.

В ее жизни была любовь – огромная и устрашающая, в ней был огонь, была магия. Был Лотто, ее дорогой супруг, Господи! Да, да, он был ядром ее жизни, и куда более весомым, чем обычная любовь.

Но пока она, отделавшись одним лишь прикушенным языком, стояла перед облитой тусклым лунным светом и горячей коровьей кровью грудой металла и стекла, в ее голове ширилась во все стороны одна-единственная мысль: «Что теперь?»

6

ОДНАЖДЫ маленькая девочка по имени Аурелия, которой Матильда была когда-то, обнаружила у себя в руке голубой портфель. Ее волосы были тщательно расчесаны и заколоты. Ей было пять или шесть.

– Ты уезжаешь к своей бабушке в Париж, – сообщила ей высокая Бреттон.

Когда речь заходила о той бабушке, что жила в Париже, всегда возникало чувство неловкости и отторжения. Мама никогда не говорила о ней, они даже по телефону практически не разговаривали. Аурелия же никогда ее не видела и никогда не получала от нее никаких милых посылочек на день ангела.

Они стояли в коридоре в поезде. Бабушка хмурилась так сильно, что у нее появился второй подбородок.

– Мать твоей мамы – единственный родственник, который согласился тебя принять.

– Мне все равно, – сказала Аурелия.

– Конечно же нет, – сказала бабушка и передала ей пакет с сэндвичами, сваренными вкрутую яйцами, бутылкой теплого молока, двумя chaussons aux pommes[33], а затем приколола записку к ее пальто. – И не смей вставать со своего места! – приказала она напоследок и колко поцеловала девочку в щеку, потом промокнула покрасневшие влажные глаза накрахмаленным платком и ушла.

Поезд дал гудок. Мир, каким его знала маленькая Аурелия, двинулся прочь у нее из-под ног. Затем – деревня, черно-белые коровы, куры, огромная готическая церковь, булочная. Когда поезд наконец набрал скорость, она увидела в окне то, что искала. Вот и она, вспышка света. Белый хэтчбек, припаркованный под тисом. Рядом с ним ее мать: бледная, в темно-синем платье, ее волосы [да, все-таки светлые] спрятаны под шарф. Скрестив руки на груди, она смотрела, как отходит поезд.

Ее рот напоминал красную линию на белом. Ее волосы и платье трепетали на ветру, который поднял поезд. По выражению ее лица трудно было понять, о чем она думает и что с ней происходит.

А затем она исчезла.

Мужчина, сидящий напротив, внимательно смотрел на Аурелию. У него была бледная, блестящая кожа и большие мешки под глазами. Аурелия сжала свой чемоданчик и загородилась от незнакомца, но всякий раз, когда она выглядывала, он все так же смотрел прямо на нее. Ее вдруг охватило понимание того, что случилось нечто ужасное – и это нечто имело вполне определенный характер. Она постаралась сдерживаться, сжала ноги, но все было бесполезно, и она прижала к себе обе ладошки, стараясь удержать мочу внутри.

Тогда мужчина наклонился к ней:

– Малышка, – сказал он, – позволь отвести тебя в туалет.

– Нет, – отозвалась она.

Тогда он наклонился еще ближе и коснулся ее. Аурелия завопила, и огромная толстая женщина с собачкой на коленях, спавшая в углу, открыла глаза и прорычала:

– Тихо вы!

– Пойдем в туалет, – повторил он. Во рту у него было много зубов, и все они были мелкие.

– Нет, – отрезала Аурелия и тут все-таки не выдержала.

Моча, обжегшая ее ноги, была горячей и приятной. Тогда мужчина сказал: «Фу!» – и покинул купе.

Моча постепенно остыла.

Несколько часов поезд несся на восток. Толстая женщина в углу, которая по-прежнему спала, казалась желатиновой. Ее собачка жадно принюхивалась к воздуху, словно пыталась распробовать его на вкус.

Когда они приехали на место, Аурелия наконец увидела свою бабушку. Эта женщина была так же красива, как и мама. У нее были такие же яблочные щеки и тонкие брови, разве что глаза утопали в морщинах. Она потрясала. Ее вещи были элегантны и потрепаны одновременно, от нее пахло духами, а изящные пальцы в перчатках напоминали карандаши в замшевом футляре. Бабушка потянулась к ней, взяла ее пакет и заглянула внутрь.

– Ах! Прекрасная провинциальная еда, – сказала она. У нее во рту не хватало нижнего резца, отчего улыбка получилась мимолетной. – Сегодня вечером нас ждет хороший ужин.

Встав, Аурелия почувствовала на своих коленях что-то мокрое. Отрицание и нежелание видеть это промелькнули у бабушки на лице, точно всколыхнувшаяся занавеска.

– Пойдем, – легко сказала она, и Аурелия, подхватив свой чемоданчик, пошла.

Моча высохла на ходу и вызывала раздражение на бедрах. По пути домой они купили сосиски у молчаливого мясника, который выглядел так, словно закипает прямо на ходу. Бабушка забрала у девочки чемоданчик и передала ей бумажный пакет. К тому моменту как они добрались до тяжелой голубой двери дома, руки девочки были покрыты липким жиром.

Квартирка бабушки оказалась небольшой, если не сказать тесной. Выскобленные деревянные полы были гладкими, точно кожа. На стенах, очевидно, когда-то висели картины, но теперь их не было. Оставались лишь темные тени на бледных обоях с рисунком из подсолнухов. Внутри было ненамного теплее, чем снаружи, но, по крайней мере, не так ветрено. Бабушка заметила, что девочка дрожит, и сказала:

– Отопление стоит денег.

Она предложила ей попрыгать на месте пятьдесят раз, чтобы немного согреться.

– Прыжки бесплатны! – добавила она, и снизу тут же раздался стук – такой звук издает метла, когда ее черенком стучат по потолку.

Они поужинали, а затем Аурелии показали ее комнату: шкаф-кладовая со сложенным на полу одеялом вместо кровати и низко нависающим балдахином из старой одежды. Там тоже пахло бабушкой.

– Пока меня не будет, поспишь в моей кровати, – сказала бабушка.

Аурелия помолилась под ее надзором перед сном, а потом притворилась, что спит, пока бабушка тщательно мылась, полоскала зубы теплой содой, красилась и наносила парфюм. Спустя некоторое время она ушла.

Аурелия лежала и разглядывала плавный изгиб лампочки на потолке.

Проснулась она уже в шкафу.

Дверь была заперта. Из спальни доносились голоса – мужской голос и голос бабушки. А еще скрип кровати. На следующий день стало ясно, что она должна сидеть в своем шкафу все время. Ей принесли туда фонарик и старые мамины книжки о приключениях Тинтина. Со временем она научилась различать голоса трех приходящих мужчин: один – роскошный и густой, заплывший жиром, как pâté[34]. Другой – высокий и бесконечно хихикающий, словно накачанный гелием. И еще один – как будто состоящий из сплошных камней.

Бабушка оставляла на подоконнике объедки для голубей и крыс. Мужчины приходили и уходили. Аурелия мечтала о приключения на странных, мультяшных землях, не только игнорируя доносящиеся до нее звуки, но и частенько засыпая под них. Она пошла в школу и оказалась захвачена ее аккуратностью: ручками, клетчатой бумагой и каллиграфией. Ей нравилось время goûters[35], нравились бисквитные печенья с шоколадом и молоко в пакетах. Нравился шум, который устраивали другие дети, нравилось наблюдать за ними.

Все это приносило ей удовольствие.

Так прошли шесть или чуть больше лет…

Весной после ее одиннадцатого дня рождения Аурелия пришла домой и обнаружила бабушку на постели в полном dishabille[36].Ее кожа была жесткой и холодной. Язык вывалился. На шее были какие-то следы, кажется от поцелуев. [Нет.] Два ногтя на руке были сорваны, пальцы залиты кровью.

Аурелия медленно спустилась по лестнице. Консьержа на месте не было.

Она вышла на улицу, дошла до продуктовой лавки на углу и стояла там, дрожа с головы до ног, пока продавец взвешивал спаржу для дамы в странной шляпе. Он всегда был добр к Аурелии и зимой угощал ее апельсинами. Когда они остались одни, он склонился к ней через прилавок, улыбаясь, и Аурелия шепотом поведала ему, что увидела у себя дома. Его лицо оцепенело, и он сорвался с места.

Позже она уже летела на самолете через Атлантический океан. Внизу расстилались облака, вода то и дело морщилась и разглаживалась. Рядом с ней сидел незнакомец, руки у него были мягкие, как подушки, а его ласковая рука все скользила и скользила по волосам Аурелии, пока девочка спала.

Проснулась она уже в новой стране.

ПРЕПОДАВАТЕЛИ ФРАНЦУЗСКОГО в Вассаре были ею очарованы.

– У тебя совершенно нет акцента! – восклицали они.

– Возможно, это потому что в прошлой жизни я была маленькой французской девочкой? – легко отвечала она.

Но в этой жизни она была американкой и говорить должна была как американка. После жизни во Франции ее родной язык нисколько не пострадал. Но, так же как корни выталкивают мелкие камешки, пробиваясь наверх, французский иногда пробивался сквозь английский.

Она часто говорила Лотто:

– Моя forte[37] – заставлять жизнь нестись по рельсам, и никак иначе. – В ее устах это звучало по-женски сильно, но Лотто обычно с любопытством смотрел на нее и переспрашивал.

– Ты имела в виду for tay? – переспрашивал он, видоизменяя слово на американский манер так, что смысл терялся и получалась околесица.

– Ну конечно, – отвечала она в таких случаях.

Ну и конечно же все эти faux amis[38] билингвизма.

Она путала слова «действительно» и «сейчас», «злоупотребление» и «заблуждение».

– Я просто задыхаюсь, – сказала она однажды в вестибюле театра во время очередной премьеры, когда Лотто захлестнула толпа. – Не могу дышать в таком изобилии, – сказала она, подразумевая огромное скопление людей вокруг, что, впрочем, не было такой уж серьезной ошибкой.

И все же, несмотря на свое свободное владение языком, она часто ошибалась.

Всю свою взрослую жизнь Матильда считала, что завещания, сертификаты о рождении, паспорта и фотографии всех до единой маленьких девочек хранятся в месте под названием Позитный банк. Хотя гипотетически безопасность такого хранения была бы очень и очень сомнительна.

7

ЕЕ ЯЗЫК ВСЕ ЕЩЕ НЕ ЗАЖИЛ после аварии. Матильда теперь мало разговаривала. Язык болел, и поэтому она предпочитала помалкивать, потому что во время любого разговора невольно демонстрировала свой позор.

По ночам она выбиралась из дома и встречалась со случайными мужчинами. С доктором в медицинском халате, пропахшем йодом и гвоздичными сигаретами. С усатым мальчишкой-заправщиком из «Стюарта», который мог долбить ее часами, как одинокая буровая вышка на высушенных техасских землях. С мэром маленького городка, где она и Лотто когда-то были так счастливы. С владельцем боулинг-клуба. Со скромным divorcé[39], чье постельное белье, к ее огромному удивлению, пахло цветами. С ковбоем в сапогах за четыре сотни долларов, о чем он с гордостью ей поведал. С чернокожим городским саксофонистом, который играл на свадьбах.

Она умудрилась создать себе имя, не произнеся при этом ни слова.

Потом были: школьный завуч, владелец охотничьего лагеря, фитнесс-тренер с мышцами, похожими на ручные гранаты, малоизвестный поэт из города, с которым они с Лотто были знакомы и который навещал Матильду в те минуты, когда горе накатывало на нее неожиданно и сильно. Он вставлял в нее пальцы, и она чувствовала холодок от его обручального кольца.

Она не побрезговала даже толстым лысеющим водителем школьного автобуса. А ведь он всего лишь хотел ей поплакаться.

– Это отвратительно, – воскликнула она, стоя в лифчике в центре номера в небольшом мотеле. В тот день она плавала в бассейне и закутала волосы полотенцем. Несколько прядей свисали, точно дохлые змейки. – Прекрати рыдать!

– Я не могу! – сказал он. – Мне жаль.

– Тебе… жаль.

– Просто ты такая красивая, а я такой одинокий…

Она тяжело опустилась на край кровати. На одеяле была нарисована какая-то сцена из джунглей.

– Можно я положу голову тебе на колени? – спросил он.

– Если так нужно, – ответила она. Он прижался щекой к ее бедрам. Матильда напряглась, почувствовав тяжесть его головы. Волосы у него были мягкие и пахли тем самым мылом, у которого нет запаха. С такого ракурса его кожа казалась очень нежной и розовой, совсем как у поросенка.

– Моя жена умерла, – сообщил он, и его губы защекотали ее ногу. – Шесть месяцев назад. Рак груди.

– Мой муж умер четыре месяца назад от аневризма, – сказала Матильда и повисла пауза. – Я выиграла, – сказала она.

Он обдумывал это, теперь уже его ресницы щекотали ее ногу.

– Так ты знаешь? – сказал он.

– О да.

Из-за светофора, стоящего на улице напротив мотеля, их комната наполнялась миганием красного света.

– Как ты справляешься с этим? – спросила она.

– Мои дети зовут меня дамой с кастрюлями. А еще я начал мастерить бумажного змея. Это все так глупо, – сказал он.

– А у меня нет детей, – сказала она.

– Мне жаль.

– А мне нет. Это лучшее решение в моей жизни.

– Как же тогда ты справляешься?

– Вышибаю в постели мозги из всяких отвратительных типов.

– Эй!

Они рассмеялись.

– И как ты себя чувствуешь после?

– Ужасно.

– Тогда зачем ты это делаешь?

– Мой муж был моим вторым мужчиной, – медленно произнесла она. – Я хранила ему верность двадцать четыре года. Хочу узнать, что я потеряла.

– И что ты потеряла?

– Ничего. Мужчины ничего не смыслят в сексе. Исключением был только мой муж.

Про себя она все же подумала о парочке приятных сюрпризов, но в целом сказала правду.

Он поднял свое округлое, похожее на луну лицо. У нее на бедре осталось розовое пятно. Мужчина посмотрел на нее с надеждой:

– Мне часто говорят, что я превосходный любовник.

Матильда через голову натянула платье и застегнула свои сапоги.

– Боюсь, ты ошибся «дверью», приятель.

– Да ладно тебе! Много времени это не займет!

– Господь всемогущий, – сказала она и взялась за дверную ручку.

– Всего тебе хорошего, шлюха! – горько бросил он ей вслед.

– Ты просто жалкий и грустный мужичонка, – сказала она и вышла не оборачиваясь.

МАТИЛЬДА НИЧЕГО НЕ МОГЛА ПОДЕЛАТЬ.

Воспоминания ранили ее, а книги и того хуже. Как же она устала от этих примитивных подач, предсказуемых и избитых сюжетов, этих толстых романов. Ей нужно было что-нибудь новое, острое, что-то, похожее на брошенную в воздух гранату.

Она выпила очень много вина и уснула, а проснулась среди ночи, в холодной и пустой постели, без мужа. В тот момент она вдруг с горечью осознала, что он никогда по-настоящему ее не понимал.

Каким-то образом, несмотря на свое поведение и ум, она стала одной из тех жен, что со временем становятся невидимками. Полуночные эльфы брака. Домик в пригороде, квартира в городе, налоги, собачка – все было на ней, он и понятия не имел, чем она занимается целыми днями. Дети только усугубили бы все, но слава богу, их не было. Однако было огромное количество его пьес, которые Матильда украдкой таскала по ночам и тщательно редактировала.

[Не переписывала, нет, просто правила, полировала и приводила в порядок.]

Кроме того, она занималась деловой стороной его работы. Время от времени она представляла, сколько денег они могли упустить из-за его добродушия и лени, и приходила в ужас.

Однажды, во время предпросмотра «Домика в лесу», когда им казалось, что они уже на грани провала, Матильда приехала в офис в театре. Был поздний вечер, шел дождь, на столе дымился кофе. Она должна была разобраться с парнем, в обязанности которого входило следить за сценарием. Паренек оказался ужасно бесхребетным. В какой-то момент он плюхнулся на пуфик, пытаясь взять себя в руки. Когда Матильда закончила с ним, сказала:

– Вы свободны.

Мальчишка вскочил и сбежал.

Матильда не заметила Лотто, притаившегося в тени в дверях.

– Итак, – сказал он, – Теперь я понял, почему режиссеры время от времени направляют кого-нибудь из команды именно к тебе. А мне всегда казалось, что они бегают к тебе за утешением: волшебная смесь печенья, кофе с молоком и слез, которые можно пролить тебе на грудь.

– Некоторым людям просто нужна хорошая мотивация, – сказала она и встала, разминая шею.

– Если бы я не видел все это своими глазами, ни за что бы не поверил.

– Хочешь, чтобы я перестала это делать? – спросила она, хотя прекрасно знала, что этого не случится. Тогда они окажутся на улице. Но, по крайней мере, теперь она могла бы делать это менее заметно.

Лотто вошел в кабинет и запер за собой дверь.

– Честно говоря, меня это возбуждает, – сказал он, подошел ближе и добавил: – «Я видел ее в образе Валькирии, мечущей гром и молнии, скачущей на своем коне в самом центре сражения, с телом павшего героя на ее седле»[40].

Он подхватил ее на руки и придавил спиной к двери. Матильда обхватила его ногами за пояс. Лотто прижался крепче.

Откуда была эта цитата? Ей было наплевать. Его голос был переполнен восхищением.

Она закрыла глаза.

– Скачи же, мой жеребец, – сказала она.

Он тихонько заржал ей на ухо.

У Матильды оставалось еще кое-что, что она не отдала ему целиком и полностью. Работы, которые она написала, и это не были незаметные правки одной из его рукописей, которые, как, наверное, думал Лотто, сами собой преображаются по ночам.

Она писала собственные произведения, но никому не показывала. Написанные тайком, острые, сильные тексты – и в прозе, и в поэзии. Она публиковала их под псевдонимом. А дело было в том, что Матильда чуть не впала в отчаяние в тот момент, когда ей было почти сорок, а Лотто упал и переломал кости, после этого он начал отдаляться.

Было и кое-что другое, намного хуже. Когда Матильда начала писать, она сама забыла про него. Но потом Лотто зарылся в работу, и Матильда вернулась, а он так никогда и не узнал, как далеко она когда-то уходила.

ОНА ВИДЕЛА РЕЗИДЕНЦИЮ АРТИСТОВ, где оставила Лотто: там подавали ланч в плетеных корзинках, предоставляли творцу уютный каменный домик, добавьте к этому долгие, веселые посиделки по ночам при свечах. Земная версия рая. Там Матильда сжимала его лицо ладонями, когда они были вместе на той скрипучей кровати, а затем он вдруг перевернул ее и взял сзади, а когда задрожал, выдохнул и прижался лбом к ее спине, пытаясь восстановить дыхание, Матильда почувствовала холодок. Тогда она просто рассмеялась, пытаясь избавиться от дурного предчувствия, и уехала.

На несколько долгих недель она осталась в одиночестве в крошечном загородном доме в компании Бог. Сначала вела себя как типичный сангвиник. Ведь у ее мужа было такое ужасное лето, убеждала она себя. Падение с трапа, половина тела переломана. Он слишком много пил, слишком мало работал, ему было так плохо, что он выпал из активной жизни театральных мастерских, производства и дела на много месяцев. В то время как она была счастлива окружить его любовью и заботой, кексами и холодным чаем, теплыми ваннами и прочими мелочами. Она так радовалась, когда на день рождения смогла вытащить Лотто в оперу Поданк, стоящую среди коровьих лугов. Какое огромное удовольствие ей доставляло выражение его лица, когда он сидел там и впитывал происходящее, эти слезы, дрожащие у него в глазах. И словно след от самолета в небе – появление незнакомой женщины, которая подошла к нему поздороваться, румянец, выступивший под жаркими лучами его известности.

В тот момент ее бедный переломанный Лотто сиял и был счастлив. Как же много времени прошло с тех пор!

Так что в тот момент, когда Матильда оставила его в той Резиденции серым ноябрьским днем, она не чувствовала особой печали по поводу того, что на несколько недель придется прервать свою заботу. К тому же он наконец должен приступить к работе и заняться оперой вместе с молодым композитором, Лео Сеном.

Но уже в первую неделю без Лотто и ее жизнь, и их дом показались ей слишком пустыми. Она забывала поесть, иногда вместо ужина ела тунца прямо из банки и проводила огромное количество времени в постели, просматривая фильмы один за другим. Время пролетало незаметно. Дни становились холоднее и короче. Иногда она вообще не зажигала свет, просыпалась в восемь, когда бледное слабое солнце только-только поднималось в небо, и ложилась в половине пятого, когда оно уже истекало кровью на горизонте. Матильда чувствовала себя норвежским медведем.

Муж звонил ей раз в несколько дней. В зыбких кошмарных снах Лотто сообщал ей, что больше не нуждается в ней, что он уходит, что полюбил другую женщину. В своей ревнивой лихорадке она представляла себе какую-нибудь поэтессу, юную и нетронутую, с пышными бедрами, созданными для потомства, уважаемую в своих кругах художницу, творца, которым Матильда никогда не была. Он разведется с ней, а потом вместе со своей манерной любовницей будет жить в их квартире в городе, утопая в сексе, вечеринках и детях. Детях, детях и детях, бесконечных детях, и все они будут уменьшенной копией Лотто. Она так ярко представляла себе эту поэтессу, что ей начало казаться, будто она реальна. Матильда чувствовала себя такой одинокой, что это одиночество комом застыло у нее в горле. Она звонила и звонила, но Лотто не отвечал. А ответные звонки стали еще реже – последний раз он звонил ей на прошлой неделе. И даже не захотел развлечься по телефону, что было для него совершенно нетипично, как будто его кто-то кастрировал.

Он не приехал на День благодарения, хотя они планировали отметить его с друзьями и родными за городом. Матильда все отменила, съела всю сердцевину тыквенного пирога, который сделала за день до этого, а корочку выкинула в окно енотам. Когда они говорили по телефону, ее голос дрожал, потому что Лотто казался еще более отстраненным. Он сказал, что собирается остаться там до середины декабря. Тогда Матильда сухо закончила разговор и повесила трубку. Потом он звонил еще три раза, но она не отвечала. Решила, что на четвертый ответит, но, сколько не ждала у телефона, больше он не звонил.

Когда Лотто заговаривал о Лео, в его голосе пульсировало возбуждение.

А потом она уловила в нем страсть. Страсть, горечью осевшую на кончике ее языка.

Однажды Матильде приснился Лео Сен.

В интернете она раскопала его биографию и узнала, что он совсем молодой парень. И хотя Лото был совершенно очевидным натуралом – его жадные руки убеждали ее в этом ежедневно – желания ее мужа всегда распространялись не столько на тело человека, сколько на неуловимый свет, который он распространяет. К тому же ее муж всегда был жаден до красоты. Того, что юное тело Лео Сена украдет у нее мужа, она не боялась. Она боялась того, что сам Лео и его гениальность вытеснять ее из сердца Лотто. Это было хуже всего.

В ее сне они с Лео сидели за столом, перед ними стоял огромный розовый торт и, хотя Матильда была голодна, ел его только Лео, аккуратно откусывая кусок за куском, а все, что оставалось ей, – смотреть, как он ест и смущенно улыбается по мере его исчезновения.

ОЧЕНЬ ДОЛГО ОНА СИДЕЛА за кухонным столом, и с каждым мгновением ее гнев становился все сильнее, а затем превратился в кипучий мрак.

– Я ему еще покажу, – громко сказала она, обращаясь к Богу. Тот в ответ грустно взмахнул хвостиком. Он тоже скучал по Лотто.

Десять минут ей понадобилось, чтобы отдать все необходимые распоряжения, еще двадцать – на то, чтобы собраться самой и собрать собачку. После она выехала из вишневого сада, принципиально не глядя на маленький белый домик в зеркале заднего вида.

Бог вся тряслась, когда Матильда отдавала ее на передержку в питомник. Матильда тряслась всю дорогу до аэропорта, в самолете выпила две таблетки снотворного, перестала дрожать и проспала весь оставшийся путь в Таиланд. Проснулась с мутной головой и цветущей инфекцией мочевого пузыря, так как сдерживалась и не посещала уборную всю дорогу.

Когда она вышла из аэропорта и попала во влажный, переполненный раздражающими ее людьми и тропической вонью, пронизанный ветром Бангкок, у нее вдруг подкосились ноги.

Мимо пролетал город, озаренный розовым золотом, в свете уличных фонарей роились человеческие тела. По деревьям вились праздничные огни – дань уважения туристам.

Кожа Матильды жаждала снова ощутить влажный ветер, пропитанный запахами закисших болот, грязи и эвкалипта. Она была слишком возбуждена, чтобы спать, а в отеле было слишком чисто, поэтому Матильда снова вышла на улицу. Согнувшаяся пополам женщина подметала дорожки веником, по стене карабкалась крыса. Матильда хотела почувствовать горечь джин– тоника на языке и последовала за музыкой, доносящейся из ночного клуба, где в такую рань было еще довольно пусто. Внутри помещение было сплошь заполнено ярусами и балконами, а посередине виднелась сцена, приготовленная специально для ночного выступления. Матильда пожала руку бармену и заказала выпить. Тепло чужой ладони, холод стакана – и Матильде захотелось потрогать пушистые ресницы барменши.

Кто-то сел позади нее – американец с головой, похожей на пушистый персик, футболка тесно облепила его. Рядом с ним сидела полная тайская женщина. Голос мужчины клекотал нежностью – похоже, рыбка уже заглотнула крючок. Матильда хотела схватить его за все эти слова, намотать их на кулак и затолкать ему обратно в глотку. Но вместо этого она просто ушла, вернулась в отель и проспала там до рассвета. А утром она помчалась на лодке к островам Пхи-Пхи, и ее губы были солеными от морского ветра. Там она сняла небольшое бунгало. Заплатила за целый месяц вперед, представляя, как Лотто вернется в пустой дом, без собачки, будет рыскать по комнатам в поисках Матильды, а когда никого не найдет, его сердце застынет от ужаса. Вдруг ее кто-то похитил? Вдруг она сбежала с бродячим цирком? Она была такой гибкой, когда было нужно, что с легкостью могла бы стать акробаткой!

Ее номер в отеле был белым, обрамленным резным деревом. В красной чаше на столе лежали блестящие, незнакомые фрукты, а на кровати – фигурка слона, сложенная из полотенец.

Она распахнула французскую стеклянную дверь, впуская в комнату звуки моря и крики детей, доносящиеся с пляжа, а потом сорвала с кровати покрывало, потому что не хотела, чтобы к ее коже прикасались микробы чужих людей. Легла и закрыла глаза, чувствуя, как внутри разрастается прежняя разруха.

Когда Матильда проснулась, было время обеда. Вместе с пробуждением вернулась и клыкастая разруха, успевшая к тому моменту прогрызть в ней огромную дыру. Она плакала перед зеркалом, когда надевала платье и красила губы, плакала слишком сильно, чтобы красить глаза.

Матильда сидела за столиком и плакала среди цветов и сверкающей посуды. Ее мило обслуживали и относились к ней мило, выбрав для нее стол, обращенный к морю, за которым она могла бы побыть в покое и одиночестве.

Она лишь слегка поковыряла принесенное блюдо, но зато выпила целый бокал вина, а затем босиком по песку направилась к своему бунгало.

Матильда провела на солнце всего один день, и ее белое бикини болталось на ней, потому что она очень сильно похудела. Официанты заметили, что из-под стекол ее солнцезащитных очков струятся слезы, и безо всякой просьбы приносили ей один за другим стаканы холодного сока. Матильда уже загорела, но все равно не уходила, пока кожа на ее плечах не покрылась волдырями.

На следующее утро она проснулась и увидела за окном слона. Он медленно шел по пляжу на привязи у девушки в парео. У него на спине ехала маленькая девочка.

По ночам в грусть Матильды кинжалом входила злоба, и она забывала, как ей плохо. После дня, проведенного на солнце, все тело болело. Матильда села и увидела в зеркале свое лицо, исполненное решимости и пересеченное резким контрастом загара.

Вот она, Матильда, к которой она привыкла, Матильда, которая никогда не сдается без боя. Ее война была тихой и утонченной, но все же это была война, а она сама всегда была воином. Поэтесса, которую она сама придумала, была нереальной, а этот тощий музыкант по имени Лео и вовсе был ей не страшен: он парень, и у него не было над Лотто власти. Конечно же она всегда будет занимать первое место.

Как она могла сбежать?

Через два дня ее самолет снова был в воздухе, она летела домой. Шесть дней Матильда варилась в собственном соку.

В питомнике ей вернули Бог, и собачка была так рада ее видеть, что чуть не прорыла Матильду носом насквозь.

Она вернулась в холодный, отталкивающий дом, провонявший мусором, который Матильда даже не подумала выкинуть перед отъездом. Она спрятала свой чемодан в шкаф, решив, что разберет его позже, а затем сделала себе на кухне чай и села за стол, пытаясь продумать стратегию. Главная проблема состояла не в том, что ей предпринять, чтобы заставить Лотто вернуться к ней. Этого она как раз делать не собиралась. Слишком много разных вариантов, слишком много возможностей…

Через несколько минут она услышала шум приближающейся машины. Шуршание гравия и чьи-то прихрамывающие шаги.

Ее муж подошел к двери. Она помучила его немного, а затем открыла глаза и посмотрела на него, словно с огромного расстояния. Он похудел и выглядел лучше, чем в момент отъезда. Он словно его обточили. И в его лице было нечто такое, что вызвало у нее странное желание быстро отвести взгляд и больше этого не видеть.

Лотто втянул носом воздух. Если бы в тот момент он успел сказать что-нибудь, например про запах мусора или про холод в доме, она бы уже, наверное, сломалась и не смогла вернуться к нему. Поэтому Матильда не позволила ему это сделать – быстро пересекла кухню и прижалась к его губам.

После всех этих дней знакомый вкус казался чужим, резиновым. Это шокировало. В Лотто чувствовалась какая-то перемена, какой-то странный надлом. Он снова захотел что-то сказать, но Матильда прижала ладонь к его рту. Если бы это понадобилось, она бы засунула эту руку еще глубже, чтобы так удержать все эти слова внутри. И он это понял. Улыбнулся, бросил свою сумку и спиной вперед повел Матильду обратно в холл, к лестнице. Его великолепное тело прижималось к ней, пес вился у их ног, поскуливая. Матильда яростно притискивала к себе его бедра и подталкивала вверх по лестнице.

В спальне она изо всех сил толкнула его на кровать. Лотто тяжело упал и зашипел от боли в левом, пострадавшем боку, а потом взглянул на нее снизу вверх, и на его лице промелькнуло легкое замешательство. Он опять попытался заговорить, но Матильда снова заткнула ему рот и покачала головой, а потом быстро разулась, стянула с себя трусы и принялась расстегивать его одежду – сначала рубашку, затем штаны. Боксеры с дыркой разбили ей сердце.

На его бледной груди выступали ребра. Его тело выглядело так, словно перенесло тяжелейшую нагрузку. Она вынула из шкафа четыре галстука – пережиток школьного воспитания, Лотто почти никогда их не носил. Он рассмеялся, когда она привязала его руки к спинке кровати, хотя ей самой было плохо и совсем не до смеха. Смертельно плохо. Еще один галстук она повязала ему на глаза. Лотто издал странный звук, но Матильда скомкала последний из них на манер кляпа и затолкала шелковый голубой комок глубоко (даже слишком глубоко) ему в рот.

Довольно долго она корчилась на нем сверху, чувствуя себя властной и сильной.

Она не сняла рубашку, чтобы скрыть обгоревшую, слезающую кожу. Загар на лице объяснила слишком длинной велосипедной прогулкой. Матильда подразнила его, двигая бедрами. Лотто заводился от любого прикосновения. Теперь, когда он ослеп и онемел, все ощущения в его связанном длинном теле сплелись в ожидании. Когда придушенное кляпом дыхание стало достаточно тяжелым, Матильда опустилась на него изо всей силы, не заботясь, что это может причинить ему боль.

Она подумала – о чем?

Ножницы, разрезающие ткань.

Как же давно они этого не делали. Теперь это казалось ей непривычным.

Его поджарый живот напоминал корочку на crème brûlée[41]. Лотто сдерживался, и его лицо налилось кровью. Он мычал что-то и пытался освободиться от кляпа. Матильда вонзила ногти в его живот, оставляя кровавые следы в форме полумесяцев. Его спина выгнулась над матрасом, на шее вздулись голубые вены. Он кончил раньше нее, так что она осталась неудовлетворенной, но это не имело значения. Она вслепую нащупала что-то в темноте и каким-то образом все-таки вернула себе. Матильда подумала о тех словах, которые не дала ему высказать, о том, как они росли в нем, точно горы, пока он находился под ее давлением. Потом сняла с него повязку, но оставила кляп и поцеловала синяки на его запястьях. Взгляд, которым он смотрел на нее теперь, с промокшим комком во рту, казался насмешливым. Матильда наклонилась к нему и чмокнула между бровей. Лотто слабо придерживал ее за талию, и только когда она убедилась, что он больше не намерен распространяться о том, через что ему пришлось пройти, вытащила кляп у него изо рта. Лотто тут же сел и поцеловал пульсирующую венку у ее подбородка. Его тепло… как же она скучала по нему! Его тело было настоящей палитрой ужасных запахов. Он не стал нарушать тишину. Молча встал и направился в душ, а Матильда спустилась приготовить спагетти.

Puttanesca – распутный соус.

Не смогла устоять перед соблазном.

Спустившись вниз, он показал ей царапины, которые она на нем оставила.

– Дикая кошка, – назвал он ее тогда, и в его взгляде зажглась какая-то легкая грусть.

Наверное, так все должно было закончиться, но все же не закончилось.

Матильда продолжала следить за Лео Сеном с помощью Google. Когда за неделю до Рождества на ее экране появилась ужасная новость о гибели мальчика в холодном океане, Матильда поначалу испугалась. А затем ее грудь затопило ощущение собственной победы, триумфа, горячее и ужасное.

Когда она увидела собственное отражение в экране монитора – отвернулась.

Пока Лотто наверху с головой зарывался в новую пьесу, Матильда сходила в магазин «Стюарт» и купила газету. Она прятала ее до самого Рождества, а утром специально положила у зеркала возле входной двери, зная, что именно там Лотто, скорее всего, будет ждать Рейчел с детьми.

Он любил праздники, их радостное тепло всегда было созвучно тому теплу, которое он сам носил в себе. Лотто будет нетерпеливо выглядывать из окна на дорогу и, конечно, бросит взгляд на газету. И тогда поймет, что она все знает. Когда она услышала внизу его посвистывание, специально вышла из спальни и стала на верхних ступеньках лестницы, чтобы увидеть все собственными глазами. Лотто улыбался своему отражению, возясь у зеркала, затем повернул голову, чтобы лучше рассмотреть профиль, и тут случайно коснулся газеты…

Затем вгляделся чуть внимательнее и принялся читать. А потом побледнел и схватился за край столика, как будто боялся потерять сознание.

Задняя дверь, ведущая на кухню, открылась, и послышалась перебранка Рейчел и Элизабетт, а также довольный, полный нетерпения перезвон детских голосов. Пес зашелся счастливым лаем. Матильда специально откладывала этот момент до того, как все они появятся, – в компании родственниц Лотто не стал бы обсуждать все это и ухудшать ситуацию, произнося все это вслух. А если он не заговорит об этом сейчас, значит, не заговорит никогда.

И в тот момент Лотто вдруг поднял голову и увидел Матильду в зеркале.

Она наблюдала за тем, как он наблюдает за ней. На его лице проступило осознание и тут же исчезло. Он был напуган тем, что промелькнуло в ней в эту минуту, и не захотел больше смотреть на нее.

Матильда ступила на первую ступеньку, ведущую вниз.

– С Рождеством! – сказала она, спускаясь. Она была так чиста и пахла сосной. Чиста, как ребенок, и светла, как поток воздуха.

Как поет Флорестан в «Фиделио» Бетховена, опере, посвященной браку, «WELCHDUNKELHIER!»[42].

Это правда. Большинство опер написаны о браке. И лишь несколько супружеских пар можно назвать оперными.

«Как же здесь темно» – так поет Флорестан.

НОВЫЙ ГОД СТАЛ ЕДИНСТВЕННЫМ ДНЕМ в жизни Матильды, когда она по-настоящему поверила в Бога. [Ха.]

Рейчел, Элизабетт и дети все еще спали в гостевой спальне наверху. Матильда сделала булочки и фритату[43]. Вся ее жизнь была бесконечной чередой развлечения других.

Она включила телевизор. На экране царила какая-то суматоха, вспышки черного и желтого, огонь в ночи. Череда тел, накрытых простынями, аккуратные палатки. Какой-то дом с арочными окнами, обугленный, уже без крыши.

Демонстрация чьего-то снятого на телефон видео, вероятно еще до пожара: группа на сцене выкрикивает обратный отсчет до нового года, огни разбрасывают искры, повсюду смеющиеся, кричащие лица.

А теперь они все лежат на земле и их окружают врачи скорой помощи. Обугленная, облезшая кожа, розовая плоть, неизбежно вызывающая в памяти изображения сырого мяса. Матильда почувствовала, как к горлу подкатила легкая тошнота. Она узнала это место. Она была там всего несколько ночей назад. Тяжесть мертвых тел, запертые двери, удушающий дым, крики. Эта сочнотелая девица и американец на высоком барном табурете. Бармен с пушистыми ресницами, прикосновение ее ледяной руки к коже Матильды. Когда она услышала на лестнице шаги Рейчел, тут же выключила телевизор и, прихватив Бог, быстро вышла во дворик, чтобы немного успокоиться на холоде.

Тем же вечером, во время ужина, Рейчел и Элизабетт объявили, что последняя снова ждет ребенка.

Позже, лежа в кровати, Матильда все рыдала и рыдала от сокрушительного чувства благодарности, вины и ужаса от того, чего ей удалось избежать. А Лотто подумал, что это потому, что у его сестры есть такое богатство, как дети, а они все еще ужасно, несправедливо «бедны». И поэтому он тоже присоединился к ней и плакал в ее волосы. Та пропасть, что пролегла между ними, сомкнулась, и они снова стали одним целым.

8

АЭРОПОРТ ОГЛУШАЛ.

Одиннадцатилетняя Аурелия стояла там в одиночество и решительно ничего не понимала. Но в конце концов она увидела мужчину, который держал табличку с ее именем, и с чувством огромного облегчения поняла, что это, скорее всего, и есть дядя, старший брат ее мамы. Как всегда говорила бабушка, плод ее безудержной юности. Хотя на самом деле ее преклонный возраст был довольно туманной штукой. Мужчина был крупным, округлым, красным и просто излучал обаяние. Он ей уже понравился.

А потом он сказал:

– Нет, mamzelle. Non oncle. Я не ваш дядя. Я ваш водитель.

Она не поняла, и тогда он изобразил руками крутящийся руль.

Девочка проглотила разочарование.

– No parlez français[44], – продолжал водитель. – Except voulez-vous coucher avec moi[45].

Она уставилась на него, и он тут же поправился:

– Нет-нет-нет-нет-нет. No vous. Excusez-moi. No voulez coucher avec vous[46].

Он покраснел еще сильнее и покашливал всю дорогу до машины.

На шоссе водитель ненадолго остановился, чтобы купить ей клубничный молочный коктейль. Он оказался слишком концентрированным, и у девочки разболелся живот, но она выпила его, потому что не хотела обижать доброго водителя. А еще очень боялась заляпать кожаные сиденья машины и всю дорогу до дома дяди старалась держать стаканчик очень осторожно.

Они остановились на дорожке из гравия. Дом оказался тем самым местом, в котором может жить человек, у которого есть собственный водитель. Суровый дом в стиле старой пенсильванской фермы из крупного камня. Старинные окна были такими выпуклыми, что искажали в отражении лежавший вокруг пейзаж. Водитель отнес сумку Аурелии в ее комнату, которая по размерам дважды превосходила квартиру ее бабушки в Париже. За стеной обнаружилась ее персональная ванная комната с зеленым ковриком, похожим на свежую весеннюю травку в парке.

Девочке тут же захотелось лечь на него и проспать несколько дней.

На кухне водитель достал из холодильника тарелку с бледной куриной котлетой, картофельным салатом и бобами, а потом передал ей записку на французском от дяди, в которой тот сообщал, что увидится с ней сразу, как только вернется домой. Кроме того, он подчеркнул, что местное телевидение – лучший способ как можно скорее выучить английский язык. Дядя просил ее не уходить из дома и составить список вещей, которые ей могут понадобиться, – водитель достанет их в течение дня.

Трудно было не заметить, сколько ошибок он наделал в этом коротком письме.

Водитель показал ей, как закрывается дверь, и включил сигнализацию. Его полное лицо было встревоженным, но все же он сообщил, что ему нужно уйти. Аурелия расположилась с едой вблизи наэлектризованного экрана телевизора, где шла какая-то маловразумительная передача про леопардов. Потом она вымыла посуду, убрала ее на место (как ей казалось), а затем на цыпочках взбежала наверх. Она по очереди пробовала открыть каждую дверь, но все двери в доме, кроме двери в ее комнату, были заперты. Аурелия умылась, вымыла ноги, почистила зубы и забралась в постель, хотя та была слишком большой для нее, а в комнате притаилось слишком много теней. В итоге она не выдержала, перенесла пуховое одеяло и подушку в пустой шкаф-кладовую и уснула на пыльном ковре.

Среди ночи она проснулась от того, что почувствовала чей-то взгляд, – какой-то мужчина стоял в дверном проходе и внимательно смотрел на нее. Что-то в его больших глазах и яблочных щеках напомнило Аурелии ее бабушку. Его уши напоминали крошечные, бледные крылья летучей мыши, а лицо было очень похоже на лицо ее матери, хотя и выглядело старше.

– Итак, – сказал он на французском. – Ты и есть та самая дьяволица.

Он выглядел насмешливым, хотя и не улыбался.

Она почувствовала, как у нее перехватило дыхание. С первой же секунды она поняла, что этот человек очень опасен, несмотря на свою показную мягкость и снисходительность. А еще – что ей нужно быть с ним очень осторожной.

– Я не часто бываю дома, – продолжал дядя. – Если тебе понадобится что-то купить, водитель тебя отвезет. Он же будет возить тебя к остановке, куда приходит школьный автобус. И забирать. Мы с тобой будем видеться редко.

Аурелия тихо поблагодарила его – поняла, что промолчать будет намного хуже. Он посмотрел на нее долгим взглядом, а затем сказал:

– Моя мать и меня заставляла спать в шкафу. Попробуй поспать в кровати.

– Хорошо, – пообещала она.

Дядя закрыл дверь, и девочка услышала, как он идет по коридору, открывая и снова закрывая двери – одну за другой. Тишина в доме сгущалась – девочка прислушивалась к ней, пока та не заполнила ее и она снова не провалилась в сон.

В ПЕРВЫЙ ЖЕ ЧАС ее учебы в американской школе мальчишка, сидящий за партой перед Аурелией, обернулся и прошептал:

– Почему шестерка боится семерки? Потому что семь– восемь-девять!

Она не поняла.

– Ты тупая, – сказал он.

Ланч состоял из какого-то непонятного куска хлеба с сыром. Молоко казалось прокисшим. Аурелия сидела на детской площадке, стараясь быть максимально незаметной, хотя для своего возраста была довольно крупной. Мальчишка, пытавшийся пошутить на уроке, подошел к ней в компании трех других ребят.

– Оралия, Оралия, – выкрикивали они, двигая языком за щекой, имитируя руками движение члена.

Это она поняла и пошла к учительнице. Ею оказалась дамочка с лицом младенца и пушистыми белыми волосами, та самая, которая все утро высокомерно отказывалась говорить с Аурелией по-французски.

Так медленно, как только могла, девочка сказала ей, что Аурелия – это имя, которое ей дали при крещении и что в Париже ее звали иначе.

Когда учительница услышала, как именно, ее лицо просветлело.

– Non? – удивленно переспросила она. – Et qu’est – ce que c’est le nom que vous préférez?[47]

Аурелия подумала о своей школе в Париже. Там вместе с ней училась одна девочка, невысокая, крепкая и насмешливая, со струящимися черными волосами.

Она была загадочной и холодной, и остальные девочки добивались ее внимания с помощью berlingots[48] и bandes dessinées[49].

Когда она злилась, ее язык превращался в безжалостную плеть. И она очень бережно тратила свои силы. Ее звали Матильда.

– Да, – кивнула Аурелия, – я хочу, чтобы все знали, что меня зовут Матильда.

– Матильда, – повторила учительница. – Bon[50].

И в тот момент «Матильда» непроницаемой коркой покрыла ее кожу. Она чувствовала, как ее охватывает спокойствие и сообразительность другого человека – девочки с холодными глазами.

Когда мальчик на передней парте снова обернулся к ней, изображая работу ртом, она так сильно ткнула его в язык, прямо сквозь щеку, что тот взвыл, а из глаз у него брызнули слезы. Когда учитель обернулся к ним, Матильда спокойно сидела за своей партой, а мальчишка был наказан за то, что шумит. Матильда наблюдала за тем, как два синяка, похожих на виноградины, проступают на его щеке. В тот момент она вдруг испытала огромное желание присосаться к ним.

ОДНАЖДЫ НА ВЕЧЕРИНКЕ в те счастливые годы андеграунда в Гринвич-Виллидж, когда они с Лотто были отчаянно бедны [дырявые носки, и солнечный свет пополам с водой на ланч], на стене у них вместо рождественских огней висела связка лимонов, а на столе стояло жуткое пойло в виде водки с соком, Матильда перебирала CD-диски, когда вдруг услышала, как кто-то сказал «Аурелия». В этот же миг она снова почувствовала себя одиннадцатилетней девочкой, отчаявшейся, одинокой и растерянной. Она обернулась и увидела своего мужа. Он был занят своим любимым делом – рассказывал очередную историю:

– …он так и не понял, что это медицинская свеча, и принял ее орально!

Друзья загудели. Вокруг танцевали девушки с бумажными стаканчиками в руках. Чувствуя себя роботом, Матильда направилась в свою комнату. На их кровати сплетались сразу три тела, но она на них даже не взглянула. Единственное, о чем она подумала, – это о том, что было бы неплохо, если бы они догадались поменять белье, когда закончат. Она вошла в шкаф, провонявший кедром и пылью, которая, если верить слухам, образуется из нашей же кожи…

Она примостилась среди собственной обуви и уснула. Проснулась оттого, что несколько часов спустя Лотто открыл дверь, рассмеялся и бережно перенес ее на кровать.

Было приятно чувствовать под собой обнаженный матрас без простыней и знать, что они с мужем наконец остались наедине и что это его горячая жадная рука скользит по ее шее, а затем по верхней части бедра.

– Да, – согласилась она. На самом деле в тот момент ей совсем не хотелось, но это было неважно.

Вес его тела вернул ее в настоящее, и Матильда понемногу пришла в норму.

[А грустная потерянная девочка Аурелия снова исчезла.]

АУРЕЛИЯ БЫЛА КРОТКОЙ И МЯГКОЙ, но под кожей у нее бурлила Матильда.

Однажды она играла в тетербол с мальчишкой из ее класса. Тот выигрывал, и тогда Матильда с такой силой ударила по мячу, что тот угодил мальчику по лицу и отбросил на землю. Мальчик ударился головой об асфальт и заработал сотрясение.

А однажды она услышала свое старое имя со стороны хихикающих девчонок. Матильда выждала целую неделю, а затем во время ланча села рядом с самой популярной девочкой из той компании. Дождавшись, пока та откусит от своего сэндвича, она с силой воткнула вилку ей в бедро. Девчонке пришлось выплюнуть кусок, прежде чем заорать, и у Матильды было время спрятать вилку под сиденьем. Она смотрела на учителя такими огромными, невинными глазами, что тот, конечно же, ей поверил.

Дети начали уважать ее, но на их лицах появился страх. Матильда плыла по жизни прохладным облаком, безучастно глядя на то, что творится внизу. Дом ее дяди в Пенсильвании был единственным местом, где она могла теперь жить, но ее домом он пока не стал. Единственный, кто всегда готов был приветствовать ее там, – это мягко шумящий телевизор. Она смотрела мыльную оперу «The Starrs in Your Eyes» и насмешливо подражала голосам персонажей – до тех пор пока ее акцент полностью не исчез. Дядя никогда не бывал дома. Хотела ли она знать, что происходит за закрытыми дверями? Да. Просто сгорала от любопытства. Но все равно не могла открыть замки.

[Вот оно, чудо самообольщения.]

По воскресеньям водитель возил ее в продуктовый магазин, а затем, если она быстро справлялась и у них оставалось немного времени, отвозил ее в маленький парк у реки, где они кормили уток кусочками белого хлеба.

Ее одиночество было так велико, что со временем обрело форму темного коридора наверху, испещренного запертыми дверями.

Однажды, когда она плавала в реке, пиявка присосалась к ее бедру, да так близко к причинному месту, что перепугала Матильду до ужаса, хотя потом она решила оставить ее там. Несколько дней пиявка была ее невидимым, но верным другом. Но как-то в душе пиявка отвалилась, и Матильда случайно наступила на нее. После безутешно плакала.

Чтобы подольше оставаться за пределами странного дома, Матильда записалась во внеклассные кружки, на которых, к счастью, от нее не требовали ничего говорить.

Она плавала в бассейне, вступила в команду по шахматам и выучилась играть на флейте, инструменте совершенно бесполезном и жалком, но легком в освоении.

Много лет спустя, будучи на вершине своего счастья, она иногда думала о той одинокой девочке, головка которой была постоянно опущена, как у паршивого колокольчика, а в душе вечно бушевал ураган. В такие минуты ей хотелось отпустить этой девочке знатную затрещину. Или, наоборот, схватить ее на руки, закрыть ее лицо и увезти как можно дальше, туда, где она будет в безопасности.

Но вместо всего этого ее удочерили. Удочерили в возрасте двенадцати лет.

Она не знала, что дядя собирается предпринять вплоть до дня слушания в суде. Ей рассказал об этом водитель.

Он так сильно прибавил в весе за этот год, что его живот превратился в настоящее пузо. Когда после очередного визита в магазин он складывал ее покупки в багажник, Матильда внезапно испытала огромное желание зарыться в него, как в подушку.

– Представляешь! Тебя удочерят! Разве это не здорово? – говорил он. – Теперь вам не нужно беспокоиться, мадемуазель, о том, что придется куда-то ехать. Ваше место отныне здесь.

Но когда он увидел выражение ее лица, положил ладонь ей на макушку – это был чуть ли не первый раз, когда он к ней притронулся, – и сказал:

– Эй, пирожочек. Не принимай это так близко к сердцу.

По пути домой молчание Матильды было так же широко и бесконечно, как покрытые льдом и черными птицами поля, мимо которых они неслись.

– Полагаю, теперь я должен звать тебя мисс Йодер, – не выдержал водитель.

– Йодер? – удивилась она. – Но у бабушки ведь другая фамилия.

Взгляд водителя в зеркале заднего вида смягчился.

– Поговаривают, что, когда твой дядя перебрался в Филли, тут же сменил имя. И назвался первым, что попалось ему на глаза. Это была закусочная «Пироги Йодера».

Но едва он это сказал, на его лице промелькнуло беспокойство.

– Только не говори, что я тебе это сказал.

– Кому я могу сказать? Кроме тебя, со мной никто не говорит, – сказала она.

– Милая, ты разбиваешь мне сердце. Правда, разбиваешь.

В день своего тринадцатилетия Матильда обнаружила, что одна из дверей внизу не заперта и, более того, приоткрыта. Наверняка дядя специально оставил ее в таком состоянии. Любопытство захлестнуло Матильду, она не выдержала и вошла.

Комната оказалась библиотекой с кожаными диванами и светильниками от Тиффани. В незастекленном шкафу, как позже выяснилось, хранилась японская эротика. Матильда могла взять любую книгу в этой комнате, для этого не нужно было даже вставать на цыпочки. Книжки здесь были странными. Несмотря на старинные обложки, необрезанные края и тканные переплеты, казалось, будто их собрали в случайном порядке. Позже, будучи уже взрослой и искушенной в разных жизненных вопросах, она поняла, что все эти книги попали туда с гаражных распродаж и собрали их по большей части из декоративных соображений.

Но тогда, когда она еще только-только становилась взрослой, эти книжки стали лучом света из другого, более доброго викторианского мира. Матильда прочитала их все. Она стала хорошо разбираться в творчестве Яна Макларена и Энтони Хоупа, Буса Таркингтона и Уинстона Черчиля [американца], Мэри Августы Уорд и Фрэнсиса Ходжсона Бернетт. Ее слог в школьных сочинениях стал более витиеват и метафоричен. Ее учителя решили, что все эти предложения в стиле рококо – прямое свидетельство, как в ученице разворачивается и распускает листья язык, которым она раньше не владела. В свой последний год в средней школе Матильда успела завоевать все награды по английскому языку, какие только существовали. То же продолжалось и в старшей школе. Закрывая за собой дверь библиотеки в день тринадцатилетия, она думала, что к тридцати годам, пожалуй, узнает, что находится за каждой дверью в этом доме.

Но буквально месяц спустя ее дядя случайно забыл запереть одну из этих дверей.

Матильды не должно было быть дома в тот день. Из школы она вернулась пешком, потому что объявили короткий день – ожидали сильную снежную бурю, а до шофера школьного автобуса было не дозвониться, да и она в любом случае не успела бы на автобус. Матильда вышла на мороз, и ее колени задрожали уже через пять минут. Последние две мили она буквально прорывалась сквозь снег, закрываясь от него руками. Когда она добралась до каменного дома, сжалась на крыльце в комок и долгое время грела ладони под лифчиком, чтобы пальцы совладали с ключом. Она услышала чьи-то голоса внутри – они доносились со стороны библиотеки. Матильда осторожно сняла обувь – ступни окоченели от холода – и прокралась на кухню, где обнаружила блюдо с объедками сэндвичей. Пакетики чипсов лежали, вывернув свои чрева, из которых доносился запах барбекю. В чайной чашке догорала чья-то сигарета, наполовину превратившаяся в пепел. Из-за бури за окнами было черным-черно.

Матильда хотела было бесшумно пробраться наверх, но на полпути застыла: под лестницей располагалась крошечная комната, и она никогда прежде не видела, чтобы дверь в эту комнату была открыта. До этого момента. Матильда услышала шаги и шмыгнула внутрь, тихонько прикрыв за собой дверь. Верхний свет был включен, и она выключила его.

Матильда скорчилась за странным бюстом в виде лошадиной головы и зажала ладонью рот, чтобы дыхание ее не выдало. Шаги прозвучали мимо. Затем раздались громкие мужские голоса и вновь шаги.

Ее влажная кожа покрылась в темноте мурашками.

Входная дверь оглушительно хлопнула. Матильда все ждала и ждала, но теперь она чувствовала, что дом опустел и она осталась одна.

Она включила свет и отчетливо увидела то, что до этого лишь смутно проглядывало в темноте. По стенам висели полотна, вокруг маленькими группками сбились статуи.

Матильда подняла какую-то покрытую красками доску. Она была крепкой и тяжелой. Матильда перевернула ее и чуть не уронила. Еще никогда в жизни она не видела более прекрасного и совершенного полотна.

На переднем плане была изображена шикарная белая лошадь, а на ней – всадник в голубом плаще, ткань которого казалась такой гладкой, что Матильда даже дотронулась до нее, чтобы убедиться, что она ненастоящая.

Позади всадника виднелись и другие, все – на фоне зубчатых скал. Под голубым небом раскинулся город, такой нежный, бледный и совершенный, что казалось, будто его возвели из костей.

Матильда рассматривала картину, стараясь запомнить каждую ее деталь, но в конце концов отложила и сняла свитер, чтобы стряхнуть с него остатки тающего снега, капающего с одежды и волос на пол.

Затем она вышла, закрыв за собой дверь, и ощутила странный укол потери, когда услышала, как щелкнул замок.

Она поднялась наверх, легла на постель и закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти увиденное.

Когда она услышала, как в дом вошел водитель, встревоженно зовущий ее но имени, тут же вскочила, открыла окно, набрала полные руки снега и шлепнула его себе на голову, а затем побежала на кухню.

– Ох, дорогая, – выдохнул он, тяжело опускаясь на стул. – Я уже думал, мы потеряли тебя в этой буре.

Матильда пропустила мимо ушей то, что он расписывается и за дядюшку, ведь если бы он на самом деле ее потерял, то и сам был бы в большой опасности.

– Я пришла всего несколько минут назад, – сказала она, все еще подрагивая.

Водитель сжал ее руку, почувствовал, какая она холодная, и в мгновение ока приготовил для нее какао и шоколадное печенье.

НА ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ дядя Матильды пригласил ее на ужин. За три года можно было по пальцам пересчитать те случаи, когда они ели за одним столом. Матильда открыла дверь и увидела на своей кровати красное платье – оно напоминало худенькую девушку, небрежно брошенную на покрывало. Рядом стояла пара ее первых в жизни туфлей на высоком каблуке. Целых три дюйма, черные.

Матильда медленно оделась.

В ресторане было тепло. Он представлял собой отреставрированный фермерский дом, не такой, как у дяди, зато в центре горел камин. В его золоченом свете дядя выглядел больным, а его кожа – восковой, наполовину растаявшей. Она прикладывала огромные усилия, чтобы не отводить взгляд и смотреть на дядю, пока он делал для них заказ. Одинаковый для обоих – салат «Цезарь» и стейк под соусом «Тартар» с перепелиными яйцами и в сопровождении филе-миньонов. На гарнир – жареный картофель со спаржей. Вино Кот-дю-Рон.

Матильда была вегетарианкой с тех пор, как посмотрела по телевизору передачу, посвященную индустриальному животноводству, и увидела коров, подвешенных на крюках и освежеванных заживо, кур, которых запихивали в клетки так, что они ломали ноги и доживали свои дни, утопая в собственном дерьме.

Когда подали салаты, дядя подцепил кончиком вилки анчоус, покрутил его из стороны в сторону и на французском поздравил Матильду с днем рождения и с тем, что она в этом возрасте уже такая уравновешенная и самодостаточная. А потом проглотил рыбку не разжевывая, как акула, вроде тех, что Матильда также видела по телевизору.

– У меня не было выхода. Я осталась совсем одна, – сказала Матильда и возненавидела свой рот за то, что под конец он предательски дернулся.

Дядя отложил вилку и посмотрел на нее.

– Умоляю, Аурелия. Тебя не бьют. Не морят голодом. У тебя есть возможность ходить в школу, к дантисту и врачу. У меня ничего этого не было. Не становись такой мелодраматичной, ты же не Оливер Твист и я не заставляю тебя копаться в угле. Я добр к тебе.

– Вакса. Диккенс работал на фабрике по производству ваксы, – сказала она и перешла на английский. – И я не могу сказать, что вы никогда не были ко мне жестоки.

Он почувствовал в ее словах обвинение прежде, чем понял его.

– Это неважно. Кроме меня, у тебя никогда никого не будет. Они все зовут тебя дьяволицей. Правда, к своему разочарованию, я так и не увидел в тебе ничего дьявольского. Или ничего такого в тебе нет, или ты просто научилась хорошо притворяться, как делают все порядочные бесы.

– Возможно, жизнь в постоянном страхе изгоняет из человека всех его бесов, – парировала она. – Экзорцизм ужасом.

Она выпила всю свою воду, доверху наполнила бокал вином и осушила его до дна.

– Ты еще не сталкивалась с тем, чего стоило бы бояться, – сказал он и с улыбкой наклонился к ней. – Можем это исправить, если пожелаешь.

– Нет, спасибо, – отозвалась она.

– Да не за что, – сказал дядя. Он доел салат, вытер рот салфеткой и добавил: – Тебе, наверное, не сказали, но у твоих родителей родились новые дети. Ну как новые. Сравнительно новые. Одному из них три, другому пять. Маленькие мальчики. Твои братья, как я понимаю. Я бы показал тебе фотографии, которые прислала мне сестра, но, похоже, я их потерял.

[Даже странно, как некоторые вещи напрямую связываются с болью. Теперь салат «Цезарь» всегда будет ассоциироваться у нее с удушающей грустью.]

Матильда улыбнулась, глядя в точку у дяди над головой, туда, где блики огня в камине отражались от антикварного барометра. Они же просвечивали сквозь оттопыренные уши дяди.

Она ничего не ответила.

Когда подали филе, дядя продолжил:

– Ты очень высокая. И худая. И выглядишь необычно, а сейчас это очень модно. Я думаю, ты могла бы стать моделью. И даже поступить в университет.

Матильда пила воду нарочито медленно, прихлебывая.

– О! – сказал он. – Ты думала, я отправлю тебя в университет? Но, видишь ли, мои обязательства насчет тебя закончатся в тот день, когда тебе исполнится восемнадцать.

– Но вы могли бы себе это позволить.

– Да, мог бы, – сказал он. – Но мне интереснее посмотреть, что ты будешь делать. Испытания закаляют характер. Нет испытаний – нет характера. Мне никто ничего не дал. Ни единой вещи. Я всего добился сам.

– И посмотрите на себя сейчас, – вставила она.

Дядя улыбнулся, и все то тепло в нем, что напоминало ее бабушку и почти забытую мать, вдруг исчезло. Матильда почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

– Осторожнее, – сказал он.

Нетронутое мясо на ее тарелке стало как будто слегка прозрачным и покрылось пушком.

– Почему вы меня ненавидите? – спросила она.

– О дитя мое, у меня нет к тебе вообще никаких чувств, – сказал он, и это было самое доброе, что Матильда когда-либо слышала от него в свой адрес.

Чавкая, он доел десерт панна-котта, и в складках его рта остался крем.

Им принесли счет. К дяде подошел какой-то мужчина, они пожали руки, и незнакомец зашептал ему что-то на ухо. Матильда осторожно обернулась, потому что краем глаза уловила какое-то движение у двери.

Белая кошка сунула голову в комнату и вытянула все свое гибкое тело, опираясь на передние лапы и неотрывно глядя на связку дров.

Крошечный тигр на охоте.

Какое-то время Матильда завороженно следила за неподвижной кошкой. Единственное, что подавало в ней признаки жизни, – это подрагивающий кончик хвоста. А затем кошка прыгнула без всякой подготовки, и, когда обернулась, у нее во рту уже была какая-то мягкая серая штука. «Полевая мышка», – подумала Матильда. Кошка потрусила прочь, горделиво вскинув хвост. Когда она снова обернулась, увидела, что дядя и его друг смотрят прямо на нее. В их взглядах сквозила насмешка.

– Дмитрий сказал, что ты похожа на кошку. Или что это кошки похожи на тебя, – сказал дядя.

Нет. Она всегда ненавидела кошек. Они казались ей немного бешеными.

Матильда положила салфетку на стол и широко улыбнулась.

9

ЕДИНСТВЕННОЙ, КТО ВОЗВРАЩАЛСЯ К НЕЙ СНОВА И СНОВА, была Рейчел.

Рейчел готовила суп и фокаччу, которыми Матильда потом кормила собаку.

Рейчел возвращалась с Элизабетт и детьми, которые убегали в поля вместе с Бог, до тех пор пока собачка, собрав все колючки в округе, не падала без сил на несколько часов.

– Я не хочу тебя видеть! – закричала на нее Матильда, когда Рейчел в очередной раз пришла к ней однажды утром со швейцарским сыром и свежим соком. – Уходи!

– Можешь оскорблять меня сколько угодно, – сказала Рейчел, поставила угощение на коврик и выпрямилась.

Она выглядела очень суровой в слабом утреннем свете. На руке у нее была все та же ужасная татуировка – паутина с русалками и почему-то турнепсом, странная фантазия, хотя, может быть, просто запутанная метафора. У этой семьи, определенно, была тяга к фигурам речи.

– Я все равно не уйду, – сказала Рейчел. – Буду возвращаться снова и снова, пока не увижу, что ты в порядке.

– Ну так предупреждаю тебя, – сказала Матильда, глядя на нее сквозь стеклянную дверь, – я худший человек из всех, кого ты знаешь!

– Это неправда, – отозвалась Рейчел. – Ты один из самых добрых и душевных людей, которых я знаю. Ты моя сестра, и я люблю тебя.

– Ха! Да ты ничего обо мне не знаешь!

– Знаю. – Рейчел усмехнулась. И хотя Матильда всю жизнь испытывала своего рода сожаление, что Рейчел ни капельки не похожа на своего брата, такого великолепного и полного света, в этот момент она вдруг увидела Лотто в лице его младшей сестры. Те же ямочки на щеках, те же крепкие зубы.

Матильда закрыла глаза и захлопнула дверь. Подумать только, какие у Рейчел крепкие нервы, если она возвращается сюда снова, снова и снова.

ОНА УСНУЛА в домике у бассейна. Прошло шесть месяцев с тех пор, как Лотто не стало. На улице стояла удушающая августовская жара. Их старый друг Сэмюель пришел в то утро, чтобы в очередной раз выразить ей свой протест. Его ноздри трепетали. Матильда сидела в домике, пока он наматывал круги вокруг дома и выкрикивал ее имя. «О, малыш Сэм, – подумала она, слушая его крики. – Добрый сын коррумпированного чиновника. Подумать только, сколько испытаний было у него в жизни: аресты за вождение в нетрезвом виде, разводы, рак, пожар, который он устроил в своем доме, когда ему было уже за тридцать, стычка с расистом, который подкараулил его вечером у кинотеатра и избил до потери сознания. Он никогда не был самым умным или самым храбрым, но как будто родился облаченным в свою сверхъестественную самоуверенность».

Рядом с ним Иов выглядел жалким нытиком.

Когда она проснулась, Сэмюель уже ушел. Кожа Матильды блестела от пота. Во рту у нее пересохло, и она вспомнила о чаше с ягодами, которая ждала ее на кухне, и о пироге, который она может наконец попробовать. Масло, изюм, соль и неповторимый аромат лета. Матильда услышала, как очередная машина, шурша колесами, въехала на дорожку из гравия. Бог зашлась лаем на кухне. Она прошла по невероятно яркой траве к дому и поднялась наверх, в спальню, чтобы оттуда посмотреть, кто приехал. Кажется, даже тигровые лилии, которые Матильда собрала для себя в букет, и те были покрыты потом.

Из маленькой дешевой машины, не то «хюндай», не то «киа», выбрался молодой человек. Мальчишка из города. Ну как мальчишка. Ему было тридцать или вроде того. После всего того времени, что Матильда провела в одиночестве и заточении, она стала казаться самой себе сморщенной старухой. Каждый раз, глядя в зеркало и видя там еще молодую женщину, она испытывала шок.

Но что-то было особенное в небрежной походке незнакомца, которой он пересекал парковку. Парень был небольшого роста, темноволосый, хорош собой, с длинными ресницами и крепкой челюстью.

В груди у Матильды что-то неприятно зашевелилось, и она узнала ставшую знакомой за последние несколько месяцев смесь ярости и возбуждения. Ну что же! Есть только один способ от нее избавиться. Она понюхала собственные подмышки. Годится.

Матильда вздрогнула, когда поняла, что парень наблюдал за ней, стоящей у окна, с того самого момента как подошел к двери. На Матильде была одна из простых белых футболок Лотто, и она так пропотела, что ее соски говорили ему двойной «Привет!».

Она отошла от окна, накинула тунику и открыла мальчику дверь.

Бог тут же принялась обнюхивать его туфли. Парень опустился на одно колено и приласкал ее. Когда же он поднялся, чтобы пожать Матильде руку, выяснилось, что его ладонь покрыта липкой собачьей слюной.

И когда он дотронулся до нее, разразился слезами.

– Ну что ж, – сказала она. – Я так понимаю, вы один из тех, кто приходит сюда, чтобы поскорбеть о моем муже?

Ее муж был святым покровителем всех актеров-неудачников. И теперь у нее не осталось никаких сомнений: мальчишка был актером. Та же самоуверенная осанка, та же бросающаяся в глаза яркость. Как же много их побывало здесь, и все приходили за одним – коснуться подола великого человека. Но теперь, когда никакого подола и человека не осталось, она возвращала, а бывало, и сжигала практически все, что они приносили, за исключением книг и рукописей. От Лотто осталась только шелуха в виде старой доброй женушки Матильды.

– Мы с ним не были знакомы, но думаю, я все же могу скорбеть по нему, – сказал мальчик, отворачиваясь и вытирая лицо. Когда он снова повернулся, то выглядел красным и смущенным. – Мне так жаль.

– Я тут сделала холодный чай, – словно со стороны услышала Матильда свои слова. – Посиди здесь, я принесу.

Когда она вернулась, мальчик уже успокоился. Он слегка вспотел, и волосы завивались у него на висках. Матильда включила стоящий на веранде вентилятор и опустила поднос на небольшой столик, взяв с него дольку лимона. Она уже несколько месяцев сидела на сахарно-винной диете, но, черт подери, у нее никогда не было детства, а что есть горе, как не огромная боль, которую просто необходимо смазать целебной смесью из секса и сладостей?

Мужемальчик взял свою чашку чая и зачем-то потрогал поднос, который Матильда когда-то купила в какой-то лавке старинного хлама в Лондоне. Обвел пальцем геральдику и прочитал вслух:

– Non sanz droict[51].

Он подскочил в кресле, пролив на себя чай.

– Боже, это же фамильный герб семьи…

– Успокойся, – сказала она. – Поднос был сделан в викторианскую эпоху, обычная подделка. Он отреагировал на эту штуку точно так же, как большинство. Думал, что это старик Уилли передал ему лично в руки свой поднос.

– Я много лет мечтал приехать сюда, – сказал мальчик. – Просто… поздороваться. Я представлял, как он пригласит меня внутрь, мы будем ужинать и говорить, говорить, говорить. Я был уверен, что мы отлично поладим. В смысле, я и он. Ланселот и я.

– Друзья звали его Лотто. А я – Матильда.

– Я знаю, – сказал он. – Дракониха. Я – Ланд.

– Ты только что назвал меня Драконихой? – очень медленно переспросила она.

– Ох, простите, пожалуйста. Просто так вас называли актеры, я слышал, я играл в «Гримуаре» и «Одноглазом короле». «Перезапуске», конечно. Я думал, вы знаете. Вы так оберегали его. Ведь именно вы следили за тем, чтобы гонорары выплачивали вовремя, удерживали на расстоянии толпу поклонников. И у вас все это так здорово получалось! По-моему, это очень почетно. А имя… я думал, это такая шутка, и вы в курсе.

– Нет, – сказала она. – Я не была в курсе этой… шутки.

– Упс, – сказал он.

– Но это правда, – сказала Матильда, спустя пару секунд. – Я могу выдыхать огонь.

Она вспомнила о том, что в последние годы все называли Лотто Львом. Если его разозлить, он мог и зарычать. Он даже выглядел, как лев. Грива пронизанных сединой золотистых волос, резко очерченные скулы. Когда кто-то из актеров коверкал его гениальные строки, он вспрыгивал на сцену и его длинное, лоснящееся и прекрасное тело металось по ней, издавая сердитое рычание.

Он мог быть смертельно опасным, если его разозлить. Собственное имя совершенно ему не подходило. Но, ради бога, Матильда прекрасно знала львов. У самцов хорошо получается валяться на солнышке. А вот самки, куда менее красивые, чем они, делают всю грязную работу и мараются в крови.

Мальчик потел.

Подмышки его голубой оксфордской рубашки промокли, и от него потянуло запахом, но этот запах определенно не был неприятным.

Это была какая-то очень чистая вонь.

Забавно, подумала Матильда, глядя на реку поверх зарослей львиного зева. Ее мать пахла холодом и чешуей, ее отец – каменной пылью и собаками. Когда она пыталась представить мать своего мужа, с которой никогда не виделась, ей всегда представлялся запах подгнивших яблок, хотя ее корреспонденция всегда пахла детской присыпкой и розовыми духами. Салли пахла крахмалом и кедром. Ее мертвая бабушка – сандаловым маслом. Дядя – швейцарским сыром. Люди говорили, что сама Матильда пахла чесноком или мелом, но вообще, это чепуха.

Шея и живот Лотто пахли камфорной чистотой, подмышки у него пахли, как наэлектризованные монетки, а пах – как хлор.

Матильда сглотнула. Все эти вещи, отмеченные на границе сознания, больше уже никогда к ней не вернутся.

– Ланд, – сказала Матильда наконец. – Странное имя для парня вроде тебя.

– Сокращенное от Роланд, – сказал он.

В том месте, где горячее августовское солнце плавилось над водой, сформировалось зеленое облако. На улице все еще было нестерпимо жарко, но птицы внезапно перестали петь. Бродячая кошка перебежала дорогу, мягко перебирая лапами.

Вскоре должен начаться дождь.

– Ну что ж, Роланд, – сказала Матильда, подавив вздох. – Можешь мне спеть.

Ланд повторил то, что она уже итак знала: он актер. Ему удалось получить крошечную, но достаточно денежную для оплаты счетов роль в одной мыльной опере.

– Может, вы слышали? – спросил он. – «The Starrs in Your Eyes».

Он с надеждой взглянул на нее, но потом скорчил рожицу.

– Я понял. Мыльные оперы – это не к вам. Я, вообще-то, тоже их не люблю. Нудная работа. Но я смогу найти другую, как только выберусь в город. Мое первое прослушивание было пятнадцать лет назад, – он пожал плечами. – К тому же эта роль все– таки приносит неплохие деньги. И летом, когда нет съемок, я могу играть в театре. Я, может, и не звезда, но все время работаю. Как по мне, это можно назвать успехом.

– Можешь не объяснять, в чем достоинство постоянной работы, – сказала Матильда. Она почувствовала себя растерянной и злой. – Лотто никогда не удавалось найти работу, когда он был актером. В те годы для нас было огромной удачей перехватить хоть какую-то копейку. Я пахала как лошадь, а он зарабатывал в год максимум семь тысяч долларов, пока наконец не начал писать.

– И слава богу, что начал, – сказал Ланд и рассказал Матильде, как на каждый свой день рождения брал выходной, уезжал на пляж и читал там «Источники». Ланселота должны были носить на руках, ведь он гений. Но почему-то не делали этого.

– Он бы с тобой согласился, – едко сказала Матильда.

– И это мне нравится в нем больше всего. Его заносчивость, – сказал Ланд.

– И мне.

Облака в небе налились ежевичным цветом, с севера донеслись бурлящие двойные раскаты грома. Все, что Матильда собиралась сделать, за исключением этих посиделок, скопилось в холодном темном доме позади нее и подглядывало за ними из окон. Матильда приросла к креслу.

Ей понравился этот мальчик, понравился больше, чем кто бы то ни было из тех, кого она встречала после смерти Лотто. Он был таким сладким, что она могла бы просто открыть рот и слопать его прямо на месте. К тому же с ним было легко, в нем чувствовался джентльмен, а ей всегда нравилась эта черта в по-настоящему мужественных мужчинах.

– Честно говоря, с вами я хотел познакомиться так же сильно, как и с ним, – внезапно сказал Ланд.

– Почему?

Матильда почувствовала, как краснеет. Пофлиртовать с ним? Почему бы и нет?

– Вы как… нерассказанная история. Загадка.

– В чем загадка?

– Загадка в женщине, с которой Ланселот Саттервайт решил провести всю свою жизнь, – сказал Ланд. – О Лотто много можно узнать. Есть миллионы интервью и все его пьесы, рожденные им самим. Конечно, во всем этом есть и ваша заслуга, но… вы ведь всегда прячетесь в тени. И поэтому вы – интереснее.

Повисла очень долгая пауза, в течение которой они все так же сидели на веранде и истекали потом в совершеннейшей тишине.

– Я не интереснее.

В душе она всегда знала, что это именно так и есть.

– Вы не умеете лгать, – сказал Ланд.

Она взглянула на него и попыталась представить, каков он в постели. Его пальцы с мягкими подушечками, шея с натянутыми жилами, его крепкая челюсть и все это чистое тело с чувственным лицом. Он наверняка отлично трахается.

– Пойдем в дом, – сказала она и встала.

Он вздрогнул, моргнул и уставился на нее. А затем встал, открыл перед ней дверь и двинулся следом.

Он был очень внимательным, нежным, когда нужно, и сильным.

Но кое-что все же было не так. Не то, чтобы она была намного старше него. Приблизительно лет на десять. Пятнадцать максимум. И дело было не в том, что они были едва знакомы. Она не была как следует знакома ни с кем, кто оказывался в ее постели за последние полгода. Отсутствие истории – вот, что ей нравилось больше всего.

Они были в ванной, и она в зеркале наблюдала за его лицом с высокими скулами. Одна его рука вцепилась в ее короткие волосы, другая – в плечо, и, хотя ей было невероятно приятно, она никак не могла сосредоточиться.

– Я больше не могу, – прохрипел он, весь мокрый от пота.

– И не надо, – отозвалась она.

Тогда он, как истинный джентльмен, вышел из нее, громко зарычал, и что-то горячее брызнуло ей на спину, чуть повыше копчика.

– Очень мило, – сказала она. – Суперсексуальный ход. Как в порно.

Он усмехнулся и вытер ее теплым полотенцем.

Снаружи ветер трепал кустарник у реки. Начался сильный, порывистый дождь.

– Прости, – сказал он. – Я не знал, что еще сделать. Я не хотел… ну знаешь… брать тебя так, будто мы уже сто лет женаты.

Она встала и вытянула руки над головой.

– Не переживай, – сказала она. – Я уже достаточно старая и для этого.

– Нет.

– Ну… я бесплодна, – сказала она, но не добавила, что это было ее сознательное решение. Он кивнул и немного помолчал, размышляя о чем-то, а потом спросил:

– Поэтому у тебя нет детей?

Но он почти сразу же покраснел и быстро скрестил руки на груди.

– Прости. Это было грубо. Мне просто всегда было интересно, почему у вас их нет. Детей, в смысле.

– Ну вот как раз поэтому, – сказала она.

– Это что-то… медицинское? – спросил он. – Все, я уже лезу не в свои дела. Можешь не отвечать, если я тебя достал.

– Меня стерилизовали, когда я была молодой.

Его молчание было таким красноречивым, что она добавила:

– Он ничего не знал. Думал, я просто бесплодна. Таким образом, он мог с достоинством страдать и помалкивать.

Зачем она рассказывает все это незнакомому парню? Наверное, потому что она ничем не рискует. Лотто больше нет. Этот секрет уже никого не ранит. К тому же этот мальчик ей нравился, ей хочется поделиться с ним чем-нибудь. Все предыдущие паломники уже вынесли все, что у нее оставалось. У него наверняка были какие-то скрытые мотивы. Статья, книжка, какая-нибудь exposé[52]. Если бы он написал об этом их сексе в грозу, то она получилась бы отчаявшейся и грустной. Или отчаянно грустной. Подходит так или иначе. И да будет так.

– Но почему ты ему не рассказывала? – спросил он. Бедный щеночек, его голос звучал так, словно ему было больно за раны Лотто.

– Потому что никому в целом мире не нужны мои гены, – сказала она.

Лотто всегда говорил что-то про свои гены. Про то, что его ребенок тоже может стать гением.

Матильда накинула банный халат и провела пальцами по коротким волосам. Взглянула на себя в зеркало и отметила выступивший на щеках румянец. Дождь все сильнее барабанил по крыше, и ей нравился этот звук – внушал ощущение уюта здесь, внутри, когда снаружи все было так сыро и серо.

– Лотто был бы потрясающим отцом, – добавила она. – Но дети гениев очень редко становятся гениями.

– Это правда, – сказал Ланд.

Она коснулась его лица. Он вздрогнул, а затем, наоборот, потянулся к ней и крепче прижался щекой к ее ладони. «Милый маленький зверек», – подумала Матильда.

– Я хочу тебя накормить, – сказала она. – Как насчет ужина?

– С радостью, – отозвался он.

– А затем я хочу, чтобы ты трахнул меня еще раз.

– С радостью трахну тебя еще раз, – со смехом сказал он.

На рассвете, когда Матильда проснулась, в доме расстилалась такая тишина, что она сразу поняла: Ланд ушел.

Как жаль. Она подумала, что могла бы позволить ему задержаться на какое-то время. Использовать его как парня, который чистить бассейны. Как человеческую кардиомашину. Под дверью ворчала забытая Бог. Когда Матильда вышла из спальни, собачка вбежала и прыгнула на постель.

На кухне ее ждал фруктовый салат, утонувший в собственном соке, и чашка чуть теплого кофе, который он, очевидно, сделал перед уходом. В голубой чаше с медленно созревающими зелеными помидорами милый мальчик оставил для нее записку в конверте. Матильда не прикасалась к ней несколько недель, прежде чем решилась открыть. Глядя на белое в красном, в голубом, она, впервые с тех пор как ее покинул муж, чувствовала себя так, словно у нее в этом доме наконец-то появилась компания.

То горячее, что было в ней, начало остывать, а остывая – закаляться.

«СДЕЛАЙ МЕНЯ СЧАСТЛИВЫМ, – умолял монстр Франкенштейна своего создателя, – и тогда я снова стану добрым».

10

МАТИЛЬДЕ БЫЛО ШЕСТНАДЦАТЬ, когда она проснулась и увидела над собой покачивающегося дядю. К тому моменту она уже привыкла спать в кровати.

– Аурелия, это важно, – сказал он. – Не спускайся вниз.

В паузе между его словами послышались голоса мужчин внизу, какие-то крики и музыка. Лицо у дяди было бесстрастным, но на щеках выступил яркий румянец. Никто ничего ей не говорил, но она начала осознавать, что ее дядя – своего рода менеджер в какой-то нехорошей фирме. Он часто ездил в Филадельфию. Шепотом отдавал приказы в громоздкую трубку старой модели сотового телефона, внезапно исчезал на несколько недель, а возвращался если не сильно загорелым, то хотя бы слегка.

[Он все еще был жив в нем, тот маленький мальчик, который дрожал от холода и голода. Хлеб выживания несладок.]

Дядя ушел, и какое-то время Матильда лежала неподвижно. Теперь крики внизу уже не казались ей радостными. Она слышала в них злобу и страх. Когда Матильда почувствовала, что снова может шевелиться, отодвинула от стены диван, перенесла на него одеяло и подушку и в этом месте, которое идеально повторяло форму ее тела, заснула так крепко, словно всегда спала именно на нем. Но в ту ночь, насколько она знала, в ее комнату никто не входил. Но в воздухе витало напряжение, как будто ей удалось избежать чего-то страшного.

Словно мышка, она кралась сквозь юношеские годы. Флейта, плавание и книжки, а также все виды безмолвного искусства. Она сделалась такой незаметной и незначительной, что надеялась, – дядя вскоре вообще забудет о ней.

В СВОЙ ПОСЛЕДНИЙ ГОД в школе Матильда получила письмо, в котором сообщалось, что ее приняли в колледж. Она подала запрос туда только потому, что ей понравились глуповатые вопросы в анкете. Удивительно, как такие мелочи могут влиять на судьбу. Однако ревущий пожар радости очень быстро осел тлеющими угольками, когда она осознала, что не сможет заплатить. Если она не сможет заплатить, не пойдет туда. Все просто.

Она отправилась в город на поезде. Ей еще только предстояла узнать, какой шрам оставят на ее жизни эти колеса.

Субботний экспресс.

Сердце в ее груди отстукивало песню отчаяния. Ветер медленно разносил по платформе газетные листы. На Матильде было то самое красное платье, которое дядя подарил ей на четырнадцатилетие, и те же туфли на высоких каблуках, которые сейчас мучительно жали. Белокурые косы были собраны в корону. Когда она смотрела в зеркало, то не видела ничего привлекательного в собственной угловатости, странных ресницах и отвратительно полных губах, но она надеялась, что остальные видят. Она еще расцветет, позже, пока неизвестно, благодаря чему, но расцветет.

Может, то, что она уже догадалась носить лифчик и сбривать юношеский пушок, и привлекло фотографов. А может, то, что в мире еще существовала такая вещь, как прямое попадание.

Мужчина, сидящий в вагоне, проследил взглядом за тем, как она поднялась в поезд. Он улыбался, глядя на то, как она двигается – как будто ее тело было керамической фигуркой, только-только вынутой из коробки.

Он пересек проход и сел напротив нее, хотя в вагоне было сравнительно пусто. Какое-то время он сверлил ее взглядом, но она игнорировала его так долго, как могла, а когда украдкой взглянула, он все еще был на прежнем месте.

Мужчина рассмеялся. Лицо у него было отвратительное, как у мастифа, с заплывшими кровью глазками и тяжелой челюстью. Брови были насмешливо изогнуты и высоко подняты, из-за чего он производил впечатление похабного шутника, который вот-вот наклонится к ее уху и выдаст какую-нибудь непристойность.

Превозмогая себя, она наклонилась вперед. Вот он, эффект зеркала, стремительный аккорд. Он вел себя скромно на каждой вечеринке, но его все равно считали классным.

Мужчина посмотрел на нее, и она сделала вид, что читает книгу, хотя лицо ее горело.

Он наклонился ближе и положил ладони ей на колени, мягко поглаживая их большими пальцами. Незнакомец приятно пах вербеной и дорогой кордовской кожей.

Она вскинула взгляд.

– Мне только восемнадцать, – сказала она.

– Тогда всего наилучшего, – ответил он.

Она встала и, подрагивая, направилась в уборную, где просидела, обхватив себя руками и слушая толчки поезда, пока проводник не объявил Пенн-стейшн.

Сойдя с поезда, она сразу почувствовала себя свободной – теперь она в городе! – и от этого хотелось носиться и хохотать. Но когда она решительным шагом направилась в свое будущее и по дороге случайно взглянула в витрину пончиковой, то увидела, что за ней на расстоянии десяти футов идет тот самый незнакомец из поезда. Он шел не спеша.

Ее пятки горели, на них вздулись волдыри. Когда волдыри лопнули, она почувствовала волну облегчения, но затем ноги начало печь.

Матильда была слишком горда, чтобы остановиться. И поэтому не останавливалась, пока не добралась до здания, где и находилось нужное ей агентство. Охранники, привыкшие к неуверенным и несовершеннолетним, но красивым девушкам, пропустили ее без проблем.

Она провела внутри несколько часов. И все это время он просидел в кафе напротив с книжкой и лимонадом, ожидая.

Когда она вышла, с красными глазами и вьющимися из-за жуткой жары волосами, чувствовала себя выпотрошенной. Мужчина шел за ней вниз по улице, теперь уже с пластиковой сумкой и книгой в руки. Когда она начала прихрамывать, он с легкостью обогнал ее и предложил выпить кофе. Она ничего не ела с прошлого вечера, но все равно уперла руки в бока, глядя на него, а затем кивнула в сторону магазина, где продавали сэндвичи и заказала капучино и бутербред «Моцарелла».

– Porca Madonna, – сказал он. – Бутерброд. Буква «о».

Тогда Матильда повернулась к девушке за стойкой и отчеканила:

– Дайте, пожалуйста, два. Два бутербреда и два капучини.

Незнакомец кашлянул и расплатился. Матильда ела сэндвич очень медленно, пережевывая каждый кусок как минимум тридцать раз. Смотрела на что угодно, только не на своего собеседника. Она раньше не пробовала кофеин и чувствовала, как ее пальцы подрагивают от удовольствия.

Она решила добить незнакомца и заказала себе эклер и еще одну чашку капучино, однако тот заплатил без вопросов и просто продолжил наблюдать за тем, как она ест.

– А вы? – наконец не выдержала она.

– Я мало ем. В детстве был… немаленьким.

После этих слов она внезапно разглядела грустного, толстого мальчика за его несовпадающими челюстями и узкими плечами и почувствовала, как на нее накатила какая-то тяжелая волна.

– Мне сказали, я должна сбросить десять фунтов, – призналась она.

– По-моему, ты идеальна. Они могут отправиться к черту. Неужели они сказали тебе «нет»?

– Они сказали, что, если я сброшу десять фунтов и пришлю им фото, они могут попробовать снять меня для каталога. Тогда и начну строить карьеру.

Он отдал ей должное, шевельнув соломинкой, которую сжимал в уголке рта.

– И тебе это не понравилось. Потому что ты не из тех девушек, которые начинают с малого. Ты – юная королева.

– Нет, – сказала она и постаралась согнать с лица проступившее выражение.

Начался сильный дождь. Капли разбивались о раскаленный асфальт, над ним поднялся пар, воздух затрепетал.

Она прислушивалась к барабанящим каплям, когда незнакомец вдруг наклонился к ней, взял ее ступню в свои руки и снял с нее туфельку. Взглянул на кровоточащий, рваный волдырь. Промокнул его салфеткой, смоченной в ледяной воде, а затем достал из аптечного пакета (в аптеку он успел заглянуть, пока она была в агентстве) пластыри и заживляющую мазь. Когда он закончил ухаживать за ее ногами, достал пару сандалий для душа с массажными подошвами.

– Видишь, – сказал он, опуская ее ноги на землю. Матильда готова была расплакаться от облегчения. – Я заботлив.

С этими словами он достал из кармана влажную салфетку и брезгливо отер руки.

– Я вижу, – сказала она.

– Мы могли бы быть друзьями, ты и я. Я не женат, – сказал он. – И я добр к женщинам. И никогда никого не обижаю. Я прослежу за тем, чтобы о тебе заботились. И к тому же я чист.

Конечно же, он был чист. Его ногти напоминали жемчуг, а кожа сверкала, как мыльный пузырь. Позже Матильда услышит о СПИДе и поймет, о чем он говорил. Она закрыла глаза и мысленно крепко прижала к себе ту Матильду из старой доброй парижской школы. А потом открыла глаза и на ощупь нанесла губную помаду. Промокнула губы салфеткой, скрестила ноги и сказала:

– Ну и?

– Ну и пойдем ко мне, – сказал он низким голосом. – Сделаю тебе ужин. А потом мы могли бы, – его брови вздернулись, – поговорить.

– Нет, только не ужин, – сказала она.

Он окинул ее таким взглядом, словно что-то подсчитывал в уме.

– Тогда мы можем заключить сделку. Останься на ночь, если, конечно, сможешь убедить родителей. Скажи, что встречаешься в городе с одноклассницей. Я могу сойти за ее отца, если понадобится.

– Родители – это как раз не проблема, – сказала она. – У меня есть только дядя, но ему плевать.

– Тогда в чем проблема?

– Я не дешевка, – сказала она.

– Хорошо. – Он откинулся на спинку стула.

Матильда так сильно хотела бросить ему в лицо какую-нибудь шуточку, которую он все равно никогда бы не понял, что у нее буквально зачесались руки.

– Скажи же мне, королева, чего ты хочешь больше всего на свете?

Матильда глубоко вздохнула и крепко сжала колени, чтобы они перестали так трястись.

– Хочу, чтобы мне оплатили учебу в университете, – сказала она. – Все четыре года.

Незнакомец положил обе ладони на стол и выдавил едкий смешок.

– Я думал, ты скажешь «сумочку». А ты, оказывается, решила продать себя в долговое рабство.

[Как же она была молода! И как умела удивлять!]

«Ох! – подумала Матильда. – Нет, он смеется надо мной!»

Ее лицо пылало, она чувствовала это, когда вылетела на улицу, под дождь. В дверях он накрыл ее голову своим плащом, а затем жестом подозвал такси. Наверное, он был сделан из сахара, раз так боялся попасть под дождь.

Матильда скользнула в салон, а он остался снаружи, согнувшись, но она так и не подвинулась, чтобы он тоже мог сесть.

– Мы можем обсудить это, – сказал он. – Прости. Ты удивила меня, вот и все.

– Забудь об этом, – отрезала она.

– Как я могу? – спросил он, ласково приподнимая ее лицо за подбородок. На Матильду накатило огромное искушение закрыть глаза и просто погреть лицо в его ладони, но она с ним справилась.

– Позвони мне в среду, – сказал он, вкладывая в ее руку визитку.

Она хотела было снова сказать «нет» и скомкать визитку, но не сделала ни того ни другого.

Мужчина протянул водителю такси деньги, а затем мягко закрыл за Матильдой дверцу. Позже, когда она ехала в поезде домой, ее бледное лицо отражалось в окне, на фоне проносящейся мимо зеленой Пенсильвании. Но она задумалась так глубоко, что не замечала ни пейзажей, ни этого отражения.

В СЛЕДУЮЩУЮ СУББОТУ она снова приехала в город.

Что было до этого? Телефонный звонок. Вежливо назначенная встреча. То же красное платье, те же каблуки, та же прическа.

Встреча.

Матильда вспомнила о своей бабушке из Парижа, о том, как небрежно и в то же время элегантно та всегда выглядела, вспомнила о сырных объедках для крыс и голубей на подоконнике, о том, как высоко бабушка несла себя, несмотря на все жизненные трещины.

Матильда часто слушала то, что происходило в ее комнате, сидя в своем шкафу, и думала: «Никогда. Со мной такого не случится. Я скорее умру».

Никогда – довольно лживая штука. У нее не было ничего лучшего, а время шло.

Мужчина ждал ее на вокзале. Он не притронулся к ней, даже когда она села в обитый кожей салон его машины. Кажется, он ел леденцы от горла – в воздухе пахло ими. Глаза Матильды были сухими, но мир вокруг все равно почему-то казался расплывчатым. Комок у нее в горле был больше, чем оно могло вместить. Швейцар у дверей показался ей выходцем из Средиземноморья – лохматый и коренастый, хотя Матильда его особо и не рассматривала. Внутри все было покрыто гладким, блестящим мрамором.

– Как тебя зовут? – спросил ее седовласый мужчина, когда они вошли в лифт.

– Матильда, – ответила она. – А твое?

– Ариель, – сказал он.

Она взглянула на свое отражение в блестящей медной двери лифта: размазанное пятно красного, белого и золотого. Очень тихо она сказала:

– Я девственница.

Он достал платок из нагрудного кармана и промокнул лоб.

– Меньшего я и не ждал, – сказал он и галантно, но как будто в шутку поклонился, а после открыл перед ней дверь.

Он передал ей стакан холодной газированной воды. Квартира у него была огромной, по крайней мере, казалась такой. Две стены состояли сплошь из стекла. Остальные были белыми, с гигантскими мерцающими разными цветами картинами. Он снял пиджак, повесил его на вешалку, сел и сказал:

– Можешь чувствовать себя как дома.

Она кивнула, подошла к окну и взглянула на лежащий внизу город. Через пару минут он сказал:

– Под «можешь чувствовать себя как дома» я подразумевал «можешь снять одежду».

Матильда отвернулась от него, скинула туфли, расстегнула платье и позволила ему упасть к ее ногам.

На ней было белье из черного хлопка, почти как у маленькой девочки, то самое, которое вызвало столько улыбок в агентстве неделей раньше. Лифчик она не надела, он был ей не нужен.

Она повернулась, убрав руки за спину и смерив Ариеля тяжелым взглядом.

– Снимай всю одежду, – сказал он, и она медленно стянула трусики.

Пару минут он молча разглядывал ее, а она ждала. Затем сказал:

– Повернись, пожалуйста.

И она послушно повернулась. Здания снаружи утопали в тусклом дыме, и, когда на доме напротив зажглись огни, они казались просто квадратиками света, парящими в космосе.

Когда он встал, чтобы подойти к ней, Матильда содрогнулась.

Он потрогал ее между ног и улыбнулся, увидев влагу на своих пальцах.

В сравнении с мясистым лицом его тело оказалось слишком худым и почти безволосым, если не считать ореолов темных волос вокруг сосков и полоски, тянущейся от пупка к паху. Он лег на белоснежный диван, и она вынуждена была корчиться над ним, пока ее бедра не начали пылать и подрагивать от напряжения.

Тогда он неожиданно раздвинул их и вошел, улыбнувшись при виде вспышки боли на ее лице.

– Нырять проще, чем протискиваться, милая, – сказал он. – Первый урок.

Матильда никак не могла понять, почему немедленно, в тот же момент, не встала, не оделась и не сбежала. Эта боль была воплощением ненависти. Она попыталась отвлечься, пялясь на один из золотых квадратиков света за окном, считая про себя, но он сжал ее лицо и силой повернул к себе.

– Нет. Пожалуйста, смотри только на меня.

И она смотрела.

В углу комнаты виднелся источник искусственного света, какие-то высокотехнологические часы. Их свет превратил часть его головы в пульсирующее зеленое нечто.

Казалось, он ждет, когда она сдастся, но этого не происходило. Она вся обратилась в камень и чувствовала только, как растет и усиливается давление внутри.

Когда последовало долгожданное облегчение, она тут же поднялась на непослушные ноги, ощущая только жгучую и всепоглощающую боль.

Он нарезал банан кружочками, выложил их на ее теле, медленно съел один за другим и сказал, что это был его ужин.

– И даже больше, – добавил он. – Похоже, я объелся.

Ей он заказал жареный сэндвич с сыром и картофель из ресторана напротив его дома. А потом, приблизившись к ее лицу, наблюдал, как она ест, отслеживая взглядом каждый кусок.

– Больше кетчупа, – говорил он. – Слижи сыр с пальца.

Утром он тщательно вымыл ее и проинструктировал, как привести себя в порядок, а после, сидя в горячей ванной, следил за тем, как она делает это, поставив ногу на тиковый стульчик.

Затем он уложил ее на огромную белую постель и развел ее колени.

На стене висела плазма, он включил ее и поставил кассету. На экране появились две девушки, рыжеволосая и темноволосая. Они вылизывали друг дружку.

– В первый раз никому не нравится то, что я собираюсь с тобой сделать, – сказал он. – Нужно немного пофантазировать, чтобы достичь эффекта. Сосредоточься. Несколько раз – и ты все поймешь.

Как же это было ужасно – видеть его отвратительное лицо там, чувствовать жар его рта и колкость щетины, а главное – то, как он наблюдал за ее мучениями.

Никто и никогда не подбирался к ней так близко. Ее ведь даже в губы никто не целовал.

Матильда закрыла голову подушкой и вздохнула, пытаясь представить себе молодого парня, без лица, просто его тело, мускулистое и красивое.

Она почувствовала, как в ней начала медленно расти волна. Сначала небольшая, она становилась все больше, темнее и страшнее и в конце концов обрушилась на Матильду с такой силой, что она закричала в свою подушку.

Ариель отнял ее [внезапный поток белого света] и со смехом сказал:

– А ты умеешь удивлять, малышка!

Она и не знала, что так сильно ненавидит китайскую еду, до того момента, как он заказал ее и велел Матильде съесть, сидя перед ним на ковре. Все, начиная c «Му-шу» с тофу и заканчивая креветками с брокколи, все-все-все, до последней рисинки. Он не взял ни кусочка – просто сидел и смотрел.

– Если тебе нужно домой, можешь принять душ, и я отвезу тебя на вокзал, – сказал он.

Несмотря на рожу, как у горгульи, он определенно был добрым.

Матильда кивнула. Она уже трижды мылась в его мраморной ванной, и каждый раз – после еды. Кажется, она начала его понимать.

– Мне нужно вернуться вовремя, завтра в школу, – сказала она.

– Ты носишь форму?

– Да, – соврала она.

– О боже, – простонал он, – надень ее на следующей неделе.

Она опустила палочки.

– Значит, ты решил?

– Это зависит от того, в какой колледж ты хочешь.

Она сказала ему.

– Рад это слышать. Ты умная девочка.

– А может, и нет, – сказала она, жестом обводя квартиру вокруг и свое голое тело с рисом, прилипшим к груди. Она улыбнулась и тут же согнала улыбку с лица. Незачем ему знать, что у нее есть чувство юмора.

Он встал и направился к двери.

– Хорошо. Договорились, – сказал он. – Будешь приходить ко мне в пятницу вечером и уходить в воскресенье. Во избежание глупых вопросов, для всех ты – моя крестница. Начиная с сегодняшнего дня, наш контракт продлится четыре года. Летом будешь работать в моей галерее. Посмотрим, как хорошо я смогу научить тебя всему, что тебе нужно знать. Можешь сниматься в своем агентстве для каталога, если тебе нужно как-то объяснить, откуда у тебя деньги. И надо будет достать для тебя противозачаточное средство. И пока мы вместе, чтобы избежать всяких ужасов вроде болезней и прочего, не вздумай прикасаться или даже просто смотреть на другого мужчину или женщину. Если я услышу, что ты хотя бы поцеловала кого-нибудь другого, нашей сделке конец.

– Даже не собираюсь подумать о чем-то таком, – сказала она и представила про себя черный член. – Куда ты? – спросила она.

– Хочу купить тебе нормальное белье. Это просто неприлично – разгуливать в таком. Иди в душ, потом можешь поспать, я вернусь через несколько часов.

Он подошел к двери, но внезапно остановился и обернулся.

– Матильда, ты должна понять, что это просто сделка. Не хотелось бы, чтобы ты думала, что за этим может скрываться что-то еще.

Она широко улыбнулась – впервые за все это время.

– Сделка, – повторила она. – И никаких эмоций. Будем роботами.

– Прекрасно, – сказал он и закрыл дверь.

Оставшись в одиночестве, Матильда почувствовала себя омерзительно. Она взглянула на свое отражение в темном окне, за которым неторопливо шевелился город. Потрогала свой живот, грудь, шею. Взглянула на руки и увидела, что они мелко дрожат.

Она была не больше испорчена, чем та девушка, которая еще совсем недавно ехала в поезде, но все же отвернулась от своего отражения.

ПРОШЛО ДВА МЕСЯЦА. Школа закончилась, и она переехала в квартиру Ариеля. Из дома дяди взяла совсем немного: несколько книжек, красное платье, очки, свою потрепанную детскую фотографию, на которой она была милой и круглощекой француженкой – такой, какой была до того, как стала плохой.

Все эти вещи с легкостью уместились в ее школьный рюкзак.

Она написала водителю записку и оставила ее под сиденьем машины, пока он сам был в ванной. Она бы не вынесла вида всех его подбородков и гигантского живота, наверняка бы разревелась. В последний раз постучавшись в дверь дядиного кабинета, она повернула ручку и вошла, не дожидаясь приглашения. Он взглянул на нее поверх очков. Косой луч света из окна падал на бумаги, лежащие на его столе.

– Спасибо за то, что приютил меня на эти пару лет, – сказала она.

– Ты уходишь? – спросил он по-французски. Снял очки и откинулся на спинку кресла, глядя на нее. – Куда?

– К своему другу, – ответила она.

– Лгунья.

– Да, – легко согласилась она. – У меня нет друзей. Можешь назвать его моим покровителем.

Он улыбнулся.

– Эффективное решение всех твоих проблем, – сказал он. – И куда более приземленное, чем я рассчитывал. Но, впрочем, чему удивляться. В конце концов, я рос со своей матерью.

– Прощай, – сказала она и направилась к двери.

– Увы, – сказал он, и она остановилась, схватившись за дверную ручку. – Я был о тебе лучшего мнения, Аурелия.

Я надеялся, что ты найдешь себе работу на ближайшие несколько лет, будешь работать и лелеять мечту об Оксфорде или вроде того. Надеялся, что ты окажешься бойцом, окажешься более похожей на меня. Должен признаться, ты меня разочаровала.

Она ничего не ответила.

– Знай, что здесь ты всегда сможешь найти пропитание и ночлег, – сказал он. – И навещай меня время от времени. Мне будет интересно посмотреть, во что ты превратишься. Уверен, это будет нечто совершенно дикое. Или же дико совершенное и заносчивое. Ты либо покоришь весь мир, либо станешь матерью восьмерых детей.

– Я никогда не стану матерью восьмерых детей, – сказала она, зная также, что никогда не станет навещать дядюшку. Ей от него уже ничего не было нужно. Она бросила последний взгляд на лживую прелесть его оттопыренных ушей и округлых щек, и уголок ее рта выгнулся.

Направляясь к выходу, она мысленно попрощалась с домом. С тайной сокровищницей под лестницей, по которой она, надо признаться, будет тосковать, с длинным коридором запертых дверей и огромным дубом перед входной дверью.

Затем она вышла на улицу и побежала. Побежала по сбитой грязной тропке, облитой ослепительно-белым солнечным светом. Каждый удар ноги о землю был немым «прощай». Прощайте, коровы на лугах меннонитов, прощай, июньский ветерок, прощайте, кусты диких голубых флоксов. Она ужасно вспотела на бегу, но этот пот казался самым сладким.

ЛЕТО ЕЕ ДЕВЯТНАДЦАТИЛЕТИЯ было невероятно длинным.

Она узнала много нового, например то, что человек может сделать с помощью своего языка или одного только дыхания. Узнала, каков на вкус латекс и какой запах может быть у смазанной маслом кожи. Почувствовала, как кровь замирает в жилах во время представления в Тэнглвуде. Когда она рассматривала картины Джексона Поллока и слышала у себя над ухом теплый мужской голос, ощутила вдруг всю прелесть происходящего. Соленый жар, кислые коктейли Писко на террасе, болезненно-медленно тающие кусочки льда на ее сосках, и он, наблюдающий за ней со стороны двери. Он учил ее, как правильно есть, как заказывать вино. Как заставлять людей верить, что ты с ними согласна, не произнося ни слова. В такие минуты в его взгляде появлялась какая-то нежность, но она старалась делать вид, что ничего не замечает.

«Это просто сделка», – напоминала она себе, когда ее колени начинали пылать от боли от долгого стояния на плитке в душе, пока он запускал ей пальцы в волосы.

Он покупал ей подарки: браслеты, фильмы, от которых ее лицо пылало, белье, представляющее из себя три ленточки и кусочек шелка.

А затем она пошла в колледж. Время летело быстрее, чем она думала. Занятия стали для нее светом в царстве темных уик-эндов. Она буквально впитывала все, что рассказывали на лекциях. Друзей у нее не было. Ариель отнимал почти все время, оставшееся она посвящала учебе и прекрасно знала, что если заведет хотя бы одного друга, то потом уже не остановится, слишком уж она изголодалась по компании.

Теплыми весенними днями, когда солнечные лучи расцветали желтыми цветами форсайтии в уголках ее глаз, сердце Матильды становилось буйным и непослушным, и она готова была отыметь первого попавшегося парня, проходящего мимо нее. Но на кону стояло слишком много, чтобы рисковать этим в угоду искушениям.

Она обкусывала ногти до крови, глядя, как люди вокруг обнимаются, смеются и обмениваются только им одним понятными шуточками. В пятницу вечером, сидя в поезде, мчащемся в мерцающий в тумане Хадсон, она готова была выть от отчаяния, а во время съемок в агентстве делала вид, что она одна из тех девушек, которые чувствуют себя в бикини как рыба в воде и с радостью готовы продемонстрировать любопытному миру свой новый шелковый бюстгальтер. Но ее самыми лучшими фотосессиями стали те, во время которых ей нужно было сделать вид, что она хочет убить фотографа. А затем снова апартаменты Ариеля, обжигающий ковер и искусанные губы. И когда его руки скользили по ее спине или раздвигали ее ягодицы, она снова и снова думала: «Сделка, сделка, сделка».

Когда поезд вновь увозил ее в колледж, душа Матильды разворачивалась все шире с каждой милей. Так прошел один год, потом второй. Затем наступало лето, которое она проводила в апартаментах и в галерее безвылазно, словно рыбка в аквариуме. Она училась и училась. Три года. Четыре.

И вот наступила весна выпускного года. Жизнь расстилалась перед Матильдой, словно слишком яркий свет, на который было больно смотреть.

В Ариеле появилась какая-то исступленность. Он стал все чаще зазывать ее на долгие четырехчасовые ужины, затаскивал с собой в ванную. Она могла проснуться утром в воскресенье и обнаружить, что он внимательно за ней следит.

– Переходи ко мне на работу, – припечатал однажды Ариель, когда, нанюхавшись, выносил ей мозг лекцией на тему гениальности картин Ротко. – Ты можешь работать на меня в галерее, я еще немного подучу тебя, и мы возьмем приступом Нью-Йорк.

– Может и перейду, – покладисто отвечала она, а про себя думала: «Да ни за что». И снова напоминала себе: «Сделка. И ей скоро конец».

Скоро она будет свободна как ветер.

11

ВЕЧЕРОМ ЕЙ СТАЛО ОДИНОКО.

Матильда спустилась и обнаружила, что Бог сжевала кухонный коврик и оставила на полу растекшуюся лужу, и теперь смотрит на нее с воинственным блеском в глазах. Матильда приняла душ, надела белое платье и распустила влажные волосы так, что они быстро намочили ткань.

Она засунула собачку в переноску, собрала ее игрушки и еду в сумку и положила в машину. Сначала Бог громко лаяла на нее с заднего сиденья, а затем затихла.

Она стояла перед главным магазином в городе, стояла и стояла, пока случайно не увидела какое-то смутно знакомое семейство. Зимой они с Лотто нанимали этого мужчину расчистить от снега их парковку, у него было лицо дельца, хоть и слегка заторможенного. Женщина работала в приемной у дантиста, она сама была огромной, а ее зубы – мелкими и белыми. Глаза у их детей были, как у молодых оленят. Матильда присела на корточки, чтобы лучше их видеть, и сказала:

– Хотите взять моего песика к себе?

Мальчик кивнул, глядя на Бог и посасывая сразу три пальца. Девочка прошептала:

– Я вижу ваши грудки…

– Миссис Саттервайт? – спросила женщина, неодобрительно оглядывая ее, и Матильда наконец поняла, что ее белое дизайнерское платье оказалось не самой лучшей идеей и выглядит она неприлично. Она не подумала об этом.

Матильда передала собаку мужчине.

– Ее зовут Бог.

Женщина испуганно вдохнула:

– Миссис Саттервайт!

– Тише, Донна, – услышала Матильда, направляясь к машине. – Оставь бедную женщину в покое.

Она поехала домой. В пустом доме гуляло эхо. Матильда была свободна. Теперь ей не о чем было беспокоиться.

КАК ЖЕ ДАВНО ЭТО БЫЛО.

Она помнила тот день, когда свет упал с неба, точно сквозь дутое зеленое стекло.

Тогда у нее еще были длинные светлые волосы, выгоревшие на солнце. Скрестив стройные ноги, она читала «Лунный камень». Она покусывала ноготь и думала о своем новом парне, о своей нежной недельной любви, с приходом которой весь мир стал ярче. Даже колеса поезда выстукивали его имя: «Ло-тто-Ло-тто-Ло-тто».

Какой-то противный коротышка наблюдал за ней со скамейки, но Матильда, погруженная в книжку, его не замечала. В тот момент она еще не была знакома с Чолли. С тех пор как они с Лотто обрели друг друга, он проводил с ней каждую свободную минуту, оставив свою комнату в общежитии в распоряжение своего друга детства, который, насколько она знала, нелегально посещал лекции. Кроме Матильды, гребли и лекций, у Лотто больше ни на что не хватало времени.

Так вот, она его не знала, но Чолли знал ее очень хорошо. Он тоже был на той вечеринке, когда Лотто обернулся и увидел Матильду, а она увидела его. Тогда Лотто чуть не передавил половину народа, чтобы до нее добраться. Прошла всего неделя. Чолли не верил, что это может быть чем-то серьезным. Да, она была милой, но Чолли не мог себе представить, чтобы Лотто в двадцать два года добровольно привязал себя к одной-единственной дырке, когда перед ним расстилалась целая жизнь безудержного секса.

А еще Чолли был уверен, что, будь Лотто красавчиком, он никогда не достиг бы такого успеха. Но его плохая кожа, высокий лоб и нос картошкой превратили его по-бабски милую мордашку в нечто по-мужски сексуальное.

Затем, буквально день назад, он случайно увидел их вместе под кипящим конфетти цветов вишневым деревом и почувствовал себя так, словно ему дали под дых. Вы только взгляните на них – высокие, сияющие. Ее грустное бледное лицо – лицо, которое обычно никогда не улыбалось, – в тот момент буквально светилось от счастья. Как будто она всю жизнь жила в холодной темноте, а сейчас ее выпустили на солнце. А он. Как могла вся его неуемная энергия сосредоточиться только на ней?!

Они сливались, как молекулы в диффузии. Лотто смотрел на ее губы, пока она говорила что-то, а затем мягко сжал ее подбородок и поцеловал, сомкнув свои длинные ресницы. Она не остановилась и продолжала говорить, так что ее губы двигались и двигались, а затем она рассмеялась в его рот. В тот момент Чолли понял, что у них все очень серьезно. Что бы ни происходило между ними, оно носило такой взрывной характер, что даже преподаватели оборачивались вслед, когда эта пара проходила мимо. Тогда же Чолли понял, что представляет собой Матильда.

Он, пожиратель жизни, с легкостью узнал другого такого же. У него не было своего дома, и он обрел его у Лотто. Она отняла у него даже это.

[В следующее воскресенье после встречи в поезде Чолли дремал в постели Лотто под ворохом одежды, когда в комнату вошел сам Лотто. Он так широко улыбался, что Чолли решил никак не выдавать своего присутствия и просто промолчать. В состоянии эйфории Лотто взял телефон и позвонил во Флориду этой жирной шлюхе, своей матери, которая когда-то хотела оторвать Чолли яйца. Лотто пошутил над чем-то, странные у них все же были отношения. А затем вдруг сказал матери, что женился. Женился! Да ведь они же еще дети! Чолли заледенел от ужаса и пропустил оставшуюся часть разговора, оставаясь неподвижным в своем укрытии, до тех пор пока Лотто не ушел. Не может этого быть. И в то же время он знал, что это правда. А спустя еще пару минут бедный Чолли уже вовсю всхлипывал и рыдал, прячась под ворохом одежды.]

Но в тот день в поезде Лотто еще можно было спасти от этой девицы. И Чолли решил воспользоваться этой возможностью. Он прошел по проходу и сел позади Матильды. Прядь ее волос свесилась со спинки сиденья, и Чолли осторожно понюхал ее. Розмарин.

Она встала на Пен-стейшн, и Чолли последовал за ней. Они поднялись из вонючего подземного перехода навстречу жаркому солнцу. Она подошла к черной машине, водитель открыл дверь, и Матильда скользнула внутрь.

Над запруженным толпой центром города палило полуденное солнце.

Чолли передвигался на удивление быстро, хотя пот и одышка затрудняли дело. Когда машина остановилась перед картинной галереей, Матильда вышла.

Швейцаром там работала горилла в костюме и со статен-айлендским акцентом. Чолли решил состроить дурачка – так будет быстрее всего.

Он спросил:

– Вы не знаете, кто эта блондинка, которая только что вошла?

Швейцар пожал плечами. Чолли вынул из кармана десятку и протянул ему. Тогда швейцар сказал:

– Подружка владельца квартиры 4-B.

Чолли уставился на него, и швейцар снова протянул ладонь. Пришлось отдать ему все, что у него было, но зато это сработало. Мужчина усмехнулся и сказал:

– Она уже много лет навещает его, с тех пор как была еще совсем девчонкой. Сечешь, о чем я? Он вроде как продавец произведений искусства. Зовут Ариель Инглиш.

Чолли ждал, что он скажет еще что-нибудь, но швейцар заупрямился:

– Это все, что ты можешь получить от меня за эти крохи, приятель.

Позже Чолли сидел в ресторане напротив и наблюдал за дверью из окна. Его пропотевшая рубашка высохла. Официантка уже устала спрашивать, не хочет ли он чего-нибудь заказать, поэтому просто долила кофе в его чашку и ушла.

Когда здание напротив окутали сумерки, Чолли сдался и решил вернуться в колледж. В конце концов, у проблемы есть выход. Он поищет эту галерею в телефонных книгах или проведет расследование…

Но тут вдруг швейцар шевельнулся и открыл дверь, и оттуда выбралось какое-то чудовище с мясистой рожей и телом, похожим на струйку дыма, облаченную в костюм. В его движениях и даже стрижке чувствовалось огромное состояние. За ним следовал живой манекен. Чолли даже не сразу узнал ее. Матильда шла на очень высоких каблуках, ее форменная юбка была урезана до минимума, волосы подняты, а лицо покрывал слой косметики.

[Она отказалась продлевать срок сделки больше чем на четыре года. Уязвленный Ариель, зная, как ее можно уколоть, заставил ее одеться во все это.]

На ее лице застыла та самая слабая улыбка, одновременно загадочная и притягательная, а глаза напоминали окна заброшенного здания. Она шла с таким видом, будто впервые оказалась в этом мире и не знала, какой эффект производят ее соски, видневшиеся сквозь полупрозрачную блузку. Они пересекли улицу, и Чолли оцепенел от ужаса, когда понял, что они направляются в тот же ресторан, где сидит он.

Они расположились в кабинке в углу. Мужчина сделал заказ за обоих: себе попросил греческий омлет из белых яиц, а ей – шоколадный коктейль. Лотто наблюдал за их перевернутым отражением в металлической подставке для салфеток. Она ничего не ела и просто пялилась прямо перед собой.

Мужчина что-то шептал ей на ухо, а затем его рука исчезла в темноте между ее ног. Матильда была совершенно спокойна, никак не воспротивилась и позволила ему это сделать.

[Внешне она, может и оставалась спокойной, но лишь потому, что ей хорошо удавалось контролировать внутренний взрыв.]

Чолли был потрясен. Он почувствовал, как внутри развернулся ураган: он был в ярости от обиды за Лотто и в то же время боялся потерять то, что так старался сберечь. Он в смятении вскочил и отправился на вокзал. Поезд мчался сквозь мрак, и в пути Чолли прижимался разгоряченным лбом к холодному стеклу, а дома, в Вассаре, упал на постель Лотто, пытаясь придумать, как сказать ему, кто на самом деле его подружка.

Шлюха.

А потом он просто заснул. Проснулся, услышав смех в общей комнате и шум телевизора. На светящихся часах была половина первого ночи.

Он вышел из комнаты и чуть не потерял сознание от изумления. Нет, у происходящего было только одно объяснение: у Матильды была сестра-близнец. Девушка, сидящая у Лотто на коленях, была одета в семейные трусы, ее волосы были собраны в растрепанный хвостик, она смеялась над тем, что Лотто шептал ей на ухо, и просто не могла быть той, кого Чолли видел сегодня. Он наверняка ошибся. А может, ему это приснилось?

На столе стоял наполовину съеденный яблочный пирог, и Чолли покачнулся от голода.

– Привет! – Лотто обернулся к нему. – Чолли, ты ведь еще не знаком с моей… – Он вдруг рассмеялся. – …моей Матильдой? Девушкой, от которой я просто без ума. Матильда, это – Чолли, мой самый старый и лучший друг.

– О! – Она слезла с него, подошла к Чолли, высокая, как башня, и обняла его. – Рада с тобой познакомиться. Лотто мне о тебе много рассказывал.

От нее пахло сливочным мылом и, конечно, розмарином.

Много лет спустя, когда садовник попытался вырастить розмарин на балконе его пентхауса, Чолли сбросил горшки вниз и с удовольствием смотрел, как они разбиваются и цветы гибнут в тучах грязи.

– Знаешь, – сказал он, – я вроде как видел тебя раньше.

– Ее трудно не заметить. Шесть футов совершенства, и ноги до луны, – сказал Лотто.

– Нет. Сегодня видел. В поезде в город. Это точно была ты.

На лице Лотто промелькнуло замешательство, а затем он сказал:

– Наверное, это была какая-нибудь другая красотка. Матильда сдавала письменный экзамен по французскому языку в компьютерном классе весь день. Я прав, Эм?

Глаза Матильды невероятно сузились, когда она рассмеялась. Чолли почувствовал с их стороны холодок.

– Да, все утро, – сказала она. – Но я быстро справилась. Там было всего десять страниц. Пока ты торчал с командой по гребле на ланче, я съездила в город в Метрополитен. Нам нужно было сделать евхаристическую поэму, а я не хотела делать те же дурацкие «Лилии» Моне, что и все остальные. Вообще-то я только вернулась. И спасибо, что напомнил, Чолли, – сказала она. – Я привезла Лотто подарок, купила в магазине сувениров.

Она подошла к своей гигантской сумке и достала оттуда книжку. На обложке была изображена картина Шагала, Чолли узнал об этом позже, когда ему удалось стащить книжку. По правде говоря, Матильда тоже стащила ее, когда навсегда покидала квартиру Ариеля. Тогда же он выписал ей последний чек.

Теперь она могла спать с Лотто.

– «Слепой крылатый купидон», – прочитал Лотто. – На создание картины автора вдохновило произведение Шекспира «Сон в летнюю ночь». О, – сказал он, целуя ее подбородок. – Это идеально.

Она взглянула на Чолли. Ее глаза сверкнули в темноте, и на этот раз не столь благосклонно.

Ну хорошо, подумал Чолли. Ты еще увидишь, какой я терпеливый. Я разрушу твою жизнь в тот момент, когда ты будешь ждать этого меньше всего.

[Все по-честному. Она разрушила его жизнь.]

План начал формироваться на самом краешке его сознания. Он улыбнулся ей и увидел свое отражение в темнеющем окне. Оно ему понравилось, там он выглядел куда более худым, бледным и привлекательным, чем был на самом деле.

12

МУЖ НЕ РАЗБУДИЛ ЕЕ С ЧАШЕЧКОЙ КОФЕ В РУКАХ.

Каждый день, который они прожили под одной крышей, он будил ее и вручал чашку кофе с молоком.

Без этого все было не так.

Она открыла глаза и увидела, что уже давно утро. Внутри Матильды пролегла бездонная пропасть.

Она побездельничала какое-то время, затем умылась, поговорила с псом, который метался между ней и дверью. Открыла занавески и увидела мир, погруженный во мрак ледяного сердца зимы.

Долгое время она смотрела и смотрела на подъездную дорожку.

«Дуло пистолета, – подумала она. – Он оставил меня. С того самого момента, как я увидела его, я знала, что этот день придет».

Она спустилась вниз по тусклой лестнице, но его не оказалось на кухне. Пока она взбиралась на чердак, шептала что-то, чтобы немного успокоиться.

Когда она открыла дверь и увидела его за столом, на нее обрушилось огромное облегчение. Его голова была опущена. Похоже, он работал всю ночь напролет и уснул. Матильда окинула взглядом его львиную гриву, седые виски и потрясающий лоб. Его нежные пухлые губы.

Но когда она коснулась его, кожа Лотто была чуть теплой. Глаза – открытыми и пустыми, как зеркала. Он вовсе не отдыхал здесь!

Она скользнула на стул позади него и прижалась к его спине, от копчика до шеи. Засунула руки под рубашку, чувствуя тонкий слой жирка. Палец до середины погрузился в пупок. Ее руки спустились вниз, пальцы скользнули под пижамные штаны и боксеры, запутавшись в волосах. Там еще было тепло.

Долгое время она сжимала его, чувствуя, как покорно его голова покоится у нее на руках. Она чувствовала, как его тело уходит. Встала, только когда перестала чувствовать, что это – его тело. Как слово, которое утрачивает всякий смысл, если повторять его слишком часто.

13

ЧОЛЛИ НАШЕЛ МАТИЛЬДУ у бассейна.

После смерти Лотто прошло шесть месяцев и одна неделя.

Чолли заглушил мотор и оставил машину в миле от дома – так, чтобы Матильда не услышала его приближение и не успела спрятаться в домике у бассейна.

Тем утром она не стала надевать бикини. Кого она могла смутить видом своего высушенного, нелюбимого вдовьего тела? Разве что ворон.

Но внезапно на другом конце бассейна послышался стон Чолли. Она взглянула на него сквозь солнцезащитные очки и вытерла щеки.

Маленький гоблин. Однажды на вечеринке он попытался затащить ее в ванную комнату. Пришлось врезать ему по яйцам, чтобы он от нее отстал.

– Черт возьми, Чолли! – Она подплыла к краю бассейна и выбралась. – Я, что, не могу побыть в одиночестве? Дай мне полотенце!

Он передал полотенце, двигаясь возмутительно медленно.

– Есть одиночество, а есть самоубийство. Ты выглядишь как больной на химиотерапии с этой прической. Или без нее, не знаю уж…

– Зачем ты здесь? – спросила она.

– Все обеспокоены. Мне звонили насчет тебя десять раз за прошлую неделю. Даника думает, что ты собралась покончить с собой.

– Ну, теперь можешь пойти домой и сообщить всем, что я жива.

– Да уж, я убедился, – усмехнулся он. – Во плоти. Я слишком голоден, чтобы вести машину. Накормишь меня?

Она вздохнула:

– У меня есть только мороженое. Фисташковое.

Он последовал за ней на кухню, и пока она накладывала для него мороженое, он увидел какой-то конверт в голубой чаше с помидорами. Чолли всегда был жаден до вещей, которые ему не принадлежали. Однажды Матильда застукала его в собственном кабинете за чтением забытых ею набросков.

– Руки прочь, – сказала она. – Это не тебе.

Они вышли на веранду и разместились с мороженым на теплых камнях.

– Знаешь, на самом деле я давненько слежу за тобой, – сказал Чолли. Он рыгнул и воткнул ложку в землю.

Матильда вспомнила его лапы на своих запястьях на той вечеринке, это жадное выражение у него на лице. Или тот момент, когда он один раз засунул язык ей в ухо.

– Да, мы все знаем, что ты извращенец, – сказала она.

– Нет. То есть, вообще-то, да, но нет. Я говорил о другом. Ты знаешь, что я однажды следил за тобой? Еще в Вассаре, мы тогда не были знакомы. Вы с Лотто только начали встречаться, и я знал, что с тобой что-то нечисто. Я проследил за тобой до самого города.

Матильда застыла.

– Было странно наблюдать, как новая подружка моего лучшего друга садится в какой-то лимузин. Не знаю, помнишь ли ты этот момент, но я помню. Я проследил за авто и увидел, как ты вышла из него и вошла в какой-то дом. Я сидел в забегаловке напротив. Ты помнишь тот ужин?

– Такое не забудешь, – сказала она. – Ты даже тогда был жиртрестом. По-моему, ты никогда не был в хорошей форме, Чолл.

– Ха. В любом случае ты вышла тогда на улицу в ужасном прикиде. Прозрачная блузка, юбка, больше похожая на пластырь. И с тобой был мужик. Мужик с уродливым лицом, который шарил у тебя под юбкой. И тогда я подумал, хм. Мой приятель, Лотто, он ведь лучший человек на земле, верный, преданный и добрый, мы прошли вместе огонь и воду, он был мне дороже любого родственника, это если забыть про то, что он, мать его, гребаный гений. Не думаю, что тогда об этом все знали, но в нем это было, точно было. Его харизма. Его мягкость и способность принимать людей такими, какие они есть. Это большая редкость, знаешь ли. Он никогда, никогда никого не осуждал. Большинство людей вечно осуждают других, хотя бы про себя, ворчат и ворчат, но только не Лотто. Он всегда пытался найти в любом что-то хорошее. И он был добр ко мне. Моя семья была сборищем садистских засранцев, и я бросил старшую школу в середине выпускного класса, просто потому что хотел сбежать от них, и Лотто был единственным, кто не отвернулся от меня. С того момента как мне исполнилось семнадцать, дом Лотто стал моим. И вот, выяснилось, что девушка этого потрясающего типа и моего самого лучшего друга тайком трахается с каким-то старым хреном. И я поехал домой в полной готовности рассказать моему лучшему другу, что его девушка – потаскуха, потому что, ну в самом деле, кем надо быть, чтобы так поступать с Лотто. Наверное, тот, кто готов ради развлечения повесить щенка, не знаю, какая-нибудь девушка, которая согласится выйти за него замуж только ради денег. Но ты каким-то образом опередила меня. Или я просто заснул, не помню. Когда я вышел из комнаты и увидел вас вместе, не смог ничего ему рассказать. Не в тот момент. Потому что я видел, что он уже попался на крючок и заглотнул его так глубоко, что, если бы я ему все рассказал, он вышвырнул бы меня, а не тебя.

Матильда щурилась, разглядывая марширующих по бетону муравьев. Чолли ждал, но она ничего не говорила.

– Так что я решил притормозить, дождаться момента и вогнать нож тогда, когда этого будут ждать от меня меньше всего.

– Прошло двадцать четыре года. Он умер раньше, чем ты смог это сделать, – мягко сказала она. – Как жаль. Настоящая трагедия.

– Ошибаешься, – сказал он.

Она подняла взгляд, уставившись на розового, потного Чолли. Ей вдруг вспомнился последний месяц перед смертью Лотто. Вспомнились его угрюмость и неразговорчивость. То, как он избегал смотреть на нее. Она попыталась выудить из памяти тот момент, когда они собирались вместе с Чолли в последний раз до его смерти. И внезапно перед ней всплыл вечер в галерее Ариеля, когда Лотто притащил ее туда на посмертную выставку Натали, всплыли гигантские железные скульптуры с кричащими лицами и галерея, похожая на мрачный сказочный лес.

Тогда она была уверена, что прошло уже достаточно времени и ей не нужно опасаться Ариеля. Но затем какой-то симпатичный официантик пролил красное вино на ее шелковое платье и ей пришлось уйти, чтобы удалить пятно, а когда она вернулась, место ее мужа уже занял этот странный робот с его лицом, мужчина, который больше не улыбался, глядя на нее, не говорил ей блестящих комплиментов и который затем впал в такое волнение.

И примерно между тем, как Лотто поцеловал ее в лоб, а затем с подноса упал бокал и словно в замедленной съемке выплеснулся на ее платье, и тем, как она вернулась из уборной, Чолли успел рассказать ему о ее связи с Ариелем.

Мир зашатался у нее перед глазами.

Чолли увидел, как осознание проступило на ее лице, рассмеялся и сказал:

– Я выложил последнюю карту, малышка. Это была долгая партия.

– Почему? – спросила она.

– Ты отняла его, – сказал он быстро и скрипуче. Он поправил очки на носу и сложил ладони. – У меня не было никого, кроме него, и ты отняла его. К тому же ты всегда была дрянью, которая его не заслуживает.

– Я имею в виду, почему сейчас? Почему не десять, не двадцать лет назад? – спросила она.

– Мы оба знаем, как наш общий друг любил вагины. Любую и все. И, увы, моя дорогая, я всегда знал, что твоя когда-нибудь состарится. Станет огромной, вялой и дряблой. А затем и менопауза. А ведь бедняга Лотто всегда так хотел ребенка. Если бы ты сошла со сцены, он бы мог у него появиться. Ведь мы все всегда хотели, чтобы он получал именно то, чего хочет, не так ли?

Матильда была в состоянии, близком к тому, чтобы убить Чолли ложкой. Она встала, вошла в дом и захлопнула за собой дверь.

Четыре часа спустя, сидя на кухне, она увидела, как Чолли вышел на подъездную дорожку. Давно стемнело, но свет она не зажигала. Вместо ужина она открыла бутылку вина, которую Лото много лет назад подарил какой-то продюсер. Вино было дико дорогим, с дымком, завивающемся на кончике ее языка.

Когда бутылка опустела, Матильда встала, поднялась наверх, в кабинет мужа. Его монетное дерево потемнело без ухода, повсюду валялись раскрытые книги, стол был все так же завален бумагами.

Она опустилась в кожаное кресло и провалилась в ямку, продавленную годами и весом Лотто. Она откинула голову, прислонившись к стене. В этом месте стена сияла, начищенная затылком Лотто. Она взглянула в окно, у которого Лотто провел так много часов, провалившись в свои фантазии, и ощутила, как ее заполнил какой-то странный темный шум. Она вдруг почувствовала себя огромной, размером с весь этот дом, увенчанной луной. Ветер свистел в ее ушах.

[Горе – это впитавшаяся боль, абсцесс души. Гнев – искра. Упав в эту боль, она может вызвать страшный взрыв.]

Она сделает это ради Лотто.

– Это будет даже весело, – громко сказала она в пустоту дома.

14

НАСТУПИЛ ДЕНЬ ВРУЧЕНИЯ ДИПЛОМОВ.

Холмы заливало пурпуром, солнце было терпким и вязким.

Процессия продвигалась даже слишком быстро, так что все слегка запыхались и смеялись без умолку.

В толпе зрителей промелькнула мрачная, неулыбчивая физиономия Чолли.

Матильда не стала сообщать дяде о своем выпускном. Но она с радостью пригласила бы водителя, хотя и не знала его настоящее имя. С Ариелем она не общалась с той самой последней поездки в город. Как только последний чек попал к ней в руки, контракт был выполнен. Так что на выпускной к ней никто не приехал. Ну и ладно. Она в любом случае никого не ждала.

Они влились во внутренний двор и принялись слушать долгие речи, сдобренные шутками, в которые она, впрочем, все равно не вникала, потому что в шеренге перед ней стоял Лотто и все внимание Матильды сосредоточилось на его розовом ухе, которое ей очень хотелось взять в рот и пососать. На сцену она вышла под вежливые аплодисменты, Лотто – под всеобщий рев.

– Наверное, это ужасно – быть таким популярным, – сказала она чуть позже, после того как все бросили в воздух шапки и они, найдя в толпе друг друга, поцеловались.

Перед сборами они успели быстро перепихнуться в его комнате в общежитии. Копчик Матильды упирался в твердую поверхность стола. Когда раздался стук в дверь, они сдавленно рассмеялись.

– Я как раз иду в душ, – крикнул Лотто. – Выйду через пару сексунд!

– Что?

Голос принадлежал Рейчел, его младшей сестренке. Она стояла в коридоре.

– Черт, – прошептал Лотто, заливаясь краской. – Секунду! – заорал он, и Матильда впилась зубами в его плечо, чтобы не рассмеяться.

Когда Рейчел вошла, Лотто уже кашлял и ругался под холодным душем, а Матильда, стоя на коленях, укладывала его туфли в картонную коробку.

– Привет! – сказала она, взглянув на маленькую девочку, которая, бедняжка, даже близко не была похожа на своего брата.

Длинный костистый нос, крошечная челюсть, близко посаженные глаза, тусклые, бесцветные волосы, тоненькая, как струна. Сколько же ей лет? Наверное, лет девять или вроде того. На ней было красивое цветастое платьице. Войдя в комнату, она остановилась и уставилась на Матильду огромными глазами, а затем выдохнула:

– Какая ты красивая!

– Ты мне уже нравишься, – сказала Матильда, поднимаясь.

Она подошла, наклонилась и поцеловала девочку в щечку. А затем из ванной вышел Лотто, весь в пару и в полотенце. Рейчел подбежала к нему и крепко обняла за талию. Он охнул и обнял ее.

– Рейчел! Рейчел-рей!

Следом за Рейчел вошла тетушка Салли, женщина с лицом хорька и тем же генетическим набором, что и у малышки.

– О боже! – сказала она, приблизившись к Матильде. Румянец выступил над ее шелковым воротничком. – Ты, должно быть, моя новая племянница. Нам было интересно, что за уникальная девушка смогла зацепить нашего Лотто, и теперь я вижу. Очень рада с тобой познакомиться. Можешь звать меня Салли.

Лотто оглянулся на дверь, и его лицо потемнело.

– Ма, что, в уборной? – спросил он. – Или все еще поднимается по лестнице?

Ему казалось ясным как день, что, если запереть его мать и жену в одной комнате, они наверняка полюбят друг друга!

Милый мальчик.

Матильда расправила плечи, выпятила подбородок и нацепила на лицо приветливую маску, ожидая появления Антуанетты.

Сегодня утром она получила записку.

«Не думай, что я тебя не вижу», – говорилось в ней.

Она не была подписана, но от нее пахло розами.

Матильда положила ее в обувную коробку, которой еще только предстояло заполниться письмами подобного толка.

Но тут Салли сказала:

– Нет. Прости, малыш. Она шлет тебе самые лучшие пожелания и просила меня передать тебе вот это. – Она вручила ему просвечивающий конверт, внутри которого виднелся чек, подписанный явно не рукой его матери.

– Ох… – выдавил Лотто.

– Лотто, она любит тебя… – начало было Салли.

– Да, конечно, – сказал Лотто и отвернулся.

Все, что Лотто не смог упаковать и забрать с собой, он раздал бездомным. У него самого было очень мало вещей. Матильду всегда восхищало его равнодушное к ним отношение. Когда он перенес все в ее квартирку (оставалась последняя неделя аренды), они отправились на ужин с Салли и Рейчел.

Матильда то и дело потягивала вино, чтобы скрыть волнение. Она уже и не помнила, когда в последний раз присутствовала на семейном ужине как часть семьи, в таком мирном и красивом месте, как эта тихая, утопающая в папоротнике комната с белыми скатертями и латунными подсвечниками, заполненная счастливыми выпускниками и их возбужденными родственниками. Лотто и Салли раскудахтались на противоположной стороне стола, пытаясь перещеголять друг друга в рассказывании семейных историй.

– Ты думал, я не знаю, что ты устроил в курятнике, как ты хотел подшутить над этой бедной девочкой-няней, когда был маленьким? – говорила она, и ее лицо было розовым и сияло от удовольствия. – Все эти ужасные, истекающие не пойми чем тыквенные головы, выпрыгивающие на тебя отовсюду, стоит только войти. Ох, сладкий, ты забыл? Я умею видеть сквозь сте-ены!

Салли вспомнила о том, что рядом еще и Рейчел, и скорчила виноватую рожицу, но Рейчел на нее не смотрела. Девочка смотрела только на Матильду и моргала так редко, что Матильда начала беспокоиться, все ли в порядке с ее веками.

– Мне нравится твой кулон, – шепотом сказала Рейчел.

Матильда машинально коснулась золотой цепочки, увенчанной большим изумрудом. Это был подарок Ариеля на прошлое Рождеество. Он считал, что зеленый подходит к ее глазам, но ее глаза были переменчивы, меняли цвет. Она сняла кулон с шеи и надела на шею Рейчел.

– Теперь он твой, – сказала она.

Позже она часто вспоминала, как импульсивно подарила маленькой девочке украшение за десять тысяч долларов, и ее согревало это чувство даже в те дни, когда они жили в подвале в Гринвич-Виллидж, и Матильда отказывалась от ланча на работе, чтобы у них было чем платить за телефон.

Это была небольшая плата за дружбу, которой предстояло продлиться целую жизнь.

Глаза девочки расширились, потом она сжала изумруд в кулачке и положила голову Матильде на плечо. Когда же Матильда подняла взгляд, окаменела: за соседним столиком сидел Ариель. Он смотрел на нее поверх своего нетронутого салата, на губах у него блуждала улыбка, но глаза оставались холодными.

Она не отводила взгляд. Лицо ее выдавало, но она смотрела и смотрела на него, пока Ариель не подозвал официанта. Он прошептал ему что-то, и официант поспешил прочь.

– У тебя мурашки, – сообщила Рейчел, прикоснувшись к руке Матильды.

И тут к ним подошел официант, встал слишком близко к Матильде и открыл бутылку невероятно хорошего шампанского, при виде которого Салли тут же вскинулась:

– Я это не заказывала!

– Знаю-знаю, – поспешил успокоить ее официант. – Это подарок от поклонника. Вы позволите?

– Как мило! Да, пожалуйста. У Лотто полно поклонников, – сказала Матильда. – Его Гамлет сделал его местной знаменитостью. Он великолепен.

– О, я знаю, – сказала Салли.

Лотто раздулся от удовольствия и принялся шарить взглядом по залу, пытаясь понять, кто же прислал шампанское. Его радость была так велика, что на кого бы ни падал его взгляд, люди тут же отрывались от еды, краснели и практически все принимались улыбаться в ответ, так что в этот ранний вечер, наполненный косыми лучами солнца, падающими в окна, шумом деревьев и запруженной счастливыми людьми улицы, Лотто умудрился одним коротким движением наполнить сияющим ликованием дюжину сердец и осветить всю комнату. Животный магнетизм во плоти, передающийся через обычный теплообмен. Даже Ариель ему улыбнулся.

На лицах некоторых из присутствующих улыбки задержались дольше, чем у остальных, и переросли в спекулятивное ожидание, как будто они ждали, что он посмотрит снова, или просто не поняли, кто он такой, потому что в этот день и в этом мире Лотто был Кем-то.

– Хорошо, что у нас есть шампанское, – сказала Матильда, наблюдая за пузырьками у себя в бокале. – Потому что мы с Лотто хотели бы сделать небольшое объявление.

Лотто взглянул на нее, моргнул, а затем улыбнулся и повернулся к тетушке и сестре.

– Жаль, что ма нет здесь и она этого не слышит. Но, кажется, мы уже не можем этого скрывать. Мы поженились, – сказал он и поцеловал руку Матильды. Она взглянула на него, чувствуя, как волны жара накатывают на нее одна за другой. Ради этого человека она готова на все.

А дальше – охи, восклицания, окружающие столы зашлись аплодисментами, потому что, как оказалось, все их подслушивали. Рейчел расплакалась от радости, Салли махала ладонями на лицо, хотя она итак обо всем знала. Матильда бросила долгий взгляд на Ариеля, но он просто встал и вышел из зала, его прямая узкая спина мелькнула в дверях и исчезла. Наконец-то она избавилась от него. Навсегда.

Облегчение напоминало порыв холодного ветра. Она осушила свой стакан до дна и чихнула.

ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ ПОСЛЕ ВЫПУСКНОГО Матильда смотрела из окна на улицу, где японский клен размахивал на ветру своими крошечными ручками. Она уже знала это. Знала, что эта квартирка будет ее первой реальной пристанью в течение долгих лет блужданий. Ей было двадцать два. И она уже чувствовала себя ужасно уставшей. Но здесь, по крайней мере, она могла отдохнуть.

Она чувствовала, что Лотто стоит у нее за плечом. Он просто излучал свое Лоттовство. В тот момент она уже знала, что сейчас он отколет какую-нибудь шутку, риелтор засмеется и оттает, и ее голос наполнится теплом. Невзирая на собственные решения и на то, что она знает лучшие способы инвестирования, чем молодая и безденежная пара, она пойдет им навстречу. В день новоселья она привезет им запеканку, и каждый раз, оказываясь неподалеку, будет заглядывать к ним и приносить конфеты.

«О Лотто!» – подумала Матильда с отчаянной нежностью. Как и большинство чертовски привлекательных людей, он носил огромную дыру в душе.

Больше всего людям нравилось в ее муже то, как сладко звучало в нем эхо их собственных голосов.

Пол здесь пах пчелиным воском – Матильда узнала запах. В коридоре мяукала соседская кошка. Листья дерева во дворе ласково царапали небо. Ее переполнял добрый дух этого места.

Какая-то крошечная частичка ее громко настаивала на том, что надо сказать «нет» и уехать, но Матильда быстро ее придушила. Она ведь не заслужила всего этого. И запросто могла разрушить все одним коротким покачиванием головы и словом о том, что им стоит продолжить поиски. Но затем она вспоминала о Лотто. В конце концов, теперь он – ее дом…

И вот, как и следовало ожидать, шутка, затем – смех. Матильда обернулась. Ее муж – ее бог на всю жизнь – улыбался. Он обнял ее лицо ладонями и разгладил брови большими пальцами.

– По-моему, ей здесь тоже нравится! – сказал он, и Матильда кивнула, не в состоянии ничего вымолвить.

Они могли бы жить долго и счастливо в этой квартирке, окруженные собственной сверкающей бедностью. Они были голы, как античные фавны, и, казалось, пропорционально их бедности росла и их квартирка. Подарки Рейчел (девочка откладывала для них свои карманные деньги) таяли на вечеринках, в продуктовых магазинах и плате за аренду.

Счастьем можно пропитаться, но не насытиться. Она пыталась работать барменом и агитатором в клубе Сиерра, но провалилась. Когда нечем было платить за электричество, они жгли свечи, которые удавалось стащить из ресторана, и отправлялись спать в восемь часов. Друзья часто приносили еду, так что они могли есть сколько влезет, и никто не был против, если они оставляли все себе. А в октябре, когда на их банковском счету осталось всего тридцать четыре цента, Матильда пришла в галерею Ариеля.

Он разглядывал огромную зеленую картину на стене в конце зала. Когда она позвала его, он взглянул на нее, но не пошевелился.

Секретарем работала новенькая девушка, тощая, скучающая брюнетка. Наверняка выпускница Гарварда. Лоск юридического факультета и длинных темных волос был легко узнаваем. Девушку звали Луанна, но Матильда об этом еще не знала.

– У вас назначена встреча? – спросила она.

– Нет, – ответила Матильда.

Ариель скрестил руки на груди, выжидая.

– Мне нужна работа, – громко сказала она ему через весь зал.

– Извините, у нас нет вакансий, – сказала секретарь.

Матильда не отводила взгляд от Ариеля, а секретарь повторяла все отчетливее:

– Извините, это частное предприятие. Вам нужно уйти. Извините.

– Я вас уже извинила, – бросила ей Матильда.

– Луанна, пожалуйста, сделай нам три капуччинни, – внезапно сказал Ариель.

Матильда вздохнула: капуччинни.

Выходя, секретарь хлопнула дверью.

– Подойди, – сказал Ариель.

Матильда приблизилась, переживая жуткую внутреннюю борьбу.

– Матильда, – мягко начал он, – в какой вселенной я обязан предоставить тебе работу?

– Ты ничем мне не обязан, – сказала она. – Я согласна.

– Как ты можешь просить меня о чем-то после того, как повела себя?

– Повела?

– Я говорю о твоей неблагодарности, – сказал он.

– Ариель, я никогда не была неблагодарной. Я выполнила свою часть сделки. Ты сам всегда говорил, что это просто сделка.

– Сделка, – повторил он, и его лицо покраснело, а брови взлетели. – Ты вышла замуж за этого типа по имени Ланселот через две недели после выпускного. Я так понимаю, отношения между вами уже давно были… супружескими. Это не то, что я подразумеваю под выражением «выполнить свою часть сделки».

– Мы познакомились в апреле, когда я училась в выпускном классе, – сказала она. – Если ты посчитаешь, увидишь, что наш контракт истек за две недели до этого.

Они улыбнулись друг другу. Ариель вздохнул и закрыл глаза, а когда снова открыл, они были влажными.

– Я знаю, что это была сделка. Но ты ранила меня, и очень сильно, – сказал он. – Я всегда относился к тебе с добротой. Но то, как ты ушла, разорвав все связи, удивило меня, Матильда.

– Сделка, – повторила она.

Он оглядел ее сверху донизу. Эти поношенные черные туфельки покупал он. Как и этот черный костюм.

Она не подрезала волосы. Он сузил глаза и склонил голову набок.

– Ты похудела. Тебе нужны деньги. Я понимаю. Остается только умолять, – мягко сказал он.

– Я никого не буду умолять, – сказала она.

Он рассмеялся, и в этот момент вернулась мрачная секретарша с подносом, на котором теснились чашки с капучино. Ариель негромко сказал:

– Радуйся, что я расположен к тебе, Матильда. – А потом добавил громче: – Луанна, познакомься с Матильдой. Она будет работать у нас начиная с завтрашнего утра.

– О, отличненько, – сказала Луанна и вернулась на свое место. Она наблюдала за ними так пристально, словно что-то почувствовала.

– Я буду просто сотрудником в галерее, – сказала Матильда, пока они неторопливо шли к выходу. – Не твоим собственным. Считай, что на меня закончились все лимиты.

Ариель посмотрел так, что Матильда, пробывшая с ним так долго, легко смогла прочитать его мысли: «Это мы увидим».

– Если ты притронешься ко мне, клянусь, я уйду, – сказала она.

ПОЗЖЕ, КОГДА МАТИЛЬДЕ ИСПОЛНИЛОСЬ ШЕСТЬДЕСЯТ, а Ариелю – семьдесят три, она узнала, что он болен. Откуда узнала – сказать было трудно. Может, само небо нашептало ей прямо в ухо. Или сам воздух. Знала только, что это рак поджелудочной железы. Быстрый и безжалостный. Две недели она боролась с собой, а затем решилась навестить его.

Он лежал на больничной койке на огромном балконе. Его окружали подстриженные растения, медь. Словом, прекрасный вид. Матильда старалась держать глаза широко открытыми и не забывать дышать. Он напоминал скелет, обтянутый кожей.

– Мне нравится, – проскрипел он, – наблюдать за птицами.

Она огляделась, но не увидела ни одной птицы.

– Возьми меня за руку, – сказал он.

Она думала, что он протянет руку, но нет. Он шевельнул головой в ее сторону, и кожа сморщилась на его челюсти.

Она ждала и улыбалась ему. Краем глаза видела соседние здания, обожженные солнцем.

– Ах да, – сказал он, на его лицо промелькнуло теплое выражение, к нему почти вернулась способность шутить. – Я не могу тебя заставлять.

– Верно, – сказала она, а про себя подумала: «Ну здравствуй, маленькая убийца. Давненько мы не виделись».

– Пожалуйста, – попросил он. – Матильда, возьми умирающего за его холодную руку.

Она сжала его ладонь и обеими руками прижала к своей груди. То, о чем не стоило говорить вслух, так и осталось невысказанным. Он уснул, и недовольная сиделка вышла на цыпочках. Матильда вернулась в квартиру, стерильную и все такую же стильную. Когда-то она слишком хорошо знала все эти картины и жадно разглядывала каждую из них, отсчитывая минуты до того, как можно будет уйти. Теперь же она на них даже не взглянула.

Позже она шла сквозь вечернюю пелену холодных теней и концентрированного света уличных фонарей. Шла и не могла остановиться. Она с трудом переводила дыхание – как же ей было знакомо это чувство застывающих от ужаса ног. Снова она шла куда-то и не знала куда.

15

ЧАСТНЫЙ СЫЩИК, которого нанял для нее адвокат, оказался совсем не таким, каким Матильда представляла. Не потрепанным жизнью, пропитанным виски типом. И не британской бабулькой с пушистыми волосами. Матильда вынуждена была с недовольством признать, что чтение ее испортило. Слишком много мисс Марпл и Филиппа Марлоу. Сыщиком оказалась молодая девушка с острым носиком, взлохмаченными, вытравленными окрашиванием волосами и огромными сережками. В ложбинке ее оголенных грудей был вытатуирован дельфин – так, словно он собирался вот-вот нырнуть в ее глубокое декольте. Внешне она казалась деятельной, но под всем этим чувствовалась настороженность.

Матильда издала неприязненный звук, когда они пожали руки, но это вышло ненарочно. Она слишком много времени провела в одиночестве и не видела смысла поддерживать в себе умение тонко вести беседу. Прошло два дня с тех пор, как Чолли застукал ее голой в бассейне. С сыщицей она встретилась во дворике кофейни в Бруклине, и ветер шумел в деревьях над их головами.

Однако девушку ее поведение не обидело – она рассмеялась.

Теперь перед ней лежала папка с фотографией Чолли, его адресом, телефоном и перечнем всех деталей, которые Матильда обсудила с ней по телефону.

– Не знаю, как далеко может зайти ваше расследование, – сказала Матильда. – Он – основатель Фонда Чарльза Ватсона. Вы, наверное, слышали, а может и нет, не знаю, это известная брокерская фирма. Он основал ее двадцать лет назад, когда был еще ребенком. Полностью по схеме Понзи, я уверена.

– Так вы инвестор. – Девушка взглянула на нее, и на ее лице мелькнула искорка заинтересованности. – В этом все дело?

– Нет, я же не полная дура, – сказала Матильда.

Девушка моргнула и откинулась назад, на спинку стула.

– В любом случае я уверена, он использует схему Понзи. Мне нужны доказательства. И еще кое-что. Что-нибудь личное. И чем хуже – тем лучше. Так бывает, проведешь с человеком всего три секунды и уже знаешь, что он – шкаф с кучей скелетов внутри. Может, даже буквальных. Он – жирный кусок дерьма и вообще отвратительный, вонючий засранец, сунувший нос в мою жизнь, и я хочу освежевать его заживо, – сказала она с солнечной улыбкой.

Девушка окинула Матильду оценивающим взглядом.

– Вы знаете, я достаточно хороший специалист, чтобы самостоятельно выбирать дела.

– Рада это слышать, – откликнулась Матильда. – Я не нанимаю любителей.

– Единственное, что вызывает у меня сомнение, так это то, что ваш случай больше напоминает личную месть, – сказала девушка. – А это липкое дело.

– Ну и прекрасно. Убийство – это слишком просто, – сказала Матильда.

Девушка улыбнулась.

– Мне нравится, когда в даме присутствует мужская твердость.

– Я не дама, – сказала Матильда. Она уже чувствовала себя уставшей от этого непонятно флирта и выпила кофе до дна, так что вполне могла уйти.

Матильда встала.

– Подождите, – сказала девушка.

Она вдруг закатала рукава рубашки, вывернув их, что сразу придало ей профессиональный вид. Сняла лохматый парик, обнажив коротко стриженные, как у парня, темные волосы. Сняла сережки и накладные ресницы. Теперь перед Матильдой был совершенно другой человек, собранный и строгий. Она выглядела, как выпускница математического факультета.

– Почти бондовский уровень перевоплощения, – отметила Матильда. – Потрясающе. Готова побиться об заклад, это каждый раз обеспечивает вас работой.

– Обычно, – сказала девушка. Она выглядела смущенной.

– А как насчет дельфина на груди?

– В юности я была глупой.

– В юности мы все были глупыми, – сказала Матильда. – Но выглядит аппетитно.

Они улыбнулись, глядя друг на друга через стол, усеянного пыльцой.

– Хорошо, – сказала Матильда. – Вы приняты.

– Милая, я больше чем принята, – сказала девушка, наклонилась вперед и сжала руку Матильды – чуть дольше, чем было необходимо, чтобы расставить все точки над i.

Моя еда – мой гнев, скорблю,

Что мне придется голодать.

Эти были слова Волумнии из шекспировского «Кориолана». И она, с ее железной выдержкой, куда интереснее самого Кориолана.

Но, увы, никто не пойдет в театр, чтобы посмотреть пьесу под названием «Волумния».

16

ОБЛАКА РАСТАЯЛИ, и день за окном наполнился солнечным светом.

Матильда только устроилась работать в интернет-компанию, на тот самый сайт знакомств, который позже должны были продать за миллион долларов. Она проработала в галерее три года. Каждое утро она жмурилась, сжимала зубы и вдыхала поглубже, заставляя себя передвигать ноги и идти по дорожке к зданию. Каждый день чувствовала на себе взгляд Ариеля. Выполняла свою работу. Она работала с художниками, контролировала их, отправляла им открытки ко дню рождения.

Представляя ее кому-нибудь, Ариель всегда говорил:

– Это моя протеже. Когда-нибудь именно Матильда займет мое место и будет управлять всем этим.

Лицо Луанны при этих его словах всегда вздрагивало, как от укола булавкой.

А потом наступил день, когда к ним из Санта-Фе прилетел какой-то нервный художник. Ариель повел его на долгий ужин, а когда они вернулись, Матильда все еще сидела в темном офисе и составляла копию каталога для выставки. Она подняла взгляд и замерла. Ариель стоял в дверях, наблюдая за ней. Затем подошел ближе. И еще ближе. Положил руки ей на плечи и начал их массировать, прижавшись к ее спине.

После долгого ожидания конца, она была даже немного разочарована его выбором: невероятно мерзкий и вульгарный жест.

Она встала и со словами «С меня хватит» прошла мимо Луанны, которая наблюдала за ними издалека, демонстрируя все накопившееся в ней отвращение. Она нашла новую работу всего за несколько дней, так и не сказав Ариелю, что из галереи ушла навсегда.

Но в то утро на новом месте Матильда никак не могла сосредоточиться на работе. В конце концов она отпросилась, и босс следил за тем, как она уходит, прищурившись за стеклами очков и кисло поджав губы.

В парке листья клена посверкивали на свету позолоченными прожилками. Матильда гуляла так долго и чувствовала себя такой потерянной, что, когда пришла домой, ее колени подкашивались, а на кончике языка осела непонятная горечь. Она достала одну полосочку из пачки в двадцать штук, которую прятала в полотенцах.

Пописала на нее. Подождала. Выпила полную бутылку воды.

Она повторяла процедуру снова и снова, и каждый раз полосочка терпеливо повторяла ей «да» плюсиком.

Она скомкала полосочки и швырнула в пакет, а пакет засунула так глубоко в мусорное ведро, как только могла.

Она услышала, как вошел Лотто, и поскорее ополоснула покрасневшее лицо и глаза холодной водой.

– Привет, детка! – крикнул он. – Как прошел день?

Он болтался рядом, рассказывая о прослушивании, какой-то рекламной ерунды, в которой он, честно говоря, даже не хотел участвовать, потому что это, в конце концов, просто унизительно, зато он видел там парня из сериала, который шел в конце семидесятых, может она помнит его, забавный тип с вихром и оттопыренными ушами?

Матильда высушила лицо, зачесала пальцами волосы и примеряла перед зеркалом улыбку до тех пор, пока она не перестала казаться ей такой пугающей. Она вышла, все еще в пальто, и сказала:

– Я собираюсь сходить за пиццей.

– Средиземноморской?

– Ага.

– Обожаю тебя до мозга костей.

– И я тебя, – ответила она, не поворачиваясь.

Она закрыла входную дверь и опустилась на ступеньки лестницы, ведущей в квартирку леди наверху, а затем откинулась на спину и закрыла руками глаза.

Что же ей делать, что делать, что?!

Нос Матильды потревожил сильный запах чьих-то ног. Она увидела на ступеньках рядом с собой пару поношенных вышитых тапочек.

На Матильду смотрела Бетти, соседка сверху.

– Пойдем, – сказала она со своим чопорным британским акцентом.

Словно во сне Матильда последовала за ней наверх. Кошка прыгнула на нее, точно маленький клоун. Квартира старой леди оказалась на удивление чистой, пожалуй, даже слишком чистой, обустроенной в стиле середины века. Стены были ослепительно-белыми. На столе стоял букет из листьев магнолии, на каминной полке пылали три бургундские хризантемы. Все это было, мягко говоря, неожиданно.

– Присядь, – сказала ей Бетти, и Матильда села, а сама хозяйка исчезла в квартире. Спустя пару мгновений она вернулась с чашкой горячего ромашкового чая. LU Petit Écolier Chocolat Noir[53].

Попробовав его, Матильда тут же мысленно вернулась на школьный двор, к свету, брызжущему сквозь листву деревьев в полумраке, и к острому перу своей ручки.

– Не могу винить тебя. Я тоже никогда не хотела детей, – сказала старушка, глядя на Матильду поверх своего длинного носа. К ее губам прилипли какие-то крошки.

Матильда моргнула.

– Я жила в то время, когда мы толком и не знали ничего. И выбора у нас не было. Я принимала душ с лизолом. Какой ужас, правда? В мое время над магазинчиком жила одна леди с очень тонким ножом. Это было ужасно. Я хотела умереть. Да и могла, в общем-то, с легкостью. Но вместо этого я обрела дар бесплодия.

– Господи, – сказала Матильда. – Я, что, говорила вслух?

– Нет.

– Тогда откуда вы узнали? – спросила Матильда. – Я сама толком не уверена…

– Считай, что это моя особенная способность, – сказала Бетти. – Это видно по тому, как женщина себя ведет, как она ходит. Я много раз попадала в неловкое положение, открывая эту правду тем, кто не очень-то хотел ее знать. Не самый приятный сюрприз. В твоем случае мне совершенно ясно, что срок около двух недель.

Они просидели вместе до вечера. Матильда разглядывала хризантемы, а о чае вспомнила, только когда он почти остыл.

– Прости меня, – сказала Бетти. – Но, с моей точки зрения, ребенок – не худшая вещь в мире. У тебя есть муж, который тебя обожает, работа и место, где можно жить. Тебе на вид уже почти тридцать, возраст вполне приличный. Ребенок не станет худшей вещью в этом доме. Я могла бы приглядывать за ним время от времени, у меня была няня шотландка, я у нее многому научилась, стишкам например. Энити-фенити-фикети-фег. Ой, нет, прогуляюсь по полю из редьки[54]. так правильно? Буду портить его печеньем, когда он, конечно, сможет есть печенье. Да, определенно, это будет не худшая вещь.

– Это будет худшая вещь, – сказала Матильда. – Это будет нечестно по отношению ко всему миру. И к ребенку. И, кстати, мне только двадцать шесть.

– Двадцать шесть! – воскликнула Бетти. – Да твое чрево уже почти что антиквариат! Твои яичники уже начинают портиться. Да и потом, ты, что, думаешь, что родишь какого-нибудь монстра? Гитлера? Ради бога, посмотри на себя! Ты выиграла генетическую лотерею!

– Вы смеетесь, – сказала Матильда. – Но мой ребенок родится на свет с когтями и клыками.

Бетти уставилась на нее.

– Я просто хорошо скрываю свои, – пояснила Матильда.

– Не мне тебя судить, – сказала Бетти.

– Это точно.

– Я могу тебе помочь, – добавила она. – Не спеши рвать на себе волосы. Я тебе помогу. Ты не останешься с этим один на один.

– ЧЕРТ ВОЗЬМИ, Я ДУМАЛ, ПРОШЛО УЖЕ МИЛЛИОН ЛЕТ, – сказал Лотто, когда она вернулась с коробкой пиццы в руках. Он был так голоден, что не взглянул на нее, пока не съел подряд четыре куска.

Она к тому моменту уже нацепила на себя маску.

Ночью Матильде снилось то, что оживает только во мраке. Какие-то извивающиеся слепые черви с жемчужно-белыми, блестящими, испещренными голубыми венками телами. Скользкие и мокрые.

Она всегда терпеть не могла беременных. Троянские лошади.

Страшно представить, что внутри человека может быть другой человек. Отдельный, переваривающий свои собственные мысли мозг. Позже, в продуктовом, Матильда видела женщину, раздутую почти до предела, которая была занята поисками леденцов на одной из верхних полок. И попыталась представить, каково это – иметь внутри человека, которого ты при этом не проглотил целиком. Каково это – не быть обреченным с самого начала.

Женщина недовольно огляделась и уставилась на Матильду, которая, по ее мнению, была огромной, ну или, по крайней мере, достаточно высокой, чтобы дотянуться. А затем выражение ее лица сменилось на то, которое Матильда больше всего не любила в беременных женщинах.

Показная невинность.

– Я могу вам помочь? – спросила она карамельным голосом.

Матильда круто отвернулась.

В ту ночь она поднялась с постели, оставив в ней сладко и мирно спящего Лотто, взяла бутылку рома и поднялась в квартиру Бетти. Она стояла перед дверью, не решаясь постучать, но Бетти все равно открыла. На ней была грязная сорочка, седые волосы спутались в вихры.

– Заходи, – сказала она, уложила Матильду на диван, накрыла шерстяным пледом и положила ей на колени кошку.

Рядом с Матильдой образовалась чашка горячего шоколада, сдобренная ромом. По телевизору шел черно-белый фильм с Мэрилин Монро.

Бетти лежала на тахте и похрапывала.

Матильда на цыпочках вернулась домой еще до того, как Лотто проснулся, оделась так, словно собиралась на работу, затем позвонила и сказалась больной, а после Бетти, отвезла ее в клинику.

[МОЛИТВА МАТИЛЬДЫ: «Позволь мне стать волной. А если я не могу стать волной, расколи меня пополам. Позволь мне расколоть этот мрак».]

ДОЛГОЕ ВРЕМЯ ПОСЛЕ ЭТОГО Матильда чувствовала себя ужасно вялой и хлипкой, как потрескавшаяся серая глина. Не то, чтобы она о чем-то жалела. Просто звонок раздался слишком близко. Лотто был так далек от нее, стоял на вершине холма, на который она, слишком уставшая, никогда не смогла бы забраться. Она же просто влачила существование день за днем. Но все же и в них присутствовали маленькие чудеса, которые бодрили ее и помогали двигаться. Макаруны, упакованные в вощеную бумагу, которые она случайно нашла в почтовом ящике. Холодные, морщинистые руки, гладящие ее по щекам каждый раз, когда она проходила по лестнице. Маленькие подарочки от Бетти, лучики света в темноте.

– Тяжелое это дело, – сказала Бетти, когда они сидели в приемном покое. – Но правильное. А то, что ты чувствуешь сейчас… это пройдет.

И оно действительно прошло.

Когда Матильде было двадцать восемь, ее муж улетел на неделю в Лос-Анджелес на прослушивание для небольшой роли с репликами в полицейской драме, а Матильда записалась на стерилизацию.

– Вы уверены? – спросил ее доктор. – Вы еще молодцы и можете передумать. Никогда нельзя заранее сказать, когда начнут тикать часы.

– Мои часы сломаны, – сказала она.

Он окинул ее взглядом от высоких сапог до белокурых волос, собранных в высокую прическу, задержался на кошачьих глазах, которые Матильды специально подчеркнула карандашом.

Наверное, он подумал, что разглядел ее как следует и понял, что она безнадежна, поэтому кивнул и отвернулся.

В ее трубах были размещены специальные спирали. Матильда ела желе, смотрела мультики и позволяла медсестрам менять катетер. По правде говоря, это был довольно приятный вечер.

Если надо будет, она сделает это снова. Чтобы спастись и не испытывать больше этот ужас. Она будет делать это снова, снова, снова, снова и снова, если понадобится.

17

ОНИ ДОГОВОРИЛИСЬ встретиться с частной сыщицей на ступенях Метрополитен-музея, но Матильда ее не узнала. Она ожидала встретить девушку, с которой виделась в кофейне в Бруклине, любое ее воплощение – кудрявое и дельфинистое, длинноволосое и стриженое, неважно. Сегодня здесь была только семья толстых туристов, молодой парень в кашемире, к которому Матильда присматривалась особенно внимательно, и мрачная школьница в клетчатой юбочке, свитере и с раздутым рюкзаком за спиной.

Матильда выбрала девочку. Та обернулась и подмигнула.

– Господи боже, – прошептала Матильда, – язык тела и все такое, те же тощие ноги и плохая осанка. Мне показалось, я смотрю на собственное отражение тридцатилетней давности.

– Мне пришлось посидеть в засаде, – улыбнулась сыщица. – Я люблю свою работу.

– Ты и в детстве носила за собой костюмерную?

Сыщица грустно улыбнулась. Она едва ли тянула на свои годы.

– Я когда-то была актрисой, – сказала она. – Мне хотелось стать молодой Мерил Стрип.

Матильда ничего не ответила, и сыщица продолжила:

– И да, конечно, я знала вашего мужа. В буквальном смысле слова. Я играла в одной из его пьес в юности. Принимала участие в мастерской для «Гримуара» в Американском театре в Сан-Франциско. Его все просто обожали. И в этом смысле он всегда напоминал мне утку. Ну знаешь, Ланселот Саттервайт купался в обожании, просто как утка в воде. Он бы с радостью поплавал в огромном бассейне такого обожания, но оно никогда не было бассейном, скорее, водоворотом.

– Весьма точное сравнение, – отметила Матильда. – Теперь я вижу, что ты и правда его знала.

– Наверное, мне не стоило этого говорить, – сказала девушка. – Но я не думаю, что это может звучать резко, особенно теперь, когда его больше нет. Ты единственная по-настоящему знала его. Но во время репетиций команде пришлось завести банку, в которую кидал монетку каждый, кто умудрялся напортачить. Ну а тот, кому удавалось ублажить Лотто, срывал банк. Нас было двенадцать человек, участие принимали и девушки, и парни.

– И кто же победил? – спросила Матильда, дернув уголком рта.

– Да не дергайся ты, – сказала девушка. – Никто. В ночь премьеры мы отдали всю сумму менеджеру, потому что у него родился ребенок.

Она достала какой-то документ из рюкзака и протянула Матильде.

– Я все еще работаю над твоей вендеттой. Вот здесь определенно кое-что есть, но мне нужно еще покопаться в этом. Мне удалось добыть для нас информатора в «Чарльз Ватсоне». По правде говоря, это вице-президент. Видит себя благородным осведомителем, но только после того как мы предоставим ему возможность сколотить состояние и купить дом в Хэмптонс. Тошнит просто. То, что в этом документе, – просто мазок по поверхности. Наш мальчик действительно глубоко закопался.

Матильда прочитала содержимое, а когда подняла взгляд, улица показалась ей еще ярче, чем прежде.

– Матерь божья, – воскликнула она.

– И это не все, – продолжила сыщица. – Дальше хуже. Если повезет, докопаемся до целой толпы кинутых богачей. Что бы нами ни двигало, мы оказываем миру услугу.

– Ах, ну что же. Меня часто обвиняли в чрезмерном самовосхвалении, – сказала Матильда. – Отпразднуем это как следует, когда добудешь для меня какое-нибудь грязное белье.

– Отпразднуем? – спросила сыщица, поднимаясь. – Ты, я, шампанское и красивые платья?

Матильда окинула взглядом ее сильные ноги, узкие бедра и проницательное личико, скрытое под растрепанными светлыми волосами.

Она улыбнулась, чувствуя, как в ней ожила заржавевшая машина кокетства.

Она еще никогда не делала этого с женщиной.

Наверное это будет куда нежнее, не так маскулинно, больше похоже на сексуальную йогу.

В конце концов, будет о чем вспомнить.

Она сказала:

– Да, пожалуй. Зависит от того, что тебе удастся раздобыть.

Сыщица тихонько присвистнула.

– Тогда я, пожалуй, вернусь к работе.

ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ ГОДА ПОСЛЕ СМЕРТИ ЛОТТО, когда Матильде исполнилось пятьдесят, она решила купить билет в Париж.

Когда она сошла с самолета, все показалось таким ослепительным, что пришлось надеть очки. Но свет все равно пробивался сквозь них и мячиками скакал вокруг ее головы.

К тому же она не хотела, чтобы кто-то заметил, как растроганно заблестели ее глаза, когда она ощутила запах этого города, где не была так долго…

Здесь, снова разговаривая на этом языке, она снова почувствовала себя маленькой и не такой заметной.

Матильда зашла в небольшое кафе аэропорта, официант принес ей эспрессо и pain au chocolat[55] и говорил с ней на ломаном французском, хотя потом на чистом английском обратился к каким-то интеллигентам за соседним столиком. Когда нужно было расплатиться, Матильда поняла, что не разбирается в европейской валюте, и полезла за кошельком, где лежали франки.

В тот серый дождливый день Париж просто ошеломил ее буйством запахов. Пот, моча, хлеб, голубиный помет и пыль были в воздухе повсюду.

Водитель такси с ужасно пористым носом долгое время разглядывал ее в зеркале заднего вида, а потом наконец решился спросить, все ли у нее в порядке. Когда она не ответила, он сказал:

– Милочка, вы можете поплакать, если вам угодно. Плачьте на здоровье. Не так уж это тяжко – смотреть, как плачет красивая женщина.

В отеле она приняла душ и переоделась, а затем арендована белый «мерседес» и выехала из города. Как только она попала в шумный поток машин, ее внутренняя американка слегка успокоилась.

Поток становился все уже, дороги – меньше и грязнее. Вскоре за окнами замелькали коровы, тракторы, заброшенные деревеньки с домиками из угольно-серого камня.

То, что она запомнила как нечто совершенно огромное, теперь казалось ей поразительно маленьким.

Отштукатуренный домик обновили, выкрасили белой краской, видневшейся в просвете между зарослями плюща. Камни на подъездной дорожке тоже были новые, кремовые, присыпанные мягким гравием.

Верхушки рослых тисов подрезали, и они напоминали стриженые головы первоклашек. Виноградник на заднем дворе разросся и покрыл зеленью все обозримое пространство коровьих лугов ее бабушки.

Мужчина, чуть младше Матильды, чинил колесо мотоцикла, стоящего на парковке. На нем была кожаная мотоциклетная куртка, на лоб спадала смазанная гелем челка. У него были такие же длинные пальцы, как у нее, и та же длинная шея, такой же завернутый уголок на левом ухе.

– Papa, – вслух спросила Матильда, хотя это было невозможно, мужчина был слишком молод.

В окне показалась женщина, толстая, с мутным взглядом, довольно старая, хотя ее волосы и были выкрашены в ядовито-черный цвет. Ее нижние веки были бледно подведены карандашом. Она разглядывала сидящую в машине Матильду, и ее рот шевелился так, словно она что-то жевала. Рука, которой она придерживала занавеску, была красной и шершавой, как будто она вечность ковырялась в рыбьих потрохах.

Матильда вспомнила кладовую, забитую созревающими сырами, вспомнила их сногсшибательный запах. Моргнула, завела мотор и уехала.

Собор, расположившийся в маленькой деревеньке, просто потрясал. Романская галька, готика – это зрелище вызвало у нее шок. Лавка «Tabac» все еще продавала яйца, покрытые куриным пометом. Время близилось к полудню, и boulangerie[56] уже закрывалась. Она вошла в здание mairie[57], где также готовили пиццу на вынос.

Когда мадам мэр села в кресло и Матильда объяснила, чего хочет, та заморгала так яростно, что ее густо накрашенные ресницы испачкали внутреннюю сторону очков.

– И вы абсолютно уверены? – спросила она. – Этот дом принадлежал этой семье сотни лет.

– Это единственный дом в мире, где я хотела бы жить, – сказала Матильда. Как же легко к ней вернулся бретонский акцент. Он оказался выносливым, как луговая телочка или камень, который так просто не выковырять.

– Это обойдется вам в кругленькую сумму, – сказала мадам мэр. – Эта семья очень бедная и крепко держится за свои деньги.

Она поморщилась и потерла пальцами грудь.

– Мне кажется, там я буду счастлива, – сказала Матильда. – Там и только там. Я собираюсь приехать сюда летом. Может, даже открою небольшой антикварный магазинчик, где будут подавать чай и рисовать портреты для туристов.

Лицо дамы стало растерянным. Матильда достала кремовую визитку своего адвоката и подвинула к ней по столу.

– Пожалуйста, свяжитесь с этим человеком, с ним вы можете решить все деловые вопросы. И, конечно, получите пять процентов комиссии.

– Шесть, – сказала мадам мэр.

– Семь. Мне все равно. Сколько захотите, – сказала Матильда, и дама кивнула. Направляясь к выходу, она бросила ей: – Колдуйте.

В Париж она вернулась со странным чувством, что это не она, а кто-то другой вел машину. С тех пор как она в последний раз ела, прошли целые сутки. Матильда села за столик в «La Closerie des Lilas».

Здесь готовили не самую лучшую еду, но этот ресторан был самым литературным во всем Париже. На Матильде было облегающее серебристое платье из шелка, волосы она убрала назад, лицо мило разрумянилось.

Когда к ней подошел официант, Матильда сказала:

– Я давно не была во Франции. Так сильно соскучилась по местной еде, что у меня буквально начинаются фантомные боли.

Карие глаза официанта засверкали, а усы шевельнулись, как перепуганная мышь.

– Я принесу вам наши лучшие блюда! – пообещал он.

– И вина в компанию к ним.

Официант наигранно разозлился:

– Ну конечно! Как я могу спорить!

Когда перед ней появилось шампанское и лангуст в майонезе со специями, она сказала «спасибо» и ела, наполовину прикрыв глаза.

И в этот момент она точно знала, что Лотто сидит с ней за столом и так же, как и она, наслаждается этой едой. Ему бы все это так понравилось: и вечер, и ее платье, и еда. и вино.

Желание бродило в Матильде до тех пор, пока не стало совершенно невыносимым. Но она знала, что если поднимет взгляд, то увидит только пустой стул. Поэтому решила на него не смотреть.

После того как она разделалась с сыром, официант принес ей тарелку, полную крошечных фруктовых леденцов. Матильда улыбнулась ему.

– À la victoire[58], – сказала она.

– À l’amour[59], – ответил он, сияя.

В отель она возвращалась по брусчатке, пышущей паром после летнего ливня, который прошумел по городу, пока Матильда ужинала. Ее тень волочилась за ней. Она продержалась до уборной и даже спокойно посидела немного в желтой известковой ванне, а потом свесилась с нее, и ее стошнило.

Потом она вернулась домой, в крошечный белый домик, укрытый вишневым садом. Покупка дома во Франции заняла у нее несколько месяцев. В тот день, когда сделка была заключена и Матильда заплатила, правда намного больше, чем дом того стоил, адвокат прислал ей бутылку Château d’Yquem.

– Прекрасная работа, Клаус, – сказала она ему по телефону.

– Благодарю вас, миссис Саттервайт, – отозвался он. – Должен сказать, они оказались… требовательными.

– Ну, они требовательные и есть, – легко сказала она. – Мне жаль это говорить, но я боюсь, что у меня есть еще кое-какая работа для вас.

– Конечно! Для этого я здесь.

– Теперь позаботьтесь, пожалуйста, чтобы дом снесли – от крыши до основания. Распорядитесь также, чтобы вырвали с корнем виноградник. Весь до единого куста. Я знаю, что это древняя постройка и что это против всех законов, но постарайтесь сделать это быстро, чтобы никто не успел понять, чем вы занимаетесь. Как можно скорее.

Адвокат согласился практически без колебаний. Она обожала этого тонкого и понимающего человека.

– Как пожелаете, – сказал он.

Неделей позже он прислал ей фотографии, на которых было видно ясное небо и сад – никаких четырехсотлетних каменных стен и дымохода. Землю покрывала гладкая грязь.

«Смотреть на тело тяжелее, чем на его могилу», – подумала Матильда.

Ее сердце треснуло и покрылось кровью.

Она сделала это ради себя. Все правильно.

Матильда отправила Клаусу в подарок машину, куда круче своей собственной. Когда она в следующий раз позвонила ему, его голос звучал удивленно и приподнято.

– Работа сделана, – сообщил он. – Но не без криков и ярости – причем последнего было намного больше, чем первого. А еще потоки слез. Боюсь, вам не стоит показываться в этом городке в ближайшее время.

– Все в порядке, – сказала она. – Какие еще новости?

Она произнесла это легко, но все же почувствовала, как шевельнулось внутри старое чудовище.

18

– ТЫ ПРОСТО ПАТОЛОГИЧЕСКИ ЧЕСТНАЯ! – заявил ей однажды Лотто. Она рассмеялась и согласилась с ним. Но в тот момент не могла наверняка утверждать, правда это или ложь.

Огромные главы ее жизни все еще оставались для ее мужа пустыми страницами. Она балансировала на грани между тем, что можно ему сказать, а что – нет. Бывает ложь словесная, а бывает немая, и если Матильда когда-либо и лгала Лотто – то только когда умалчивала о правде.

Например, она никогда не говорила ему, что ее вовсе не тяготила роль кормильца в то время, когда им было по двадцать лет. Что ее не тяготили ни бедность, ни отказ от ланча на работе, ни ужины из риса и бобов, ни даже попытки наскрести хоть немного денег, чтобы оплатить самые важные счета, или необходимость брать деньги у Рейчел, которая и отдавала их лишь только потому, что была одним из немногих на этом свете по-настоящему добрых людей. Его благодарность за то, что, как он думал, является для Матильды огромной жертвой, тяготила ее, он считал себя должником.

Единственное, чем она была недовольна и о чем никогда не говорила вслух, так это то, что она очень хотела бы, чтобы ее муж добавился больших успехов в том, чем занимался.

Все эти очереди под дождем – лишь ради того, чтобы получить крошечный монолог. Затем снова дом и ожидания телефонного звонка, который, скорее всего, принесет новый отказ.

После – дурное настроение, алкоголь, вечеринки. Он толстел, терял волосы, терял свое обаяние. Год за годом, год за годом…

В их самую последнюю зиму в подвальчике Матильда решила выкрасить потолок в золото, чтобы создать иллюзию солнечного света, как-то взбодрить себя и набраться мужества, чтобы честно сказать Лотто: хоть она и верит в него, может, стоит поискать другое поприще, стезю, в которую он поверит сам? Ведь ясно как день, что актерская карьера не заладилась.

Но, прежде чем ей удалось набраться мужества, наступил Новый год. Лотто, как обычно, напился, но, вместо того чтобы завалиться спать, просидел всю ночь и в горячке выплеснул в вердовский документ все то, что мучило его сердце годами.

Когда Матильда проснулась ранним утром и увидела включенный компьютер, в первый момент ревниво подумала, что найдет там переписку и фотографию какой-нибудь грустной шестнадцатилетней блондинки из массовки. Она взяла ноутбук и начала читать написанное. К своему удивлению, она обнаружила пьесу, и, надо признать, она была очень хороша.

Она закрылась с ноутбуком в шкафу в спальне и принялась за работу. Она редактировала пьесу, чистила диалоги, приводила все в порядок и оттачивала сцены. Лотто все равно не вспомнит, что именно написал. Она с легкостью может подстроиться под его стиль.

Через пару месяцев «Источники» были закончены, отшлифованы и отполированы. Пока Лотто спал, Матильда перечитывала их снова и снова, закрывшись в шкафу, и уже тогда знала, что эта пьеса превосходна.

Но, несмотря на то что она была выше всяких похвал и в ближайшем будущем должна была изменить их жизнь, никто не хотел ее читать. Лотто носил ее и к продюсерам, и к режиссерам. Они брали у него копии, но так и не перезванивали, и Матильда видела, как возродившийся в Лотто огонек снова принялся угасать. Со стороны это выглядело как медленная смерть от кровопотери.

Спасение пришло к ним в виде письма Антуанетты, к которому она приложила вырезку из журнала, посвященную Хану ван Меегерену, человеку, который долгое время выдавал свои картины за работы Вермеера, хотя Иисус на каждом его полотне выглядел, как сам ван Меегерен. Антуанетта приложила также рентгеновский снимок одной из таких подделок, на котором сквозь призрачное круглое лицо девочки виднелось грубое полотно семнадцатого века, на котором и рисовал Меегерен. На нем был изображен фермерский дом, утки и жестянки с водой.

«Слой лжи поверх дрянной основы. Очень напоминает мне кое-кого», – писала Антуанетта.

В ту неделю, когда Лотто в компании с Сэмом и Чолли отправился с палатками в Адирондак, Матильда отправилась в библиотеку. Она специально подстроила этот отдых так, чтобы Лотто ей не мешал. Полотно, которое она искала, нашлось в одной толстой книжке. Прекрасный белый конь на переднем плане, на его спине – человек в голубом плаще, а позади – другие всадники и великолепный холм на фоне неба. Еще в колледже, много лет назад она выяснила, что это работа Яна ванн Эйка. Когда она увидела ее среди других слайдов во время презентации, ее сердце замерло.

А ведь подумать только, она держала ее в руках в крошечной комнатке дядиного дома, вдыхала ее древесно-масляный запах, аромат самого времени.

– Картина была украдена еще в 1934 году, – сказал ей профессор. – По правде говоря, это часть одного большого собрания. Увы, оно было уничтожено много лет назад.

Он переключил на следующую картину, но Матильда не видела перед собой ничего, кроме странного сверкающего вихря.

В библиотеке она сделала фотокопию изображения и написала письмо. Вместо приветствия она написала «Mon oncle»[60].

Вместе с письмом она отправила копию.

Неделю спустя она готовила спагетти и перемалывала в блендере песто, а Лотто валялся на диване и пялился в копию «Любовного дискурса» Ролана Барта, но взгляд его был расфокусирован, и он дышал через рот.

Когда зазвонил телефон, он снял трубку. Какое-то время просто слушал, а затем вскочил.

– О мой бог, – выпалил он. – Да, сэр. Да, сэр. Да, сэр, конечно. Я очень, очень рад. Никогда не был счастливее. Завтра в девять, договорились. Ох, спасибо вам. Спасибо!

Матильда обернулась с дымящейся ложкой в руке.

– Кто это был? – спросила она.

Лотто был бледен, сидел и ерошил волосы.

– Я даже не… – начал было он и тяжело сел на место.

Она подошла, стала между его раздвинутых колен и сжала плечо.

– Малыш? Что случилось?

– Звонили из «Playwrights Horizons»[61]. Они собираются поставить «Источники».

– Какой-то частный инвестор прочитал ее, спятил от восторга и хочет профинансировать ее от начала и до конца.

Он уткнулся лбом ей в живот и разрыдался.

Матильда поцеловала его вихрастую макушку, стараясь подавить злорадную усмешку.

КОГДА, НЕСКОЛЬКО ЛЕТ СПУСТЯ, в театр, где Лотто как раз работал с труппой над постановкой новой пьесы, позвонил адвокат, Матильда выслушала его очень внимательно. Адвокат сказал, что ее дядя умер [угон автомобиля, удар ломом]. Он завещал все свои деньги нуждающимся матерям, а коллекцию японской эротики решил передать Аурелии.

– Но я не та, кого вы ищите, – сказала она. – Мое имя Матильда.

С этими словами она повесила трубку. Когда книжки привезли в их квартиру, она продала их в Стрэнде и купила Лотто часы, которые шли, даже если их поместить на глубину в четыреста футов.

В ДЕНЬ ПРЕМЬЕРЫ «Источников» Матильда стояла рядом с Лотто в темноте.

Бродвей! Какое грандиозное начало! Лотто был ослеплен светом удачи, но Матильда знала, что этот свет – искусственный.

Собеседования прошли великолепно. Им удалось заполучить для роли Мириам, матери, лауреатку премии «Тони». Она была изящной, ленивой. Актеры, игравшие Манфреда и Ганса, отца и сына, были почти никому не известны, но в будущем их именам суждено было стать знаковыми не только в театре, но и в кино.

На премьеру пришло не очень много людей, в основном это были авангардисты. Но, с разрешения директора и после небольшого разговора тет-а-тет с отделом предварительных продаж, Матильда провела все утро и весь день на телефоне, в результате ей удалось заполнить пустые места в зале их друзьями.

До того как погасли огни рампы, атмосфера в театре царила шумная и дружелюбная. Только Лотто мог в последнюю минуту собрать в одном зале три сотни поклонников. Его любили, сильно и крепко.

Теперь, сидя в темноте, она увидела те перемены, которые произошли с ее мужем, когда он думал, что потерял себя. Последние месяцы он так много переживал, что снова похудел и стал тем высоким стройным парнем, за которого она вышла замуж. Занавес поднялся.

И сначала с изумлением, а затем с огромным теплом, граничившим с благоговейным страхом, она наблюдала за тем, как Лотто беззвучно произносит все реплики вместе со своими героями, как меняет для каждого из них выражение лица. Театр одного актера в темноте.

Во время сцены гибели Манфреда лицо Лотто заблестело. Матильда решила про себя, что это был пот, а не слезы, но было довольно трудно сказать наверняка. [Слезы.]

Аплодировали стоя. Восьмерка актеров выходила на поклон снова, снова и снова, но не только потому, что публика любила Лотто, а потому что пьеса получилась волшебной, и это ощущение витало в воздухе.

Когда Лотто вышел из-за кулис, зал разразился таким ревом, что его было слышно, наверное, даже в маленьком баре наверху, куда друзья Лотто, которых умоляли приехать, чтобы занять зал, и которые, приехав, обнаружили, что все билеты проданы, сбежали, чтобы устроить импровизированную вечеринку.

Вечеринка не утихала всю ночь, даже после того как бар закрылся и на улице не осталось ни одного такси. Лотто и Матильда решили пойти домой пешком.

Они держались за руки, болтали обо всем и ни о чем, чувствуя, как из решеток канализации вырывается неприятное, горячее дыхание метро.

– Хтонично! – выдал Лотто. Алкоголь делал его претенциозным, но даже это казалось Матильде милым. Издержки славы.

Было так поздно, что на улице, кроме них, почти не было людей, и им начало казаться, что весь этот город принадлежит только им.

Матильда вдруг подумала о жизни, на которую они, как оказалось, только ступили, о ее изобилии, к которому они только-только прикоснулись и которое все еще оставалось для них неизведанным.

– Ты знал, что вес всех муравьев на Земле приравнивается к весу всех людей? – спросила Матильда.

Матильда, которая обычно не позволяла себе лишнего в выпивке, была немного пьяна. Воистину, это был вечер освобождения и облегчения. Сегодня, когда закрылся занавес, гигантский валун, загораживающий путь в будущее, наконец скатился.

– Когда-нибудь мы все уйдем, а они все еще будут жить, – сказал Лотто, отпивая из фляги. Когда они наконец доберутся до дома, он уже будет пьяный вдрызг. – И муравьи, и медузы, и даже т-тараканы. Они будут править нашим миром!

Он смешил ее, Лотто, который часто и помногу позволял себе лишнее в выпивке. Матильда искренне сочувствовала его печени. Она попыталась представить ее себе, и ей на ум почему-то пришла загнанная и перепуганная розовая крыса.

– Они заслуживают этот дар больше, чем мы, – сказала Матильда. – Мы небрежно с ним обращались.

Он улыбнулся и поднял взгляд. Звезд не было видно из-за смога.

– А ты знаешь, что совсем недавно стало известно, что, кроме нас, существуют еще миллионы других миров в нашей Галактике, в которых тоже может быть жизнь! – Он изо всех сил попытался подражать Карлу Сагану[62]. – Миллионы и миллионы!

Матильда почувствовала вспышку боли в глубине головы, но не могла понять, почему это ее так задело в тот момент.

А вот Лотто видел достаточно ясно и все понял.

[А еще он знал ее. Да, то, чего он не знал, было так велико, что в этом незнании мог бы утонуть целый лайнер. Но кое-что все же знал.]

– Здесь мы одни, это правда, – сказал он. – Но мы все равно не одиноки.

ПОСЛЕ ТОГО КАК ОН УМЕР и Матильда погрузилась в горе на бессрочный период, она случайно нашла в Интернете видео о том, что произойдет с Галактикой через миллион лет. Оказалось, наша Галактика кружится в неком подобии очень медленного танго с галактикой Андромеды. Обе галактики по форме напоминают спирали с завихрениями в форме рук и двигаются вокруг друг дружки, словно кружащиеся в танце тела. Чем ближе они друг к другу, тем выше их скорость и тем больше они выкидывают голубых искр и новых звезд. Но в конце концов галактики «схватятся за руки» и начнут вращаться в обратном направлении.

Их ноги сплетутся, но не собьются, а следующий вихрь родит объятие, а затем – долгое падение и слияние в длинном поцелуе. И когда они достигнут пика и центра всего сущего, родится новая черная дыра.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО после блистательной ночи премьеры, когда все было так прекрасно, все казалось чудесным и возможным, Матильда вышла купить газету и каких-нибудь сладостей. Она вернулась домой с полной коробкой из кондитерской: в ней теснились pains au chocolat[63], chaussons aux Pommes[64], круассаны и миндальная выпечка, которую Матильда слопала в четыре укуса по пути домой. Она вернулась в их норку с золотым потолком. Дома она успела только налить в стакан воды, пока лохматый со сна Лотто закапывался в газеты, а когда обернулась, увидела, что его милое, великолепное лицо побледнело.

Он скорчил забавную гримасу, оттопырив нижнюю губу так, что стали видны нижние зубы. Первый раз в жизни он не мог найти слов.

– Ой-ой, – Матильда подлетела к нему и пробежала статью поверх его плеча. – Желаю этому критику сожрать целую тарелку хренов.

– Следи за выражениями, любимая, – сказал Лотто, хотя это вырвалось у нее случайно.

– Нет, серьезно. Как там ее… Фиби Дельмар. Она же все на свете ненавидит. Она разгромила даже последнюю постановку Стоппарда, назвала ее «терпимой». Это она сказала, что пьесы Сьюзен-Лори Паркс – провалившаяся попытка подражания чеховской школе, что, конечно же, полная чушь, потому что Сьюзен-Лори Паркс даже не пыталась подражать Чехову, – она фыркнула. – Быть Сьюзен-Лори Паркс итак довольно непросто. А вот критиком, похоже, раз плюнуть, достаточно просто оценивать пьесы, исходя из собственных предпочтений. Она как провалившийся поет, который ничего не знает, но пытается заработать себе имя, унижая других. Все, что она умеет, – это сыпать гадостями. Не вздумай обращать на это внимания.

– Ага, – вяло отозвался он, встал и беспомощно потоптался, напомнив ей огромного пса, готового вот-вот нырнуть в траву и подремать.

Но затем он пошел в спальню, зарылся в одеяла и так и лежал там, безответный, даже когда Матильда голой прокралась в спальню, вытянула из-под матраса простыню и скользнула руками по всему долговязому телу Лотто, начиная от самых пальцев и вверх, пока ее голова не вынырнула из-под пухового одеяла возле самой его шеи. Однако вялое тело Лотто никак не отозвалось, а его глаза были закрыты. Он никак не отозвался, даже когда она схватила его за руки и прижала обе его ладони к своим ягодицам. Его руки просто соскользнули и жалобно шлепнулись на постель.

Стало быть, ядерный вариант. Матильда рассмеялась про себя. Ох, как же ей нравилась эта беспомощность! Она вышла в сад – тот разросся с тех пор, как за ним перестала ухаживать бедная Бетти, – и сделала несколько телефонных звонков.

В четыре часа раздался звонок в дверь – явился Чолли под руку с Даникой.

– Чмоки-чмоки! – заорала Даника Матильде в уши, а затем: – Мать твою, ты такая красивая, я тебя просто ненавижу!

Затем пришли Рейчел и Элизабетт, они держались за руки – их запястья украшали парные татуировки в виде турнепса. У них спросили, что это значит, но девушки только захихикали и отказались говорить. Следом за ними пришел Эрни и тут же сделал шипучий ягодный джин, последним явился Сэм с малышом в переноске на животе.

Кое-как Матильде удалось засунуть Лотто в голубую рубашку и штаны цвета хаки, а затем вытолкать к друзьям. Она видела, как, с каждым объятием и каждым новым уверением в том, что его пьеса была бесподобна, к Лотто постепенно возвращается нормальный цвет лица, а спина выпрямляется. Этот человек заглатывал похвалу так же, как олимпийский бегун – напиток с электролитами.

Когда привезли пиццу, Матильда пошла открывать, и, несмотря на то что на ней были лосины и полупрозрачный топик, взгляд курьера впился в Лотто, который стоял у Матильды за спиной в центре комнаты. Растопырив руки, словно какой-нибудь монстр, и выпятив глаза, он рассказывал историю о том, как его ограбили в метро, пистолет у затылка и все такое. От него уже исходил его привычный свет.

Он, шатаясь, проковылял по комнате, затем упал на колени, и разносчик пиццы просочился в квартиру, пытаясь досмотреть и полностью игнорируя Матильду, которая хотела сунуть ему деньги.

Когда она закрыла дверь, Чолли уже стоял рядом.

– Из свиньи в человека за какой-то час, – сказал он. – Ты как богиня Цици…только наоборот.

Матильда тихо рассмеялась. Он произнес имя богини Цирцеи как «Цици», как если бы та была современной итальянкой.

– Ты извращенец-самоучка. Ее звали Цирцея.

Похоже, его это задело, но он только пожал плечами.

– Никогда не думал, что скажу это, но, кажется, ты ему вполне подходишь. А, да к черту! – протянул он, уже с ужасным флоридским акцентом. – Когда пустоголовая и никому не нужная блондинка-модель путается с нуворишем, это всегда круто. Кто б мог подумать, а? Сначала я думал, что ты наложишь лапы на денежки и сбежишь. Но нет. Лотто – везучий парень. – Затем он добавил уже нормальным голосом: – Если с ним и случится что-то… значимое, то только из-за тебя.

Несмотря на то что в руке у нее был горячий кусок пиццы, в комнате вдруг стало холодно. Матильда не отводила от Чолли взгляд.

– Он стал бы великим и без меня, – сказала она.

Все остальные расселись на диване, смеясь над шутками Лотто, одна только Рейчел смотрела на Матильду из угла на кухне и потирала брови.

– Даже такая ведьма, как ты, не смогла бы это наколдовать, – сказал Чолли, взял у нее коробку, открыл, сложил три куска вместе и примостил коробку на шаткой стопке книг, а затем откусил кусок от жирной массы у себя в руке и широко улыбнулся, демонстрируя то, что оказалось у него во рту.

В ТЕЧЕНИЕ МНОГИХ ЛЕТ, когда Лотто чувствовал, что становится все профессиональнее и увереннее в себе, его пьесы печатались и ставились по всей стране, а они с Матильдой наконец зажили комфортной жизнью, даже тогда Фиби Дельмар постоянно его жалила.

Когда поставили «Телегонию», Лотто было сорок четыре, и успех был мгновенным и почти что вселенским.

Идею заронила в его голову Матильда. Ей подарилд ее Чолли, когда несколько лет назвал отпустил свою шуточку насчет Цирцеи. Это была история о сыне Цирцеи и Одиссея, Телегоне, который, после того как Одиссей его покинул, жил с матерью во дворце в дремучем лесу в Ээе, охраняемом зачарованными тиграми и кабанами. Когда он, как и положено герою, покидал дом, его мать-ведьма дала ему отравленное копье. Он отправился на небольшом корабле в Итаку и там принялся красть скот Одиссея, что в итоге закончилось ужасной битвой Телегона с мужчиной, который не знал, что тот – его сын. В конце концов Телегон убил царя Итаки.

[Телегон женился на Пенелопе, страждущей жене Одиссея. Сын Пенелопы и Одиссея, Телемах, женился на Цирцее. Сводные братья стали друг другу отчимами. Так как Матильда читала оригинальный миф, она изо всех сил поддерживала тему сексуальности женщин в возрасте.]

К тому же пьеса Лотто была поклоном девяностым с их идеей «телегонии», того, что ребенок может наследовать генетический код первого любовника своей матери.

В версии Лотто Телегон родился со свиным пятачком, волчьими ушами и тигровыми полосками по всему телу – в память обо всех любовниках, которых Цирцея превратила в животных. Его персонаж всегда выходил на сцену в ужасной неподвижной маске, которая делала его, мягкого и тихого, очень внушительным. В качестве шутки Телемах тоже выходил на сцену в маске – у нее было двенадцать разных глаз, десять разных ртов и носов – по одному на каждого любовника Пенелопы, которых она принимала, пока Одиссей блуждал по Средиземноморью.

В пьесе действие происходило в современном Теллурайде, штат Колорадо. И оно обвиняло демократическое общество, которое включало в себя несколько миллионеров.

– Разве сам Ланселот Саттервайт – не миллионер? Кажется, это выглядит с его стороны довольно лицемерно! – Это были слова какого-то мужчины, шатающегося в фойе театра во время антракта.

– Да нет, его лишили наследства за то, что он женился на своей нынешней жене. Такая трагическая история, – говорила какая-то женщина.

Это передавалось из уст в уста, как вирус.

История Лотто и Матильды, их эпический роман. Все знали, что он был изгнан из семьи и родительского дома во Флориде. И все ради Матильды, ради его любви к ней.

«О боже, – думала Матильда тогда, – такое благоговение! Этого вполне достаточно, чтобы тебя начало тошнить». Но ради него она готова была выдержать и эти истории.

А затем примерно через неделю после премьеры, когда билеты были забронированы на два месяца вперед и Лотто утопал в поздравительных письмах и звонках, он пришел в спальню посреди ночи, и Матильда, внезапно проснувшись, спросила его:

– Ты плачешь?

– Плачу?! Я никогда не плачу, – сказал Лотто. – Я мужественный мужик. Мне просто бурбон в глаза попал.

– Лотто.

– Я имел в виду, что резал на кухне лук. Кто не любит порезать в темноте славный добрый лучок.

Она села.

– Ты можешь мне рассказать.

– Это все Фиби Дельмар, – сказал он и передал ей ноутбук. В его свете лицо Лотто выглядело мученическим.

Матильда прочитала статью и присвистнула.

– Этой женщине следовало бы быть осторожнее, – мрачно сказала она.

– Она имеет право на собственное мнение.

– Она? Не-а. Ты проделал колоссальную работу над «Телегонией». Она просто безумна.

– Успокойся, – сказал он, но ему явно было приятно, что она так разозлилась. – Может, она права. Может, меня действительно переоценивают.

Бедный Лотто. Не может смириться с тем, что у людей могут быть разные точки зрения.

– Я знаю в тебе каждую точечку, Лотто, – сказала Матильда. – Как и в твоих работах. Я была там, когда ты их писал. И я лучше, чем кто-либо другой в этом мире, и уж точно лучше, чем эта раздутая и напыщенная пиявка-критик, знаю, что тебя не переоценивают! Ни на секунду! А вот ее – да. Ей бы нужно отрезать пальцы, чтобы она больше не могла писать.

– Спасибо, что не проклинаешь, – сказал Лотто.

– Кроме того, она может медленно трахнуть себя раскаленными до бела вилами. Прямо в звездно-дерьмовую задницу.

– Ага, – сказал он, – «для жирного гуся и соус нужен острый»[65].

– Постарайся поспать, – сказала Матильда и поцеловала его. – Напиши еще что-нибудь. Еще лучше. Твой успех грызет ее, как древесный жук. Пусть изойдет желчью.

– Она единственная во всем мире ненавидит меня, – грустно сказал он.

Была ли это мания вселенского обожания? Матильда знала, что не заслуживает любви одного человека, а он хотел, чтобы его любили все. Она подавила вздох.

– Напиши еще одну пьесу, и она успокоится, – сказала она, как всегда.

И он написал. Как всегда.

19

МАТИЛЬДА СТАЛА УБЕГАТЬ все дальше и дальше. По утрам она бегала и два, и три часа.

Иногда, когда Лотто еще был жив и находился в творческом угаре, да таком, что Матильда даже из сада могла слышать, как он выламывает из себя пьесу, говоря голосами разных персонажей, вынуждена была надевать кроссовки и уноситься, чтобы только не взбежать наверх, на чердак, и не погреться у счастья, которое излучал Лотто.

Но после того как он ушел, горе отравило ее тело, и она спасалась от него бегством. Бывали минуты в течение этих нескольких месяцев вдовства, когда она, отбежав от дома на дюжину миль, вынуждена была присесть на берегу и сидеть там очень долго, потому что ее тело вдруг переставало работать так, как должно было. Когда она после очередного такого случая встала, поняла, что может ковылять, только как старушка. Начался дождь, ее одежда промокла, а волосы прилипли ко лбу и ушам. Медленно она пошла домой.

На кухне ее ждала частная сыщица. Над мойкой горел свет, улицу затягивал коричневый октябрьский полумрак.

– Я позволила себе войти, – сказала сыщица. – Примерно… минуту назад.

На ней было узкое черное платье и макияж. Она выглядела, как немка, – элегантная и некрасивая. В ушах у нее были сережки в форме восьмерок, и они без конца вращались, когда она двигала головой.

– Ха, – сказала Матильда.

Она сняла кроссовки, носки и мокрую футболку, вытерла волосы полотенцем Бог.

– Не думала, что ты знаешь, где я живу.

Сыщица небрежно взмахнула рукой.

– Я хорошо знаю свою работу. Надеюсь, ты не против, что я налила себе вина. Когда ты узнаешь, что я разведала о твоем старом друге, Чолли Ватсоне, ты тоже захочешь выпить. – Она даже рассмеялась от удовольствия.

Матильда взглянула на конверт, который тот держала в руке, и они вышли на каменную веранду, где влажное солнце лилось с холодных холмов небес. Какое-то время они молча стояли там, разглядывая пейзаж, пока Матильда не начала дрожать.

– Я тебя расстроила, – сказала сыщица.

– Просто это мое личное пространство, – очень спокойно сказала Матильда. – И я никого в него не пускаю. Твое проникновение было больше похоже на насилие.

– Прости, – сказала сыщица. – Не знаю, о чем я думала… Мне показалось, между нами что-то промелькнуло такое. Иногда я оказываюсь слишком сильной…

– Ты? Правда? – спросила Матильда, смягчившись и отпив из бокала.

Сыщица улыбнулась, ее зубы сверкнули.

– Через пару минут ты уже не будешь так на меня злиться. Я раскопала кое-что очень интересное. Пока что скажем так: твой приятель завел очень много друзей. И всех – в одно и то же время.

Она жестом указала на конверт, который передала Матильде, и отвернулась.

Матильда вытащила фотографии. Странно было видеть кого-то, кого она знала так давно, замешанным в подобном. После того как она просмотрела четыре снимка, поняла, что ее трясет, и дело было вовсе не в холоде.

Когда она просмотрела все, сказала:

– Превосходная работа. Это настоящая мерзость.

– И дорогая, – сказала сыщица. – Ты дала мне слово, что за деньгами дело не постоит.

– Да, так и есть, – подтвердила Матильда.

Сыщица подошла ближе и дотронулась до нее.

– Знаешь, твой дом меня удивил. Он просто идеален. Каждая деталь в нем. Но он такой крошечный для того, у кого было так много. В нем столько света и поверхностей, и эти белые стены. Он потрясает.

– Мне нравится моностекольность, – сказала Матильда, подразумевая под этим, конечно, нечто большее. Ее руки были скрещены, в одной – вино, в другой – фотографии, но сыщицу это не остановило.

Она обняла рукой спинку ее стула и поцеловала Матильду. Ее рот был нежным и ищущим, но когда Матильда, вместо того чтобы поцеловать ее в ответ, просто улыбнулась, девушка тут же отстранилась и вернулась на свой стул, а после сказала:

– Ох, окей, прости. Я должна была попытаться.

– Тебе не за что извиняться, – сказала Матильда, сжимая ее руку. – Просто не пугай меня так.

ЕСЛИ НАНИЗАТЬ все вечеринки, на которых побывали Лотто и Матильда, точно бусины на нитку, то можно получить их брак в миниатюре.

Она улыбнулась мужу, глядя вниз, на пляж, где мужчины играли модельками гоночных машин. Лотто напоминал красное дерево среди сосен. Его прореженные волосы сияли на солнце, смех волнами разносился по округе. Музыка, долетавшая с верхних этажей, казалась потусторонней, женщины попивали мохито на тенистой веранде, наблюдали за мужчинами и переговаривались. На улице была морозная зима, и все носили вещи с начесом и старались делать вид, что их это не тревожит.

Вечеринка должна была вот-вот подойти к концу, но ни Лотто, ни Матильда этого еще не знали.

Это был ланч по случаю покупки Чолли и Даникой дома в Хэмптонс. Участок десять тысяч квадратных метров, дворецкий, шеф-повар и садовник. Матильда думала, что это глупо, и считала своих друзей идиотами. После того как Антуанетта скончалась, они с Лотто могли бы купить несколько таких домов. Но, несмотря на это, сидя позже в машине, они с Лотто смеялись над друзьями и их идиотской тратой денег. То, как он сам жил, до того как его отец отбросил коньки, не значило ровным счетом ничего, это можно было назвать разве что ярким проявлением гордыни.

Матильда до сих пор самостоятельно убирала и загородный дом, и квартиру, выносила мусор, чинила туалет, драила окна и оплачивала счета. Готовила и мыла посуду, а на ланч ела то, что оставалось с вчерашнего ужина.

Если отобрать у человека его скромные физические потребности, он превратится в призрак.

Эти женщины вокруг нее были такими призраками. Кожа туго обтягивала их лица. Они отламывали по три кусочка от той великолепной еды, которую приготовил для них шеф-повар, и утверждали, что сыты. Позванивали своими платиновыми украшениями с бриллиантами. Настоящий абсцесс личности.

Но среди них была одна, с которой Матильда была незнакома и которая выглядела, слава богу, совершенно нормальной. Веснушчатая брюнетка без макияжа. Ей платье было милым, но не светским. На лице у нее застыло ироничное выражение. Матильда направилась к ней и негромко сказала:

– Если я услышу еще хоть одно слово о пилатесе, сойду с ума.

Женщина тихо рассмеялась:

– Зато с его помощью мы все сможем стать отличными досками в великом тонущем корабле под названием Америка.

Они поговорили о книгах, о романе якобы для подростков, который больше напоминал инструкцию по знакомству людей, о романе, кропотливо собранном из фотографий уличных граффити. Женщины сошлись во мнении, что новый вегетарианский ресторанчик в Трайбеке, о котором так много и страстно говорят в последнее время, действительно неплох, хотя, говорят, что меню, почти целиком основанное на корешках подсолнуха, разочаровывает идентичностью блюд.

– Если они хотят продержаться на плаву, их посетителям нужен шок. Арти-шок, например, – сказала Матильда.

– Наверное, их пугает слово «арт», – улыбнулась ее новая знакомая.

Они понемногу отдалялись от остальных, пока наконец не оказались вдвоем на ступеньках.

– Простите, – сказала Матильда. – Не уверена, что знаю ваше имя.

Женщина втянула воздух, вздохнула и пожала Матильде руку.

– Фиби Дельмар, – сказала она.

– Фиби Дельмар, – повторила Матильда. – Ох, вот так-так. Тот самый критик?

– Именно так.

– А я – Матильда Саттервайт. Мой муж – Ланселот Саттервайт. Драматург. Вон он. Тот крепыш, который смеется громче всех и чьи пьесы вы потрошите вот уже пятнадцать лет.

– Я знаю. Профессиональный риск и все такое, – сказала Фиби Дельмар. – Обычно я уничтожаю вечеринки как вредная тетка. Меня привел мой парень. Я не знала, что вы будете здесь, и никогда не стала бы портить вам веселье своим присутствием, – грустно сказала она.

– Я всегда думала, что прибью вас, когда увижу, – сказала Матильда.

– Спасибо, что не сделали этого, – отозвалась Фиби.

– Я еще не приняла окончательного решения на этот счет, – буркнула Матильда.

Фиби коснулась ее плеча.

– Я никогда не хотела намеренно причинить кому-то боль. Это моя работа. Я отношусь к вашему мужу очень серьезно. Я хочу, чтобы он стал лучше, чем есть. – Ее голос звучал честно и любезно.

– Ой, ради бога, – сказала Матильда. – Вы говорите так, словно он болен.

– Так и есть. И его болезнь – великий американский артистизм, – сказала Фиби. – И не просто великий, он еще больше и еще громче. Это борьба за первенство, за лучшее место. Вам не кажется, что именно эта болезнь толкает мужчин заниматься искусством в нашей стране? Скажите мне, почему Лотто написал пьесу о войне? Потому что любая работа о войне – всегда работа об эмоциях, и она всегда выиграет, даже если существуют другие работы, более приятные, талантливые и интересные. Именно работам о войне всегда достаются призы. Но голос вашего мужа становится наиболее сильным тогда, когда он говорит тихо и четко.

Она взглянула в лицо Матильды и невольно отступила, сказав «Ой».

– Ланч! – позвала Даника, звеня в огромный латунный колокол на крыльце.

Мужчины подобрали машинки, выбросили сигары и побрели вверх по дюне к дому. Их штаны цвета хаки были подвернуты до колен, и кожа порозовела на холодном ветру. Через некоторое время они все собрались за длинным столом, с тарелками, полными еды. Обогреватели выдыхали потоки тепла. Матильда сидела между Лотто и женой Сэмюеля, которая показывала ей на телефоне фотографии их нового, уже четвертого по счету ребенка.

– Обезьянка потеряла зубик на игровой площадке, – сказала она. – Но ей же всего три…

На другом конце стола Фиби Дельмар молча слушала какого-то мужчину, чей голос был таким громким, что обрывки их разговора долетали до Матильды:

– Главная проблема Бродвея в наши дни состоит в том, что теперь он рассчитан по большей части на туристов… единственный достойный драматург, которого смогла произвести на свет Америка, – это Август Уилсон…. Просто не ходите в театр. Он – для снобов, или выходцев из Бойсе, штат Айдахо.

Фиби поймала ее взгляд, и Матильда рассмеялась в свой лососевый стейк. Боже, как бы она хотела ненавидеть эту женщину. Тогда все было бы намного проще.

– Кто эта леди, с которой ты разговаривала? – спросил ее Лотто в машине.

Матильда улыбнулась ему и поцеловала его ладонь.

– Я так и не спросила ее имя, – сказала она.

Через шесть недель Лотто не стало.

Я ЧАСТО ГОВОРИЛА, что напишу книгу «Жены Гениев, с которыми я сидела рядом», а ведь я действительно часто сидела с ними. Я сидела даже рядом с женами, которые не были настоящими женами гениев, которые не были настоящими гениями. Короче говоря, я часто и подолгу сидела рядом с женами гениев.

Гертруда Стайн написала эти строки в память о своем партнере, Элис В. Токлас. Стайн была гением. Элис была ее женой.

«Я не более, – писала Элис после смерти Гертруды, – чем воспоминание о ней».

ПОСЛЕ ТОГО как «мерседес» Матильды перевернулся, приехал полицейский. Она разомкнула губы, и наружу вытекла струйка крови, как и положено в драме.

В красно-голубом свете мигалки он выглядел то больным, то здоровым поочередно. Матильда вдруг увидела саму себя так отчетливо, словно его лицо было зеркалом. Она была бледной и тощей, с коротко остриженной головой и измазанным в крови подбородком. Кровь струилась по ее шее и рукам и капала.

Она подняла ладони, которые поранила о колючую проволоку ограждения, когда перебиралась через него, чтобы выйти на дорогу.

– Стигматы, – сказала она по возможности беззвучно, а затем рассмеялась.

20

ОНА ПОЧТИ ПОСТУПИЛА ПРАВИЛЬНО.

В начале тем ярким апрельским утром после постановки «Гамлета» в Вассаре, после знакомства с Лотто, опьяненная любовью кровь гудела в ней, как пчелы в улье.

Она проснулась и поймала последний взгляд ночи, перед тем как утро пролило косые лучи света в ее окно. Матильда спала в одежде, никаких предательских ощущений не испытывала. Она обещала Ариелю, что будет нетронутой, и так и было. Между ними с Лотто ничего не было, и она ничего не нарушила. Она просто спала вместе с ним, этим очаровательным милым парнем. Она заглянула под одеяло и увидела, что он спит голым.

Лотто спал, сжав руки в кулаки под подбородком, и без своего обычного остроумия казался совсем обычным.

Кожа на его щеках была покрыта мелкими шрамиками. У него были густые волосы, вьющиеся у ушей, густые ресницы и точеная челюсть. Никогда прежде Матильда не видела такого воплощения невинности. В каждом человеке жило зло, пусть даже и крошечное. В нем его не было. Она поняла это, еще когда увидела его стоящим на том подоконнике прошлой ночью, когда мир у него за спиной озаряла молния. Его горячий темперамент и стремительность, его глубокая доброта – это были его главные достоинства и привилегия. Так спокойно может спать только тот, кто родился белым богатым мужчиной в Америке, в мирное время, когда войны грохочут вдали от дома. Только мальчик, которому с рождения говорили, что он может делать только то, что захочет. Все, что ему требовалось, – приложить немного усилий. И сколько бы беспорядочных попыток он не совершил, все будут терпеливо ждать, пока он не добьется желаемого.

Наверное, она должна была испытывать чувство обиды. Но не могла.

Хотелось просто прижаться к нему покрепче, чтобы эта прекрасная невинность отпечаталась на ней целиком. Голос, который она старательно глушила в себе все эти годы, говорил ей, что она должна немедленно уйти. Не навязываться ему. Она никогда не была послушной, но, представив, насколько непоправимым будет ущерб, когда он проснется и обнаружит ее здесь, она подчинилась. Оделась и ушла. Она подняла воротник куртки, закрыв им лицо до середины, чтобы никто не увидел ее в таком состоянии, хотя на улице все равно было еще довольно темно.

Обедать она отправилась на одну из унылых улочек Нью-Йорка, в место, куда никогда и ни за что не явится бы ни один студент Вассара. Именно поэтому оно ей так и нравилось. Там плохо пахло, все покрывал слой жира, повар-садист шлепал оладьи на сковороду так, словно ненавидел их все до единого, а официантка, странно однобокая, носила хвост за ухом и все время закатывала глаза, принимая у клиентов заказ. На одной руке ее ногти были длинными, а на другой – короткими, выкрашенными в красный цвет. Матильда села в свою обычную кабинку, закрылась меню, и улыбка пропала с ее лица. Официантка, ни о чем не спрашивая, поставила перед ней черный кофе и ржаной тост, а самой Матильде протянула льняной носовой платочек, вышитый по краям синим, как если бы знала, что та собралась рыдать. «А почему бы и нет?» – подумала Матильда. Она не плакала с тех пор, как была Аурелией. Официантка подмигнула ей и пошла обратно к радиоприемнику, из которого доносилась какая-то неожиданно мрачная и унылая музыка.

Матильда знала, какой будет ее жизнь, если она позволит. Она уже тогда знала, что они с Лотто поженятся, если заронить ему в голову эту мысль. Главный вопрос в том, стоит ли ей позволить ему соскочить с крючка? Практически любой другой человек подошел бы ему гораздо больше, чем она.

Матильда подняла взгляд и увидела, как официантка возится возле повара-садиста, пытаясь достать из стойки кружку. Она положила руки ему на бедра, он в шутку толкнул ее задом, а она поцеловала его в бедро.

Кофе и тост остыли. Матильда расплатилась, оставив на чай куда больше положенного, а затем вышла на улицу. По пути зашла в кафе «Аврора» за канноли и кофе, и в комнате Лотто появилась уже с двумя таблетками аспирина, стаканом воды и едой, так что, когда его ресницы вздрогнули и он выпутался из милой сновиденческой вакханалии при участии единорогов, лепреконов, и неважно, что там еще ему снилось, – увидел перед собой Матильду.

– О! – сказал он. – А я уже подумал, что все это просто не могло быть правдой и ты была моим сном. Самым лучшим сном, который у меня когда-либо был.

– Никаких снов, – сказала она. – Я настоящая. И я тут.

Он прижал ее ладонь к своей щеке и потерся об нее.

– По-моему я умираю, – прошептал он.

– У тебя просто сильное похмелье. А так мы все рождены, чтобы умереть, – сказала она, и он рассмеялся.

Матильда поглаживала его шероховатую теплую щеку и понимала в тот момент, что теперь привязана к нему навсегда.

Не стоило, да, она это знала. Но ее любовь к нему была еще совсем новой, а вот к себе самой – очень старой, и кроме самой себя у нее уже очень и очень давно никого не было. Она боялась встретиться лицом к лицу с миром в одиночестве. Лотто появился в самый подходящий момент и вплелся в ее линию жизни, хотя для него было бы куда лучше жениться на мягкой, доброй девушке, которую всегда хотела видеть рядом с ним его мать. Например, эта Бриджит всех бы устроила. Матильда же не была ни мягкой, ни доброй, но дала себе обещание, что Лотто никогда не узнает о темной стороне ее натуры и что ему она никогда не покажет все то зло, что живет в ней, что для него она всегда будет его огромной любовью и светом. И ей искренне хотелось верить, что он считал именно так всю их жизнь.

– ДУМАЮ, ПОСЛЕ ВЫПУСКНОГО мы могли бы съездить во Флориду, – сказал Лотто ей в шею.

Разговор состоялся почти сразу после того, как они поженились. Прошло всего пару дней. Матильда вспомнила о телефонном разговоре с его матерью и о взятке, которую та предлагала. Миллион долларов. Ради бога.

В какой-то момент она хотела было рассказать ему о звонке, но потом представила, как сильно его это ранит, и не стала. Она защитит его. Для него же лучше будет верить в то, что его мать просто взыскательная, а не жестокая. Квартирка Матильды, расположенная над антикварным миссионерским магазинчиком, казалась причудливо вытянутой в свете уличных фонарей.

– Я не был дома с пятнадцати лет, – говорил он. – Я хочу все тебе показать, все места, где несовершеннолетний Лотто нарушал закон. – Его голос стал глуше.

– Не вопрос, – промурлыкала она и поцеловала его таким долгим поцелуем, что он сразу обо всем забыл.

Потом был еще такой разговор.

– Детка, – сказал босоногий Лотто, вытирая бумажным полотенцем воду, которую пролил из стакана на дубовый пол в их новой квартирке в Гринвич-Виллидж, сверкающую полным отсутствием мебели. – Я тут думал, мы могли бы взять выходной и съездить к морю, навестить Салли и мою мать. Я был бы не против увидеть белые полоски от купальника на твоем теле.

– Да, определенно могли бы, – сказала Матильда. – Но давай подождем, пока тебе не дадут большую роль. Разве тебе не хочется вернуться домой победителем? И ведь именно благодаря твоей матери у нас нет денег.

Когда она увидела, что Лотто сомневается, подошла ближе, скользнула рукой по краю его джинсов и прошептала.

– К тому же с ролью в кармане ты будешь выглядеть еще солиднее…

Он взглянул на нее сверху вниз и усмехнулся.

А потом снова:

– Кажется, у меня начинается сезонное расстройство. – Он смотрел на оловянную от мокрого снега улицу и подрагивал от сырости, тянущейся из окон. – Давай съездим домой на Рождество, погреемся на солнце.

– Ох, Лотто, да с чем мы поедем? Я только что закупила продуктов на неделю вперед. У нас осталось тридцать три доллара и куча мелочи. – Ее глаза печально заблестели.

– Салли может заплатить. – Лотто пожал плечами. – Три секунды по телефону – и дело в шляпе.

– Не сомневаюсь, – сказала Матильда. – Но тебе не кажется, что это недостойно – принимать от кого-то подачки. От кого бы то ни было. Я права?

Она не стала говорить, что уже звонила Салли на прошлой неделе и та оплатила им квартиру за два месяца вперед и телефон.

Лотто снова задрожал.

– Права, – грустно признал он и уставился на свое темнеющее в окне лицо. – Мы очень гордые. Даже слишком, не так ли?

И опять:

– Поверить не могу! – сказал Лотто, выходя из спальни с телефоном, который либо мать, либо Салли уже успели пополнить на неделю вперед, как обычно. – Мы женаты уже два года, а ты так и не встретилась с моей матерью! Это безумие!

– Полное, – согласилась Матильда.

Она все еще не пришла в себя после записки, которую Антуанетта прислала ей прямо в галерею. На этот раз без слов. Только вырезка из глянцевого журнала. Это была репродукция картины авторства Андрэа Челести, «Ииуй наказывает королеву Иезавель». Она изображала лежащую на земле женщину, на которую напали псы. Матильда открыла конверт и рассмеялась, а Ариель, который в этот момент заглянул ей через плечо, сказал: «Ого. Не наш формат».

Она вспомнила об этой записке и коснулась платка, который носила на голове, – вырезанный клин странного ярко-оранжевого цвета.

Тогда же она разместила на стене картину, которую спасла из мусорной корзины в галерее: «Движущийся синий» – эту картину она хранила всю жизнь, даже после того как растеряла свою любовь и потребности.

Она взглянула на Лотто и сказала:

– Я не думаю, что она хочет встретиться со мной, любимый. Она до сих пор так зла на тебя за то, что ты женился на мне, что так ни разу нас и не навестила.

Лотто поднял ее и прижал спиной к двери. Матильда обвила его ногами за пояс.

– Она смягчится. Дай ей немного времени.

Каким же честным был ее муж, верил, что стоит показать ее Антуанетте, как та сразу же поймет, какой правильный выбор он сделал. Господи, как же нужны деньги…

– У меня никогда не было мамы, – сказала Матильда. – И то, что она не хочет знать меня, свою новую дочь, разбивает мне сердце. Когда ты видел ее в последний раз? На втором курсе? Почему она не может сама навестить тебя? Ксенофобия – настоящая сучка.

– Агорафобия, – поправил он. – И это реальное заболевание, Матильда.

– Да, я имела в виду именно это, – сказала Матильда.

[Матильда, которая всегда говорила именно то, что имела в виду.]

И снова:

– Моя мама сказала, что с радостью отправит нам билеты на четвертое июля, если мы захотим приехать к ней отпраздновать.

– Ох, Лотто, – сказала Матильда, опуская свою кисть и мрачно глядя на стену, которая приобрела странный военно-морской цвет. – Я бы с радостью. Но ты забыл, что вскоре в галерее состоится большое шоу и у меня просто не будет времени. Однако ты можешь поехать. Правда, поезжай, не беспокойся обо мне.

– Поехать без тебя? – переспросил он. – Но все это же ради того, чтобы она наконец увидела тебя и полюбила.

– В следующий раз, – сказала она, подняла кисть и ласково тронула ею кончик его носа, а затем рассмеялась, когда он зарылся лицом в ее голый живот.

И так продолжалось очень долго. У них либо не было денег, либо деньги были, но Лотто ждало выступление, а когда выступления не было, Матильда была занята очередным большим проектом, или нет, его сестра приезжала на уик-энд, или им нужно было посетить вечеринку, как и обещали, или, может быть, будет проще, если Антуанетта сама их навестит?

Она при деньгах, не работает, и если уж так сильно хочет с ними повидаться, может в любой момент прыгнуть в самолет, разве не так?

А они так заняты, дни забиты до отказа, каждая минута на счету. А выходные – это их время, милое время, которое они могут посвятить друг другу, чтобы еще раз напомнить себе, почему они вообще поженились. Да и непохоже, чтобы эта женщина хотя бы раз предприняла даже крошечную попытку приехать. Серьезно, она ведь даже на церемонию вручения Лотто диплома не приехала, ни на одно из представлений его пьес, даже на самые первые. Пьес. Которые. Он. Написал. Сам. Черт побери. Это уже не говоря о том, что она ни разу не видела их миниатюрную квартирку в Гринвич-Виллидж или эту, в новом доме без лифта, и уж тем более она ни разу не приезжала в их загородный дом в вишневом саду, Матильдину гордость, которую она наколдовала из ничего своими руками.

Никто не спорит, агорафобия – ужасная вещь, но ведь Антуанетта даже ни разу не захотела поговорить с Матильдой по телефону. Все подарки на дни рождения и Рождество всегда приходят только от Салли. Лотто хотя бы понимает, насколько ее это ранит? Ее, Матильду, у которой никогда не было ни матери, ни семьи, каково ей чувствовать, что ее отталкивают? Как же это больно осознавать, что мать любви всей ее жизни отказывается ее принять!

Если Лотто хочет, может совершенно спокойно съездить один. Но ведь она всегда была тем, кто управлял их жизнью. Лотто сроду не покупал билетов на самолет и не арендовал машину. Конечно, была и другая причина, куда хуже, – ложка дегтя, о которой он старался поскорее забыть всякий раз, когда она всплывала, пока эта проблема не разрослась настолько, что игнорировать ее стало невозможно.

Когда они купили Антуанетте компьютер и воскресные чаты переросли в видеозвонки, стало проще. Теперь Антуанетте не надо было покидать дом, чтобы показать им свое лицо, плавающее в темной комнате, точно белый воздушный шар. Десять лет каждое воскресенье голос Лотто звучал так, словно он снова превращался в яркого и гиперактивного ребенка, каким был когда-то. Когда раздавался характерный звонок, Матильда всегда выходила из дома.

Но однажды он оставил окно с видео открытым, а сам отошел, чтобы найти какую-то рецензию или статью, которыми хотел поделиться с матерью, а ничего не подозревающая Матильда вошла в комнату. Она только вернулась с пробежки, на ней был спортивный лифчик, и она вся блестела от пота. Матильда отбросила влажные волосы с лица, достала тренировочный валик и легла набок, спиной к компьютеру. Она занималась, двигаясь вперед-назад, пока ее мышцы не ослабли.

Только когда она перевернулась на другую сторону, увидела, что Антуанетта внимательно наблюдает за ней с экрана компьютера, придвинувшись так близко к камере, что ее лоб стал огромным, а подбородок, наоборот, сузился до точки. Ее губы были красными, а пальцы запутались в волосах, и она пялилась на Матильду так яростно, что та не могла пошевелиться. По грунтовой дороге за окном проехал трактор, а затем его шум затих в отдалении. Только когда Матильда услышала на лестнице шаги Лотто, она встала и ушла. Уже будучи в коридоре, она услышала, как он воскликнул:

– Ма! Это помада? Ты ради меня решила стать такой красивой?

И как она ответила ему нежным, сладеньким голосом:

– То есть ты хочешь сказать, что я не всегда такая красивая?

Лотто рассмеялся, и Матильда вылетела в сад, чувствуя жуткую слабость в коленях.

А потом опять: о, милый, только не плачь. Конечно, они должны навестить Антуанетту, тем более сейчас, когда она так больна. Она весит уже четыре сотни фунтов, да к тому же диабет, она слишком тяжелая, ее сил хватает только на то, что перебираться от кровати к дивану. Да, они должны, конечно должны. И поедут.

[И на этот раз Матильда была абсолютно серьезна.]

Но, прежде чем она выстроила планы, среди ночи раздался телефонный звонок, и она услышала голос, даже слишком мягкий, чтобы расслышать его как следует. Голос сказал:

– Пожалуйста. Позволь мне увидеть сына. Позволь Ланселоту прилететь ко мне.

Капитуляция. Матильда выжидала, смакуя это ощущение.

Антуанетта вздохнула, и в ее вздохе Матильда услышала раздраженное превосходство, поэтому положила трубку, не сказав ни слова. Лотто крикнул сверху, из мастерской:

– Кто звонил?

И Матильда крикнула ему наверх:

– Ошиблись номером.

– В такое время? – удивился он. – Люди поистине худшие существа.

Ошиблись номером. Матильда налила себе бурбон и выпила его, глядя на свое отражение в зеркале ванной. Румянец медленно сходил с лица, глаза (а точнее, сплошные зрачки) пылали.

А затем ее охватило необычное чувство – как будто чья-то рука стиснула ее легкие.

– Что я делаю? – вслух сказала она.

Завтра же. Завтра она позвонит Антуанетте и скажет, что да, конечно, Лотто скоро появится. Он был ее единственным сыном, в конце концов. Сейчас уже слишком поздно. Это будет первое, что она сделает завтра утром. Первое после восьмимильной прогулки на велосипеде. Когда она вернется, Лотто еще будет в постели. Матильда хорошо спала ночью и проснулась, когда только-только начал заниматься рассвет. По округе расстилался утренний туман. Матильда легко взлетела на холм, чувствуя холодный ветерок и то, как разгорающееся солнце высушивает ночную сырость.

Она поняла, что забыла воду, повернула назад через двадцать минут после того, как выехала, и скользнула вниз на деревенскую дорогу, ведущую к ее белому домику.

Когда она затормозила у дома, увидела, что Лотто стоит в дверях, запустив пальцы в волосы. Он смотрел на нее, белый и безумный.

– Мама умерла, – сказал он. Он был в таком потрясении, что в ближайший час не мог даже заплакать.

– О нет… – сказала Матильда. Она никогда не думала, что Антуанетта может умереть.

[То, что между ними происходило, было просто бессмертным.]

Она подошла к мужу, и он прижался к ее вспотевшему боку головой. Матильда обняла его. А затем, к ее удивлению, ее собственное горе шурупом вкрутилось в виски.

С кем же теперь ей сражаться? Все должно быть совсем не так.

В КОЛЛЕДЖЕ Матильда однажды ездила с Ариелем в Миллуоки. У него там были какие-то дела, а она по выходным все равно целиком принадлежала ему, и он мог делать с ней все, что пожелает. Бо́льшую часть времени Матильда провела в отеле, сидя в эркере и подрагивая. На первом этаже было много сверкающей латуни, тарелок, переполненных булочками, стены там покрывали полотна, изображающие викторианских старых дев. А еще там была эта женщина с раздутыми ноздрями, которая сказала Матильде, что она о ней думает.

А на улице, в ночи, густо валил снег, образуя глубокие сугробы. Недавно прошлись снегоуборщики, и теперь вдоль пешеходных дорожек высились снежные горы. Во всей этой нетронутой белизне было нечто успокаивающее…

Матильда наблюдала за маленькой девочкой в красном лыжном костюмчике с пурпурными полосками, варежках и слишком большой шапке. Сбитая с толку девочка все оборачивалась и оборачивалась. Потом она попыталась вскарабкаться на снежную горку, которая отрезала ее от улицы. Но она была слишком слабой. На полпути она соскользнула. Девочка попробовала еще раз, глубже погружая ноги в снег. Матильда каждый раз задерживала дыхание, глядя на ее попытки, и выдыхала, когда девочка падала. Ей на ум почему-то пришло сравнение с тараканом, который угодил в винный бокал и пытается влезть на скользкую стенку. Когда Матильда подняла взгляд и посмотрела на длинный квартирный блок, выстроенный в стиле 1920-х годов, увидела в одном из окон трех женщин, также наблюдающих за стараниями девочки.

Матильда наблюдала за ними, а они наблюдали за девочкой. Одна смеялась, глядя на кого-то невидимого в их комнате, обернувшись через голое плечо. Она была разрумянившаяся, словно после секса. Другая, пожилая, пила чай. Третья, болезненно-желтая и зажатая, стояла, скрестив тощие руки и сжав губы.

В конце концов утомленная девочка соскользнула и замерла, уткнувшись лицом в снег. Матильда была уверена, что она плачет.

Когда же Матильда снова взглянула наверх, заметила, что женщина со скрещенными руками смотрит теперь на нее, сквозь холодное стекло и снег. И что она злится. Матильда вздрогнула. Она была уверена, что ее не видно.

Женщина исчезла.

Возникла уже на дорожке, одетая в домашнюю одежду, – вся худая и в твиде. Ринувшись сквозь бурю к квартирному блоку, она пересекла улицу, схватила девочку за варежки и втащила на горку. Перенесла ее обратно через улицу и сделала это еще раз. И мать, и дочь обе были в снегу, когда снова вошли в здание.

Спустя долгое время после того, как они ушли, Матильда снова подумала об этой женщине. Интересно, о чем она думала, когда наблюдала, как ее девочка падает снова и снова. Она сама вдруг задумалась, что за злоба может выжать сердце. И человек способен долго и спокойно наблюдать за тем, как его ребенок страдает, падает и плачет и не пытаться ему помочь. В мире Матильды матери бросали своих детей страдать в одиночестве.

Еще она подумала, что жизнь, по сути, имеет коническую форму и что после определенного пережитого события прошлое начинает расширяться все больше и больше. Чем дольше ты живешь, тем шире основание конуса, а все нанесенные раны и предательства, которые когда-то казались незначительными, начинают расширяться, как точки на воздушном шарике. Маленькая трещинка в душе ребенка может со временем разрастись до размеров ужасного ущелья во взрослом, опасного, зазубренного по краям.

В окне матери и дочери зажегся свет.

Матильда увидела, как девочка села за уроки. Ее маленькая головка склонилась. Спустя какое-то время мама принесла ей дымящуюся чашку и поставила рядом. Девочка сжала ее ладошками.

Матильда вдруг почувствовала во рту полузабытый, сладко-соленый вкус горячего молока.

«Возможно, – подумала она, глядя, как хлопья кружатся на фоне пустой темной улицы, – я ошибалась». Возможно то, что мать смотрела, как ее дочь падает, падает и падает, и никак не пыталась ей помочь, было непостижимой для Матильды формой проявления любви.

В ПОЛНОЧЬ ТОГО ДНЯ, когда Матильда выкинула песика из своей жизни и передала его какой-то маленькой семье, она проснулась и обнаружила, что стоит посреди безлунной ночи у бассейна, похожего на огромную смоляную яму. Простыня цвета слоновой кости, в которую она замотана, волочилась за ней по полу.

Она звала собаку.

– Бог! – кричала Матильда. – Бог!

Но собачка почему-то не неслась к ней. Вокруг не было ни звука, тишина и мрак. Сердце Матильды обрывалось. Она прошлась, продолжая звать собаку, посмотрела во всех шкафах, под всеми кроватями, заглянула на кухню, но так и не нашла ее… пока наконец не вспомнила, что сделала.

Она передала ее каким-то незнакомцам, так, словно эта собачка была для нее ничем.

Она с трудом дотерпела до рассвета.

Когда день тонким оранжевым лучом разрезал мрак, Матильда уже стучала в дверь двухэтажного домика в полях. Ей открыл владелец, свистнул, и Бог вырвалась наружу с пурпурной ленточкой на шее. Собачка тут же принялась скулить, жаловаться и скрестись у ног Матильды. Она присела, и зарылась в собаку лицом, и сидела так долгое время. А затем посмотрела на мужчину.

– Простите, – сказала она, – передайте детям, что мне очень жаль.

– Не стоит извиняться, – сказал он. – Вы страдаете. Если бы моя жена умерла, я бы сжег дом.

– Это следующий пункт в моем списке, – сказала Матильда, и он усмехнулся, но как-то без улыбки.

Потом мужчина вынес ей переноску, игрушки и положил все в ее машину. Когда он снова вышел на улицу, следом за ним по хрустящей морозной траве на цыпочках выбежала его жена. В руках у нее было что-то дымящееся. Трудно было понять, улыбается она или нет, наверное, и то, и другое. Она выглядела уставшей, а ее волосы были грязны. Она протянула Матильде в окно черничные кексы и сказала:

– Даже не знаю, чего мне больше хочется, стукнуть вас или поцеловать.

– История всей моей жизни, – сказала Матильда.

Женщина развернулась и зашагала прочь.

Матильда смотрела ей вслед, обжигая пальцы о кастрюлю. А затем посмотрела в зеркало на лисью мордочку Бог, сидящей на заднем сиденье, взглянула в ее миндальные глазки.

– Все меня бросают, – сказала она. – Не вздумай и ты сделать то же самое.

Собачка зевнула, показав острые зубы и влажный язык.

В ТЕЧЕНИЕ ИХ ПОСЛЕДНЕГО ГОДА Ариель почувствовал, что она становится самостоятельнее и крепче, хотя Матильда ничего ему не говорила. Их контракт подходил к концу. Мир раскрывался перед ней почти болезненно переполненный возможностями. Но она все еще была так молода.

У Матильды уже была идея, как она будет жить после колледжа и после Ариеля. В однокомнатной квартирке с высоким потолком, сливочно-белыми стенами и бледными, размытыми полами. Она будет носить только черное, найдет работу и наконец начнет заводить друзей.

У нее никогда, никогда не было настоящих друзей. Она даже не знала, о чем друзья обычно разговаривают. Она будет ходить с ними ужинать каждый вечер. Или проведет как-нибудь все выходные в горячей ванне с книжкой и бутылкой вина. Какое это счастье – постареть в компании людей, которых она выберет сама, но при этом иметь возможность в любой момент остаться наедине с самой собой.

В конце концов, ей хотелось бы заняться сексом со сверстником. С тем, кто смотрел бы ей в глаза.

В марте, еще до того как Матильда встретила Лотто, и он наполнил ее мир красками, она пришла в квартиру Ариеля и обнаружила, что тот уже ждет ее. Она осторожно опустила сумку, глядя на него. Ариель сидел на диване и был совершенно спокоен.

– Что ты хочешь на ужин? – спросил он.

Матильда не ела с прошлого вечера и была голодна.

– Суши, – брякнула она.

Потом она уже никогда не могла их есть.

Когда прибыл доставщик, Ариель заставил ее голой открыть дверь и расплатиться. Бедняга едва мог дышать, глядя на нее.

Ариель взял пенопластовую коробку, открыл ее, разлил соевый соус, выложил вассаби, взял кусочек нигири и обмакнул в приправу. Он разложил все кусочки на кухонной плитке. Пол был стерильно-чистым, как и все, что касалось Ариеля.

– На колени, – приказал он, улыбаясь во весь рот. – И ползи. Не вздумай использовать руки. Собери их все ртом. А теперь слижи остатки, – приказывал он.

Руки и колени устали от стояния на полу. В эти минуты она просто ненавидела ту часть себя, маленькую, но горячую, которая огнем горела от удовольствия пребывания в таком положении. Грязная девчонка. Она просто пылала. И поклялась себе: она больше никогда не будет ни перед кем ползать, ни перед одним мужчиной.

[Позже, когда Матильда стала женой, подумала о том, как же богам нравится иметь людей.]

– Еще один заход? – спросил Ариель. Он окунул суши в соус и положил ее в другом конце коридора, в двадцати ярдах от нее. – Ползи, – со смехом приказал он.

СЛОВО «ЖЕНА» («WIFE») происходит из протоиндоевропейского weip, что означает поворачиваться, вертеться, оборачивать.

В альтернативном толковании это слово происходит от старого «ghwibh».

«Ghwibh» значит pudenda, стыд.

21

СЫЩИЦА пришла в продуктовый магазин. Матильда уложила все свои покупки в багажник и скользнула на водительское сиденье, рядом сидела девушка с коробкой документов на коленях. Сегодня она сделала очень сексуальный макияж: подведенные дымчатые глаза и красные губы.

– Господи! – Матильда подскочила. – Я же просила не пугать меня!

Девушка рассмеялась.

– Это моя визитная карточка. – Она красноречиво приподняла коробку. – Та-дам! Я раскопала все, что ты просила. После этого наш приятель получит пожизненный срок в федеральной тюрьме. Когда ты собираешься раскрыть этого говнюка? Я хочу прийти к тебе с попкорном, когда об этом будут говорить по всем кабельным каналам.

– Пункт первый – фотографии. Начну в ближайшие дни, – сказала Матильда. – Будет одна вечеринка, на которую мне нужно прийти. Я заставлю его как следует помучаться перед тем, как перейду к следующему пункту.

Она завела машину и повезла сыщицу домой.

Это не было странно, но и сексуально тоже не было, хотя Матильда думала, что будет именно так. Она чувствовала только грусть, глядя на потолочную люстру и чувствуя, как в ней растет знакомое тепло. Она не сомневалась, что у девушки был опыт, но Лотто все равно был лучше, чем она. Боже, он был во всем лучше, чем кто бы то ни было. Похоже, он испортил всю ее будущую сексуальную жизнь.

Да и какой вообще в этом смысл? В этой маленькой постельной пьесе не будет второго акта, да и это просто короткая реприза с заменой персонажей, никакой интриги и запутанной развязки, и, к счастью, она была совершенно не уверена в том, какие чувства у нее вызывает необходимость тыкаться лицом в сиськи другой дамочки.

Она позволила искоркам удовольствия вспыхнуть перед глазами, а затем улыбнулась частной сыщице, вынырнувшей из простыней.

– Это было… – начал Матильда, но сыщица ее прервала:

– Не надо. Я поняла вполне отчетливо. Ты не по девочкам.

– Не то, чтобы не по всем.

– Лгунья, – сказала девушка. Она встряхнула короткими темными волосами, они распушились, сыщица стала похожа на гриб. – Но это даже к лучшему. Мы можем быть подругами.

Матильда села, глядя, как девушка надевает лифчик.

– Не считая золовки, не уверена, что у меня когда-то были подруги.

– Все твои друзья – парни?

Прошло довольно много времени, прежде чем Матильда ей ответила «нет». Девушка окинула ее взглядом, а затем наклонилась и запечатлела у нее на лбу долгий материнский поцелуй.

ЕЙ ПОЗВОНИЛ АГЕНТ ЛОТТО.

Судя по тому, как дрожал его голос, снова пора было заняться деловыми вопросами. Он уже несколько раз жалил ее вот так, впрыскивая крошечные порции яда в ее жизнь.

Матильда молчала так долго, что он вынужден был переспросить:

– Алло? Алло, вы там?

Огромная часть ее сознания очень хотела бы оставить пьесы позади и направиться навстречу неизвестному. Но она все так же держала телефон у уха. А затем огляделась. Лотто здесь больше не было. Его не было в этом доме, не было на его половине кровати, не было в мастерской на чердаке. Его не было ни в одном из висящих в шкафу свитеров или пиджаков. Не было даже в их первой крошечной квартирке. Матильда навещала ее несколько дней назад, но, когда она заглянула в низенькое окошко, увидела только чей-то чужой фиолетовый диван и мопса, прыгающего на дверную ручку. Ее муж не приедет и не остановится на парковке, хотя Матильда не теряла надежду и всегда прислушивалась. Не было и детей, на чьих маленьких лицах отражалось бы его лицо. Не было ни рая, ни ада. После того как тело предаст ее, не будет ни облаков, ни асфоделевых полей, где она могла бы его разыскать. И единственное место, где Лотто все еще был жив, – это его пьесы. Какое это чудо – взять чью-то душу и переселить в другого, пусть даже и на несколько часов.

Все эти пьесы были мозаикой, из которой можно было собрать ЦЕЛОГО Лотто…

Она попросила агента прислать ей все необходимое. Она сделает все, чтобы Ланселота Саттервайта не забыли. Ни его, ни его пьесы.

Ни единой пылинки.

ЧЕРЕЗ ВОСЕМЬ МЕСЯЦЕВ после того, как ее сделали вдовой, Матильда все равно чувствовала странные толчки в земле под ногами. Она выбралась из такси на темную городскую улицу. Костлявая, в серебристом платье и с белыми по-мальчишески коротко остриженными волосами она напоминала амазонку. Кроме того, на запястьях у нее были браслеты с колокольчиками. Матильда хотела, чтобы о ее приближении узнали заранее.

– О боже! – вскрикнула Даника, когда Матильда открыла дверь и вошла в квартиру, передавая пальто служанке. – Ты только посмотри на себя, господи Иисусе! Вдовство тебе определенно к лицу.

Даника никогда не была красавицей, но теперь ей удавалось скрыть это: ее кожа была смуглой и подкачанной ботоксом, а под ней появились жилистые мышцы, приобретенные в процессе занятий йогой. Кроме того, она была такой худой, что можно было хорошо рассмотреть, как сходятся на груди ее тонкие ребрышки. Ожерелье, которое она носила, по стоимости равнялось годовому доходу менеджера среднего звена.

Матильда всегда ненавидела рубины. Высушенные трупики, отполированные до стеклянного блеска, вот что она о них думала. А вслух сказала:

– Ох, спасибо.

И они обменялись воздушными поцелуями.

– Господи, если бы я знала, что, когда стану вдовой, буду выглядеть так же, как ты сейчас, я бы позволила Чолли жрать бекон без остановки.

– Ты говоришь ужасные вещи, – сказала Матильда.

Черные глаза Даники увлажнились.

– Ох, прости. Я просто хотела пошутить. Боже, я ужасный человек. Вечно как вляпаюсь… Похоже, я перебрала с мартини, к тому же еще и не ела ничего, чтобы влезть в это платье. Матильда, прости, я дура. Только не плачь.

– Я не плачу, – сказала Матильда, обошла ее и взяла из рук Чолли бокал джина, который тут же осушила до дна.

Она положила на пианино подарок для Даники, шарф от Hermès, который Антуанетта (а точнее, Салли) прислала ей на день рождения несколько лет назад. Он все еще лежал в своей фирменной коробке.

– Ох, это так щедро, – растрогалась Даника и поцеловала Матильду в щеку, а затем вышла за дверь приветствовать других гостей, в частности кандидата в мэры и его лощеную жену.

– Прости ее. Она пьяна, – сказал Чолли. Он появился из ниоткуда. Как, впрочем, и всегда.

– Да, а когда было иначе? – спросила Матильда.

– Туше. Но она это заслужила, – сказал он. – Жизнь слишком трудна для нее. Она чувствует себя такой неопределившейся, вот и общается со всеми этими породистыми личностями. Не хочешь пойти припудрить носик?

– Мой носик всегда припудрен, – ответила Матильда.

– Это верно, – сказал Чолли. – Но ты все равно выглядишь… не знаю, странно.

– Наверное, это потому, что я перестала улыбаться, – сказала Матильда. – Я много лет никому не позволяла видеть себя без улыбки. Не знаю, почему я раньше этого не сделала. Это невероятно расслабляет.

Чолли поморщился, сцепил руки и покраснел, бросив взгляд на ее лицо.

– Честно говоря, не думал, что ты объявишься. Похоже, ты подумала над нашим разговором. После всего что я сказал… оказывается, в тебе есть доброта и умение прощать. Не думал.

– Знаешь, Чолли, я была так зла… – сказала она. – Я хотела придушить тебя своими шнурками. И почти решилась убить тебя ложкой из-под мороженого. Но потом вспомнила, что ты просто мешок с дерьмом. Лотто никогда бы меня не бросил. Я чувствую это позвоночником. Что бы ты ни сделал, нас бы это не коснулось. То, что у нас было, находилось далеко за пределами твоих низких возможностей. Ты просто мелкий противный москит. Никакого яда, одна чесотка. Ты даже меньше, чем ничто.

Чолли хотел было что-то сказать, но вместо этого лишь устало вздохнул.

– В любом случае, несмотря ни на что, мы старые друзья, – сказала она и сжала его локоть.

– В жизни не так много старых друзей. Я скучала по тебе. По вам обоим, даже по Данике.

Долго он стоял неподвижно и смотрел на нее. А потом сказал:

– Ты всегда была слишком добра, Матильда. Мы все тебя не заслуживаем.

Он потел. Чолли отвернулся, раздраженный и возбужденный одновременно. Какое-то время Матильда листала роскошную книжку, лежащую на кофейном столике. Она называлась «Слепой крылатый купидон». Она казалась ей странно знакомой, но страницы слиплись и она ничего не могла понять.

Позже, когда все потянулись через гостиную на ужин, она задержалась на пару секунд, разглядывая маленькую картину Рембрандта, которую Чолли купил совсем недавно. Если Рембрандт и может быть скучным, то этот определенно был именно таким. Классическая композиция с тремя телами в темной комнате. Один разливает какую-то непонятную жидкость из вазы, другой сидит, третий говорит. Ну что ж, Чолли всегда было трудно упрекнуть в наличии вкуса. Она подошла к пианино, достала из сумки второй подарок, завернутый в светло-голубую бумагу. Этот был совсем тонким, по размеру не больше конверта. Открытка к нему не прилагалась, но ему суждено было стать самым лучшим подарком из всех. Почти художественное изображение обнаженного Чолли в темной комнате, подсвеченной стробоскопом и заполненной кучей других голых тел.

Весь следующий день после дня рождения Даники Матильда провела в ожидании. Она как раз читала газету, сидя в комфортной пижаме в комнате для завтрака, когда зазвонил телефон. Она подняла трубку после первого же звонка, и на ее губах уже плясала улыбка.

– Она ушла от меня! – выплюнул Чолли. – Ты чертова сука!

Матильда сняла очки для чтения и надела их вместо обруча на голову. Скормила Бог корочку блинчика.

– Ты только посмотри, что это? Ах да, это огромный хрен, который я положила на все это. Моя игра будет подольше твоей. Подожди и увидишь, что я для тебя припасла.

– Я тебя убью, – сказал он.

– Не получится. Я умерла восемь месяцев назад, – сказала она и аккуратно положила трубку.

МАТИЛЬДА СИДЕЛА НА КУХНЕ И СМАКОВАЛА ПОБЕДУ.

Бог лежала на ее постели, в окно смотрела луна. Помидоры из ее летнего сада, лежащие в красивой голубой чаше, сморщились и источали предсмертную земляную сладость. Два месяца Матильда хранила письмо от Ланда среди них, гадая, что там. Действительно, что? Благодарность? Какие-то милые пошлости? Приглашение навестить его в городе.

Этот мальчик нравился ей просто безмерно. Что-то в нем было такое, что подействовало на нее как успокаивающий бальзам.

Она могла бы поехать к нему, провести ночь в его наверняка очень дорогой отделанной кирпичом квартирке на набережной, а затем поехать домой на рассвете, чувствуя себя очень глупо. Ну и, конечно же, очень хорошо и легко, а еще она будет подпевать музыке тридцатилетней давности, чувствуя себя снова молодой и сексуальной.

Она только вернулась с предпоследней встречи с детективом из ФБР. От того, что она ему выложила, у него буквально потекли слюнки. Грязные фото Чолли сделали свое дело.

[Через три месяца Даника станет разведенной и баснословно богатой женщиной.]

Коробка с файлами, которую она завтра передаст этому маленькому потному детективу с бакенбардами, на кухне и сейчас служила ей подножкой. Матильда смотрела на нее, бледнеющую в темноте, точно поганка. На ноутбуке шел какой-то французский фильм. В руке у нее был бокал мальбека. В ней появились спокойствие и умиротворенность. Она представляла себе долгое падение Чолли. Представляла, как его жирное лицо будут показывать по телевизору, как он будет сидеть в полицейской машине, точно большой потерявшийся ребенок.

Зазвенел дверной звонок. Она открыла и увидела Рейчел и Салли. Они, маленькая замена ее супругу, стояли на крыльце и приветливо улыбались.

Матильда выдохнула пару раз и упала в их объятия, чувствуя, как спадает наконец тяжесть, так долго на нее давившая.

Она открыла холодное шампанское.

[Почему бы, черт побери, нет.]

– Что мы празднуем? – спросила Рейчел.

– Это вы мне скажите, – сказала Матильда, отмечая про себя сбившийся воротник Салли и неправильно надетое кольцо на пальце Рейчел.

Нервы. Что-то стряслось. Но они почему-то пока не говорят.

Они сели и выпили. Длинное костлявое лицо Рейчел в сумерках казалось куском спрессованной глины, Салли выглядела как отполированный полимер в шелковой блузке и с шикарной прической.

Матильда вспомнила о кругосветном путешествии Салли, представила роскошь, в которой та купалась, фрукты, вырезанные в форме лебедей и любовные игры во влажных простынях…

Однако за всей этой трепещущей свободой скрывались слова «старая дева». Странно, что Матильда раньше этого не замечала.

Рейчел отставила бокал и наклонилась вперед. Изумруд ударился о ее ключицу, выплеснул три лучика света и потух, мерно покачиваясь.

Матильда закрыла глаза:

– Скажите уже это наконец.

Салли достала из сумки какую-то тонкую папку и положила Матильде на колени. Матильда приподняла уголок указательным пальцем и открыла папку.

От недавнего к прошлому.

Галерея порока.

От свежайшего к старейшему, и все это – до смерти Лотто.

Зернистые фотографии, изображающие Матильду в бикини на пляже в Тайланде. Матильда, целующая Эрни в щеку на углу улицы.

[Это смешно, даже если бы она и оступилась, то точно не с Эрни, он был ей слишком противен.]

Молодая, осунувшаяся, похожая на скелет Матильда входит в клинику абортов. Страницы, посвященные ее дяде, странные, блестящие, явно выкраденные из какого-то другого документа и посвященные огромной череде совершенных им преступлений, датируемые 1991 годом, – их она прочитает с удовольствием, как какой-нибудь роман, но позже. И наконец, ее бабушка-парижанка, странно улыбающаяся в камеру, досье, полное грязного белья и слово prostituée, тянущееся по странице, точно липучка от мух.

Далее – сплошные пробелы. Кружево ее жизни. Слава богу, что худшее провалилось в его дырочки. Ариель. Стерилизация, бессмысленная надежда завести детей, которую она позволила Лотто питать все эти годы. То, что Аурелия сделала много-много лет назад. Дефицит добродетели, прилипший к ней, как тень.

Матильда вспомнила, что нужно вздохнуть, и подняла взгляд.

– Вы следили за мной?

– Не мы. Антуанетта, – улыбнулась Салли, и, когда отпила из бокала, ее зубы клацнули о стекло. – С самого начала.

– Все это время, – сказала Матильда. – У нее был пунктик.

Матильду пронзила вспышка острой боли.

Оказывается, все это время она жила в голове Антуанетты.

– Ма была терпеливой женщиной, – протянула Рейчел.

Матильда закрыла папку и аккуратно постучала ею по столу, выравнивая края бумаг. Остатки шампанского поровну разлила в бокалы. Когда она подняла взгляд, и Салли, и Рейчел скорчили преувеличенно, просто до смешного разгневанные лица, которые ее здорово перепугали.

А затем они рассмеялись.

– Матильда думает, что мы собираемся ее прикончить, – сказала Салли.

– Милая Эм, – сказала Рейчел. – Мы и не собирались.

– Не беспокойся. – Салли вздохнула, потирая лицо. – Мы уберегли тебя от беды. Антуанетта дважды пыталась послать все это Лотто. Один раз, когда вы только поженились, те, что касались твоего дяди, второй раз эти, с клиникой. И еще раз, когда ты ушла. Она упустила тот факт, что именно я носила бумаги к ящику у дороги.

Рейчел рассмеялась.

– Заверенное нотариусом завещание, которое она отправила мне, было потеряно. Согласно ему, она отдала часть Лотто в фонд спасения шимпанзе. Но бедным обезьянкам придется как-то прожить без бананов, – сказала Рейчел и пожала плечами. – Ма сама виновата. Она никогда не стала бы подозревать в вероломстве таких кротких и мягких существ, как мы.

Матильда увидела в кухонном окне свое отражение, но потом поняла, что это была сова, сидящая на одной из нижних веток вишни.

Она никак не могла взять себя в руки. Этого она точно не ожидала. Эти милые женщины, их доброта. Блеск их глаз в сумраке комнаты. Они видели ее. Она не знала, почему, но они любили ее – несмотря ни на что.

– Есть еще кое-что, – сказала Рейчел, да так быстро, что Матильде пришлось сосредоточиться, чтобы понять, о чем она говорит. – Ты этого не знала. Мы тоже – до тех пор, пока не умерла мама.

Я имею в виду, это был шок для всех нас. И нам нужно было переварить его, прежде чем что-либо предпринимать. После того как все утряслось бы, мы бы сказали Лотто. Но… – Она не закончила предложение.

Словно в замедленной съемке, Матильда проследила за тем, как ее лицо исказила гримаса боли. А затем она передала ей фотоальбом в дешевой обложке. Матильда открыла его и застыла. Этот привлекательный, темноволосый, улыбающийся юноша был ей знаком. Но с каждой страницей его лицо становилось все младше и младше, пока не превратилось в красное, сморщенное личико младенца, спящего в больничных одеяльцах. А рядом – сертификат об усыновлении и сертификат о рождении.

Саттервайт, Роланд, род. 9 июля 1984 года. Мать: Ватсон, Гвендолин, возраст 17 лет. Отец: Саттервайт, Ланселот, возраст 15 лет.

Матильда выронила альбом.

[Паззл, который, как она думала, был давно собран, разросся до пределов бесконечности.]

22

МАТИЛЬДА ВСЕГДА НАПОМИНАЛА кулак. И только рядом с Лотто она превращалась в раскрытую ладонь.

ТОЙ ЖЕ НОЧЬЮ ОНА СМОТРЕЛА НА ПОДГНИВШИЕ ПОМИДОРЫ.

У Салли были очень прилипчивые духи, поэтому она и Рейчел спали пьяным сном в гостевых комнатах наверху. За окном светила луна, похожая на кожуру фрукта.

Бутылка вина, кухонный стол, похрапывание собаки. Мир развернулся перед Матильдой, как белый лист, гладкий, как щечки младенца.

[Запиши это, Матильда. Попробуй это понять.]

И она записала.

Флорида. Лето 1980-х. Снаружи солнце ослепительно сверкало на поверхности океана. Внутри – бежевые ковры, кукурузный потолок, шелковые прихватки на оливковой кухне выполнены в форме штата Флорида, довольно непристойной, надо признаться. Слева – русалки, справа – ракеты. Мебель, обтянутая дерматином. По телевизору шоу – зверинец современной американской жизни. В жаркой пещере домика плавают двое – мальчик и девочка. Близнецы, обоим лет по пятнадцать. Мальчика зовут Чарльз, но все называют его Чолли. Девочку Гвендолин все называют ее Гвенни.

[Даже странно, как легко собрать все воедино. Это как болезненное пробуждение. Жизнь, которую ты представлял себе так долго, что она практически стала воспоминанием о детстве в обычном среднем классе восьмидесятых Америки, которого у тебя никогда не было.]

Девочка сидела в своей комнате и размазывала по губам вазелин. Ее дыхание облачком затуманивало поверхность зеркала.

Когда ее отец придет с работы, она выйдет ему навстречу в своей розовой пижаме, с непослушными кудрявыми волосами, собранными в две косички, и на ужин она подаст ему курицу и вареные овощи.

После она зевнет и сделает вид, что хочет спать.

Брат займет ее место и будет сидеть на кухне с отцом, а про себя будет представлять все те превращения, которые в эти самые минуты происходили в комнате с его сестрой. Представит ее бледные гладко выбритые ноги в мини-юбке, глаза, густо подведенные карандашом. А затем некое странное существо, не очень похожее на его сестру, выбирающееся из окна навстречу ночи.

Все эти превращения были нужны не потому, что она была смелой, а потому, что была трусихой. Она была такой мелкой для своих пятнадцати лет, что ее мог схватить и повалить на землю любой мальчик. Полное опровержение образа девочки, которая уже начала изучать дифференциальные уравнения и выиграла приз на научной ярмарке, благодаря собственноручно собранному роботу.

Подрагивая, она спустилась вниз по темной улице мимо магазина, остро ощущая нетронутость собственного тела под мини-юбкой. Она протиснулась по проходу, и Барт Бахараш, кассир, проследил за ней с открытым ртом. Его кожа была в пегих пятнах из-за болезни ветилиго. Мужчина в белом комбинезоне, стоящий в отделе содовой, наблюдал за ней, поигрывая мелочью в карманах.

«Дай-ка мне вот этот», – показал он продавцу на хот-дог, вертящийся на промасленном вертеле.

Снаружи в свете фонаря злобной тучей роилась мошкара – под ней трое детей катались на своих скейтбордах. Девочка их не знала. Они были старше, по виду – студенты колледжа, хотя насчет этого у нее были сомнения. У них были грязные волосы, и они носили полосатые толстовки. Девочка остановилась у таксофона, засовывая палец в отверстие для монеток. Нет сдачи, нет сдачи, нет сдачи.

Очень медленно один из парней подошел ближе. Под густыми бровями сверкнули ярко-голубые глаза.

Спорный вопрос, как много времени нужно, чтобы соблазнить. Чем умнее девочка, тем быстрее все это происходит. Раннее половое созревание напоминает хождение по интеллектуальному канату: удовольствие не ради удовольствия, но ради представления, сопротивления, процесса и ожидания. Секс как способ выразить протест привычному ходу вещей.

[Звучит знакомо? О да. На свете нет истории более знакомой нам всем.]

Год дурмана имени пальцев и языков. Она выбиралась из окна в темноту снова, снова и снова. Потом началась школа, дискуссионный клуб, встречи с группой. А затем она почувствовала, как что-то твердеет под ребрами, словно комок раздувающегося цемента. Ее тело уже знало то, во что мозг верить отказывался.

Она не была дурой. В том году ей везло с одеждой, и она носила толстовки огромного размера, просто до колен. На Рождество мама поздно вернулась домой. Девочка вышла в рождественское утро из комнаты в своей фланелевой рубашке, и мама обернулась, напевая. Она увидела, какой огромный у дочери живот и выронила незаконченный рождественский пирог. Девочку забрали в классное место. Все были к ней добры. Ее выскоблили изнутри, и сопровождалось это звуком тихих голосов. Вышла она оттуда уже совсем иной.

[Жизни других людей состоят из фрагментов. Свет, который источает одна отдельно взятая история, может осветить то, что скрыто во мраке. Мозг – удивительная вещь, а люди – такие существа, которые очень любят разные истории. Когда осколки собираются, получается целое.]

В апреле близнецам исполнилось шестнадцать. На двери и окно девочки повесили новые замки. Ее брат внезапно стал на три дюйма выше, чем она. К тому же он начал всюду таскаться за ней, точно ее собственная суровая тень.

– Сыграем в монополию? – предложил он, глядя, как она ходит по комнате в один из таких бессмысленных субботних вечеров.

– Не беспокойся обо мне, – сказала она, хотя ей очень хотелось выбраться наружу и пофлиртовать со скейтбордистами, теми, которые в этот момент тусовались у школьных ворот. С ними были девчонки с гофрированными прядями, люди, которых она знала с детского сада. И все они ждали ее, чтобы вместе пойти в кино на «Темный кристалл» и поесть попкорн. Девочка всегда была популярнее, чем ее брат, но на нее подуло сексом, и она испачкалась. Брат был у нее всегда. А затем появился Майкл.

МАЙКЛ БЫЛ КРАСАВЧИКОМ, наполовину японцем, высоким и мечтательным, с стильной косой челкой, спадающей на один глаз. На уроках Гвенни недели напролет тайно представляла, как вылизывает языком внутреннюю поверхность его запястья. Он мечтал о парнях, а Гвенни мечтала о нем. Чолли его не очень любил, он требовал от него то, чего Майкл не мог бы ему дать: благородности и щедрости. Но марихуаной он делился. Чолли расслаблялся, и этого было достаточно, чтобы он снова принимался откалывать шутки и улыбаться.

Так продолжалось до самого конца школы. Мама девочки все это время провела в Сан-Диего, Милуоки, Бингхэмтоне. Она работала медсестрой и путешествовала по миру, заботясь о детях, которые были слишком слабыми, чтобы выжить.

Тогда они и встретили Лотто. Слишком высокий для своего возраста, с лицом, испятнанным прыщами, и удивительно нежным сердцем. Лето расстилалось перед ними: разные наркотики, пиво, нюхательный клей. Однако близнецы играли честно и к ужину всегда была дома. Гвенни была планетой, вокруг нее мальчишки кружились, как спутники, она была центром их компании.

[Вот это было время – ménage à quatre[66]. Но стоило только лету перетечь в октябрь, как все переменилось.]

Они играли в кукольный театр на зубчатой стене старого испанского форта, используя жестяные банки. Внизу, переполненный придурковатыми туристами, сиял Сент-Огастин.

Майкл загорал, подставив солнцу свое прекрасное гладкое тело, и подергивал ногой в такт музыке из магнитофона. Лотто и Чолли были погружены в беседу, как обычно. Море внизу переливалось светом. Девочке хотелось, чтобы они смотрели на нее. Она встала на руки на краю форта, на высоте сорока футов над уровнем вероятной смерти. Она упражнялась, пока ее тело не предало ее и грудь не перевесила, однако она удержалась. Перед ней мелькнули их перевернутые лица на фоне синевы. Ее брат перепугано вскочил. Она спустилась, потому что боялась потерять сознание из-за прихлынувшей в голову крови, а потом села. В ушах стучало так громко, что она не слышала, чего они там несут, лишь небрежно взмахнула рукой и сказала:

– Успокойся, мать твою, Чолл. Я знаю, что делаю.

Лотто рассмеялся. Майкл взглянул на него, и мышцы на его животе вздрогнули. Гвенни окинула его взглядом.

Как-то раз в начале октября они провели на пляже всю субботу. Похоже, отец начал доверять ей или ее охраннику – Чолли. Так или иначе, но на выходные он улетел в Сакраменто, к их матери. Два свободных дня как корова языком слизала. Они пили пиво и расслаблялись, и когда Гвенни проснулась, поняла, что вся сгорела, что уже закат и что Лотто начал строить нечто совершенно гигантское из песка. Оно уже было четыре фута в высоту и десять в длину и указывало в сторону моря. Стоя на слабых ногах, она спросила, что это, и он ответил:

– Спиральная дамба[67].

И она спросила снова:

– Из песка?

Он улыбнулся и ответил:

– В этом и красота.

И в этот момент что-то в ней словно взорвалось и развернулось во всю ширь. Она взглянула на него и вдруг увидела нечто особенное. Такое, чего не замечала раньше. В этот момент ей захотелось проникнуть в него и понять, что это. Под его юношеской стыдливостью скрывался какой-то свет. Нежность. В ней вдруг пробудился старый голод, странное желание взять какую-то часть его, поместить в себя и сделать своей и только своей.

Но вместо этого она наклонилась и принялась помогать ему, а затем и все они. Они возились с сооружением до самого утра, а когда закончили, просто сидели в тишине, съежившись на холодном ветру и глядя, как прилив пожирает их работу. Каким-то образом все в тот момент переменилось.

Они пошли домой.

Наступило воскресенье. Сэндвич рассвета съели над раковиной и забрызгали ее желтковой кровью солнца. Гвенни оставалась в постели до трех часов дня, когда она вышла поесть, увидела улыбающегося Чолли с солнечными ожогами на лице.

– Я достал кое-какие таблетки, – сказал он. И добавил, что это – единственный выход, если они хотят как-то пережить ночную вечеринку в заброшенном доме у болота.

Гвенни испытала укол страха.

– Здорово, – прохладно ответила она.

Они взяли бургеры и снова пошли на пляж. В том месте, где они похоронили стул спасателя, сделав его частью Спиральной дамбы, была вырыта огромная яма, и стул стоял на месте точно гигантский средний палец. Гвенни от наркотиков отказалась, а вот парни – нет. Между ней и Лотто возникло что-то странное. Он стоял так близко…

Чолли взобрался на стул, встал под звездами, холодными, точно крошечные бриллиантики. Сегодня она сделает что-то из ряда вон выходящее. Она это знала. Гвенни рассмеялась, глядя на своего брата, сияющего в свете звезд и костров, а затем Чолли оттолкнулся и прыгнул, воспарил на пару секунд в воздухе, как пеликан, с дряблой шеей и забавными конечностями. Приземлился он с хрустом. Потом были его крики, она сама, придерживающая его голову, и Лотто, несущийся прочь, чтобы взять у тетки машину. Когда он приехал на ней на пляж, Майкл на руках перенес Чолли, уложил его на заднее сиденье, сам сел на водительское, и они умчались без Гвенни и Лотто.

Брошенные проследили за тем, как свет задних фар скатился вниз по дороге. Теперь, когда криков Чолли не было слышно, ветер казался им слишком громким. Гвенни попросила Лотто поехать с ней – рассказать обо всем отцу, и он сказал: «Конечно!»

[Ло, милое юное сердечко.]

Дома она смыла макияж, сняла пирсинг, собрала волосы в два хвостика и надела розовый спортивный костюм. Лотто еще никогда не видел ее такой обычной, но благородно сдержал смех.

Самолет отца прилетал в семь, а в семь двадцять его машина остановилась у ворот. Он вошел, чувствуя себя так, словно искупался в собственном недовольстве. Выходные получились так себе, брак висел на волоске.

Лотто уже был на пару дюймов выше взрослого мужчины, но, войдя в комнату, отец Гвенни как будто заполнил ее целиком, и Лотто невольно отступил.

– Гвенни! – Его лицо было очень разгневанным. – Я говорил тебе – никаких мальчиков в доме! Ну-ка убирайся!

– Папочка, это Лотто, он друг Чолли. Чолли спрыгнул откуда-то и сломал ногу, он в больнице, а Лотто пришел всего пару секунд назад сказать об этом тебе, потому что мы не могли с тобой связаться. Прости меня!

Ее отец посмотрел на Лотто.

– Чарльз сломал ногу? – спросил он.

– Да, сэр, – ответил Лотто.

– Имел место алкоголь? Или наркотики? – снова спросил отец.

– Нет, сэр, – солгал Лотто.

– Гвенни была там? – еще один вопрос.

Она затаила дыхание.

– Нет, сэр, – ровно сказал Лотто. – Мы до этого виделись только в школе. Обычно она тусуется с умниками.

Отец смерил их обоих взглядом, а затем кивнул и как будто уменьшился в размерах.

– Гвендолин, – процедил он, – позвони матери. Я поеду в больницу. Спасибо, что рассказал мне все, парень. А теперь уходи.

Она стрельнула в Лотто глазами, а когда машина отца быстро отъехала и Гвенни вышла на улицу, на ней уже была самая короткая из всех ее юбок, рубашка была подвязана под грудью, на лице – слой макияжа.

Лотто дожидался ее в кустах азалии.

– К черту его, – буркнула Гвенни. – Идем на вечеринку.

– Ты та еще зараза, – восхищенно сказал он.

– Ты даже не представляешь, – усмехнулась она.

Они поехали туда на велосипеде Чолли. Гвенни сидела на руле, Лотто крутил педали. Они спустились по тоннелю черной дороги под жалобное лягушачье пение и растущую болотную вонь.

Лотто остановил велосипед и накинул на Гвенни свою толстовку. Она пахла средством, которым он мазал свои изуродованные щеки.

Дом был освещен светом костров и люстр. Уже собралось несколько сотен человек, музыка сбивала с ног.

Они стояли, прижимаясь спиной к грубо выструганной стене, и потягивали пиво, которое было по большей части пеной. Гвенни чувствовала, что Лотто смотрит на нее, но делала вид, что не замечает. Он вдруг склонился к ее уху, как будто хотел что-то прошептать, но вместо этого он… Что? Лизнул ее?

А затем Гвенни пронзил шок, и она зашагала прямо к одному из костров.

– Какого хрена? – спросила она и с силой толкнула парня в плечо. Он отстранился от какой-то блондинки и оглянулся, его рот казался размазанным. Это был Майкл.

– О, привет, Гвенни, – сказал он. – Лотто, брат.

– Какого хрена? – повторила Гвенни. – Ты же должен сейчас быть с моим братом. С Чолли.

– О нет, – сказал Майкл. – Я смотался оттуда, когда приехал твой папаша. Он пугает меня до усрачки. А эта цыпочка меня подбросила.

– Я Лизи. По выходным работаю стриптизершей, – сказала она и зарылась носом Майклу в грудь.

– Ого, – прошептал Лотто. – Вот это девчонка.

Гвенни сжала ладонь Лотто и втащила его в дом. Кто-то явно не просто так принес туда все эти свечки и фонарики, отбрасывающие тени на стены и голые, блестящие ягодицы, спины и конечности. Из соседних комнат доносились звуки музыки. Гвенни увлекла его за собой по лестнице в окно, а оттуда – на крышу веранды.

Они сидели в холодной ночи, прислушиваясь к отзвукам вечеринки. Отсюда они могли видеть только отблески огней. Сидя в тишине, они курили одну сигарету на двоих, а затем она вытерла лицо и поцеловала его. Их зубы стукнулись друг о дружку. Он, конечно, рассказывал о вечеринках поцелуев, которые посещал в той глуши, откуда приехал, но Гвенни не была уверена, что он знает, что делать со своим ртом и языком. Оказалось, знает. Она почувствовала знакомую слабость в ногах, а затем сжала его ладонь и прижала к себе, позволила ему скользнуть пальцами в белье, чтобы он почувствовал, как она намокла. Потом она толкнула его на спину, раздвинула его ноги, вынула его растущий член и опустилась на него сверху. Он выдохнул, ошеломленный, обхватил ее бедра, а затем они просто потеряли голову. Она закрыла глаза. Руки Лотто задрали ее юбку и опустили лифчик так, что ее сиськи вырвались наружу, точно ракеты.

Это было что-то новое. Жар, ужасающий жар, такой, какой может быть только в сердце у солнца. Раньше такого не было, по крайней мере, она не могла припомнить.

Лотто дернулся, и она почувствовала, как он вышел из нее, а когда распахнула глаза, увидела его лицо, искаженное ужасом, а после он перекатился через край крыши и свалился вниз. Она огляделась и увидела охваченную пламенем занавеску на окне. Гвенни спрыгнула, ее юбка раздулась, а то, что Лотто оставил в ней, вытекло, как только она упала.

[Что-то неправильное в этом возбуждении, когда понимаешь, что этот мальчик и эта девочка, занимавшиеся сексом, оба уже мертвы.]

Она протряслась за решеткой всю ночь. Мать и отец были очень мрачны и серьезны, когда она вернулась домой.

Лотто исчез. Сначала на неделю, затем на две, затем на месяц, а потом Чолли обнаружил на своей тумбочке письмо, в котором говорилось, что мать Лотто отправила его в частную школу для мальчиков, ту, где ученики ездят на лодках. Бедный неудачник. Он рассказал обо всем Гвенни, но ей, похоже, уже было безразлично. Вся вечеринка, эти пожарные и полицейские видели, как Гвенни и Лотто выставили себя на посмешище. Вся школа знает, что она шлюха. Это конец. Теперь она пария. Майкл тоже не знал, что сказать, он отдалился, нашел других друзей. Гвенни перестала разговаривать.

Весной, когда ее положение уже невозможно было игнорировать, близнецы украли у соседей машину.

Сосед-идиот сам виноват, раз оставил ключи в зажигании.

Они подъехали к месту, разглядывая саговые пальмы и траву вокруг крошечной розовой коробочки на сваях. Чолли издал звук разочарования, он надеялся, что семья Лотто окажется баснословно богатой, но, похоже, это было не так.

[Так ведь и не скажешь.]

Ромашки волновались, похожие в траве на маленькие соски. Они постучали в дверь. Им открыла маленькая суровая женщина. Когда она увидела их, ее губы крепко сжались.

– Ланселота здесь нет, – сказала она. – И вам это должно быть известно.

– Мы хотим видеть Антуанетту, – сказал Чолли, чувствуя ладонь сестры на своей руке.

– Я собиралась отправиться за продуктами. Но вы можете войти, – сказала женщина. – Я Салли, тетя Ланселота.

Они просидели целых десять минут, потягивая холодный чай и поедая песочные кексы, когда дверь вдруг открылась и вошла женщина. Она была высокая, статная, толстая, с волосами, убранными наверх. В том, как она двигала руками, и в легкой ткани ее одежды было нечто обезоруживающе плавное, перистое.

– Как приятно, – промурчала она. – Мы не ждали гостей.

Чолли ухмыльнулся, сидя в своем кресле. Он изучал ее взглядом и ненавидел то, что удавалось рассмотреть.

Гвенни поймала на себе взгляд Антуанетты и сделала неопределенный жест руками, показывая на свой живот.

Выражение лица Антуанетты напомнило бумажку, внезапно брошенную в огонь. Затем она лучисто улыбнулась.

– Я так понимаю, мой сын имеет к этому отношение? Он и в самом деле любит девушек… о боже.

Чолли подвинулся вперед, намереваясь сказать что-то, но тут из спальни Антуанетты вышла маленькая девочка в подгузнике, с бантиками в волосах. Чолли захлопнул рот. Антуанетта усадила малышку себе на колени и пропела: «Скажи привет, Рейчел!» – после чего сжала пухленькую руку малышки и помахала ею близнецам. Рейчел жевала кулачок и смотрела на посетителей встревоженными карими глазами.

– Так что вы хотите от меня? – спросила Антуанетта. – Если эта девочка прервет беременность, попадет прямиком в ад. Я не стану за это платить.

– Мы хотим справедливости, – сказал Чолли.

– Справедливости? – ласково переспросила Антуанетта. – Мы все хотим справедливости. А мир – мира. Резвящихся единорогов. Выражайся конкретнее, малыш.

– Еще раз назовешь меня так, старая ты шлюха, и я дам тебе по твоим гребаным зубам, – рассвирепел Чолли.

– Когда ты ругаешься, демонстрируешь разве что собственную духовную бедность, малыш, – промолвила она. – Мой сын, да благословит Господь его чистое сердце, никогда не ведет себя так вульгарно.

– Да пошла ты, потаскуха дырявая, – сказал Чолли.

– Милый, – проговорила Антуанетта еще мягче и положила ладонь на его руку, одним коротким жестом останавливая его, – то, что ты борешься за свою сестру, делает тебе честь. Но если ты не хочешь, чтобы я отхватила тесаком твое мужское достоинство, я бы советовала тебе подождать ее в машине. Мы придем к соглашению без твоего участия.

Чолли побледнел, открыл рот, разжал и снова сжал кулаки, а затем вышел за дверь и сел в машину, но окно оставил открытым и целый час слушал поп-музыку шестидесятых по радио.

Оставшись наедине, Антуанетта и Гвенни вежливо улыбались, глядя на Рейчел, пока малышка не ушла обратно в спальню.

– Вот как мы поступим, – сказала Антуанетта, наклоняясь вперед.

Гвенни скажет брату и родителям, что она сделала аборт. Неделей позже она сбежит и отправится в квартиру в Сент-Огастине. Адвокаты Антуанетты все уладят. Пока она будет жить там, они позаботятся о ней, а потом сделают все необходимое для усыновления. После того как ребенок родится, Гвенни оставит его в больнице и вернется к старой жизни. Она никогда и никому не скажет о случившемся, иначе выплаты, которые она будет получать каждый месяц, прекратятся.

[Отовсюду звучало эхо. Грустно осознавать, как в результате подковерных игр деньги оказываются тем самым козырем, который может побить сердце. Но это даже хорошо. Прижмите к ране палец и перетерпите.]

Девочка слушала приглушенный шум океана за окном. Снова вошла Рейчел. Нажала на кнопку телевизора и села перед ним на ковер, посасывая большой палец. Гвенни смотрела на нее и чувствовала огромное желание как-нибудь ранить эту женщину, пропахшую розами и детской присыпкой.

Она без улыбки посмотрела на Антуанетту.

– И вы не захотите увидеть собственного внука? – спросила она.

– Ланселота ждет блестящее будущее, – ответила та. – Но, если это случится, оно будет уже не таким блестящим. Это работа матери – быть опорой и открыть для своих детей как можно больше дверей. К тому же у него будут и более подходящие кандидатуры для того, чтобы завести детей. – Она сделала паузу, сладко улыбаясь. – Более подходящие.

Гвенни показалось, что у нее в желудке свернулась змея.

– Отлично, – сказала она.

[Было ли это просто предположением или предсказанием? И да, и нет. Вы были там. Вы знаете Антуанетту, знаете, какая горечь скрывается во всей этой сладости. Она произнесет эту же речь еще раз, но во второй раз выстрел угодит в небо. О да, вы знаете Антуанетту, вы чувствуете ее спинным мозгом.]

На обратном пути Гвенни рыдала, закрывшись локтем. Чолли вел машину, наблюдал за сестрой, и чувствовал, как его тошнит.

– Ты послала ее к черту? – спросил он. Он засудит эту старую корову и отнимет у нее все, и плевать, что она – мать Лотто. Он заберет у нее все ценное и будет жить в этом пляжном доме всю жизнь, ликуя и роскошествуя.

– Деньги в обмен на молчание, – сказала Гвенни, убрав руку. – И не ругай меня. Я подписала контракт.

Он пытался без слов сказать ей все, чего не мог бы сказать вслух, но она не стала слушать.

– Мне она понравилась, – сказала Гвенни, хотя это и было ужасной ложью.

Они вернулись в родительский дом, потому что это было единственное место, где они в тот момент хотели бы быть. Там их ждали курица и кукурузный хлеб из коробки, которую их мама выронила, когда бросилась к ним с объятиями. За карамельным пудингом Гвенни объявила о своей беременности и решении сделать аборт. Она сделала это для Чолли, а он не стал влезать. Ее отец уткнулся лбом в стол и разрыдался. Мама молча встала, а на следующее утро улетела в Эль-Пасо – работать. Для Гвенни не составило труда сбежать. Она собрала небольшую сумку и забралась в машину, которая приехала за ней в тот момент, когда она должна была быть в школе. Машина отвезла ее в двухкомнатную квартиру. Полы в ней были сплошь покрыты коврами, повсюду стояли пластмассовые кружки.

Каждую неделю ее навещала медсестра, а перед дверью появлялся пакет из продуктового магазина. Телевизор можно было смотреть сколько влезет, и это было хорошо, потому что книжек в этом грустном кондоминиуме с бирюзовыми фонтанами не было.

Ребенок отнимал у нее очень много. Отнимал у нее кости, юность, день за днем. Гвенни мало ела и целыми днями смотрела разные ток-шоу. Однажды она написала «Дорогой Лотто», намереваясь послать письмо мальчику, обреченному на жалкое прозябание на севере, но половина слов в этом письме все равно была ложью, так что она порвала письмо и сунула его под кофейный фильтр в мусорное ведро.

Только теплая ванная приносила ей облегчение.

Ее жизнь словно поставили на паузу.

А затем перемотка – и родился ребенок. Гвенни сделали эпидуральную анестезию, и это была настоящая мечта. Ее личная медсестра приехала в больницу и все сделала. Она положила младенца Гвенни на руки, но, когда она вышла из комнаты, Гвенни вернула его в люльку. Его увезли, но потом снова привезли, и продолжали привозить, хотя она и просила этого не делать.

Тело зажило, а грудь отяжелела.

Два дня, три.

Зеленое желе «Джелл-О» в чашке и бутерброды с американским сыром.

В один из таких дней она подписала какую-то бумагу, и ребенка забрали.

В рюкзаке у нее лежал набитый деньгами конверт. Она вышла из больницы навстречу июльской жаре. Опустошенная до предела.

Девочка прошла весь путь до дома пешком. Больше десяти миль. Войдя в дом, обнаружила Чолли на кухне. Он пил газировку и, увидев сестру, выронил чашку. Его лицо налилось кровью, он кричал на нее, говорил, что их родители написали заявление в полицию, что их отец проводил каждую ночь, обыскивая улицы, что его самого замучили кошмары, в которых ее насилуют снова и снова. Она только пожала плечами, сбросила рюкзак, отправилась в гостиную и включила телевизор. Спустя какое-то время Чолли принес ей яичницу с тостами и сел рядом, глядя, как свет скользит по ее лицу.

Прошло несколько недель. Тело Гвенни существовало как будто отдельно от мозга, который словно пребывал в это время на другом полушарии. Она чувствовала тяжесть невидимого якоря, который мешал ей нормально жить и двигаться.

Родители вели себя аккуратно. Они позволяли ей прогуливать уроки, даже отвели ее к психологу. Но все это не имело значения. Она все так же лежала в кровати.

– Гвенни, – обращался к ней брат, – тебе нужна помощь.

Но в этом тоже не было смысла. Не глядя на нее, брат сжал ее руку. Так мягко и нежно, но ее это совсем не смутило. С тех пор как она последний раз принимала душ, прошло несколько недель. Она чувствовала себя слишком уставшей, чтобы есть.

– Ты воняешь! – зло сказал Чолли.

«Ты воняешь всегда», – подумала она, но вслух не сказала. Чолли был очень обеспокоен и уходил из дома только в школу, да и то на несколько часов.

Однажды, когда Гвенни казалась более живой, чем обычно, он позвонил соседу Майкла, который толкал наркотики. Он вошел, посмотрел на ее спутанные волосы, рубашку, как у маленькой девочки, и крайне неохотно передал ей бумажный пакет. Она бросила ему деньги и захлопнула дверь перед его лицом. Пакет спрятала между матрасом и сеткой. Так продолжалось день за днем. И только липкий слой пыли на лопастях вентилятора.

Хватит.

В тот день Чолли показал ей свою заначку экстези и сказал:

– С этого и начнется мое господство над миром!

Потом добавил, что уходит на вечеринку на всю ночь, и спросил, может ли оставить ее одну.

– Иди, – сказала ему она. – Делай свои деньги.

И он ушел. Их отец спал в своей комнате.

Гвенни спрятала конверт с деньгами Антуанетты под подушкой брата, понюхала ее, сменила белье и снова спрятала конверт под подушкой.

Достала пакет с наркотиками из-под матраса, проглотила одну таблетку и стала ждать, пока та подействует. Тогда высыпала в рот всю баночку и запила таблетки молоком из пакета. Желудок скрутило от боли.

Она почувствовала слабость. Картинка помутнела. Гвенни рухнула на постель. Смутно услышала, как отец уходит на работу. Сон накатывал на нее волнами.

Волнами милости и покоя.

[Давай, поплачь в свое вино, злая женщина, отнявшая у нее половину жизни. Что теперь, по-твоему, сможет вывести тебя из мрака? Солнце встает над твоими окнами так же, как и каждый день, и собачка просыпается на твоей постели, выныривая из сна о бурундуках, но в твоей собственной жизни больше нет места возрождению и рассвету. И все же ты смогла это сделать, не так ли? Ты вернула бедную девочку к жизни. Что теперь ты намерена делать? Вот она стоит перед тобой, живая, как никогда, но твои извинения никогда ничего не будут значить. Ровным счетом ничего.]

Чолли шагнул в тяжелую тишину дома и сразу понял: что-то не так. Отец был на работе. Чолли опоздал из-за концерта. Он встал в дверях, но ничего не услышал. А потом сорвался с места. И нашел то, что нашел. В тот момент все в нем перевернулось. И пока он ждал скорую, у него созрел план. План, что ему теперь с этим делать, и как много лет это у него займет.

Он положил голову сестры на колени и обнимал, пока не услышал звук, доносящийся примерно за милю от их дома.

Звук сирен.

БЛЕДНЫЙ РАССВЕТ растекся тонким бледным слоем. Матильда дрожала, но не от холода. Ей было жаль этих трусов. Она ведь тоже была в отчаянии, ее также окутал и ослепил мрак, но повернуться ко всему этому спиной было бы слишком просто. Это жульничество.

Холодное стекло в руке. Глоток. Стул, отлетевший назад, горящее горло.

Минута боли, затем – покой.

Такое отсутствие гордости попросту гадко. Лучше уж прочувствовать все это. Лучше уж сгореть медленно.

Сердце Матильды было куда более горьким, мстительным и стремительным.

[И это правда.]

Сердце Матильды было добрым. [И это правда.]

Матильда подумала о великолепной спине Ланда, длинной и мускулистой, с нежно выступающим позвоночником. Это была спина Лотто.

Губы, скулы, ресницы – все то же самое. Торжество призрака в живом теле. Она могла бы преподнести мальчику этот подарок. Если не отца и не мать, то хотя бы дядю, родную кровь. Чолли был вторым человеком, который мог сказать, что знает Лотто лучше всех. Он мог бы рассказать Ланду о Лотто, нарисовать полный портрет человека, используя уже собранные Ландом крупицы информации: интервью, пьесы, тот мимолетный момент с вдовой, хотя Матильда и отдавала себе отчет, что была ужасно закрытой и не преподнесла ему ничего стоящего, кроме своего тела.

А вот Чолли мог бы дать ему мать. Гвенни.

Матильда могла бы напоследок подарить Ланду хоть что-то живое – время с его дядей.

Она встала. То, что так радовало ее последние несколько месяцев, куда-то улетучилось. Теперь ей казалось, что ее кости сделаны из гранита, а кожа натянута на них, как брезент. Она подняла коробку, чувствуя в руках вес всех злодеяний Чолли, и отправила ее в мусор.

Она зажгла спичку. Голубое пламя слизало палочку почти до конца, и на секунду прежнее настроение вернулось к ней, и она вдохнула – к черту, Чолли заслужил самого худшего наказания за то, что сделал с Лотто в его последние дни. Сомнения, которые он в нем посеял, стоили того – но что-то все же остановило ее дыхание. [Что-то вечное. Не мы.]

И за мгновение до того, как огонь обжег бы ее кожу, она бросила спичку в коробку. Матильда смотрела, как бумаги горят, пропадая, и ее проклятие, обращенное к Чолли, завивалось язычком дыма. Позже она отправит письма им обоим. Ланд сможет позвонить своему вновь обретенному дядюшке в любом момент своей жизни. И позвонит. Чолли устроит его свадьбу в своем особняке у моря. Чолли будет присутствовать на церемонии вручения дипломов детям Ланда, и они будут ездить на «порше», которые он им подарит.

Ланда будут любить.

– А это уже кое-что значит, – сказала она вслух.

Собачка проснулась и залаяла, учуяв запах дыма. И когда Матильда взглянула на кучу пепла, маленькая мрачная девочка, которую она призвала когда-то давно себе на помощь, ушла навсегда.

23

ЦЕЛУЮ ВЕЧНОСТЬ СПУСТЯ в чайную комнату в доме Матильды вошла горничная-медсестра.

[Голубой узор на стенах, холодное, сумрачное ощущение юности и влюбленности.]

В руках у нее было блюдо с пирожными, единственным, что Матильда теперь могла есть. Женщина говорила, говорила, говорила и говорила, потому что заметила улыбку у Матильды на губах. Но когда она притронулась к Матильде, поняла, что старушка ушла. Ни вздоха. Кожа холодная. Последняя искорка жизни в мозгу Матильды перенесла ее к морю, на скрипучий песок пляжа.

И огонь любви, точно факел, осветит ей путь в ночи, вниз по темной полосе прибоя…

Когда Чолли часом позже узнал о случившемся, прилетел в ее дом на вертолете. В разгар утра он взломал замки в квартире Матильды в Лондоне и вошел внутрь, задыхаясь. В эти дни он уже был толст и почти антикварен, как какая-нибудь пузатая печка. Однако же, несмотря ни на что, он выжил, как выживают крысы, медузы и тараканы. Чолли взял три тоненькие книжки, которые Матильда написала, чтобы заполнить звенящую эхом пустоту непризнания.

[ «Алазон», «Эирон», «Бомолох». Она была ловкой в этом деле, но недостаточно искусной. Тиражи этих книг хранились в другой комнате, и их поедали тараканы.]

Несмотря на то что Чолли был уже стар, он чувствовал себя собранным, как никогда. Он налил себе бурбона, а затем, решив, что стакан ему ни к чему, взял всю бутылку и отправился с ней на чердак. Он провел всю ночь, листая первые (и очень ценные) наброски пьес Ланселота Саттервайта, сложенные в аккуратные архивные коробки, в поисках того самого, первого, отпечатанного на нелепой желтой бумаге черновика «Источников». Он стоит больше, чем весь этот дом. Но он его не нашел.

Теперь эта работа не была частью большой семьи его пьес.

Пьеса, которую Матильда целую вечность назад забыла спрятать, была украдена одним молодым человеком, который однажды проснулся на рассвете в чужом доме, к своему стыду и ужасу. Выпустив на темную улицу песика, чтобы тот мог сделать свои дела, он, не включая свет, приготовил фруктовый салат и кофе, а потом унес бумаги под рубашкой, согревая их теплом своей кожи. Но это уже не имеет значения. У Ланда были все причины поступить именно так.

Мальчик, который позже объяснил свое воровство в письме, оставленном в большой голубой чаше с помидорами, кожей чувствовал то, что один-единственный человек знал наверняка.

ПОСЛЕ ДВУХ ЛЕТ СВОЕГО ВДОВСТВА Матильда навестила Ланда в Нью-Джерси, во время постановки «Бури». Он играл Калибана. Справлялся он хорошо, но ему не хватало искры. Всем известно, что дети гениев редко бывают гениями. Его самым главным талантом было великолепное лицо, которое он скрывал под резиновой маской.

После того как занавес закрылся, она шагнула в сумрак. Сама она не была замаскирована, потому что думала, что теперь в этом нет необходимости. К ней вернулся здоровый вес и натуральный цвет волос – коричневый.

Ланд стоял лицом к театру и курил. На нем был грим, горб и лохмотья.

– Что скажешь, Матильда? – спросил он поверх водоворота людей, спешащих на обед, к няньке или в бар.

Боже, какой взгляд был у него в этот момент! Как если бы он заглянул в ее темное сердце, и увиденное заставило его утопиться.

Что ж, это правда. У Лотто были такие же железные моральные принципы. Знал ли он обо всем, что она сделала, о том, кем она была, о злости, которая вспыхивала у нее внутри, как молния? О тех минутах, когда она слышала, как он пьяно хвалится на вечеринках, и просто ненавидела те слова, что вылетали из его красивого рта. О том, как она хотела собрать и сжечь туфли, которые он раскидывал по всему дому, о том, как небрежно он обращался с людьми и их чувствами, о его эго, более тяжелом, чем гранитный фундамент их дома. О том, как ее временами начинало тошнить от его тела, тела, которое однажды принадлежало ей, а теперь превращалось в кости.

Этот жир на талии и волосы…

Если бы он знал, смог бы простить ее?

Боже, да конечно смог бы.

Она остановилась. Стой спокойно, сказала она себе, а потом улыбнулась бедному Ланду так широко, как только могла.

– Только не теряй свое сердце. Всегда иди вперед! – сказала она.

Потом, когда она мчалась в ночи к своему дому и своей собаке, снова и снова видела его лицо. Каким, оказывается, уродом может быть красивый мужчина. Возможно, Ланд был лучшим актером, чем она думала. Лучше, чем Лотто, это точно. Что ж, она уже знала, что это такое.

В ПУСТЫХ ТЕАТРАХ КУДА ТИШЕ, чем во всех остальных пустых местах. Когда театр спит, ему снится шум, движение и свет. Матильда нашла только одну незапертую дверь, ведущую на улицу, и вышла навстречу морозному ветру. В этот момент Даника – Птичья Косточка и красавица Сьюзан, исчерпав все темы, уже звали официанта и были готовы вылить на Матильду кучу грязи, как обычно.

Пусть так. После целого дня на работе она чувствовала, как внутри скребет страх от того, что Ланселот не отвечает на ее сообщения. Когда он не приехал домой, она отправилась его искать. Он тогда занимался «Гэси», пьесой о зле, которое разъедает человека до самого дна. Она услышала его голос из-за кулис и пошла, на ощупь прокладывая путь в темноте. Она не стала включать свет, чтобы он не понял, что она пришла. В конце концов, она была на подхвате и тоже могла здесь присутствовать. Лотто стоял на сцене, конечно же, в полумраке, и она слышала, как он говорит:

«О, бедный господин мой, ты раздавлен

Своим же сердцем, переполненным добром.

Убит своим же благочестием, и кровь

Несправедливо пролилась твоя за то,

Что грех тягчайший твой есть добродетель.

И кто осмелится теперь хотя б отчасти

Таким же добрым стать, как ты, когда поймет:

Божественная щедрость не приносит счастья»[68].

Ей пришлось дослушать до конца, чтобы понять, что это – «Тимон Афинский», ее самая нелюбимая пьеса Шекспира. Лотто начал следующую сцену. Бог ты мой, он отыгрывал всю пьесу целиком. Пустому залу. Один.

Матильда позволила себе улыбнуться, стоя под покровом темноты и наблюдая за этим милым, забавным человеком, но улыбка все ширилась и ширилась у нее в груди, грозя перерасти в смех, который она сдерживала с большим трудом, заставляя себя дышать ровно. Потому что, ну, вы только посмотрите на этого великана, блуждающего по сцене. Истекающая кровью агония старой мечты об актерской карьере. Матильда думала, что эта его часть давно мертва, но нет, она была жива. Хотя и вела себя неестественно громко. Он не был тем актером, каким сам себя считал.

Матильда все еще стояла в темных складках занавеса, когда Лотто закончил и принялся кланяться. Потом он вдохнул, снова стал самим собой и выключил лампы. Он вышел из зала, но Матильда не отправилась следом, чтобы себя не выдать. Он прошел так близко, что она уловила ускользающий шлейф запаха – пот, кофе, его собственный аромат, а еще, возможно, бурбон.

Она подождала, пока за ним захлопнется дверь и эхо этого звука растает, а затем снова на ощупь выбралась из темноты на замороженную улицу, вскочила в такси и наперегонки помчалась за ним домой. Она опередила его всего на несколько минут, но, когда он вошел и прижался головой к ее плечу, она услышала запах зимы в его волосах. Она ласково обняла его голову, чувствуя, как в нем живет его тайная радость.

ПОЗЖЕ ОНА НАПИСАЛА ПЬЕСУ «VOLUMNIA», используя nom de plume[69].

Ее поставили в небольшом театре на пятьдесят мест. Матильда посвятила ей всю себя.

[И не удивилась, когда никто не пришел.]

24

ЭТО БЫЛО ТАК ДАВНО, и она была совсем маленькой. Между тем, что она помнила, и тем, что являло собой сплошной мрак, но даже в нем виднелся небольшой просвет. Четырехлетний ребенок – почти младенец. Слишком жестоко ненавидеть ребенка за то, что он совершает детские ошибки. Возможно, это всегда было так, и возможно, у этого было какое-то объяснение, но все это время внутри ее выдуманной истории жила настоящая, неоспоримая, с которой Матильда без конца вела ужасную и молчаливую битву. Она заставляла себя верить в то, что ее лучшая история и была настоящей, даже если худшая настойчиво прорывалась наружу.

Когда ей было четыре года, она услышала, как ее младший брат шумит на втором этаже бабушкиного дома, пока вся семья ест фазанов, подстреленных ее отцом тем же утром. В окно она видела всех под большим деревом. Они ели багет, рагу, пили вино. Мама откинула голову, подставив нежное, как роза, лицо солнечному свету. Отец прикармливал Бибиче со стола. Рот бабушки напоминал не обычную «л», а скорее тире, что было верным признаком ее радости. Листва шумела, и мир был прекрасен. В воздухе витала смесь хорошего навоза и вкусный аромат бретонского пирога на десерт, который дожидался своего часа на кухне. Она сидела на горшке, пытаясь справиться со своими делами, но пение и топот наверху были куда интереснее. А ведь он, дрянной мальчишка, должен был спать.

Девочка поднялась по лестнице, собирая пальчиками пыль. Открыла дверь в комнату. Брат увидел ее и издал странное ликующее кукареканье. «Ну, давай», – сказала она ему, и он поковылял к ней.

Она проследовала за ним на лестницу из старого дуба, отливающую золотом, отполированную бесконечным хождением вверх-вниз. Брат неуверенно замер на верхней ступеньке, пошатнувшись, протянул ручку к ней, уверенный, что она поможет, но вместо этого она подставила ему подножку. Она не хотела этого делать, ну, не совсем так, возможно, какая-то часть ее и хотела, а возможно, и вся. Так или иначе, он оступился, и она проследила за тем, как малыш скатился по лестнице и как его голова, ударяясь о ступеньки, издавала звуки, точно кокос: бух-бубух.

А затем он свалился и замер, точно куча грязной одежды.

Когда она подняла голову, увидел свою десятилетнюю кузину, стоящую в дверях ванной на втором этаже открыв рот. И как она не заметила ее раньше?

Это была ужасная история. Но именно ее знали и рассказывали все. Она была реальной, не менее реальной, чем все остальное. Петля.

Матильда так никогда и не смогла до конца поверить в то, что все было именно так. Она была уверена, что это движение ногой было случайностью. Она не верила и в то же время верила, а какая-то часть ее была в этом уверена. Это противоречие и стало причиной всего.

Факты – упрямая вещь. До того как все это случилось, ее очень любили. Во всяком случае, любовь была, это совершенно точно. Толкала она его или нет, результат был один – они не смогли ее простить. Но ведь она была такой маленькой. И как это вообще возможно, как могли родители так с ней поступить, как могли не простить ее?

25

БРАК – ЭТО МАТЕМАТИКА.

Он не просто множится, как можно подумать, он растет экспоненциально.

Перед нами худой нервный юноша в костюме, слишком коротком для его роста, и девушка в зеленом шелковом платье с разрезом до бедра и белой розой за ухом.

Боже, как они молоды.

Женщина, стоящая перед ними, – священник Униатской церкви, ее седые пышные волосы сверкают в мазке солнечного света, падающего из кружева окна. Снаружи просыпается Поукипзи. Позади тихо всхлипывает мужчина в форме уборщика. Рядом еще один, в пижаме и с таксой. Их свидетели.

Глаза присутствующих сияют. В воздухе витает аромат любви. Или, возможно, секса. Или это одно и то же.

– Я согласна, – сказала она.

– Я согласен, – сказал он.

Это была правда.

Они были согласны. И будут.

«Наши дети будут охренительно красивы», – подумал он, глядя на нее.

«Дом», – думала она, глядя на него.

– Теперь можете поцеловаться, – сказала священник.

Они поцеловались. И будут.

Потом они благодарили всех и смеялись, бумаги были подписаны, поздравления высказаны, и все замерли на секунду, не желая покидать это изящное, пропитанное нежностью помещение. Молодожены еще раз смущенно поблагодарили всех и вышли за дверь навстречу холодному утру. Они были румяны и смеялись. Они заходили туда, будучи отдельными числами, а вышли числами в квадрате.

ВСЯ ЕЕ ЖИЗНЬ.

Попугай за окном. Лоскуток голубого полудня в лондонском сумраке. Годы и годы разделяли ее и то, что можно было действительно назвать жизнью, глубокой и полноценной. Разделяли ее и тот день на каменистом пляже, а также тех существ в естественном бассейне на берегу. Ее и все эти обычные дни, когда она прислушивалась к шагам в доме и знала, что скрывается за ними.

Это правда. В повседневной рутине была своя прелесть и жизнь, и она была ярче, чем все огни и все события. Сотни раз Матильда занималась работами в своем вишневом саду, и каждый раз чавканье лопаты, погружающейся в почву, само это движение, напряжение, а затем богатый запах грязи сопровождались теплом, которое она обнаружила и в этом доме, и в этом саду. Каждый день она просыпалась в одном и том же месте, оттого что муж приносил ей чашечку кофе с тающим вихрем сливок. Эти проявления добра были почти незаметны. Перед уходом он целовал ее в макушку, и она чувствовала, что уже ждет следующей встречи с ним. Их брак состоял не из церемоний, вечеринок, премьер, особых событий или невероятного секса, а из таких молчаливых проявлений любви.

Но в любом случае эта часть завершена. Как жаль. Ее ладони, обнимающие горячую чашку чая, выглядели, как мотки запутанного каким-то ребенком вязания. За несколько десятков лет ее тело превратилось в одну большую судорогу. Но ведь было время, когда она была сексуальной, а если не сексуальной, то, по крайней мере, достаточно интригующей. И теперь, глядя в это чистое окно, она видела все, как было, и не жалела ни о чем.

[ «Неправда, Матильда», – услышала она чей-то шепот у уха.]

О боже! Да, было кое-что. Одно, но очень сильное сожаление. И оно тянулось за ней всю ее жизнь.

Она сказала ему «нет».

Она с самого начала почти никого не подпускала к себе. В ту первую ночь, когда перед ней возникло его молодое, сияющее лицо. Вокруг пульсировали в танце человеческие тела, а в ней самой в тот момент вдруг вспыхнуло отчетливое осознание: вот и он. Он пришел к ней, мир, которого она не знала, даже будучи ребенком. Пришел из ниоткуда. Именно в ту удивительную ночь, испещренную вспышками молний, в охваченном бурей кампусе, в компании с жарой, песнями, сексом и животным страхом. Он увидел ее, а затем нырнул в толпу, пробился к ней и взял ее за руку, этот золотой мальчик, ее тихая гавань.

Он предлагал ей не только всего-смеющегося-себя, но и свое прошлое, которое сделало его таким, каким он был, предлагал свое теплое пульсирующее тело, которое возбуждало ее своей красотой, предлагал сжавшееся в ожидании будущее, а кроме того – факел, который он нес перед собой в темноте, его веру, слепую и моментальную, что в ней самой тоже есть что-то хорошее. Вместе с этим даром пришло и горькое семя сожаления, ведь между той Матильдой, которой она была, и той, которой хотела бы быть, лежала пропасть.

Но, в конце концов, все зависит от точки зрения.

Она хотела бы быть той, доброй Матильдой, которой он ее представлял. Тогда она с улыбкой посмотрела бы на него сверху вниз. Она бы услышала целый мир в словах «Выходи за меня!». И не было бы ни пауз, ни сомнений. Она бы рассмеялась и прикоснулась к его лицу. Впервые почувствовала тепло в своей ладони.

И тогда она сказала бы ему «да».

Конечно.

Благодарности

В первую очередь я хотела бы поблагодарить Клэя, которого впервые увидела в 1997 году, когда он выходил из служебного помещения колледжа Амхрест с собранными в хвост длинными черными волосами. Ошеломленная, я повернулась к своему другу и сказала, что выйду замуж за этого человека, хотя и не верила в брак.

Эта книга родилась в Резиденции для художников имени Мак-Дауэла, и мне хотелось бы поблагодарить за помощь в работе над ней Анну Карсон, Эвана С. Коннела, Джейн Гэрдэм, Томаса Манна, Уильяма Шекспира и многих других, которых мне хотелось бы добавить в этот список. Она стала значительно лучше, после того как побывала в руках у моего агента, Билла Клегга, а также в руках моих прекрасных друзей Джеми Аттенберга, Кевина А. Гонзалеса, Элиота Холта, Даны Спиотты, Лауры ван ден Берг и Эшли Уорлик. Я благодарна Риверхед, который предоставил моей книге (и мне) новый теплый дом, и всем, кто составил мне там компанию, особенно Юне Мартин и Саре Мак-Гарт, которая благословила меня своим удивительным спокойствием и придирчивым редактированием. Благослови Бог тех редакторов по всему миру, которые проверяли все факты. Ну и, конечно же, тех, кто прочтет эту книгу. И, раз уж мы об этом заговорили, то благослови Бог вообще всех читателей на свете. А также Беккета и Хита, мое самое огромное удовольствие, якорь, который удерживает меня от отчаяния. Большое спасибо также тем, кто присматривал за ними, пока я работала. И, раз уж эта книга началась с Клэя, она им и закончится: его хвост со временем был сбрит, мы становились все старше и неповоротливее, и, хотя я все еще довольно скептически отношусь к браку, до сих пор не могу поверить, что мне с ним так повезло.

Примечания

1

Блюдо мексиканской кухни. Представляет собой лепешку, наполненную различной начинкой. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Шекспир У. Король Лир. Пер. М. Чайковской.

3

Шекспир У. Гамлет. Пер. М. Чайковской.

4

«Соревнования на Голове Чарльза». С 1965 года – самые известные соревнования по гребле. Проходят на р. Чарльз в штате Массачусетс. Для участия приглашаются команды со всего мира, каждый год соревнования собирают около 11 000 спортсменов и более 400 000 зрителей.

5

Шекспир У. Кориолан. Пер. М Чайковской.

6

Рюмка емкостью 50–100 мл, в которой подают крепкие алкогольные напитки.

7

Actors Equity Association – актерский профсоюз США, основанный в 1913 году и представляющий интересы более 50 000 актеров и режиссеров.

8

Женская калифорнийская группа, одна из самых популярных групп 1990-х годов.

9

Самый крупный в Америке магазин игрушек, расположенный в Нью-Йорке.

10

Наконец-то! (фр.).

11

Шекспир У. Много шума из ничего. Пер. М. Чайковской.

12

«Лемонхедз» (The Lemonheads) – американская музыкальная группа, играющая в жанре альтернативный рок. Создана в 1986 году Эваном Дандо, Беном Дейли и Джесси Перетц.

13

Шар времени, расположенный на здании № 1 на Таймс-сквер в Нью-Йорке, каждый год 31 декабря в 23:59 по местному времени спускается с 23-метровой высоты по особой мачте. Нижней точки шар достигает в полночь, что символизирует наступление нового года.

14

Библия. Откровение. 17:6.

15

Шекспир У. Гамлет. Пер. М. Чайковской.

16

Шекспир У. Венецианский купец. Пер. М. Чайковской.

17

Стихотворение неизвестного английского поэта.

18

Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу. – Данте Алигьери. Божественная комедия. Пер. М. Лозинского.

19

Esquire (рус. «Эсквайр») – ежемесячный журнал, основанный в 1933 году в США. Основные темы: культура и искусство, мода и стиль, бизнес и политика, технологиии автомобили, еда и здоровье, персонажи и интервью.

20

Ки́ноа – однолетнее растение семейства Амарантовые, произрастающее на склонах Анд в Южной Америке.

21

Шеймас Хини – ирландский поэт, драматург и переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе.

22

Традиционный для американцев вегетарианский продукт, которым заменяют настоящую индейку на День благодарения.

23

The Wine Advocate («Винный адвокат») – журнал, который с 1975 года издает самый знаменитый дегустатор в мире Роберт Пайкер. Именно в этом журнале он впервые применил 100-бальную систему оценки вин.

24

Мелодии, звучащие в лифтах.

25

Извините (исп.).

26

Номер два (исп.).

27

Смекаешь, о чем я? (исп.)

28

Физиономии (исп.).

29

Идеальное произведение! (нем.)

30

Мелкая сучка, дьяволица! (фр.)

31

Андромаха, я вас понимаю (фр.).

32

Удар молнии (фр.).

33

Пирожки с яблоками (фр.).

34

Паштет (фр.).

35

Полдника (фр.).

36

Голой (фр.).

37

Сила (фр.).

38

Ложные друзья (фр.).

39

Разведенным (фр.).

40

Цитата критика Уильяма Баррета о Мэри МакКарти, известной американской писательнице и критике.

41

Крем-брюле (фр.) – десерт из заварного крема с карамельной корочкой.

42

Как же здесь темно! (нем.)

43

Итальянский омлет.

44

Я не говорю по-французски (фр.).

45

Разве что вы захотите со мной спать (фр.).

46

Простите меня, я не имел в виду, что хочу спать с вами (фр.).

47

Серьезно? Вы предпочитаете, чтобы вас звали именно так? (фр.).

48

Конфет (фр.).

49

Комиксов (фр.).

50

Хорошо (фр.).

51

«Не без права» – герб семьи Уильяма Шекспира.

52

Презентация (фр.).

53

Школьный черный шоколад.

54

Строчка из шотландского детского стихотворения.

55

Шоколадный хлеб (фр.).

56

Пекарня (фр.).

57

Местного управления (фр.).

58

Победа (фр.).

59

Любовь (фр.).

60

Дядюшка (фр.).

61

Playwrights Horizons – некоммерческий театр, располагающийся в Нью-Йорке. Театр занимается поддержкой молодых американских драматургов и композиторов, осуществляя постановки по их произведениям.

62

Карл Эдвард Саган (1934–1996) – американский астроном, астрофизик и выдающийся популяризатор науки.

63

Булочка с шоколадом (фр.).

64

Яблочные пирожки (фр.).

65

Шекспир У. Ромео и Джульетта. Пер. М. Чайковской.

66

Любовь на четверых (фр.).

67

Лэнд-арт-инсталляция, одна из главных работ американского художника Роберта Смитсона, «икона лэнд-арта», «наиболее существенный героический жест пейзажа». Создана в апреле 1970 года у нефтяного месторождения Розел-Пойнт на северном берегу Большого Соленого озера в штате Юта, США.

68

Шекспир У. Тимон Афинский. Пер. М. Чайковской.

69

Псевдоним (фр.).

Content

Лорен Грофф
Судьбы и фурии

Судьбы

Фурии

Благодарности

Примечания