Роман Волков

Монах

Я родился в Пензе в 1979 году.

Бабушка, когда рассказывает о детстве, вспоминает голод 30-х, дедушка – немецкую оккупацию в 40-е, папа – про драки у бараков в 60-е, а вот я считаю именно свое детство в 90-е – время, когда наша огромная страна развалилась, как домик из домино, – самыми страшными годами и в то же время самыми интересными.

Я жил в девятиэтажном доме на улице Свердлова у стадиона «Темп», среди сквериков, больниц, полузаброшенных строек, а прямо под балконом находился огромный городской зоопарк, и своим противным мяуканьем меня будили павлины.

Все детство я провел на этих стройках и больничных сквериках. Строек было куда больше: только рядом с моим домом их было целых три: одна из них так и строится до сих пор.

Мы превращались в альпинистов в котловане, прыгали по сваям, играли в прятки и казаки-разбойники, когда возводились первые этажи, и в спецназ, когда возводились этажи следующие. Там боролись со страхом, прыгая с высоких этажей в кучи песка и керамзита. Лазили на верхотуру подъемного крана.

Интересно было противостояние служителей стройки и мальчишек. Нас ловили сторожа и навешивали оплеух. Но месть была ужасна. Мы ломали подчистую свежевозведенные стены: руками, ногами и ломами. То-то был потом сюрприз строителям: приходят, а стены – нет! Некоторые умельцы находили сварочный аппарат и все ко всему приваривали: ведро к лопате, лом к самому сварочному аппарату. Ну и, конечно, расписывали и разрисовывали все, чего касался мел или обломок красного кирпича.

Время было хоть и опасное, но вполне спокойное, так что, когда мне исполнилось десять лет, родители стали отпускать меня гулять во дворе, что означало: «Гуляй, где хочешь, но к девяти вечера будь дома».

Прямо за зоопарком, справа от фабрики для слепых, находился большой овраг. Если спуститься туда по тропинке и подняться с другого края, то ты оказывался рядом с ржавым забором, за которым находился детский дом им. Макаренко. Раньше это был приемник-распределитель для малолетних преступников, в котором работала моя бабушка, но со временем он превратился в детский дом. И мы, смелые пензенские мальчишки, облазили все, что можно: стройки, больницы, кладбища, но самым загадочным и недоступным местом для нас был именно этот детский дом, ведь там находились наши ровесники, так похожие на нас, но совсем другие: малолетние преступники, у которых не было родителей.

То июльское лето было довольно противным. Шли холодные дожди и развозили повсюду грязь. Как назло, все мои немногие друзья разъехались: кто на юг, кто на север, я остался один и был предоставлен самому себе.

Впрочем, мне это даже нравилось. Я ходил по пустырям у дома, наслаждался одиночеством, мечтал, придумывал истории и сам же играл в то, во что придумал. Подходил к стройкам, борясь со страхом, заглядывал, чтобы проверить, есть ли в будочке сторож, а заметив его, тут же в ужасе убегал прочь.

В зоопарк одному лазить тоже было жутковато: ходили слухи о сторожах, которые ловили детей, нарушивших границу, и бросали их в клетки с дикими зверями. Впрочем, такие же легенды рассказывали про детский сад с яблоневым садом. Там работал сторож по прозвищу Чингачгук, который кидал в диверсантов вилами и граблями. Из достоверных источников было известно, что некоторые мальчишки были даже убиты.

В общем, я шел куда глаза глядят, обходил все опасные места, и в конце долгого путешествия все-таки оказался перед высокой каменной оградой детского дома.

Преграда была хоть и высокой, но не неприступной. Ведь там, где заборы (их очень любят в нашей стране), там и тайна. А все мальчишки хотят тайну разгадать, пусть даже самую страшную. Я тоже не был исключением. Тем более что из-за забора разносились громкие детские голоса, причем не опасные, а такие радостные, светлые, и совсем без грубостей, какие частенько звучали в нашем дворе при игре в клек, вышибалу или отскок.

Это настроило меня на какой-то очень дружелюбный лад, и я решил во что бы то ни стало познакомиться с этими ребятами. Эх, как потом все наши удивятся!

Любому известно, как перелезть через высокий забор.

Берется кирпич, ставится к стене, на него второй, третий, ты залезаешь на эту пирамиду, подтягиваешься на руках и перелезаешь в другой, таинственный мир. Но этот забор был чуть повыше – и здесь решение тоже имелось. Берется длинная доска, упирается одним концом в землю, другим приставляется к стене. Путешественник ловко разбегается, взбегает по доске и, как птица, перелетает через препятствие.

Подручных средств хватало: они валялись повсюду, словно бомба угодила в склад со строительными материалами, чтобы засыпать весь город. Доска была длинная и почти не гнилая и легла на стенку, словно находилась там тысячу лет.

Тут под неожиданный радостный визг из-за ограды вылетел потрепанный футбольный мяч и шлепнулся в лужу прямо у моих стоптанных сандалий, забрызгав носки и коленки. Я его поднял и задумался: то ли кинуть его руками, то ли попробовать сделать эффектную свечку ногой, то ли все же перелезть и отдать из рук в руки, но тут из-за забора вылезла рыжая голова в разодранной бейсболке и сказала:

– Пацан, брось мяч, не в падлу.

Эта фраза была сказана на дворовом полутюремном языке, который, конечно, я знал и общался на нем превосходно – в то время иначе было нельзя. Не в падлу – значило, что меня просят вежливо, с уважением, именно просят, а не требуют.

– Без «бэ», – ответил я, то есть без «базара», что означало, что просьба может быть выполнена без глупых пререканий.

Я аккуратно бросил мяч прямо в рыжую голову, мальчишка (видимо, он тоже стоял на доске) профессионально принял его на лоб и перебросил во двор. Мне все больше и больше хотелось посмотреть, что же там происходит, в таинственном и запретном детдоме (а там никто из наших не был и не будет никогда), но навязываться без приглашения было бы невежливым (не по понятиям, на том самом полубандитском языке), а рыжий, похоже, звать меня не собирался. Впрочем, он и не нырял назад, а продолжал смотреть мне в глаза, щурясь из-под надломленного козырька.

– Че, в отскок играете? – после старательно выдержанной паузы равнодушно спросил я и сплюнул сквозь зубы, тонко и изящно, как Арамис. Из наших так никто не мог, все обычно плевали оглушительно, чуть вытянув губы дудочкой, а вот сквозь зубы я один умел. Пацан не отреагировал на эффектный плевок и покачал головой.

– В футбол. – А потом спросил: – Ты откуда?

Вопрос был правильным, и как на него отвечать, мне было прекрасно известно.

Я жил на границе нескольких районов и был вхож в несколько районов: Красная, Центр (там я еще и учился), Городок, Березы. Хотя это, конечно, не мешало иной раз взрослым незнакомым парням, скорее всего неместным, отбирать у меня жалкие копейки. Были районы нейтральные – Южная, Западная, Ахуны.

А были районы враждебные, и лишь безумец или смельчак мог отважиться туда проехать гулять. Арбеково, Долина смерти, Терновка, Гидрострой, Маяк. Это было еще и далеко в придачу (полчаса на автобусе), и ты туда попадал как в другую страну. Надо было ходить и оглядываться, чтобы не попасться в лапы МЕСТНЫМ. Тогда тебе – конец.

Собственно, местные с твоего или дружественного района тоже могли тебя допросить, но тут дипломатия – и, если ты нормально держался, тебя отпускали.

Как это было?

Подходит один, маленький. Поодаль еще человек пять, постарше.

– Стоять! Ты откуда?

– С Красной.

– Откуда с Красной?

– С Темпа.

– Кого знаешь?

– Власа, Шарона, Потапа, обоих Зыков, Кобретти.

– Как Власа зовут?

– Женя. Кобретти – Олежка.

– Ну все, иди.

А вот во враждебном районе – на Маяке – я однажды попался вместе с другом. Сперва нас схватили человек пять, потом прибежало еще человек десять. Нас прилично побили (опять же, в те годы это как-то было почестнее, да и мы маленькие были – то есть не валили, по головам не прыгали). Денег у нас не было. Мне дали пару раз в челюсть, пару раз в пах – несильно, и случайно печаткой пробили губу. Я весь залился кровью. Местным стало меня так жалко, что меня повели на колонку умывать. А потом еще вместе сидели, курили, и они говорили типа «ты уж извини – мы не хотели»…

– У Темпа живу, – ответил я нейтрально, не упоминая район. – Роман меня зовут.

– А я – Монах. Ну че стоишь, залезай, нам как раз человека на защите не хватает.

Рыжий веснушчатый парень совсем не был похож на монаха. Уже потом, когда мы подружились, он рассказал, что такое прозвище ему дали, потому что, когда у всех воспитанников спрашивали, кем они хотят стать, все отвечали: «Бандитами», а Саша ответил: «Бандитом или монахом».

Я спросил, почему, и он простодушно ответил, что когда жил с родителями, то часто лазил в монастырь через стену и общался с монахами.

– Зыбро там было, – добавлял он. – Ну сам смотри: мы ж тут все живем в четырех стенах, поэтому все и хотят потом попасть на зону, ни к чему другому не привыкли. А монастырь – это ж тоже такая тюрьма, четыре стены, только хорошая, а не плохая. Белая, а не черная, как тут, – вот в чем разница.

Детдомовские любили придумывать легенды о своих родителях. В большинстве случаев отцы их были генералами, которые отреклись от своих детей, или же богачами-миллионерами, прожигающими жизнь в Париже. Был даже сын Аллы Пугачевой, которого она родила в Пензе и, опасаясь огласки, подбросила в детский дом. Самыми популярными легендами, конечно, были легенды об отцах-бандитах, ворах в законе, личностях, уважаемых на зоне. Практически все это было неправдой, обычно родители были алкоголиками, которых лишили родительских прав. Многие сидели в тюрьме, но за грабеж или кражу по пьяной лавочке. Монаху в этом плане повезло с легендой: мать его спилась и умерла, а отца ждал расстрел за убийство трех человек.

Поскольку все воспитанники детского дома готовились к жизни в колонии для малолетних преступников, то они вели уклад, как положено достойным арестантам: презирали воспитателей, делали друг другу татуировки, ругались матом, носили крестики, отказывались выполнять общественные работы и с гордостью шли «на крытку» – как они сами называли изолятор в санитарном корпусе, куда сажали провинившихся.

Быть в то время христианином было модно, даже по-бунтарски; естественно, крестик под пионерским галстуком носил и я. И часто устраивал провокационные споры с учителями после уроков, из которых иногда даже выходил победителем. Однажды мама меня спросила, видимо после тревожного звонка из школы, что же такое Бог, и я ответил шаблонной фразой: «Бог – это любовь», хотя тогда не совсем знал, ни что такое любовь, ни тем более – Бог. А вот Монах, похоже, это понимал, но спрашивать у него о таких личных вещах было бы невежливо, то есть не по понятиям.

Впрочем, иногда он ударялся в воспоминания, и тогда мне удавалось узнать много интересного.

Я, когда мамка еще была жива, часто в монастырь лазил и затирал с братией, ну так монахи себя называют. Там один был прикольный парнишка, только с армии пришел, с Чечни, брат Антоний звали. Я у него тоже много чего разного спрашивал, и за Бога тоже, так он сразу все понятно объяснил, что Бог – это свобода.

В подтверждение своих слов Монах задрал свою красную майку Chicago bulls и показал на груди расплывчатую светло-голубую татуировку, набитую гелиевой ручкой – восходящее солнце среди порванных кандалов, а сверху большими буквами – «Свобода», а потом еще одну, на плече, – СЭР, то есть «свобода это рай».

Потом улыбнулся и добавил:

– Просто у кого-то она есть, например у тебя, а у кого-то нет, то есть у меня. Но когда-нибудь обязательно будет! Просто Бог меня еще не нашел, а потом обязательно найдет, я же заслужил, да?

Я немного не понял и засомневался:

– А как же говорят, что Бог – это любовь?

Монах расхохотался и хлопнул меня по плечу:

– Дурачок, любовь – это и есть свобода!

Мы частенько удирали в больничный сад таскать зеленые яблоки – «тыблочки» (побег из детдома считался делом почетным, и друзья беглеца старались покрывать его как можно дольше). Край рубашки подсовывался под ремень, а трофеи складывались за пазуху так, что добытчики превращались в беременных.

Мы сидели на дереве, и я спросил после долгого молчания:

– А ты что, правда, после шестнадцати хочешь или в тюрьму, или в монастырь?

Монах кивнул и отшвырнул огрызок.

– Жизнь такая.

– Ну жизнь такая, да, но есть же что-то и кроме реальной жизни! Можно что-то придумать, например! Ты же когда один, например, не о тюрьме же мечтаешь! – Я приподнялся и развел руками: – Вот у меня есть мечта. Ну, в общем, мечтаю стать писателем, и мама… – тут пришлось закашляться, словно подавившись яблоком, не хотелось при Монахе говорить о родителях, – ну меня поддерживает, и папа тоже, он даже отправил один мой рассказ в газету, его напечатали.

Монах презрительно фыркнул, и я сделал то же самое.

– Только это же мечты все. Я же не маленький и все понимаю. Никогда мне не стать писателем. Блат нужен, связи нужны, особенно в Москве, а у нас нет ничего. И еще – даже если там что-то выгорит, то бабок не будет. У нас вот есть знакомый, дядя Гриша, он типа поэт, так он вообще нищий. Я так не хочу.

– «В наше время хорошие деньги могут заработать или юристы, или экономисты», – цитата сестры пришлась очень кстати. – Экономика мне не нравится, математику не люблю, так что придется идти в юристы. Жизнь такая. Те же четыре стены, как у тебя, и никуда не убежишь… Но мечта-то у меня есть, писательская! А у тебя какая?

У Монаха было хорошее настроение, потому что ярко светило солнце, а тыблочки были безумно вкусными, особенно если их посолить солью из спичечного коробка. Поэтому он повернулся и ответил:

– Есть мечта. Дельфинов дрессировать. Они клевые.

Я открыл рот.

– И мне вообще неважно, будут ли мне за это платить, я забесплатно готов все делать…

Он запнулся.

– Только я точно знаю, что никогда этого не будет. Так, помечтать, посмеяться. Где дельфины, а где я – в четырех стенах. И навсегда тут и останусь…

Я замахал руками так, что чуть не свалился с ветки.

– Погоди-погоди, у тебя мечта куда реальнее моей! В восемнадцать лет выйдешь из детдома и можешь сесть не в тюрьму, а на поезд к Черному морю, например в Сочи. Там есть дельфинарий, я знаю! Можно попробовать устроиться уборщиком, ухаживать за дельфинами, кормить их. Потом тебя повысят, станешь помощником дрессировщика, а еще потом и самим дрессировщиком. Видишь, это вообще реально! Билет на поезд стоит не таких уж и больших денег, рублей двести, это можно накопить, или даже я тебе помогу их раздобыть. Да и вообще можно даже зайцем доехать!

– Как ты сказал? дельфинарий? – переспросил Монах.

– Ну да, такой зоопарк, только для дельфинов, они там живут, отдыхают, плавают. Сам не был, папа рассказывал.

Монах задумался, а я с жаром добавил:

– Ты же сам говорил, что Бог – это свобода! Значит, ты как свободный человек можешь поехать в Сочи к дельфинам!

– Могу поехать, а могу и не поехать, – покачал головой Монах. – Боюсь я иногда этой свободы. Как там будет… А тут все ж понятно, в четырех стенах-то. В 7.00 подъем, в 22.30 отбой, за нарушение режима – на крытку.

– Ну а сам Бог-то чего хочет? Чтобы ты поехал дельфинов дрессировать? Это же он тебе так подсказал? Мечта-то хорошая, светлая!

Монах почесал подбородок.

– Наверное. Про дельфинов мне как раз брат Антоний рассказывал. Он до Чечни в морской пехоте служил и в море видел, как они прыгают, говорит, очень хорошие. Добрые. – Его веснушчатое лицо расплылось в широкой мечтательной улыбке. – Даже знаешь, что рассказывал? Что раньше человек и дельфин были братьями, но потом из-за этой же проклятой свободы человек выбрал черную дорогу и стал злым, научился воровать, убивать, воевать, ну и все такое. А дельфин так и остался добрым. Поэтому они такие веселые, счастливые, у них нет никаких четырех стен, они только плавают в море, веселятся… Вот кем было бы здорово стать – дельфином. Но такого, ясен пень, в обычной жизни не бывает, – Монах усмехнулся, – вот я и придумал, что для счастья надо с ними дружить. Вот чего хочет Бог, чтобы я был счастливым. И ты тоже, и брат Антоний, и Леха Лысый, и воспитатели, и старшаки, и все-все-все.

Слова Монаха, с одной стороны, были вроде бы и понятны, а с другой стороны – он говорил как учитель, и в его речи вдруг начинала звучать неискренность. Поэтому я решил для себя, что ничего не понял.

Впрочем, через две недели произошел удивительный случай, после которого я узнал про свободу и про выбор намного больше.

Мировой прогресс тогда только приходил в Россию, поэтому мечтой не только любого мальчишки, но и взрослого был видеомагнитофон или игровая приставка. Увы, это было практически невозможно, а если и возможно, то только за нереальные деньги. Во всем городе я знал только трех счастливых обладателей игровой приставки, но они были жадными и никого в гости не пускали.

Мы с Монахом часто рассуждали, как же это здорово – смотреть фильмы со Шварцем, Рэмбо или Брюсом Ли, а еще лучше – играть в игры, заставляя воинов и волшебников ходить, драться и летать, словно ты сам – Бог, а они – твои верные слуги.

И вот я снова играл в клек во дворе детского дома и, метко сбивая битой из хоккейной клюшки деревянную чурку, уже добрался до звания «капитан», начерченного мелом на асфальте. Вдруг началась какая-то суета, воспитатели открыли ворота, и во двор въехал «москвич-каблучок». Да, ведь все с утра говорили, что должны были приехать спонсоры и привезти подарки.

На грязно-зеленом пикапчике приехал Игорь Белых, полукоммерсант-полубандит, владелец нескольких баров в Пензе. В ту пору у людей с запачканными руками было принято заботиться о своей душе. Они строили храмы, помогали детдомам и, разумеется, «грели» сидевших в тюрьме, то есть привозили им деньги и еду. Детдомовские ребята очень любили дядю Игоря, крепкого мужчину с короткой стрижкой, с руками в синих татуировках, которые в скором времени должны были украсить и их тела.

Машина круто развернулась, и с водительского сиденья соскочил крепыш с короткой стрижкой и весело крикнул:

– Вечер в хату, пацаны! Помогайте разгружаться!

Мальчишки выстроились в шеренгу и принялись передавать друг другу коробки и пакеты с подарками, как пожарные – ведра с водой. В этот момент я понял, что мне лучше уйти, хотя и хотелось помочь.

Пока воспитатели закрывали ворота, мне удалось просочиться сквозь щель. Надо было идти домой. У ребят было чем заняться сегодня вечером, уж точно не доигрывать в клек.

Я брел по следам протекторов, которые оставила машина Белых, пиная какую-то жестяную банку, как вдруг мое сердце нырнуло в самую глубину тела. На куче строительного мусора валялась черная коробка с веселым слоником, показывающим пальцами знак виктории.

«Денди»! Настоящая «Денди» сама меня нашла!

Наверное, она вылетела, когда Белых делал крутой поворот, а одно из колес попало на эту кучу мусора. Я поднял черную коробку. Упаковка была даже не тронута! Пахло от нее как-то волшебно, очаровывающе – свежей типографской краской, новыми чудесными играми и путешествиями в неизведанные миры.

Я замер, прижимая удивительный подарок к груди. Ну что… Надо вернуться? Или нет… Или вернуться?

Блин! Да детдомовцам и так привезли кучу подарков! Там был даже видеомагнитофон «Электроника ВМ-12», и много видеокассет с разными фильмами, и с Брюсом Ли тоже, и мультики, я видел! И игр всяких тоже куча! И это все будут смотреть они, а не я! Вообще непонятно, почему я должен был вернуть им эту приставку.

Ведь у меня никогда не будет такой, и видеомагнитофона тоже не будет, играть я никогда не буду, смотреть удивительные волшебные фильмы тоже!

Да верну я ее, верну! Но потом! Они все равно сейчас ничего не заметят, будут видак смотреть!

Я зашел домой, крепко прижимая приставку к груди. Скажу родителям, что мне ее дал поиграть на лето Саша Долгов. Сам он уезжает в Сочи, а я за это его на гитаре буду учить играть прямо с сентября. А приставку верну осенью.

Приставка, игры, картриджи… это загадочное волшебство полностью поглотило меня в тот вечер, залило, как нефтью, и даже в голову не приходило, что я делаю неправильный выбор, иду не по той дороге. Я даже не думал, что если верну приставку, то меня, может быть, даже пригласят с ними поиграть, и будет намного интереснее, чем играть одному у себя дома в краденый подарок. Даже мысли не появилось, как огорчатся ребята, когда узнают, что у них никогда не будет такой приставки. Не хотел знать, что наверняка будет какое-то расследование и кого-то накажут, может быть, и Сашу Монаха.

Не хотел выбирать, не хотел никакой свободы. Хотел играть – и ничего больше. Что-то черное, липкое и очень приятное охватило меня с ног до головы, и я чувствовал, как во мне пульсирует эта радость, оттого что теперь у меня будет чужое счастье, оттого что теперь будет хорошо. Я даже вспомнил свой разговор с Монахом и улыбнулся. Ведь этот подарок прилетел совершенно волшебным образом! Может, вот оно и есть то самое счастье, о котором он говорил! Может, это и есть та самая любовь, пусть немного черная, ну и что!

Папа был в командировке, мама принимала экзамены у заочников, ей было совсем не до меня, а бабушка сразу поверила, что приставку дал Саша Долгов, она знала, что я хорошо играю на гитаре. Сестре тоже было не до меня, все время она проводила со своими женихами и даже порадовалась моей предприимчивости, и мы вместе играли в приставку с ней и ее тогдашним парнем Игорем.

На другой день я не пошел в детский дом и на следующий тоже. Мне было чем заняться, картриджей с играми в коробке оказалось больше десяти!

Встреча с Монахом произошла только через месяц. Он был бритый наголо, сильно похудевший: его обвинили в краже приставки, которую Белых сам потерял, и надолго посадили в изолятор. Больше всех разозлился сам дяля Игорь, говорил, что только «крысы» крадут у своих. Но ребята поддержали «кента», говорили, что такой ровный пацан не может быть «крысой». Даже старшие парни сказали, что, если Монах пострадал без вины, значит, все хорошо, значит, Бог ему помогает, ведь Он тоже пострадал невинно. Грели Монаха в изоляторе, приносили чай, сигареты.

И еще старшаки сказали, что пришло время выбирать, по какой дорожке идти: по красной или по черной. Тогда на нашем языке все было понятно: красная дорожка – путь начальства и порядка, а черная – путь Закона с большой буквы, дорога воров и бандитов, которые никогда не обманывают и не предают друзей.

Тут в моей груди сильно зашумело. Выходило, что настал момент самому сделать свой выбор, который может изменить не мою жизнь, а чужую. Когда я принесу приставку в детский дом, скажу, что нашел ее на куче мусора (а ведь так и было), Монаха простят, и он перестанет злиться на воспитателей и сделает правильный выбор в своей жизни. Поедет к дельфинам, а не в тюрьму.

Но я не смог.

И осенью сказал родителям, что Саша Долгов решил подарить приставку, потому что я здорово научил его играть на гитаре.

В какой-то момент меня накрыл непреодолимый ужас, как муху, которая завязла в липком сладком варенье. Нельзя было отдать приставку, но нельзя было и оставить ее. Четыре стены, куда более тесные, чем стены детского дома, сдавили мою грудь. Свобода перестала быть сладкой, а стала черной и пугающей. Я продолжал исступленно играть, понимая, что если бы тогда не подобрал эту черную коробку на куче строительного мусора, то, возможно, жизнь моя была бы намного счастливее.

Я так ее и не отдал. Потом положил на полку в шкафу, и лежала она там долго-долго, лет двадцать. Передо мной проносились дороги, дома и люди, города и страны… На голове появились белые, как соль, волоски, а под глазами морщинки. Но всегда, когда я возвращался в родительский дом, то открывал шкаф и долго смотрел на черную коробку. Нужно было найти Монаха, отдать ему ту детскую мечту, сказать, что это я во всем виноват. Может, он простит меня, и моя полуразрушенная жизнь хоть немного наладится.

Но я не мог. А потом уже звонил по всем дельфинариям, но нигде рыжего мальчика Сашу по кличке Монах, который уже стал взрослым, как и я, найти не мог.

Неужели Бог не дал ему свободу? Я не мог в это поверить.

А потом прочитал о нем в газетах и понял, какой выбор он сделал. И дельфина он будет видеть до конца своих дней. Каменный фонтан в виде дельфина в Оренбургской колонии для пожизненно осужденных, которая так и называлась «Черный дельфин».

2016 год, Лимассол, Кипр.

Content

Роман Волков
Монах