Даниэла Стил

Обещание страсти

Danielle Steel

Passion’s Promise

Copyright © 1976 by Danielle Steel

© Болятко О., 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Я похороню раненых, как куколок,

Я сочту и похороню мертвых.

Пусть их души корчатся в росе,

В моих следах – благовония.

Вагоны качаются, они колыбельки.

И я выползаю из этой кожи

Старых бинтов, тоски, старых лиц.

Шагну к тебе от черного автомобиля Леты,

Чиста, как младенец.

Сильвия Плат. Отрывок из стихотворения «Добираться» из сборника «Ариэль»

Глава 1

Эдвард Хэскомб Роулингз сидел в своем офисе и с улыбкой смотрел на утреннюю газету, лежавшую на его столе. На пятой странице была напечатана фотография улыбающейся молодой женщины, спускавшейся по трапу самолета. Высокородная Кассия Сент-Мартин. На другой фотографии, поменьше, она покидала терминал под руку с высоким привлекательным мужчиной, направляясь в сторону ожидавшего их лимузина. Мужчина этот не кто иной, как Уитни Хейворт III, младший партнер юридической фирмы «Бентон, Тэтчер, Пауэрс и Фрай». Эдвард был знаком с Уитни с тех пор, как тот окончил юридический институт. А было это десять лет назад. Но сейчас его не интересовал Уит. Его интересовала миниатюрная женщина, которую он держал под руку. Эдвард так хорошо знал ее черные как смоль волосы, глубокие синие глаза и нежный сливочный цвет кожи.

Она хорошо выглядела даже на фотографии в газете. Она улыбалась. И выглядела загоревшей. Наконец-то она вернулась. Ее отсутствие всегда казалось Эдварду невыносимо долгим. В газете сообщалось, что она только что приехала из Марбельи, где ее видели во время уик-энда в доме ее тети, графини ди Сан-Рикамини, урожденной Хилари Сент-Мартин. Перед этим высокородная Кассия провела все лето на юге Франции «почти в полном уединении». Эдвард рассмеялся при этой мысли. Он регулярно все лето читал ее колонку светской хроники с рассказами о Лондоне, Париже, Барселоне, Ницце и Риме. В своем «уединении» она проводила время очень бурно.

Чуть ниже в заметке упоминались еще три человека, прибывшие тем же рейсом, что и Кассия. Дочь крупного греческого судовладельца, внезапно ставшая влиятельной особой после того, как отец оставил ей, как единственной наследнице, основную часть своего состояния. В заметке также фигурировала бельгийская принцесса, которая после осмотра парижских коллекций модной одежды решила совершить увеселительную поездку в Нью-Йорк.

У Кассии была приятная компания во время полета, и Эдварду захотелось узнать, сколько денег она выиграла у них в нарды. Эдвард в очередной раз удивился тому, что именно Кассии уделили самое большое внимание в прессе. Так происходило всякий раз. Она всегда находилась в центре внимания, вспышки камер сопровождали ее, когда она заходила в ресторан или выходила из театра. Хуже всего ей досталось в подростковом возрасте. Фотографы и репортеры всегда были жадными до скандалов, любопытными и надоедливыми. Долгие годы ей казалось, что ее повсюду преследуют стаи пираний, но это было тогда, когда она только унаследовала отцовское состояние. Теперь же они привыкли к ней, и их отношение стало более дружелюбным.

Поначалу Эдвард отчаянно пытался оградить ее от внимания прессы. Особенно в первый год. Точнее, в тот первый, ужасный, невыносимый, мучительный год, когда ей было всего девять лет. Но стервятники только выжидали. И им не пришлось долго ждать. Кассии едва исполнилось тринадцать лет, когда молодая энергичная женщина-репортер последовала за ней в магазин «Элизабет Арден» и начала расспрашивать про Лиану прямо в магазине, на глазах у всех присутствующих: «Как вы себя чувствовали, когда ваша мать…» Кассия не понимала, в чем дело. Но журналистка отлично понимала. Лицо Эдварда помрачнело от воспоминания. Сучка. Как она могла поступить так с ребенком? На следующий день ее уволили. Эдвард был разочарован. Он надеялся, что ее выгонят с работы тем же вечером. А для Кассии все это было вновь. Известность. Власть. Состояние. Имя. Родители, имевшие дурную славу. И бабушки, и дедушки, тоже со своей историей, властью и деньгами. Девять поколений с материнской стороны. А со стороны отца только трое заслужили упоминания. История. Власть. Деньги. То, чего нельзя получить как по волшебству, или о чем можно солгать, или что можно украсть. Надо, чтобы они были в твоей крови с самого рождения. Все три. И в придачу красота и стиль. И когда к ним прибавляется еще одно магическое качество, сверкающее как вспышки молнии, тогда и только тогда появляется Кассия Сент-Мартин. Единственная, ни на кого не похожая.

Эдвард размешал кофе в белой с золотом лиможской чашке и поудобнее устроился в кресле. Из окна открывался вид на Ист-Ривер, забитую маленькими лодками и баржами, и панораму северной части города. Он умиротворенно смотрел на загроможденный центр Манхэттена, где между небоскребами виднелись расположенные на Парк-авеню и Пятой улице солидные жилые здания, напоминающие крепости. Они вплотную прижимались друг к другу рядом с деревьями Центрального парка. А вдалеке, на значительном расстоянии, виднелись расплывшиеся очертания Гарлема. Впрочем, вид из окна не слишком интересовал его.

Эдвард сделал маленький глоток кофе и сосредоточил внимание на колонке «Мартин Холламс», чтобы узнать, кто из его знакомых предположительно влюбился в кого, кто и где устраивает обед, кто будет туда приглашен и кто, вероятнее всего, не появится на этом обеде вследствие недавнего скандала. Он отлично знал, что в колонке будет одно или два упоминания о Марбельи. Он достаточно хорошо знаком со стилем Кассии, чтобы сомневаться, что она упомянет и себя. И он оказался прав.

«Среди прибывших знаменитостей, проведших лето за границей, можно встретить Скутера Холлингсворта, Биби Адамс-Джонс, Мелиссу Сентри, Жан-Клода Реймса, Кассию Сент-Мартин и Джулиана Бодли. Привет-привет, все ребята здесь! Все возвращаются домой!»

На дворе стоял сентябрь, и он все еще помнил голос Кассии в эту же пору семь лет назад.

– …Ну, хорошо, Эдвард, я это сделала. Я окончила Вассар и Сорбонну, и я только что провела еще одно лето у тети Хил. Мне двадцать один год, и теперь для разнообразия я хочу сделать то, что интересно мне. Я покончила с чувством вины, которое заставляло меня делать все, чего хотел бы мой отец, или предпочла бы моя мать, и что ты счел бы благоразумным. Я сделала все для них и для тебя. А теперь я собираюсь сделать кое-что для себя.

Она ходила взад и вперед по его офису с выражением лица, предвещавшим бурю. А он в это время с тревогой пытался понять, что же это она хочет сделать для себя.

– И что именно ты собираешься делать?

Ему показалось, что внутри у него все похолодело. Она была еще очень молода и невероятно красива.

– Я точно не знаю. У меня есть кое-какие идеи.

– Так поделись ими со мной.

– Я как раз хотела это сделать. Только не будь таким хмурым, Эдвард.

Она повернулась к нему, и в ее ярко-синих глазах вспыхнули аметистовые огоньки. Она была очень эффектной девушкой, особенно когда сердилась. Тогда ее глаза становились почти фиолетовыми, а на нежной коже лица проступал легкий румянец, который создавал контраст с темными волосами, блестевшими, как оникс. Это почти заставляло забыть о том, насколько она миниатюрна. Чуть выше пяти футов, но прекрасно сложена, с лицом, которое, когда она сердилась, притягивало к себе как магнит. Она словно приковывала глаза своей жертвы к своим. И все это сокровище лежало грузом ответственности на плечах Эдварда с того момента, как умерли ее родители. С самого начала бремя этих яростных синих глаз он делил с ее гувернанткой, миссис Таунсенд, и ее тетушкой Хилари, графиней ди Сан-Рикамини.

Хилари, разумеется, не желала, чтобы ее беспокоили. Она была вполне довольна, более того, в последнее время просто откровенно радовалась, когда девушка проводила с ней Рождество в Лондоне или приезжала на лето в Марбелью. Но не хотела, чтобы ее тревожили по «мелочам», как она это называла. Увлечение Кассии Корпусом мира было «мелочью» так же, как и получивший широкую огласку ее роман с сыном аргентинского посла тремя годами ранее. Ее депрессия, когда юноша женился на своей кузине, тоже была «мелочью», как и другие мимолетные увлечения людьми, местностями и идеями. Возможно, Хилари была права; в любом случае эти увлечения не длились долго. Но пока они длились, это неизбежно становилось проблемой для Эдварда. Когда Кассии исполнился двадцать один год, она уже двенадцать лет как была бременем на его шее. Хотя, надо признаться, этим бременем он очень дорожил.

– Послушай, Кассия, ты уже протоптала тропинку на моем ковре, но все еще не сказала, что за таинственные планы ты лелеешь. А как насчет курса журналистики в Колумбийском университете? Ты уже потеряла к этому интерес?

– Собственно говоря, потеряла. Эдвард, я хочу пойти работать.

– Да? – Он почти содрогнулся. Господи, сделай так, чтобы это была какая-нибудь благотворительная организация. Пожалуйста. – И где?

– Я хочу работать в газете, а по вечерам изучать журналистику.

На ее лице появилось выражение яростного неповиновения. Она знала, что он скажет. И почему.

– Я думаю, что ты поступишь гораздо умнее, если окончишь курсы в Колумбии, получишь диплом и уже тогда станешь подумывать о работе. Веди себя благоразумнее.

– А когда я получу диплом, какого рода газету ты мне посоветуешь, Эдвард? Ежедневный журнал о женской одежде?

Ему показалось, что он видит слезы досады и разочарования в ее глазах. Господи, она опять собирается создавать трудности. Она становится все упрямее с годами. Такая же, как ее отец.

– А какую газету выбрала ты, Кассия? «Голос Гринвич-Виллидж» или «Беркли Барб»?

– Нет. «Нью-Йорк таймс».

По крайней мере, у нее есть стиль. Этого у нее не отнимешь.

– Я полностью согласен с тобой. И считаю эту идею великолепной. Но если ты подумываешь об этом, мне кажется, что будет гораздо благоразумнее поступить в Колумбийский университет, получить диплом и…

Она резко оборвала его, поднявшись с подлокотника кресла, на котором сидела, и гневно уставившись на него через разделявший их стол.

– И выйти замуж за очень славного парня из бизнес-школы, верно?

– Нет, если только ты сама не захочешь этого.

Безрассудная, упорная, неподатливая. И еще опасная в придачу. Совсем как ее мать.

– Ну уж нет, это совсем не то, чего я хочу.

Она сердито вышла из его офиса, а чуть позже он узнал, что она работает в «Нью-Йорк таймс». Она продержалась там ровно три с половиной недели.

Все произошло в точности так, как он опасался. Как одна из пятидесяти самых богатых женщин в мире, она снова оказалась под прицелом папарацци. Каждый день в какой-нибудь газете было или упоминание о ней, или фотография, или реклама на обложке, или цитата, или шутка. Другие газеты посылали своих обозревателей светской хроники, чтобы хотя бы мельком увидеть ее. Журнал о женской одежде устроил на нее настоящую охоту. Вечеринка по поводу ее четырнадцатилетия была испорчена появлением фотографов. Вечер, который они провели с Эдвардом в опере, когда ей было всего пятнадцать лет, папарацци превратили в кошмар. За этим последовали непристойные предположения об их с Эдвардом отношениях. После этого он много лет не появлялся с ней на публике. И все эти годы печатались ее фотографии, которые хранились в запасниках наряду с более свежими. Она боялась ходить на свидания, а когда ходила, очень сожалела об этом. В семнадцать лет она больше всего боялась своей известности. В восемнадцать она возненавидела ее. Она ненавидела свое вынужденное затворничество, осторожность, с которой ей приходилось мириться, постоянную скрытность и осмотрительность. Такая жизнь была абсурдной и нездоровой для девушки ее возраста, но Эдвард ничего не мог поделать, чтобы облегчить ее существование. Ей приходилось жить в соответствии с традициями, и притом очень тяжелыми. Дочь леди Лианы Холмс-Обри Сент-Мартин и Кинана Сент-Мартина было невозможно игнорировать. Кассия «стоила кругленькую сумму», грубо выражаясь, и была красива. Читатели хотели знать о ее жизни все. И не было никакой возможности избежать этого, как бы сильно ни пыталась Кассия притвориться, что может все изменить. Она не могла этого сделать. И никогда не сможет. По крайней мере, Эдвард так думал. Но он был удивлен ее умением избегать фотографов, когда ей этого хотелось (теперь он стал снова водить ее в оперу), и поразительной способностью осаждать репортеров ослепительной улыбкой и парой слов, которые заставляли их задумываться, смеется ли она над ними или с ними, или планирует вызвать полицию. В ее характере была эта черта. Что-то угрожающее; опасное свойство власти. Но при этом она могла быть и покладистой. Это больше всего сбивало окружающих с толку. В ней необычно сочетались черты характеров ее родителей.

Кассия обладала утонченной изысканностью матери и железной силой воли отца. Они были очень необычной парой. Поразительной парой. И Кассия была похожа на них, особенно на отца. Эдвард постоянно замечал это. Но что больше всего пугало его – это сходство с матерью. Сотни лет британских традиций, прадед по материнской линии – герцог, хотя ее дед по отцовской линии был только графом. Лиана обладала такими манерами, таким чувством стиля, таким благородством души. И такой стройной фигурой. Эдвард с первого взгляда безумно влюбился в нее. Но, конечно же, скрывал свои чувства. Эдвард знал, что не имеет права даже думать о ней. Но она поступила гораздо хуже.

Сумасшествие, шантаж, страшный сон. По крайней мере, им удалось предотвратить публичный скандал. Никто ни о чем не узнал. Кроме ее мужа и Эдварда. Эдвард так никогда этого и не понял. Что она нашла в этом парне? Как мужчина он не годился в подметки Кинану. И он был такой вульгарный. Почти что грубый. Она сделала плохой выбор. Очень плохой. Лиана взяла в любовники преподавателя французского языка своей дочери. В конце концов это стоило Лиане жизни. А Кинану пришлось заплатить тысячи, чтобы замять эту историю.

Кинан выгнал этого парня из дома и депортировал его во Францию. После этого Лиане потребовалось меньше года, чтобы утопить свое горе в коньяке, шампанском и втайне от всех в таблетках. Она заплатила высокую цену за свою измену. Кинан погиб в автокатастрофе спустя десять месяцев. В том, что это был несчастный случай, сомнений не было. Чудовищная утрата. Кинана ничего не интересовало после смерти Лианы. И Эдвард всегда подозревал, что он просто позволил этому случиться, позволил «Мерседесу» скользнуть вдоль барьера и выехать на встречную полосу. Вероятно, он был пьян или просто очень устал. Не совсем самоубийство, просто конец.

Кинан ни к чему не проявлял интереса в эти последние месяцы, даже к своей дочери. Он так и сказал Эдварду, но только Эдварду. Эдвард был всеобщий наперсник. Лиана даже рассказала ему однажды за чаем о своих отвратительных похождениях, и он глубокомысленно кивал, думая лишь о том, как бы его не стошнило в ее гостиной. Она смотрела на него с такой скорбью, что ему хотелось плакать.

Эдвард очень любил Лиану, которая была чересчур совершенна, чтобы до нее можно было дотронуться (по крайней мере, он так думал), и очень любил ее дочь. Он так и не смог понять, что привлекло Лиану к этому человеку. Может быть, ее возбуждало то, что он был так далек от людей ее класса, или просто потому, что он был молод, а может быть, потому, что он был французом.

Эдвард решил, что должен защитить Кассию от подобного сумасшествия. Он поклялся себе, что в жизни Кассии не будет ни катастроф, ни шантажистов в лице смазливых преподавателей французского языка. У Кассии все будет по-другому. Она будет достойна аристократического происхождения своей матери и влиятельной родни отца. Эдвард считал, что это его долг по отношению к Кинану и Лиане. А также по отношению к Кассии. Он знал, ему будет нелегко. Придется прививать ей чувство долга, чувство следования традициям, которые она унаследовала. Иногда Кассия шутила, что он надел на нее власяницу, но она все понимала. Эдвард всегда следил за этим. Это было единственным, по его мнению, что он мог объективно внушить ей: понимание того, кем она является. Она была Кассией Сент-Мартин. Высокородной Кассией Холмс-Обри Сент-Мартин, отпрыском британского дворянства и американской аристократии. Дочерью человека, который тратил миллионы, чтобы заработать еще больше миллионов, занимаясь сталью, медью, резиной, бензином и нефтью. Когда появлялась сопряженная с риском возможность заработать большие деньги, Кинан Сент-Мартин уже был там. Это сделало его всемирной легендой, кем-то вроде американского принца. И он был легендой, которую Кассия унаследовала вместе с состоянием. Конечно, если судить по самым строгим стандартам, Кинану приходилось иногда слегка запачкать руки, но не сильно. Он всегда был таким импозантным, настоящим джентльменом, человеком, которому люди все прощают, даже то, каким образом он сколотил бо́льшую часть своего состояния.

Лиана же была угрозой для Кассии, ее кошмарным сном, напоминанием, что, если она пересечет невидимую границу в запретную страну, она умрет, как и мать. Эдвард хотел, чтобы она больше походила на своего отца. Для него это было бы гораздо менее мучительно. Но так часто, слишком часто, она была копией Лианы, только сильнее, лучше, умнее и даже намного красивее.

Кассия родилась у незаурядных людей. Она стала последним звеном в длинной цепи почти мифической красоты и изящества. И теперь главной задачей Эдварда было проследить за тем, чтобы цепь не оборвалась. Лиана грозила оборвать ее. Но цепь все еще была в безопасности, и Эдвард, как и все одинокие люди, которые никогда ни на что не отваживались, были не слишком красивыми и не слишком сильными, с полной самоотдачей стоял на страже этой цепи. Его собственная скромная добропорядочная семья, живущая в Филадельфии, была наименее импозантной, чем эти феерические люди, к которым он привязался всей душой. Теперь он чувствовал себя их хранителем. Блюстителем Святого Грааля – Кассии. Сокровища. Его сокровища. Именно поэтому он был так рад, что ее план работать в «Таймс» безоговорочно провалился. Все теперь будет по-прежнему мирно. На какое-то время. Она принадлежала ему, чтобы ее защищать, а он принадлежал ей, чтобы командовать им. Пока еще она им не командовала, но он боялся, что в один прекрасный день это произойдет. Все будет так же, как с ее родителями. Они доверяли ему, командовали им, но никогда не любили.

В историю с «Таймс» ему не пришлось вмешиваться. Кассия уволилась. Она вернулась в университет, на лето улетела в Европу, но осенью все опять изменилось.

Кассия вернулась в Нью-Йорк более решительной и более женственной. В двадцать два года она продала кооперативную квартиру на Парк-авеню, где тринадцать мирных лет прожила с миссис Таунсенд – Тоти, – и арендовала две квартиры поменьше, одну для себя, другую – для Тоти, которая была мягко, но решительно отправлена на покой, несмотря на протесты Эдварда и слезы самой Тоти. Затем Кассия отправилась решать проблему с работой с такой же категоричностью, какую проявила в квартирном вопросе. И в этом она обнаружила поразительную изобретательность.

Она объявила новость Эдварду за ужином в ее новой квартире, при этом, чтобы смягчить удар, предложила ему очень приятное белое вино «Пуйи Фюме’54».

Кассия завела себе литературного агента и потрясла Эдварда тем, что прошедшим летом уже опубликовала три статьи, которые прислала из Европы. И самым поразительным в этом было то, что он прочитал все три и они ему понравились. Он помнил их – статью о политике, которую она написала в Италии, трогательную статью о кочевниках, с которыми она повстречалась на Среднем Востоке, и очень смешную пародию на Клуб Поло в Париже. Все три статьи появились в публикациях под именем К. С. Миллер. И именно последняя статья спровоцировала последующую цепь событий.

Они открыли еще одну бутылку вина, и Кассия внезапно стала выглядеть шаловливой, какой становилась всегда, когда хотела выжать из него обещание. Он вдруг почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Он понял, что это еще не все. Он испытывал это чувство всякий раз, когда у нее был такой взгляд. Взгляд, который так остро напоминал ему ее отца. Взгляд, который говорил, что план уже продуман, решение принято и ничего нельзя сделать, чтобы изменить это. И что теперь?

Она взяла утреннюю газету и открыла ее на второй странице. Эдвард представления не имел, что он пропустил. Он внимательно прочитывал эту газету каждое утро. Но она указала на колонку светской хроники, подписанную Мартином Холламом, а ее-то он этим утром не потрудился прочитать.

На самом деле это была очень странная колонка, и появилась она около месяца назад. Это был немного циничный и исключительно проницательный обзор, посвященный тому, чем занимается светская публика на своих закрытых приемах. Автор проявил очень хорошую осведомленность в этом вопросе. Никто не имел ни малейшего представления, кто такой Мартин Холлам, и все старались выяснить, кто мог бы стать предателем. Кем бы он ни был, он писал довольно беззлобно – но, безусловно, с хорошим знанием внутренней информации. Кассия указала на верхнюю часть колонки.

Он внимательно прочитал ее всю, но не нашел упоминания о Кассии.

– Ну и что?

– А то, что я хочу познакомить тебя с моим другом. Мартином Холламом.

Она открыто рассмеялась, и Эдвард почувствовал себя немного не в своей тарелке. А потом она со смехом и таким знакомым аметистовым блеском глаз протянула ему руку для рукопожатия.

– Здравствуйте, Эдвард. Меня зовут Мартин. Как поживаете?

– Что? Кассия, ты шутишь!

– Я не шучу. И никто никогда об этом не узнает. Даже редактор не знает, кто это пишет. Все идет через моего литературного агента, а он исключительно сдержанный человек. Мне пришлось согласиться на пробный месяц, чтобы показать им, что я знаю, о чем пишу, но сегодня нам дали ответ. Колонка теперь будет печататься на регулярной основе три раза в неделю. Ну, разве это не восхитительно?

– Восхитительно? Это возмутительно! Кассия, как ты могла?

– Почему бы и нет? Я не пишу ничего такого, за что мне можно было бы предъявить иск, и я не раскрываю ничьих секретов, которые могли бы разрушить человеку жизнь. Я просто информирую и развлекаю публику.

И в этом была вся Кассия. Высокородная Кассия Сент-Мартин, К. С. Миллер и Мартин Холлам. С момента, когда началась ее писательская карьера, прошло семь лет. Теперь она добилась успеха, и это только добавило ей очарования. В глазах Эдварда это придавало ей таинственность и почти невыносимый соблазн. Кто, кроме Кассии, смог бы провернуть такое дело? И удержаться в течение столь долгого времени. Эдвард и ее агент были единственными, кто знал, что высокородная Кассия СентМартин имеет и другую жизнь, в отличие от той, которую так экстравагантно описывают в газетах и время от времени в журнале «Тайм» в колонке «Персоналии».

Эдвард снова посмотрел на часы. Сейчас, после десяти утра, можно ей позвонить. Он протянул руку к телефону. Это был единственный номер, который он набирал сам. После двух звонков она ответила немного хрипловатым, как всегда по утрам, голосом. И этот голос он любил больше всего. В нем было что-то интимное. Ему всегда было интересно, в чем она спала, но он тут же осуждал себя за такие мысли.

– Добро пожаловать домой, Кассия.

Он улыбнулся, глядя на фотографию в газете, все еще лежавшую на столе.

– Эдвард! – Он почувствовал теплоту и радость в ее голосе. – Как я по тебе скучала!

– Но не настолько, чтобы прислать мне хотя бы открытку, маленькая кокетка. Я обедал в прошлую субботу с Тоти, а она хоть изредка получала от тебя письма.

– Это совсем другое. Она погрузится в депрессию, если я не буду сообщать ей, что жива.

Она рассмеялась, и он услышал, как звякнула чашка, ударившись о телефон. Чай. Без сахара. Немного сливок.

– А ты не думаешь, что я тоже могу впасть в депрессию?

– Конечно, нет. Ты настоящий стоик. Это было бы дурным тоном. Noblesse oblige[1], и так далее, и так далее.

– Ну, хорошо-хорошо.

Ее прямолинейность часто смущала его. Но она была права. В нем было очень развито понимание того, что является плохим и хорошим тоном. Именно поэтому он никогда не говорил, что любит ее. И не говорил ее матери, что любил ее.

– И как там было в Марбелье?

– Ужасно. Наверное, я старею. Дом тети Хил буквально кишел восемнадцатилетними подростками. Бог мой, Эдвард, они родились на одиннадцать лет позже, чем я. Почему они не остались дома со своими нянями?

Он рассмеялся, услышав возмущение в ее голосе. Она все еще выглядела двадцатилетней. Но, правда, очень искушенной двадцатилетней.

– Слава богу, я провела там только уик-энд.

– А перед этим?

– Ты разве не читал мою колонку сегодня утром? Там говорится, что я провела большую часть лета в уединении на юге Франции.

Она опять рассмеялась, и он улыбнулся. Так приятно снова услышать ее голос.

– На самом деле я провела там часть времени. На яхте, которую арендовала, и там было очень мило. И спокойно. Я очень многое успела написать.

– Я читал твою статью о трех американцах, сидящих в тюрьме в Турции. Очень гнетущая статья, но написана великолепно. Ты там была?

– Конечно, была. И вправду там было мрачно, как в аду.

– А где еще ты побывала?

Он хотел сменить тему.

– О, я побывала на приеме в Риме, на демонстрации коллекции мод в Париже, в Лондоне, чтобы увидеть королеву. «Где ты была сегодня, киска? Я была в Лондоне, чтобы увидеть…»

– Кассия, ты просто невозможна.

Но так очаровательна.

– Увы. – Она сделала большой глоток чая и закашлялась. – Но я скучала по тебе. Досадно, когда некому рассказать, что я делаю на самом деле.

– Очень хорошо, давай встретимся, и ты расскажешь мне все, чем ты на самом деле занималась. Как насчет обеда сегодня в «Ла Гренуй»?

– Замечательно. Мне нужно повидаться с Симпсоном, но я могу встретиться с тобой после этого. Час дня подойдет тебе?

– Вполне. И Кассия…

– Да?

Ее голос стал низким и нежным, неожиданно не таким оживленным. По-своему она тоже любила его. Почти двадцать лет он смягчал удар, полученный ею после гибели отца.

– Мне действительно очень приятно, что ты вернулась.

– И мне очень приятно знать, что кого-то это интересует.

– Глупышка, ты говоришь так, будто никто больше не любит тебя.

– Это называется «синдром бедной маленькой богатой девочки», Эдвард. Это можно назвать профессиональным риском для богатой наследницы. – Она рассмеялась, но что-то в ее смехе обеспокоило его. – Увидимся в час.

Она положила трубку, а Эдвард еще долго смотрел в окно.

В двадцати двух кварталах от того места, где сидел Эдвард, Кассия нежилась в постели, допивая свой чай. На ее кровати лежали газеты, а на стоявшем рядом столике – стопка писем. Сквозь не задернутые шторы она могла видеть мирную картину сада на заднем дворе соседского дома. На кондиционере, воркуя, сидела птичка. И в этот момент раздался звонок в дверь.

– Проклятье!

Она схватила белый атласный халат, лежавший в ногах кровати, размышляя, кто бы это мог быть, затем быстро догадалась. И оказалась права. Когда она открыла дверь, худенький и явно нервничающий пуэрто-риканский подросток протянул ей длинную белую коробку. Она знала, что лежит в этой коробке, даже прежде, чем дала парнишке доллар за его услугу. И знала, от кого эта коробка. Она даже знала флористов, у которых куплены эти цветы. И почерк его секретарши на карточке. После четырех лет уже можно перепоручить секретарше подписывать карточки.

– Ну, ты знаешь, Эффи, что-нибудь вроде «Ты не можешь себе представить, как я скучал по тебе» и так далее.

Эффи прекрасно справлялась с заданиями. Она писала именно то, что романтически настроенная пятидесятичетырехлетняя старая дева должна написать на карточке, сопровождающей дюжину красных роз. А Кассии на самом деле было все равно, от кого эта карточка – от Эффи или от Уита. Это уже не имело большого значения. Точнее сказать, вообще никакого.

На этот раз к обычным фразам Эффи добавила «Поужинаем сегодня?», и Кассия задумалась, держа в руках карточку. Она опустилась в голубое бархатное кресло, принадлежавшее ее матери, и принялась рассеянно крутить в руках карточку. Она не виделась с Уитом месяц. С того момента, когда он прилетел в Лондон по делу и они ходили поужинать в «Аннабель», после чего он улетел на следующий день. Конечно, он встретил ее в аэропорту накануне вечером, но они не смогли поговорить. На самом деле они никогда серьезно не разговаривали.

Кассия задумчиво наклонилась к телефону, стоявшему на маленьком столике, все еще держа в руках карточку. Она взглянула на аккуратно сложенные стопки приглашений, которые ее секретарша, приходившая два раза в неделю, рассортировала для нее, – мероприятия, которые она пропустила, и те, которые должны состояться в ближайшем и не слишком ближайшем будущем. Ужины, коктейли, открытия галерей, показы мод, бенефисы. Два объявления о свадьбе и одно – о рождении.

Она позвонила в офис Уиту.

– Кассия, дорогая, ты уже не спишь? Ты, должно быть, смертельно устала.

– Есть немного, но я выживу. Твои розы восхитительны.

Она позволила себе маленькую циничную улыбку, надеясь, что это не отразится в ее голосе.

– Они тебе понравились? Я очень рад. Кассия, прошлым вечером ты выглядела великолепно.

Она рассмеялась и посмотрела на дерево, растущее в соседском саду. За четыре года дерево изменилось больше, чем Уит.

– С твоей стороны было мило встретить меня в аэропорту. А розы очень скрасили мое утро. Я-то уже начала впадать в уныние по поводу распаковки чемоданов.

Она промахнулась, вернувшись домой, когда у ее уборщицы был выходной день.

– Что по поводу моего приглашения? Орниеры устраивают ужин, и если ты не слишком устала, Ксавье предлагает после ужина отправиться в «Раффлз».

Орниеры на весь год снимали огромные апартаменты в башне отеля «Пьер» для своих ежегодных визитов в Нью-Йорк. Даже несмотря на то что они проводили в Нью-Йорке всего несколько недель, это «стоило того»: «Вы знаете, это так ужасно – каждый раз оказываться в незнакомом месте в непривычных апартаментах». Они платили огромные деньги за «привычное» место, но для Кассии в этом не было ничего нового. И ужин, который они устраивали, был как раз тем событием, которое она должна была осветить в своей колонке. Ей пора возвращаться в привычный график, и обед с Эдвардом в «Ла Гренуй» – отличное начало сезона, но проклятье: вместо этого она хотела отправиться в центр города. Там находились такие местечки, о которых Уит даже не подозревал. Она улыбнулась и внезапно спохватилась, что Уит молча ждет ее ответа.

– Прости, дорогой, я с удовольствием пошла бы с тобой, но я ужасно устала. После смены часовых поясов и этой дикой обстановки у Хилари во время уик-энда. Ты не мог бы сказать Орниерам, что я умерла? Я постараюсь увидеться с ними до их отъезда. А для тебя я оживу уже завтра. Но сегодня я просто развалина. – Она слегка зевнула, а потом хихикнула. – Боже мой, я не хотела зевать тебе в ухо. Извини.

– Все в порядке. И я думаю, что ты права насчет сегодняшнего вечера. Они, вероятно, не начнут ужин раньше девяти. Ты же их знаешь. И будет уже часа два ночи, когда мы доберемся домой после «Раффлза».

Танцы в этом чересчур вычурном подземном дансинге, подумала Кассия, – это как раз то, что ей меньше всего нужно.

– Я рада, что ты меня понимаешь, дорогой. Честно говоря, я подумываю над тем, чтобы включить автоответчик и отправиться спать в семь или в восемь. А завтра я буду блистать с полной силой.

– Отлично. Тогда поужинаем завтра?

Разумеется, дорогой. Разумеется.

– Да. У меня на столе лежит приглашение на какое-то торжество в «Сент-Реджис». Хочешь, пойдем туда? Мне кажется, Марши снимают всю гостиницу, чтобы отпраздновать девяносто восьмую годовщину их свадьбы или что-то вроде этого.

– Злая, саркастичная девчонка. Это их только двадцать пятая годовщина. Я закажу столик в «Ла Кот Баск», по соседству с ними, и мы присоединимся к ним позже.

– Чудесно, дорогой. Тогда до завтра.

– Я заеду за тобой в семь?

– Лучше в восемь.

А лучше никогда.

– Хорошо, дорогая. До встречи.

Повесив трубку, она положила ногу на ногу и принялась раскачивать ею. Все же надо вести себя с Уитом полюбезнее. Какой смысл быть с ним не слишком приветливой? Все считают их парой, и он очень мил с ней и в некотором смысле полезен. Ее постоянный спутник. Дорогой Уитни, бедный Уит. Такой предсказуемый и безупречный, такой красивый и безукоризненно одетый. Рост в точности шесть футов и один дюйм, светло-голубые глаза, короткие густые светлые волосы, возраст – тридцать пять лет, обувь от Гуччи, галстуки от Диора, одеколон от Живанши, часы Пиаже, апартаменты на углу Парк-авеню и Шестьдесят третьей улицы, отличная репутация адвоката, любимец всех своих друзей. Лучшая партия для Кассии, что само по себе достаточно, чтобы заставить ее возненавидеть его. Но она не питала к нему ненависти, просто ее раздражали и он, и ее потребность в нем. Несмотря на любовника, жившего в Саттон-Плейс. Он не знал, что ей это известно.

Содружество Уита и Кассии было фарсом, но очень сдержанным. И полезным. Он был идеальным вечным эскортом и абсолютно надежным. Смешно, но год или два назад она даже рассматривала возможность выйти за него замуж. Казалось, не было причин, препятствующих этому. Они будут продолжать делать то же самое, что и сейчас, и Кассия расскажет ему о колонке. Они будут ходить на те же приемы, встречаться с теми же людьми и вести раздельную жизнь. Он будет приносить ей розы, вместо того чтобы посылать их. У них будут раздельные спальни, а когда Кассия будет показывать кому-нибудь их дом, спальня Уита будет называться комнатой для гостей. И она будет ездить на юг Манхэттена, а он в Саттон-Плейс, и об этом никто не будет знать. Разумеется, они ни словом не обмолвятся об этом между собой. Она будет говорить, что «играла в бридж», а он «встречался с клиентом», и они увидятся наутро за завтраком, умиротворенные, спокойные, удовлетворенные и любимые – каждый своим партнером. Какая ужасная перспектива. Она рассмеялась, вспоминая о своих планах. Она все еще надеялась на большее. Теперь она относилась к Уиту как к старому другу. Она по-своему была привязана к нему.

Кассия не спеша вернулась в свою спальню и улыбнулась. Как приятно снова оказаться дома. Так славно вернуться в свою уютную квартиру. Особое удовольствие – лежащее на кровати покрывало из чернобурой лисы, которое, конечно, чудовищная экстравагантность, но ничего лучше его Кассия не находила. Изящная элегантная мебель принадлежала ее матери. Картина, которую она купила в Лиссабоне, висела над кроватью – похожее на арбуз солнце освещало очаровательный пейзаж и работавшего в поле мужчину. В ее спальне было что-то теплое и радушное, чего она больше нигде не встречала. Ни в палаццо Хилари в Марбелье, ни в ее чудесном доме в Кенсингтоне, где у Кассии была собственная комната. У Хилари столько комнат в ее лондонском доме, что она могла позволить себе раздавать их друзьям и членам семьи, словно кружевные носовые платочки. Но Кассия нигде не чувствовала себя так, как дома. В ее спальне был еще и камин, а медную кровать она нашла в Лондоне много лет назад; рядом с камином стояло мягкое коричневое бархатное кресло, а на полу лежал белый меховой ковер, глядя на который возникало желание пройтись по нему босиком. Растения стояли в углах и висели возле окон, а свечи на каминной полке по ночам освещали комнату мягким светом.

Кассия тихонько рассмеялась. Она вставила пластинку Малера в стереосистему и принялась наполнять ванну. Сегодня вечером она поедет в Сохо. К Марку. Сначала встреча с агентом, потом обед с Эдвардом. И наконец, Марк. Лучшее напоследок. Если, конечно, ничего не изменилось.

– Кассия, – сказала она вслух, стоя обнаженной напротив зеркала в ванной, глядя на себя и подпевая разносившейся по дому мелодии. – Ты очень испорченная девчонка! – Она погрозила пальцем своему отражению, откинула назад голову и рассмеялась; ее длинные черные волосы разметались по спине, спускаясь до талии. Она замерла на мгновение, внимательно вглядываясь в собственные глаза. – Да, я знаю. Я предательница. Но что еще я могу сделать? Девушка должна как-то устраивать свою жизнь, и для этого есть немало способов.

Она опустилась в ванну, размышляя над этим. Двойная жизнь, контрасты, секреты, но, по крайней мере, никакой лжи. Она никому об этом не рассказывала. Но и не лгала. Во всяком случае, почти никогда. Ложь очень усложняет жизнь. Секреты в этом смысле намного предпочтительнее.

Погрузившись в теплую воду, она подумала о Марке. Восхитительный Маркус. Непокорные волосы, невероятная улыбка, запах в его мансарде, игры в шахматы, смех, музыка, его тело, его страсть. Марк Вули. Что-то екнуло у нее внутри, и она медленно перевернулась в воде.

Спустя двадцать минут она вышла из ванны, зачесала волосы в гладкий пучок и надела простое белое шерстяное платье от Диора поверх нового кружевного белья цвета шампанского, которое купила во Флоренции.

– Как ты считаешь, я шизофреничка? – спросила она свое отражение в зеркале, аккуратно надевая шляпку и сдвигая ее слегка на один бок.

Но она не выглядела шизофреничкой. Она выглядела той самой Кассией Сент-Мартин, собирающейся отправиться на обед в «Ла Гренуй» в Нью-Йорке или «Фуке» в Париже.

– Такси! – Кассия подняла руку и быстро промчалась мимо швейцара к машине, остановившейся в нескольких метрах на углу. Она улыбнулась швейцару и села в машину. Ее нью-йоркский сезон только что начался. И что он на этот раз сулит? Книгу? Мужчину? Марка Вули? Дюжину пикантных статей в журналах? Множество коротких сокровенных мгновений? Одиночество, секреты и роскошь. У нее было все это. И очередной сезон впереди.

В своем офисе Эдвард сосредоточенно смотрел в окно. В одиннадцатый раз за последний час он посмотрел на часы. Он предвкушал встречу и то, как она войдет в ресторан, взглянет на него и рассмеется, а потом поднимет руку и дотронется до его лица…

– О, Эдвард, как я рада тебя видеть!

Она обнимет его и хихикнет, устраиваясь рядом с ним – в то время, как «Мартин Холлам» будет делать мысленные заметки о том, кто и с кем сидел за каким столиком, а К. С. Миллер будет размышлять о возможности найти тему для будущей книги.

Глава 2

В «Ла Гренуй» Кассия с трудом пробралась сквозь толпу мужчин, собравшихся между гардеробом и баром. В обеденное время сюда стекалось множество народу, к бару было невозможно пробраться, все столики заняты, официанты сновали туда и сюда, но интерьер оставался неизменным. Кресла из красной кожи, розовые скатерти, висевшие на стенах яркие картины, написанные маслом, и цветы на столиках. Повсюду анемоны и улыбающиеся лица, почти на каждом столе стояли серебряные ведерки со льдом для охлаждения белого вина, там и сям с негромкими хлопками открывались бутылки с шампанским.

Женщины были красивы или хорошо поработали над тем, чтобы казаться красивыми. Творения Картье здесь представлялись в полном блеске. А в приглушенном шуме разговоров явственно преобладал французский язык. Мужчины с висками, тронутыми сединой, как на подбор одеты в темные костюмы и белые рубашки. «Ла Гренуй» – место встречи самых богатых и самых шикарных представителей высшего света. Чтобы попасть сюда, недостаточно иметь большой счет в банке, позволяющий расплатиться за столик. Вы должны быть «своим». Нужно быть частью здешней атмосферы, иконами стиля, представленного роскошными моделями Пуччи.

– Кассия?

Кто-то дотронулся до ее локтя, она обернулась и посмотрела в загорелое лицо Эймори Стронгвелла.

– Нет, дорогой, это мой призрак.

Она одарила его дразнящей улыбкой.

– Ты выглядишь сногсшибательно.

– А ты так бледен. Бедный Эймори.

Она с насмешливым сочувствием посмотрела на его бронзовый загар, приобретенный в Греции. Он нежно сжал ее плечо и поцеловал в щеку.

– А где Уит?

Вероятно, в Саттон-Плейс, дорогой.

– Надо полагать, весь в работе. Ты пойдешь завтра вечером на прием, который устраивают Марши?

Вопрос чисто риторический, и он лишь рассеянно кивнул в ответ.

– Я сейчас встречаюсь с Эдвардом.

– Счастливчик.

Она улыбнулась ему на прощание и стала пробираться сквозь толпу к входу, где ее ждал метрдотель, чтобы проводить к Эдварду. На самом деле она бы нашла Эдварда без его помощи. Он сидел за своим любимым столиком, на котором охлаждалась бутылка шампанского. «Луи Родерер 1959», как обычно.

Он тоже увидел ее и поднялся ей навстречу, в то время как она шла через зал, легко скользя между столиками. Она чувствовала обращенные на нее взгляды, отвечала на приветствия; официанты улыбались ей. Все ее узнавали. В шестнадцать лет это доставляло мучения, в восемнадцать это вошло в привычку, в двадцать два она пыталась бороться с этим, а сейчас, в двадцать девять, это доставляло ей удовольствие и забавляло. Это стало ее тайным развлечением. Женщины обсуждали ее изящное платье и приходили к выводу, что с подобным капиталом им тоже сошла бы с рук такая экстравагантная шляпка, мужчины размышляли о том, куда подевался Уит, а официанты толкали друг друга локтями и шептали по-французски: «Сент-Мартин». Когда она соберется уходить, может появиться фотограф из журнала «Женская мода», чтобы в лучших традициях папарацци сделать ее фотографию в тот момент, когда она выходит из двери. Ей это казалось забавным. Она хорошо научилась играть в эту игру.

– Эдвард, ты выглядишь великолепно!

Она бросила на него пытливый взгляд, обняла его, а потом опустилась на сиденье рядом.

– Бог мой, детка, ты прекрасно выглядишь!

Она нежно поцеловала его в щеку, затем с улыбкой заботливо стерла с его лица помаду.

– И ты тоже.

– А как прошло утро с Симпсоном?

– Приятно и плодотворно. Мы обсуждали некоторые идеи для моей книги. Он дал мне хороший совет, но давай не будем здесь.

Они оба понимали, что в таком шуме трудно поддерживать серьезный разговор.

Как любил повторять Эдвард: «Без осторожности нет и доблести».

– Ты права. Шампанского?

– Я когда-нибудь отказывалась?

Он подал знак официанту, и церемония открытия «Луи Родерера» началась.

– Боже, как мне все это нравится.

Она снова улыбнулась ему и стала медленно обводить взглядом зал, что вызвало у него приступ смеха.

– Я знаю, что ты делаешь, Кассия, и ты невыносима.

Она осматривала зал, стараясь найти материал для своей колонки. Он поднял бокал и улыбнулся.

– За вас, мадемуазель, с возвращением.

Они чокнулись и медленно начали смаковать шампанское. В точности такое, как они любят – хороший год и холодное, как лед.

– Кстати, как поживает Уит? Ты ужинаешь с ним сегодня?

– У него все в порядке. Но я с ним не ужинаю – хочу рано лечь спать, чтобы прийти в себя после дороги.

– Кажется, я не слишком в это верю, но раз ты так говоришь, я не стану противоречить.

– Эдвард, какой же ты мудрый человек. Возможно, поэтому я люблю тебя.

Он посмотрел на нее, потом взял за руку.

– Кассия, будь осторожна. Пожалуйста.

Обед прошел приятно, как и всегда. Она поинтересовалась его самыми важными клиентами, вспомнив всех их по имени, и спросила, что он сделал с диваном в его квартире, который так нуждался в смене обивки. Они поздоровались со всеми, с кем были знакомы, и на какое-то время к ним присоединились два его партнера по бизнесу. Она рассказала ему немного о своем путешествии, не переставая при этом следить за тем, кто приходил и уходил и кто с кем встречался.

Они расстались на улице у входа в три часа. «Случайный фотограф» из журнала мод добросовестно сфотографировал их, потом Эдвард посадил ее в такси, а сам направился в свой офис. Он всегда чувствовал себя лучше, когда знал, что она вернулась. Он всегда под рукой, если в нем возникнет нужда, и он чувствовал себя ближе к ней. Он подозревал, что ее жизнь гораздо более насыщенна, чем походы в «Раффлз» и посещение приемов, которые устраивали Марши. И в ее жизни определенно был не только Уит. Но она ничего не говорила Эдварду, а он ни о чем не спрашивал. На самом деле он не хотел ничего знать до тех пор, пока с ней все в порядке. Пока она «осторожна», как он выразился. Она чересчур похожа на отца, чтобы ее мог удовлетворить мужчина типа Уита. Эдвард знал это слишком хорошо. Понадобилось два года, чтобы уладить все дела с его завещанием без огласки и достичь соглашения с двумя женщинами, о которых никто не знал.

Такси подкатило к дому Кассии и, взвизгнув тормозами, остановилось, разбрасывая скопившийся у тротуара мусор. Кассия поднялась наверх и аккуратно повесила платье от Диора в гардероб. Спустя полчаса она была уже в джинсах и с распущенными волосами. Она включила автоответчик, чтобы он принимал все звонки и сообщал, что она спит и не хочет, чтобы ее тревожили раньше полудня. Через несколько мгновений Кассия была уже в дороге. Она отошла от своего дома и незаметно проскользнула на станцию метро, расположенную на углу Семьдесят седьмой улицы и Лексингтон-авеню. Никакой косметики, никакой сумочки, только маленький кошелечек в кармане и загадочный блеск в глазах.

Метро, казалось, олицетворяло все, чем был Нью-Йорк. Каждый звук и запах усиливался, каждый пассажир казался неординарным. Забавные пожилые дамы с таким количеством косметики на лице, что оно становилось похоже на маску. Гомосексуалисты в туго обтягивающих брюках, сквозь которые, казалось, можно разглядеть волосы на их ногах, занятые в модельном бизнесе роскошные девицы, держащие в руках портфолио, мужчины, которые пахли потом и сигарами и от которых хотелось держаться подальше, и время от времени случайный пассажир, ехавший на Уолл-стрит, в костюме в тонкую полоску, с короткими волосами и в очках в роговой оправе. Настоящая симфония зрелищ, запахов и звуков, дирижером в которой выступали мерное раскачивание вагонов, стук колес и визг тормозов. Кассия стояла на платформе затаив дыхание и закрыв глаза, чтобы в них не попал мусор, поднятый в воздух приближающимся поездом. Затем она поспешно вошла в вагон, чтобы ее не прихлопнуло закрывающимися дверьми.

Она нашла свободное место рядом с пожилой женщиной, державшей в руках хозяйственную сумку. На следующей станции рядом с ней с другой стороны села молодая пара. Незаметно для полицейского, который проходил по вагону, они закурили. Кассия улыбнулась, размышляя, не поймает ли сидевшая рядом с ней пожилая женщина кайф от запаха марихуаны. Наконец поезд с визгом тормозов остановился на Канал-стрит, и Кассия вышла из вагона. Она быстро взбежала по ступенькам и осмотрелась по сторонам.

Она снова дома. Правда, это совсем другой дом. Склады и многоквартирные дома, пожарные лестницы и продовольственные магазины, а в нескольких кварталах отсюда – художественные галереи, кофейни и мансарды, где обитали художники и писатели, скульпторы и поэты, бороды и банданы. Место, где Камю и Сартр были все еще почитаемы, а Кунинг и Полок – богами. Она шла быстрым шагом, чувствуя, как замирает сердце. Это не должно так много значить. Не в ее возрасте, не при тех отношениях, которые между ними. Но она ничего не могла с собой поделать и ощущала ужасную радость, оттого что вернулась сюда, и очень хотела, чтобы все оставалось таким же, как прежде.

– Эй, девочка. Где ты была?

Высокий гибкий чернокожий мужчина, одетый в белые джинсы, поприветствовал ее с удивлением и восторгом.

– Джордж!

Он схватил ее в объятия и покружил. Джордж состоял в балетной труппе Метрополитен-опера.

– Ох, как приятно увидеть тебя!

Он поставил ее на тротуар рядом с собой, запыхавшуюся и улыбающуюся, и обнял за плечи.

– Тебя не было очень давно, леди.

Его глаза сверкали на бородатом черном, как ночь, лице, а зубы казались сделанными из слоновой кости.

– Похоже на то. Я уже начинала опасаться, что вернусь, а этого места больше нет.

– Никогда! Сохо – святое место.

Они рассмеялись, и он пошел рядом с ней.

– Куда ты идешь?

– Как насчет того, чтобы выпить кофе у «Партриджа»?

Ей внезапно стало страшно встретиться с Марком. Страшно, что все изменилось. Джордж наверняка все знает, но у нее не хватало смелости его спрашивать.

– Смени кофе на вино, и я твой в течение целого часа. В шесть у меня репетиция.

Они выпили графин вина у «Партриджа», причем почти все выпил Джордж, пока Кассия только поигрывала своим стаканом.

– Знаешь что, детка?

– Что, Джордж?

– Ты меня смешишь.

– Потрясающе. И с какой же это стати?

– Потому что я знаю, отчего ты так нервничаешь. И ты настолько напугана, что боишься даже спросить меня. Итак, ты спросишь или я должен сам вызваться и ответить тебе?

Он смеялся над ней.

– Есть что-либо такое, что мне, возможно, не захочется узнать?

– Что за дерьмо, Кассия! Почему бы тебе просто не подняться в его студию и не выяснить все? Так будет лучше. – Он поднялся, сунул руку в карман и вытащил оттуда три доллара. – Я угощаю. А ты давай иди домой.

Домой? К Марку?

Он со смехом подтолкнул ее к двери, и она очутилась у знакомого подъезда на противоположной стороне улицы. Она даже не подняла головы, чтобы посмотреть в окно.

Ее сердце колотилось, пока она взбегала на пятый этаж. Она остановилась на лестничной площадке, запыхавшись и чувствуя легкое головокружение, и подняла руку, чтобы постучать в дверь. Дверь распахнулась, едва она успела дотронуться до нее, и Кассия внезапно очутилась в объятиях невероятно высокого, худого, взлохмаченного мужчины. Он поцеловал ее и подхватил на руки, внося в комнату с улыбкой и громким возгласом:

– Эй, ребята! Это Кассия! Как ты, детка?

– Счастлива.

Он усадил ее, и она осмотрелась по сторонам. Те же лица, та же мансарда, тот же Марк. Ничего не изменилось. Триумфальное возвращение.

– Господи, у меня такое чувство, будто я отсутствовала целый год!

Она снова рассмеялась, и кто-то протянул ей стакан с красным вином.

– И не говори! А сейчас, леди и джентльмены…

Высокий молодой человек низко поклонился и взмахнул рукой в сторону двери.

– Моя леди вернулась. Другими словами, проваливайте!

Они добродушно рассмеялись и ушли, пробормотав «до свидания» и «удачи». Не успела дверь за ними закрыться, как Марк снова схватил ее в объятия.

– Ох, детка, я рад, что ты дома.

– Я тоже.

Она скользнула рукой под его поношенную, испачканную краской рубаху и улыбнулась, глядя ему в глаза.

– Дай мне посмотреть на тебя.

Он медленно стянул через голову ее рубашку, и она осталась стоять прямо и неподвижно; ее волосы упали на одно плечо, а ярко-синие глаза загорелись теплым огнем. Она была ожившим отражением эскиза обнаженной женщины, который висел на стене позади нее. Он нарисовал его прошлой зимой, вскоре после того, как они познакомились. Она медленно протянула к нему руки, и он с улыбкой шагнул в ее объятия в тот самый момент, когда в дверь постучали.

– Уходите!

– Ни за что.

Ну, конечно, это Джордж.

– Вот дерьмо, что тебе нужно?

Он резко открыл дверь, в то время как полуголая Кассия прошмыгнула в спальню. Джордж, улыбаясь, стоял в дверях с маленькой бутылочкой шампанского в руке.

– За твою первую брачную ночь, Маркус.

– Джордж, ты великолепен.

Джордж, помахав ему рукой, пританцовывая стал спускаться по лестнице, а Марк захлопнул дверь со взрывом хохота.

– Кассия! Ты можешь раздобыть бокалы для шампанского?

Она вернулась в комнату, обнаженная и улыбающаяся, с распущенными волосами, разметавшимися по спине. Она представила себя в «Ла Гренуй» в платье от Диора, потягивающую шампанское, и в ее глазах загорелся смех. Сравнение получилось просто абсурдным.

Она стояла в дверях, наклонив голову набок и наблюдая за тем, как он открывает шампанское. И внезапно почувствовала, будто любит его, и это тоже было абсурдным. Они оба знали, что это не так. Их связывало что-то другое. Они оба это понимали, но так приятно забыть об этом хотя бы на мгновение. Не быть рациональной и рассудительной. Было бы замечательно просто любить его, вообще любить кого-нибудь – и почему не Марка?

– Я скучал по тебе, Кассия.

– Я тоже, дорогой. Я тоже. А еще я переживала, что ты завел себе новую подружку. – Она улыбнулась и сделала глоток слишком сладкого пенящегося вина. – И смертельно боялась подняться наверх. Я даже зашла в «Партридж» выпить вина с Джорджем.

– Идиотка. Могла бы сразу прийти сюда.

– Я боялась.

Она подошла к нему и провела кончиком пальца по его груди, в то время как он смотрел на нее сверху вниз.

– Знаешь, случилось кое-что ужасное, Кассия.

– Что именно? – Она мечтательно посмотрела на него.

– У меня сифилис.

– ЧТО?

Она в ужасе уставилась на него, а он хихикнул.

– Мне просто было интересно, что ты скажешь. На самом деле у меня нет сифилиса.

Он выглядел довольным своей шуткой.

– Господи! – Она опять обняла его, тряхнув головой и улыбаясь. – Я не уверена, что мне нравится твое чувство юмора, детка.

Но это все тот же Марк.

Он пошел следом за ней в спальню, и его голос прозвучал хрипло из-за ее спины.

– Я недавно видел фотографию одной девушки в журнале. Она была похожа на тебя, только старше и очень скованна.

В его голосе прозвучал вопрос, на который она не собиралась отвечать.

– И что?

– Ее фамилия была французской. Не Миллер, но имя было размыто, и я не смог его прочитать. У тебя нет похожих родственниц? Она выглядела довольно шикарно.

– Нет, у меня нет таких родственниц. А что?

Теперь ложь появилась даже в отношениях с Марком. Не просто недомолвки, а откровенная ложь. Проклятье.

– Я не знаю. Мне просто стало любопытно. Она выглядела очень интересной, только жесткой и несчастной.

– И ты влюбился в нее и решил, что должен разыскать ее и спасти, чтобы вы потом могли долго и счастливо жить вместе. Да?

Ее голос прозвучал легко и беззаботно, но не настолько, насколько она этого хотела. Его ответ был невнятным, потому что он поцеловал ее и нежно опустил на кровать. Это, по крайней мере, был час правды среди лжи длиною в жизнь. Тела обычно бывают честными.

Глава 3

– Готов?

– Готов.

Уит улыбнулся ей через столик, на котором стояли остатки кофе и шоколадного мусса. Они уже на два часа опаздывали на прием, который устраивали Марши в «Сент-Реджис». Хотя вряд ли их опоздание кто-нибудь заметит, Марши пригласили больше пятисот гостей.

Кассия надела серо-голубое атласное платье, которое оставляло обнаженной спину, демонстрируя глубокий летний загар. Маленькие бриллиантовые серьги сверкали в ее ушах, а волосы она зачесала в высокий аккуратный узел. Безукоризненный смокинг Уита подчеркивал его классическую красоту. Они казались очень эффектной парой. Но оба уже к этому привыкли.

Толпа у входа в «Сент-Реджис» была огромной. Элегантные мужчины, чьи имена регулярно появлялись в журнале «Форчун», в смокингах, и женщины, сошедшие со страниц журнала «Вог», в бриллиантах и туалетах от Баленсиага, Живанши и Диора. Титулованные европейцы, сливки американского общества, друзья из Палм-Бич и Гросс-Пойнта, Скотсдейла и Беверли-Хиллз. Марши превзошли сами себя. Официанты сновали среди все увеличивающейся толпы, предлагая шампанское марки «Моэт э Шандо» и маленькие бутерброды с икрой и паштетами.

В дальнем конце комнаты на буфете лежали холодные омары, а позже должно было появиться основное блюдо – огромный свадебный торт, точная копия оригинала, который подавали четверть столетия назад. Кроме того, каждому гостю дарили крошечную коробочку с Дрим Кейк, на обертке которой красовались имена супружеской пары и дата. «Достаточно вульгарно», – напишет завтра в своей колонке Мартин Холлам. Уит подал Кассии фужер с шампанским и нежно пожал ее руку.

– Хочешь потанцевать или пообщаться с гостями?

– Я думаю, пообщаться, если это физически возможно.

Она мило улыбнулась ему, а он снова пожал ее руку.

Фотограф, которого наняли хозяева, сделал снимок, на котором они смотрят друг на друга любящим взглядом, Уит обнял ее рукой за талию. Ей комфортно с ним. После ночи, проведенной с Марком, она чувствовала себя милостивой и благожелательной даже с Уитом. Но так странно вспоминать, что этим утром на рассвете она бродила с Марком по улицам Сохо, нехотя рассталась с ним в три часа дня, чтобы позвонить своему агенту и продиктовать новый материал для колонки. Эдвард позвонил, чтобы узнать, как у нее дела, и они немного посмеялись над тем, что она упомянула их обед в утренней колонке.

– Как, бога ради, ты могла назвать меня франтом, Кассия? Мне уже больше шестидесяти.

– Тебе только шестьдесят один. И ты действительно франт. Взгляни на себя.

– Я очень стараюсь этого не делать.

– Глупенький.

Они поговорили немного на другие темы, оба стараясь не упоминать о том, что она делала накануне ночью.

– Еще шампанского, Кассия?

– Мм? – Она выпила первый фужер, даже не заметив этого. Она думала о других вещах: об Эдварде, о только что заказанной ей новой статье, посвященной выдающимся женщинам-кандидатам на предстоящих выборах. И совершенно забыла и про Уита, и про вечеринку. – Господи помилуй, неужели я уже все выпила?

Она снова улыбнулась Уиту, а он вопросительно посмотрел на нее.

– Все еще чувствуешь себя уставшей после поездки?

– Нет, просто замечталась и забыла об окружающих.

– Это просто удивительная способность в таком хаосе.

Она поменяла свой пустой фужер на полный, и они нашли уединенное местечко, позволяющее наблюдать за танцующими. Она беглым взглядом окинула все пары и быстро про себя сделала пометки, кто с кем, кто во что одет. Оперные дивы, банкиры, известные красавицы, знаменитые плейбои и экстравагантная выставка рубинов, сапфиров, бриллиантов и изумрудов.

– Ты выглядишь красивее, чем всегда, Кассия.

– Ты мне льстишь, Уит.

– Нет. Я люблю тебя.

С его стороны очень глупо говорить подобное. Они оба знали, что это не так. Но она скромно наклонила голову с грациозной улыбкой. Возможно, он и впрямь по-своему любит ее. Возможно, даже она любит его как брата или школьного товарища. К такому приятному мужчине несложно испытывать привязанность. Но любить? Это совсем другое дело.

– Похоже, лето пошло тебе на пользу.

– Европа всегда идет мне на пользу. О, нет!

– Что?

Он повернулся в ту сторону, куда она смотрела, чтобы выяснить, что привело ее в такое смятение. Барон фон Шнелинген направлялся к ним, с его висков стекали струйки пота, а лицо сияло неподдельным вострогом.

– Бог мой, скажи ему, что на тебя наложили проклятие, и ты не можешь танцевать, – прошептал Уит.

Кассия расхохоталась, что круглолицый маленький немецкий барон принял за выражение восхищения.

– Я есть так счастлив видеть тебя тоже, моя торогая. Тобры вечер, Витни. Кее-зии-а, ты сегодня ослепителен.

– Спасибо, Манфред. Ты хорошо выглядишь.

И разгоряченный, и потный. И жирный, и отвратительный. И похотливый, как всегда.

– Это есть валц. Как раз для нас. Ja?

Nein, но почему, черт возьми, нет? Она не смогла ему отказать. Он никогда не забывал напомнить ей, как горячо он любил ее дорогого почившего отца. Проще согласиться на один вальс с ним, «ради ее отца». По крайней мере, он неплохо танцует. Во всяком случае вальс. Она кротко наклонила голову и протянула руку. Барон восторженно похлопал ее по руке и повел за собой, в то время как Уит прошептал ей на ухо: «Я спасу тебя сразу после вальса».

– Уж будь любезен, дорогой, – сказала она сквозь сжатые зубы с заученной улыбкой.

Как могла она объяснить все происходящее здесь Марку? И она посмеялась про себя, представив, что будет, если она попытается объяснить кому-нибудь из собравшихся на вечере присутствие в ее жизни Марка и ее анонимные посещения Сохо. Барон, безусловно, понял бы ее. Он, возможно, украдкой посещает гораздо более необычные места, чем Сохо, но вряд ли ожидает того же от Кассии. Никто этого от нее не ожидает. Не от Кассии, как от женщины, но от высокородной Кассии Сент-Мартин. Как многие мужчины, которых она знала, барон устраивал свои приключения несколько по-другому и по другой причине. Или причина та же самая? Может быть, она просто бедная маленькая богатая девочка, которая убегает из дома, чтобы заняться сексом и пообщаться со своими друзьями из мира богемы? Реальны ли они? Иногда она задавала себе этот вопрос. Место, где она сейчас находилась, реально. Уит реален. И барон реален. Настолько, что временами она испытывает отчаяние. Золотая клетка, из которой никто не может вырваться. Никто не может избавиться от своего имени, от лица, от предков, отца или матери, невзирая на то, сколько лет назад они умерли. Невозможно избавиться от всего этого дерьма, называемого Noblesse oblige. Или все-таки можно? Можно ли просто спуститься в метро с жетончиком и улыбкой на лице, чтобы больше никогда не возвращаться? Таинственное исчезновение высокородной Кассии Сент-Мартин. Нет, если уходить, то только открыто и элегантно. С достоинством. А не потихоньку спасаться бегством в метро. Если она действительно предпочитает Сохо, она должна так и сказать, хотя бы ради собственного спокойствия. В этом она не сомневалась. Но хочет ли она этого по-настоящему? Насколько лучше ей будет в Сохо, чем здесь? Это будет просто замена суфле из «Гран Марнье» на крем-мусс из яичных желтков. Но ни одно из этих блюд нельзя назвать достаточно питательным. Что ей нужно, так это хороший, полноценный кусок мяса. Она просто использует один мир как противовес другому, одного мужчину как дополнение другого, и, что хуже всего, она сама отлично осознает это. В ее жизни нет ничего цельного.

– А я?

Она даже не осознала, что произнесла это вслух.

– Што ты? – проворковал барон ей на ухо.

– Ой, извини. Я, кажется, наступила тебе на ногу?

– Нет, мой красавица. Только на мой сердце. Танцуешь ты как ангел.

Ее сейчас стошнит от него. Но она мило улыбнулась, кружась в его объятиях.

– Спасибо, Манфред.

Они грациозно сделали еще один круг, и вальс наконец-то подошел к концу. Она слегка отодвинулась от барона и еще раз поблагодарила его.

– Но, может быть, они сыграют еще отин? – Он выглядел почти по-детски разочарованным.

– Вы танцевали великолепно, сэр. – Уитни оказался рядом с ними и слегка поклонился обливающемуся потом немцу.

– А вы есть очень счастливы шеловек, Витни.

Кассия и Уит обменялись счастливыми взглядами, и Кассия в последний раз одарила барона улыбкой, после чего они покинули его.

– Жива?

– Очень даже. И я действительно безнадежно ленива. Я за весь вечер не обменялась ни с кем ни единым словом.

Ей нужно заняться своей работой, еще не так поздно.

– Хочешь поговорить с кем-нибудь из своих закадычных друзей?

– Почему бы нет? Я ни с кем не виделась с тех пор, как вернулась.

– В таком случае вперед, миледи. Давай бросим себя на растерзание львам и посмотрим, кто здесь есть.

Здесь были все, как заметила Кассия сразу по прибытии. Обогнув дюжину столиков и шесть или семь небольших групп, стоявших рядом с площадкой для танцев, она с радостью увидела двух своих друзей. Уитни оставил ее с ними и направился выкурить сигару со своим старшим партнером. Приятная дружеская беседа за сигарой «Монте-Кристо» никогда не повредит. Он помахал ей рукой и исчез в черно-белой толпе, окутанной едким запахом лучших гаванских сигар.

– Привет! – Кассия подошла к двум высоким худым молодым женщинам, которые очень удивились, увидев ее.

– Я не знала, что ты уже вернулась!

Они поцеловали воздух, почти соприкоснувшись щеками, и с удовольствием посмотрели друг на друга. Тиффани Бенджамен уже прилично пьяная, но Марина Уолтерс выглядела яркой и оживленной. Тиффани была замужем за Уильямом Паттерсоном Бенджаменом IV, вторым человеком в самой большой брокерской компании на Уолл-стрит. А Марина разведена. И ей нравилась ее свободная жизнь, по крайней мере, она так говорила. Но Кассия имела основания ей не верить.

– Когда ты вернулась из Европы? – улыбнулась Марина, оценивая ее платье. – У тебя чертовски классное платье, между прочим. Сен-Лоран?

Кассия кивнула.

– Я так и думала.

– И твое тоже великолепно. Мадам Хоккей? – Марина довольно кивнула, хотя Кассия знала, что это всего лишь копия. – Господи, я вернулась только два дня назад и начинаю задумываться, действительно ли я уезжала.

Говоря это, Кассия окидывала взглядом собравшихся.

– Мне это чувство знакомо. Я вернулась на прошлой неделе, чтобы успеть собрать детей в школу. После того как мы сходили к зубному врачу, купили обувь и школьную форму и посетили три дня рождения, я забыла, что вообще уезжала. Я уже готова отдохнуть еще раз. А где ты была в этом году, Кассия?

– На юге Франции, а последние несколько дней – у Хилари в Марбелье. А ты, Марина?

– Все лето в Хэмптоне. Смертельная скука. Это не самое удачное мое лето.

Кассия приподняла бровь.

– Почему?

– Совсем не было мужчин.

Она приближалась к тридцати шести и подумывала о том, чтобы сделать что-нибудь с мешками под глазами. Прошлым летом ей сделал подтяжку груди «самый замечательный доктор» в Цюрихе. Кассия намекнула на это в своей колонке, и Марина пришла в ярость.

Тиффани провела лето в Греции и несколько дней гостила в Риме у своих дальних родственников. Биллу пришлось вернуться домой раньше. Компания «Баллок и Бенджамен», похоже, требовала присутствия своего директора непрерывно. Его, впрочем, это устраивало. Доу Джонс тикал где-то в районе его сердца, и его пульс ускорялся и замедлялся вместе с колебаниями цен на акции. Именно так Мартин Холлам написал в своей колонке. Но Тиффани это понимала; ее отец был в точности таким же: резидент фондовой биржи, ушел на пенсию и прожил всего месяц, играя в гольф, перед роковым сердечным приступом. Жизнь матери Тиффани была менее драматичной. Как и Тиффани, она пила. Но меньше.

Тиффани очень гордилась Биллом. Он был важной персоной. Даже более важной, чем ее отец. Или ее брат. Но, черт возьми, ее брат работал не меньше, чем Билл. Так говорила Глория. Ее брат был юристом по корпоративным вопросам в компании «Уиллер, Сполдинг и Форбс», одной из старейших фирм на Уолл-стрит. Но брокерская компания «Баллок и Бенджамен» все равно считалась самой важной на Уолл-стрит. И это придавало Тиффани вес. Миссис Уильям Паттерсон Бенджамен IV. И она не возражала, что ей приходилось проводить отпуск в одиночестве. На Рождество она возила детей в Гштаад, в феврале – на Палм-Бич, а весной – в Акапулько. Летом они проводили месяц с матерью Билла, а потом отправлялись в Европу: Монте-Карло, Париж, Канны, Сан-Тропе, Антибы, Марбелья, Скорпиос, Афины, Рим. Это было божественно. Если судить со слов Тиффани, все было божественно. Так божественно, что она постоянно напивалась до полусмерти.

– Ну, разве это не самая божественная вечеринка, которую мы когда-либо посещали?

Тиффани слегка покачивалась и смотрела на своих подруг. Марина и Кассия обменялись быстрым взглядом, и Кассия кивнула. Она вместе с Тиффани ходила в школу. Та была славной девушкой, когда не напивалась. Об этом Кассия не станет писать в своей колонке. Все и так знали, что она пьет, и было больно видеть ее такой. Это не годится для развлекательного чтива за завтраком, как, например, подтяжка Марининой груди. Это совсем другая, болезненная тема. Самоубийство с помощью шампанского.

– Какие у тебя планы, Кассия?

Марина зажгла сигарету, а Тиффани снова уткнулась в свой фужер.

– Не знаю. Может быть, устрою прием.

После того, как напишу статью, которую мне сегодня заказали.

– Господи, тебе не откажешь в мужестве. Я смотрю на все это и испытываю ужас. Мег потратила восемь месяцев, чтобы все это спланировать. Ты в этом году будешь присутствовать в Комитете по артриту?

Кассия кивнула.

– Они еще попросили меня устроить бал для детей-инвалидов.

При упоминании об этом Тиффани пробудилась:

– Дети-инвалиды? Как ужасно!

По крайней мере, она не сказала, что это божественно.

– Что в этом ужасного? Это такой же хороший бал, как и всякий другой.

Марина моментально встала на защиту праздника.

– Но дети-инвалиды? Я серьезно, кто выдержит такое зрелище?

Марина с раздражением посмотрела на нее.

– Тиффани, дорогая, ты когда-нибудь видела больного артритом на балу для артритиков?

– Нет, не думаю.

– В таком случае ты не увидишь и никаких детей на балу для детей-инвалидов.

Марина произнесла это сухо, но со знанием дела, и Тиффани, похоже, успокоилась, а Кассия почувствовала неприятное ощущение в желудке.

– Я полагаю, ты права, Марина. Так ты устроишь этот бал, Кассия?

– Я пока не знаю. Еще не решила. Честно говоря, я уже слегка устала от всей этой благотворительной деятельности. Я занимаюсь этим слишком долго.

– Как и все мы, – сочувственно отозвалась Марина и стряхнула пепел в пепельницу, которую держал официант.

– Тебе нужно выйти замуж, Кассия. Это божественно! – Тиффани восторженно улыбнулась и взяла еще один фужер с шампанским с подноса, который проносили мимо. Уже третий фужер с тех пор, как Кассия присоединилась к ним.

В дальнем углу комнаты снова заиграли вальс.

– И это, друзья мои, мой невезучий танец.

Кассия огляделась по сторонам и мысленно застонала. Где, черт возьми, Уит?

– Невезучий? Почему?

– Вон почему.

Кассия слегка кивнула в сторону приближающегося барона. Он заказал этот танец и теперь разыскивал ее по всему залу.

– Тебе повезло, – зловеще улыбнулась Марина, а Тиффани приложила все усилия, чтобы сфокусировать свой взгляд.

– И вот поэтому, моя дорогая Тиффани, я не выхожу замуж.

– Кассия! Наш вальц!

Протестовать бесполезно. Она вежливо кивнула своим подругам и удалилась под руку с бароном.

– Ты хочешь сказать, что он ей нравится?

Тиффани выглядела ошеломленной. Барон действительно был невероятно противным. Даже пьяная она разглядела это.

– Нет, дурочка. Она имела в виду, что из-за таких пресмыкающихся, которые охотятся за ней, где она может взять время, чтобы найти приличного парня?

Марина была знакома с этой проблемой слишком хорошо. Она пыталась найти себе второго мужа уже почти два года, и если кто-нибудь мало-мальски приличный не подвернется в самое ближайшее время, ее состояние, доставшееся после развода по брачному контракту, испарится, ее грудь снова опадет, а задница покроется целлюлитом. Она прикинула, что у нее остался примерно год, чтобы поймать удачу за хвост, после чего придется совсем туго.

– Не знаю, Марина. Может быть, он ей нравится. Кассия немного странная, ты же знаешь. Иногда я думаю о том, что все эти деньги, которые свалились на нее в таком юном возрасте, повлияли на нее. Я хочу сказать, что в конечном счете они повлияли бы почти на любого. Нельзя вести нормальный образ жизни, если ты одна из самых богатых…

– О, ради бога, Тиффани, заткнись. И почему бы тебе не отправиться домой и немного не протрезветь для разнообразия?

– Как можно говорить такие отвратительные вещи! – На глазах у Тиффани выступили слезы.

– Нет, Тиффани. Как можно смотреть на такое отвратительное зрелище?

Сказав это, Марина повернулась и отправилась в ту сторону, где стоял Халперн Медли. Она слышала, что они с Люсиль только расстались. А значит, сейчас самое удачное время, чтобы поймать его на крючок. Он такой же, как все мужчины после разрыва, – пришибленный, до смерти напуганный тем, что придется в одиночестве справляться с жизненными трудностями, скучающий по детям и одинокий по ночам. У нее трое детей, и она будет более чем счастлива следить за тем, чтобы Халперн был постоянно занят.

На площадке для танцев Кассия медленно кружилась в объятиях барона. К несчастью, Уитни этого не замечал, он увлеченно разговаривал с молодым брокером с длинными изящными руками. Часы, висевшие на стене, пробили три раза.

Тиффани, у которой уже кружилась голова, направилась в дальний конец зала и села на красную бархатную скамейку. Где Билл? Он что-то сказал о том, что ему нужно позвонить во Франкфурт. Франкфурт? Почему Франкфурт? Она не могла вспомнить. Но он вышел в фойе уже несколько часов назад? Все вокруг стало вращаться. Билл? Она не могла вспомнить, привез ли он ее сюда вечером, или его нет в городе и она приехала с Марком и Глорией? Черт, почему она не может вспомнить? Надо сосредоточиться. Она обедала дома с Биллом и с детьми. Или только с детьми? Были ли дети все еще с матерью Билла? Или нет? Ее желудок начал кружиться одновременно с залом, и она поняла, что ее сейчас стошнит.

– Тиффани?

Она увидела своего брата, Марка, с «этим» выражением на лице. За его спиной маячила Глория. Они образовали стену упрека между ней и туалетом, который черт знает где в этом проклятом отеле, или это чей-то дом? Она не могла вспомнить ни одной распроклятой вещи, дьявольщина.

– Марк… я…

– Глория, отведи Тиффани в туалет.

Он не стал тратить время на разговоры с сестрой. Он просто обратился к жене. Ему слишком хорошо известны все эти признаки. В прошлый раз, когда они отвозили ее домой, ее стошнило прямо в машине, и она испачкала все сиденье нового «Линкольна». Тиффани еще больше съежилась внутри. Она знала. В этом вся проблема. Сколько бы она ни выпила, она всегда знала. Она слышала интонации их голосов так явственно. Это невозможно забыть.

– Мне очень жаль. Марк, Билла нет в городе, и если ты можешь отвезти меня…

Она громко рыгнула, и Глория рванулась к ней, в то время как Марк сделал шаг назад с выражением отвращения на лице.

– Тиффани?

Она увидела Билла с его обычной рассеянной улыбкой.

– Я думала, ты был…

Марк и Глория отошли в сторону, а муж Тиффани взял ее за руку и повел как можно быстрее через залы, где еще оставались последние гости.

– Я думала…

Они уже добрались до фойе, а она забыла свою сумочку на скамейке. Кто-нибудь заберет ее.

– Моя сумочка, Билл, моя…

– Все в порядке, дорогая. Мы позаботимся об этом.

– Господи, мне так плохо, я должна сесть.

Ее голос не поднимался выше шепота, а про сумочку она уже забыла. Он шел слишком быстро, и от этого она чувствовала себя все хуже.

– Тебе просто нужно выйти на воздух.

Он крепко держал ее за руку и улыбался всем встречным, как директор на пути в свой офис. Доброе утро, доброе утро, привет, рад вас видеть. Улыбка не исчезала с его лица, но глаза оставались холодными.

– Я просто… я… ой!

Холодный ночной бриз ударил Тиффани в лицо, и она почувствовала, что ее голова проясняется, но содержимое желудка угрожающе подкатывает к горлу.

– Билл…

Она повернулась и бросила на него быстрый взгляд. Она хотела задать ему ужасный вопрос. Что-то заставляло ее сделать это. Спросить. Как ужасно. Господи, она молилась, чтобы не сделать этого. Иногда, когда она была очень пьяна, она хотела задать брату тот же вопрос. Однажды она даже спросила свою мать, и та дала ей пощечину. Очень больно. Этот вопрос мучил ее, когда она была пьяна. Шампанское всегда так действовало на нее, а иногда джин.

– Мы сейчас посадим тебя в уютное такси, и все будет хорошо, правда, дорогая?

Он снова нежно пожал ее руку, как чрезмерно заботливый метрдотель, и подал сигнал швейцару, стоявшему в дверях. Спустя мгновение около них уже стояло такси с открытой дверцей.

– Такси? А разве… Билл?

О господи, этот вопрос опять начал мучить ее, пытаясь найти выход из ее губ, из ее желудка, из ее души.

– Все хорошо, дорогая.

Билл наклонился, чтобы поговорить с таксистом. Он ее не слушал. Все разговаривали вокруг нее, поверх ее головы, в сторону, но никогда с ней. Она услышала, как он продиктовал таксисту их адрес, и стала еще более растерянной. Но Билл выглядел таким уверенным в себе.

– Увидимся утром, любимая.

Он чмокнул ее в щеку, дверь захлопнулась, и единственное, что она увидела, – это лицо швейцара, улыбавшегося ей, когда такси отъезжало от дома. Она нащупала кнопку, чтобы открыть окно, и судорожно нажала на нее. А вопрос все рвался наружу. Она уже не могла сдерживать его. Она должна спросить Билла, Уильяма, Билли. Они должны повернуть назад, чтобы она могла спросить, но такси уже отъехало от обочины, и вопрос вырвался из нее вместе с большим количеством рвоты, когда она высунулась в окно.

– Ты любишь меня?

Таксисту заплатили двадцать долларов, чтобы он доставил ее домой, что он и сделал, не говоря ни слова. Он не ответил на вопрос. Как и Билл. Билл поднялся в комнату, которую он снял в «Сент-Реджис». Обе девушки еще ждали. Миниатюрная перуанка и огромная блондинка из Франкфурта. А утром Тиффани даже не вспомнит, что накануне приехала домой одна. Билл был в этом уверен.

* * *

– Готова уходить?

– Да, сэр.

Кассия сдержала зевок и сонно кивнула Уиту.

– Ну и вечеринка! Ты знаешь, сколько уже времени?

Она кивнула и посмотрела на часы.

– Почти четыре. Ты с утра в офисе будешь клевать носом.

Но он к этому привык. Он посещал подобные мероприятия почти каждый вечер. Или в Саттон-Плейс.

– Но я не могу лежать в постели до полудня, как все вы праздные леди.

Все?

– Бедный, бедный Уит. Как это печально.

Она похлопала его по щеке, они открыли дверь и очутились на безлюдной улице. Она тоже не могла лежать по утрам в постели. Ей нужно начать исследование для новой статьи, поэтому придется встать в девять часов.

– У нас запланировано что-нибудь подобное на завтра, Кассия?

Он остановил такси и придержал дверцу открытой для нее, пока она подбирала подол голубой атласной юбки и устраивалась на сиденье.

– Господи, надеюсь, что нет. После лета я еще не вошла в форму.

На самом деле ее лето не сильно отличалось от ритма жизни в Нью-Йорке. Но, по крайней мере, к большому ее удовольствию, там не было барона.

– Я чуть было не забыл – у меня ужин с партнерами завтра. Но, по-моему, в пятницу намечается что-то в «Эль-Марокко». Ты будешь в городе?

Они ехали по Парк-авеню.

– На самом деле, сомневаюсь. Эдвард пытается затащить меня на какой-то смертельно скучный уик-энд со своими старыми друзьями. Они знали моего отца.

Это всегда была надежная отговорка.

– Тогда в понедельник. Мы поужинаем в «Раффлз».

Она слабо улыбнулась и опустила голову ему на плечо. Все-таки ей пришлось солгать Уиту. У нее не было никаких планов провести уик-энд с Эдвардом, который отлично знал, что ее невозможно затащить на мероприятие, которое она только что описала Уиту. Она собиралась в Сохо. После сегодняшней ночи она заслужила это. И какое имеет значение маленькая ложь? Это ложь во благо. Она просто необходима для ее душевного здоровья.

– «Раффлз» в понедельник мне подойдет.

В любом случае ей понадобится новый материал для ее колонки к тому времени. А пока она сможет собрать информацию, позвонив некоторым подругам, чтобы «поболтать». Марина, например, замечательный источник. К тому же на сей раз она и сама станет замечательным объектом для светской хроники. Кассия не упустила ее заинтересованности в Халперне Медли во время вечеринки. И Халперн казался небезразличным к Марине. Кассия знала, почему ее подруга так заинтересовалась Халперном, но совсем не обвиняла ее. Остаться без средств к существованию ужасно, а Халперн – исключительно привлекательное лекарство от этой болезни.

– Я позвоню тебе завтра или послезавтра, Кассия. Может быть, мы сможем вырваться на обед. Найдем какое-нибудь забавное местечко.

– Уверена, что нам это удастся. Поднимешься выпить бренди или кофе? Или я приготовлю яичницу?

Ей меньше всего этого хотелось, но она чувствовала себя обязанной ему. Хотя бы яйца, если не секс.

– Я действительно не могу, любимая. Я и так буду завтра утром в офисе клевать носом. Я лучше немного посплю. И ты тоже!

Он погрозил ей пальцем, когда такси остановилось около ее двери, а потом поцеловал очень нежно, едва коснувшись губ.

– Спокойной ночи, Уит. Это был чудесный вечер.

– С тобой любой вечер чудесен, Кассия. – Он медленно проводил ее до двери и подождал, пока швейцар откроет ее. – Просмотри завтрашние газеты. Я уверен, что мы будем там повсюду. Даже Мартин Холлам, без сомнения, найдет, что сказать об этом платье.

Его глаза, светясь улыбкой, еще раз оценивающе осмотрели ее, и он поцеловал ее в лоб. Поразительно, как они перестали притворяться много лет назад. Легкий поцелуй, ласковое прикосновение. Она давно объявила, что она девственница, и он с облегчением ей поверил.

Она помахала ему вслед, и в полусне поднялась на лифте на свой этаж. Как приятно оказаться дома. Проходя через гостиную, она расстегнула молнию на платье и бросила его на кушетку, где оно может полежать до понедельника. Или до скончания века, насколько ее это волнует. До чего нелепый образ жизни! Такое ощущение, что каждый день Хеллоуин. Выряжаться на ежедневный маскарад, чтобы шпионить за своими друзьями! Кстати, это определенно первый сезон, когда она стала терзаться подобными мыслями с самого начала. Обычно проходило несколько месяцев, прежде чем они начинали донимать ее. В этом году чувство неудовлетворенности захватило ее слишком рано.

Она выкурила последнюю сигарету, потушила свет, и, как ей показалось, будильник прозвенел буквально через несколько минут. Часы показали восемь часов утра.

Глава 4

Кассия три часа работала над новой статьей, делая наброски, готовя беглые очерки о тех женщинах, о которых она, как ей казалось, кое-что знала, и черновики писем к людям, которые могли рассказать ей о них еще больше. Это должна была получиться серьезная, солидная статья от К. С. Миллера, и она была довольна проделанной работой. После этого она стала вскрывать свою почту и просматривать ее. Обычная стопка приглашений, парочка писем от поклонников, отправленных ей из журнала через ее агента, и записка от Эдварда о каких-то налоговых убежищах, которые он хотел обсудить с ней. Ничего из этого ее не заинтересовало, и она почувствовала себя слегка раздраженной. У нее был замысел еще одной статьи; может быть, это ее встряхнет. Об издевательстве над детьми в семьях среднего класса. Это будет острый и захватывающий сюжет, если Симпсон сможет найти, куда его пристроить. Ей стало интересно, задумывались ли об этом Марши, с их приемами на тысячи приглашенных. Об издевательствах над детьми. Или о трущобах. Или о смертной казни в Калифорнии. Это не слишком модные темы. Если бы они были модными, безусловно, ради них устраивались бы какие-нибудь благотворительные мероприятия – «роскошные» балы или «чудесные маленькие вернисажи», что-нибудь «первоклассное», под руководством светских львиц. В то время как Марина ждала бы распродажу в роскошном магазине Бенделя или охотилась бы за большими скидками у Орбаха, а Тиффани объявила бы такую тему «божественной».

Что с ней происходит, черт возьми? Какое ей дело до того, что Марина пытается выдать свои копии за оригиналы? И что из того, если Тиффани напивается до мертвецкого состояния каждый день уже до полудня? Какое это имеет распроклятое значение? Но это беспокоит ее. Господи, как же это беспокоит ее! Может быть, хороший секс успокоит ее нервы.

В половине первого она уже была у Марка в студии.

– Ого, леди, что с тобой?

– Ничего. А что?

Она стояла и смотрела, как он работает гуашью. Ей нравилось то, что он делает. Она купила бы у него эту работу, но не могла этого сделать и не могла позволить ему подарить ее ей. Она знала, что ему нужны деньги.

– Ну, по тому, как ты хлопнула дверью, я сразу понял, что ты не в порядке.

– Нет, просто я чувствую себя раздраженной. Наверное, все еще не приду в себя после перелета.

В ее глазах гнев уступил место улыбке, и она плюхнулась в кресло.

– Мне не хватало тебя вчера ночью. Иногда я хочу, чтобы ты никуда не отпускал меня от себя.

– А у меня есть выбор?

У него был удивленный вид, она рассмеялась и скинула туфли.

– Нет.

– Я так и думал.

Похоже, его это не волновало, и Кассия почувствовала себя лучше.

– Мне нравится гуашь.

Она выглянула у него из-за плеча, когда он отступил немного назад, чтобы оценить свою утреннюю работу.

– Да. Может быть, получится неплохо. – Он уплетал шоколадное печенье из коробки и выглядел довольным. Внезапно он повернулся к ней и обнял ее. – И чем ты занималась со вчерашнего дня?

– Ой, дай вспомнить. Я прочитала восемь книг, пробежала полтора километра, съездила на бал и выдвинула свою кандидатуру в президенты. Все как обычно.

– И где-то среди этой чуши скрывается доля правды, не так ли?

Она пожала плечами, и они обменялись улыбкой вперемешку с поцелуями. На самом деле ему все равно, чем она занимается, когда не с ним. У него своя жизнь, своя работа, своя мансарда, свои друзья. Ее жизнь принадлежит только ей.

– Лично я предполагаю, что доля правды есть в попытке выдвинуть свою кандидатуру в президенты.

– Я просто не в состоянии скрывать свои секреты от тебя, Маркус.

– Нет, – сказал он, осторожно расстегивая ее рубашку. – Совсем никаких секретов. А вот и секрет, который я искал. – Он бережно обнажил одну грудь и наклонился, чтобы поцеловать ее, в то время как ее руки скользнули ему под рубашку и обняли его. – Я скучал по тебе, Кассия.

– Даже вполовину не так сильно, как я скучала по тебе. – Перед ее мысленным взором пронеслись события вчерашнего вечера и танцующий барон. Она отстранилась от Марка и долго смотрела на него с улыбкой. – Ты самый красивый мужчина на земле, Марк Вули.

– И твой раб.

Она рассмеялась, потому что Марк не был ничьим рабом, и они оба знали это. Внезапно она, босиком, отпрянула от него и забежала за мольберт, прихватив коробку с печеньем на ходу.

– Эй!

– Ну, хорошо, Марк, настал момент правды. Что ты любишь больше – меня или свое шоколадное печенье?

– Ты что, сошла с ума? – Он бросился за ней, обогнув мольберт, но она уже прошмыгнула к дверям спальни. – Я люблю мое шоколадное печенье! А ты что думала?

– Ха-ха! Что ж, оно у меня!

Она вбежала в спальню и запрыгнула на кровать, пританцовывая и смеясь. Ее глаза сверкали, а волосы шелковыми черными прядями развевались по сторонам.

– Отдай мне мое печенье, женщина! Я зависимый!

– Дьявол!

– Ага!

С блеском в глазах он прыгнул к ней на кровать, забрал коробку с печеньем и бросил ее на кресло, покрытое овечьей шкурой. Потом он притянул Кассию к себе.

– Ты не только безнадежный шокоголик, Марк Вули, ты еще и сексуальный маньяк!

Она по-детски радостно рассмеялась, обнимая его.

– Знаешь, может, я подсел и на тебя тоже.

– Сомневаюсь.

Но он обнял ее еще сильнее, и они занялись любовью.

– Что ты хочешь на ужин?

Она зевнула и придвинулась поближе к нему в большой уютной кровати.

– Тебя.

– Это был обед.

– Ну и что? Издали закон, что я не могу получить за ужином то, что уже ел за обедом.

Он взъерошил ее волосы и прижался губами к ее губам.

– Послушай, Марк, будь серьезнее. Что еще ты хочешь? Помимо шоколадного печенья?

– Ну, стейк, омара, икру – как обычно. – Он не подозревал, насколько обычно это для нее. – Проклятье, я не знаю. Пасту, надо полагать. Может быть, феттучини. С соусом песто. Ты можешь добыть базилик? Свежий?

– Ты опоздал на четыре месяца. Сезон закончился. Как насчет устричного соуса?

– Годится.

– Тогда скоро увидимся.

Она провела кончиком языка по его спине, еще раз потянулась, а затем быстро соскочила с кровати, чтобы оказаться вне досягаемости его руки, которую он протянул к ней.

– Ничего не выйдет, Маркус. Или мы никогда не поужинаем.

– Да трахнись этот ужин.

Его глаза снова загорелись.

– Это ты трахнись.

– Как раз это я и имел в виду. Теперь ты все знаешь. – Он широко улыбался, лежа на спине и наблюдая за тем, как она одевается. – Ты зануда, Кассия, но на тебя приятно смотреть.

– На тебя тоже.

Его большое тело лениво вытянулось поверх простыней. Ей пришло в голову, когда она смотрела на него, что нет ничего прекраснее, чем дерзкая привлекательность молодого мужчины. Очень красивого молодого мужчины.

Она вышла из спальни и вернулась с хозяйственной сумкой в руке, одетая в джинсы и его рубашку, завязанную узлом под грудью. Волосы она завязала обрывком красной ленты.

– Я должен нарисовать тебя в таком виде.

– Ты должен перестать говорить глупости. А то я совсем зазнаюсь. Какие-нибудь пожелания есть?

Он улыбнулся, покачал головой, и она отправилась на рынок.

Поблизости располагались итальянские рынки, а она любила ходить за покупками для него. Здесь продавалась настоящая еда. Паста домашнего изготовления, свежие овощи, крупные фрукты, помидоры для сока, огромный выбор колбас и сыров, ждущих, что их потрогают, понюхают и унесут домой для королевской трапезы. Длинные батоны итальянского хлеба, чтобы нести их домой под мышкой, как это делают в Европе. Бутылки с кьянти, свисающие с крючков под потолком.

Рынки располагались совсем рядом. В это время молодые художники начинали выходить из своих берлог. Конец дня, когда те, кто работал по ночам, оживали, а те, кто работал днем, выходили поразмять ноги. Позже народу на улицах станет намного больше, они будут слоняться, беседовать, собираться в кучки, останавливаясь в кафе по пути в какую-нибудь студию к друзьям или на чью-нибудь последнюю скульптурную выставку. В Сохо жили дружно. И все напряженно работали. Пионеры в мире искусства. Танцовщики, писатели, поэты, художники, они собрались здесь на южной точке Манхэттена, зажатые между отбросами и мусором Гринвич-Виллидж и бетоном и стеклом Уолл-стрит. Особое место. Мир друзей.

Женщина в бакалейной лавке хорошо ее знала.

– Ах, синьорина, как поживаете?

– Хорошо, спасибо. А вы?

– Так себе. Немного устала. Что вы сегодня хотите?

И Кассия стала медленно обходить прилавки среди восхитительных запахов, выбирая салями, сыр, хлеб, лук, помидоры. Фиорелла одобрила ее выбор. Эта девушка знала, как покупать. Она выбирала правильную салями, знала, что положить в соус, как должен выглядеть хороший сыр «Бель Паэзе». Она казалась славной девушкой. Ее муж, вероятно, итальянец. Но Фиорелла никогда ее об этом не спрашивала.

Кассия расплатилась и ушла с полной сумкой продуктов. Она остановилась по соседству купить яиц, а в конце улицы зашла в гастроном и купила три коробки шоколадного печенья, того, которое он больше всего любил. На обратном пути она медленно брела среди сгущавшейся толпы. Ее окутывал аромат свежевыпеченного хлеба и салями, крепкий аромат эспрессо доносился из кафе, а небо начало уже темнеть. Чудесный сентябрь, все еще теплый, но воздух чище, чем обычно, а на небе вспыхивали розовые сполохи, как на одной из ранних акварелей Марка. Голуби ворковали и бродили по улице, велосипеды стояли прислонившись к стенам зданий, то там, то тут дети прыгали через скакалку.

– Что ты принесла?

Марк лежал на полу, покуривая.

– То, что ты заказал. Стейк, омары, икру. Как обычно.

Она послала ему воздушный поцелуй и положила свертки на узкий кухонный стол.

– Да? Ты купила стейк? – Он выглядел более разочарованным, чем обрадованным.

– Нет. Но Фиорелла говорит, что мы едим мало салями. Поэтому я купила целую тонну.

– Отлично. Она, должно быть, славная.

До появления Кассии в его жизни он питался только фасолью и шоколадным печеньем.

– Она славная. Очень славная.

– Ты тоже, ты тоже.

Сумерки сгущались. Она стояла в проеме кухонной двери с особым блеском в глазах и смотрела на Марка, растянувшегося на полу.

– Знаешь, время от времени мне кажется, что я по-настоящему люблю тебя, Маркус.

– Время от времени мне кажется, что я тоже люблю тебя.

Взгляды, которым они обменялись, говорили о многом. Никакого беспокойства, давления, напряжения. Только достоинство, и это их общая заслуга.

– Хочешь пойти погулять, Кассия?

– La passeggiata.

Он тихо рассмеялся над этим словом. Она всегда называла это так.

– Я не слышал этого с тех пор, как ты уехала.

– Для меня это так и есть, здесь. В центре люди ходят. Бегут. Сходят с ума. Здесь они знают, как надо жить. Как в Европе. La passeggiata – это прогулка, на которую итальянцы выходят по вечерам, а по воскресеньям – в полдень, в маленьких старинных городках, где большинство женщин одеты в черное, а мужчины носят шляпы, белые рубашки и мешковатые костюмы без галстуков. Они смотрят по сторонам, приветствуют друзей. Они делают все это правильно, для них это обычная норма поведения. Ритуал, традиция, и мне это очень нравится.

Она выглядела такой удовлетворенной, когда говорила это.

– Так пойдем, сделаем это. – Он медленно поднялся, потянулся и обнял ее за плечи. – Мы можем поесть, когда вернемся.

Кассия знала, что это означает. В одиннадцать, а может в двенадцать часов. Сначала они погуляют, потом встретят друзей и остановятся поболтать с ними на улице. Стемнеет, и они пойдут к кому-нибудь в студию, чтобы Марк мог увидеть, как продвигаются дела с последней работой у его друга, и в конце концов студия заполнится людьми, так что все отправятся в «Партридж» за вином. А потом, неожиданно, все страшно проголодаются, и Кассия будет готовить феттучини на девять человек. И будут свечи, музыка, смех, звон гитары. Кли, Руссо, Кассат и Полок оживут в этой комнате, где их имена будут упоминаться постоянно. Наверное, Париж был таким во времена импрессионистов. Ненавидимые изгои из классического мира, они объединятся и создадут свой мир, чтобы помогать друг другу, вселять надежду и мужество, пока в один прекрасный день кто-то не обнаружит, не сделает их знаменитыми и не предложит им икру вместо шоколадного печенья. На самом деле Кассия не хотела бы, чтобы так произошло. Ради них же Кассия надеялась, что они никогда не откажутся от феттучини и пыльных полов в их студиях и волшебных ночей. Потому что им придется поменять это на смокинги, жалкие улыбки и печальные глаза. Они будут обедать в «21», танцевать в «Эль-Марокко» и скучать на вечеринках в небольших квартирах.

Но Парк-авеню далеко от Сохо. Между ними целая галактика. И воздух сегодня точно пропитан последними днями лета, а ночь заполнена улыбками.

– Куда ты собираешься, любовь моя?

– Мне нужно заехать кое-куда по делам.

– Увидимся позже. – Он не обратил внимания на нее, сосредоточившись на гуаши.

Она чмокнула его в затылок, проходя мимо, и оглядела комнату быстрым взглядом. Она терпеть не могла уезжать домой. Ей казалось, что она никогда не найдет дорогу назад. Как будто кто-то в ее окружении обнаружит, куда она пропадает, и приложит все усилия, чтобы она больше сюда не приезжала. Эта мысль приводила ее в ужас. Ей необходимо возвращаться сюда, ей необходим Сохо, и Марк, и все, чем они живут. Глупо, на самом деле. Кто может остановить ее? Эдвард? Тень ее отца? Но это абсурд. Ей двадцать девять лет. И тем не менее каждый раз, когда она покидает Сохо, она чувствует, точно пересекает границу вражеских владений, перебегает за «железный занавес», на опасную территорию. Забавные мысли. И небрежное отношение Марка к ее появлениям и исчезновениям дает ей возможность существовать в двух мирах. Она рассмеялась, легко сбегая вниз по лестнице.

Стояло яркое солнечное утро. Выход из метро находился всего в трех кварталах от ее квартиры. Дорога между Семьдесят четвертой улицей и Лексингтон-авеню была оживленной. Медицинские сестры из Ленокс-Хилл спешили на обед, полуденные покупатели выглядели раздраженными, машины сигналили непрерывно. Здесь все было быстрее, громче, темнее, грязнее.

Швейцар открыл ей дверь и прикоснулся к своей фуражке. Для нее хранили розы в холодильнике, специально приобретенном владельцами для подобных случаев. Спаси господи, если цветы завянут, пока мадам будет в парикмахерской. Или в Сохо. Обычная белая коробка от Уита.

Кассия посмотрела на часы и быстро рассчитала время. Ей нужно сделать несколько звонков в надежде получить секретные сведения для колонки Мартина Холлама. И у нее уже готова статья, которую нужно было прочитать по телефону своему агенту. Потом быстрая ванна, и собрание по поводу бала для больных артритом. Первое собрание в году, и хорошая новость для Мартина Холлама. К пяти часам она сможет вернуться в Сохо, быстро остановится у Фиореллы купить продукты, и у нее еще останется время для вечерней прогулки с Марком. Отлично.

Она прослушала сообщения на автоответчике. Звонок от Эдварда. Два от Марины и один от Уита, который хотел убедиться, что она не забыла про их обед в «21» на следующий день. Она перезвонила ему, подтвердила назначенную встречу, поблагодарила его за розы и терпеливо выслушала, пока он говорил, как скучает по ней. Через пять минут она была в ванной, а ее мысли унеслись далеко от Уита.

Собрание проходило в доме Элизабет Морган. Миссис Ангиер Уимпол Морган. Третьей. Того же возраста, что и Кассия, но при этом выглядела она на десять лет старше. Возможно, из-за того, что ее муж был вдвое старше ее. Она была его третьей женой, две предыдущие умерли, оставив ему большое наследство. Элизабет все еще отделывала их дом. По ее словам, «нужна целая вечность, чтобы найти подходящую вещь».

Кассия опоздала на десять минут, и когда она пришла, толпа женщин уже собралась в гостиной. Две горничные в накрахмаленных униформах разносили сэндвичи к чаю, а на большом серебряном подносе стоял лимонад. Дворецкий тактично принимал заказы на спиртное, которое пользовалось бо́льшим спросом, чем лимонад.

На кушетке и восьми креслах времен Людовика XV («Представьте себе, дорогая, восемь кресел, и все куплены на аукционе Кристи в один день!») сидели пожилые дамы, похожие на глав государств. Увешанные золотыми браслетами и жемчугами, в дорогих костюмах и «волшебных» шляпках от Баленсиага и Шанель, они критически разглядывали более молодых женщин.

Потолок в гостиной был высотой в два этажа; камин, привезенный из Франции, отделан «чудесным» мрамором времен Людовика XVI, а уродливая люстра была свадебным подарком от матери Элизабет. Столики из древесины фруктовых деревьев, инкрустированный бювар, позолоченный комод, Чиппендейл, Шератон, Хепплуайт – все это казалось Кассии похожим на Сотби накануне аукциона.

«Девушкам» дали полчаса, прежде чем призвать всех к порядку и начать собрание, которое вела Кортни Сент-Джеймс.

– Итак, дамы, приветствую вас дома после летних каникул. Все так замечательно выглядят!

На Кортни был надет темно-синий шелковый костюм, который расплющивал ее пышную грудь и обтягивал бедра. Сапфировая брошь внушительных размеров украшала лацкан пиджака, жемчуга обвивали шею, шляпка подходила к костюму, а три или четыре перстня, похоже, так и украшали ее пальцы, когда она родилась. Сверкнув очками, она взглянула на «девушек».

– А сейчас давайте готовиться к нашему чудесному, чудесному празднику! В этом году он пройдет в «Плазе».

Сюрприз! Сюрприз! «Плаза», а не «Пьер». Как потрясающе!

Среди женщин раздался приглушенный звук голосов. Дворецкий бесшумно стал обвозить тележку с лимонадом вокруг собравшихся. Тиффани стала первой, кто стоял у него на пути. Она слегка покачивалась, дружелюбно улыбаясь своим друзьям. Кассия отвернулась и внимательно осмотрела присутствующих. Все те же лица, одно или два новых, но даже они не незнакомы. Они просто решили добавить этот комитет к миллиону других. Здесь нет чужих, тех, кто не принадлежит к этому кругу. Нельзя же привлекать кого попало для работы в этом комитете. В прошлом году Типпи Уолгрин пыталась внедрить в сонм избранных одну из своих странных подруг. «Но, моя дорогая, ты должна понимать, ты же помнишь, кем была ее мать, не так ли? Я имею в виду, в конце концов, все знают, что ее мать была наполовину еврейкой! Послушай, Типпи, дорогая, ты просто поставишь ее в неловкое положение!»

Собрание продолжалось. Задания распределены. График собраний утвержден. Дважды в неделю в течение семи долгих месяцев. У женщин появится цель в жизни и повод для выпивки – по крайней мере, четыре мартини за вечер, если посчастливится достаточно часто ловить взгляд дворецкого. Он продолжал возить свою тележку, все так же тактично, в то время как графин с лимонадом оставался почти полным.

Как обычно, Кассия согласилась на роль главы Младшего комитета. Все время, пока она пробудет в городе, это будет очень полезно для ее колонки. А ей не придется делать ничего особенного, кроме как следить, чтобы все светские дебютантки приехали на бал. Некоторым из них позволят наклеивать марки. Честь, которая приведет в восхищение их матерей. «Бал для больных артритом, Пегги? Как это стильно!» Стильно, стильно, стильно.

Собрание закончилось в пять. По меньшей мере половина женщин уже была достаточно пьяна, но не настолько, чтобы они не могли прийти домой и смело посмотреть в лица своим мужьям: «Ты же знаешь Элизабет, она буквально силой заставляет тебя выпить». А Тиффани скажет Биллу, что все было божественно. Если он придет домой. Сплетни, которые Кассия слышала в последнее время по поводу Тиффани, становились весьма неприятными.

То, что она слышала, воскрешало другие воспоминания, хотя очень давние, но которые нельзя забыть. Воспоминания об упреках, которые она слышала сквозь закрытые двери, о предупреждениях и звуках сильной рвоты. Ее мать. Как Тиффани. Она не могла спокойно смотреть на Тиффани сейчас. В ее глазах было слишком много боли, спрятанной за словом «божественно», за глупыми шутками и отсутствующим остекленевшим взглядом, говорившим о том, что она не совсем понимает, где находится и почему.

Кассия раздраженно взглянула на часы. Почти половина шестого, ей не хочется терять время и заезжать домой, чтобы переодеться. Сейчас на ней надет изящный костюм от Шанель. Марк это переживет. А если повезет, он будет слишком занят со своим мольбертом, чтобы вообще что-нибудь заметить. Если у него вообще появится шанс что-либо замечать: в это время дня поймать такси почти невозможно. Она в отчаянии посмотрела на улицу. Ни одного свободного такси.

– Тебя подвезти?

Голос раздался всего в нескольких футах от нее, и она с удивлением обернулась. Тиффани, стоявшая рядом с отполированным темно-синим «Бентли» и шофером, одетым в ливрею. Кассия знала, что это машина ее свекрови.

– Мама Бенджамена одолжила мне машину.

Тиффани выглядела так, будто извинялась. В заходящем вечернем солнце, вдали от мира светских развлечений Кассия увидела, как постарела ее школьная подруга. Под глазами у нее образовались морщинки, свидетельство тоски и предательства, а кожа приобрела землистый оттенок. Она была такой хорошенькой в школе, да и сейчас можно сказать, что она все еще красива. Но она быстро теряет свою привлекательность. Это снова напомнило Кассии о матери. Она постаралась не смотреть в глаза Тиффани.

– Спасибо, дорогая, но я не хочу, чтобы ты из-за меня делала крюк.

– Но ты ведь живешь не очень далеко, правда?

Она улыбнулась усталой улыбкой, и внезапно в ней появилось что-то детское. Как будто общаться со взрослыми для нее слишком тяжело и она рада, что настало время ехать домой. Она уже выпила столько, что снова начала все забывать. Кассия много лет жила в одном и том же месте.

– Да, я живу не очень далеко, Тиффи, но я еду не домой.

– Ничего страшного.

Она выглядела такой одинокой, такой нуждающейся в друге, что Кассия не смогла отказаться. У нее защипало глаза от слез.

– О’кей, спасибо.

Кассия улыбнулась и направилась к машине, заставляя себя думать о посторонних вещах. Господи, не может же она заплакать на глазах у этой женщины. И о чем плакать? О смерти матери спустя двадцать лет. Или об этой несчастной, которая уже наполовину мертва? Она не позволит себе думать об этом, решила Кассия, устраиваясь на заднем сиденье, обитом мягкой материей. Бар уже был открыт. Мама Бенджмена держала большой запас спиртного.

– Харли, у нас снова кончился бурбон.

– Да, мадам.

Лицо Харли осталось бесстрастным, и Тиффани повернулась к Кассии с улыбкой.

– Хочешь выпить?

Кассия отрицательно покачала головой.

– Почему бы тебе не подождать, пока ты не приедешь домой?

Тиффани кивнула, держа в руке стакан и глядя в окно. Она пыталась вспомнить, собирался ли Билл обедать дома. Она думала, что он намеревался провести три дня в Лондоне, хотя не была уверена, уезжает ли он на следующей неделе или ездил на прошлой.

– Кассия?

– Да?

Кассия сидела очень тихо, в то время как Тиффани пыталась удержать свои мысли на одном предмете.

– Ты меня любишь?

Кассия изумилась, а Тиффани ужаснулась. Она была рассеянна, и эти слова просто вырвались у нее. Снова этот вопрос. Демон, который преследует ее.

– Я, прости меня, я… я думала кое о ком другом.

Глаза Кассии налились слезами, когда Тиффани оторвала взгляд от окна и посмотрела ей в лицо.

– Все хорошо, Тиффи, все в порядке.

Она обняла подругу, и они долго молчали. Шофер взглянул в зеркало заднего вида, затем поспешно отвел глаза и продолжал сидеть неподвижно за рулем, терпеливый, невозмутимый и неизменно тактичный. Ни одна из девушек не замечала его присутствия. Их так воспитали. Он ждал целых пять минут, пока женщины на заднем сиденье сидели молча обнявшись и до него доносились звуки приглушенного рыдания.

– Мадам?

– Да, Харли? – Голос Тиффани звучал очень молодым и очень хриплым.

– Куда мы везем мисс Сент-Мартин?

– Э, я не знаю. – Она вытерла глаза рукой, затянутой в перчатку, и с полуулыбкой посмотрела на Кассию. – Куда ты едешь?

– Отель «Шерри-Недерланд». Вы можете высадить меня там?

– Конечно.

Машина наконец тронулась с места. Женщины удобнее устроились на своих сиденьях, молча держась за руки. Им нечего было сказать друг другу: если одна из них даже попробовала бы заговорить, пришлось бы рассказывать слишком многое. Молчать проще. Тиффани хотела пригласить Кассию домой на ужин, но не могла вспомнить, в городе ли Билл, а он не любил ее друзей. Он хотел иметь возможность после ужина заняться работой, которую брал на дом, или уйти на собрание, вместо того чтобы оставаться дома и вести светскую беседу. Тиффани знала правила. Не приглашать никого на ужин, если только он сам не приведет гостей. Уже прошло много лет с тех пор, как она пыталась. Поэтому в самом начале она была очень одинока. К тому же Билл не любил, когда дети, их собственные дети, путаются под ногами. Поэтому дети ужинали в половине шестого на кухне с их няней Синглтон, и няня считала неразумным со стороны Тиффани ужинать с ними. Это «смущало» детей. Поэтому она ужинала в одиночестве в столовой в половине восьмого. Она размышляла, будет ли Билл дома сегодня и насколько он разозлится, если…

– Кассия?

– Да? – Кассия погрузилась в свои собственные болезненные воспоминания, и последние двадцать минут ее мучила тупая боль в желудке. – Что?

– Почему бы тебе не поужинать сегодня со мной у меня дома? – Она выглядела как маленькая девочка, которой пришла в голову прекрасная мысль.

– Тиффи, извини, дорогая, но я не могу. – Она должна думать о себе. Ей нужно увидеть Марка. Ей это необходимо. Ее собственное выживание на первом месте, а день и так выдался достаточно тяжелым. – Мне очень жаль.

– Ничего страшного. Не беспокойся.

Она нежно поцеловала Кассию в щеку, когда Харли остановил машину у входа в «Шерри-Недерланд». Они горячо обнялись; одной руководила страстная тоска, другой – угрызения совести.

– Береги себя, хорошо?

– Конечно.

– Позвони мне в ближайшее время.

Тиффани кивнула.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Когда они обменялись прощальными улыбками, Тиффани снова стала выглядеть старой. Кассия помахала ей рукой и вошла в вестибюль отеля. Она подождала пять минут, потом снова вышла на улицу, остановила такси и направилась на юг, в Сохо, стараясь забыть страдание в глазах Тиффани. Тиффани же, направляясь на север, налила себе еще виски.

– Мой бог, это Золушка! Что случилось с моей рубашкой?

– Я не думала, что ты заметишь. Прости, любимый. Я оставила ее у себя дома.

– Я могу обойтись без нее. Это ведь Золушка, не так ли? Или ты опять вступила в президентскую гонку?

Он прислонился к стене, разглядывая проделанную за день работу, но его улыбка говорила, что он рад ее возвращению.

– На самом деле я претендую на кресло сенатора штата. Президентская гонка – это слишком банально. – Она улыбнулась ему и пожала плечами. – Сейчас переоденусь и схожу купить еды.

– Прежде чем вы это сделаете, Мадам Сенатор… – Он направился к ней с лукавой улыбкой.

– О? – Пиджак ее костюма был уже снят, волосы распущенны, блузка наполовину расстегнута.

– Вот именно, «о». Я скучал по тебе сегодня.

– Я даже не подозревала, что ты заметил, как я ушла. Ты выглядел таким занятым.

– Ну что ж, а сейчас я не занят.

Он подхватил ее на руки, и ее черные волосы упали ему на лицо.

– Ты выглядишь хорошенькой, когда наряжаешься. Похожа на ту девушку из газеты, но намного милее. Намного-намного милее. Она была похожа на сучку.

Кассия откинула голову назад и тихо рассмеялась.

– А я не сучка?

– Нет, Золушка, совсем нет.

– Какие ты порой питаешь иллюзии.

– Только относительно тебя.

– Дурачок. Милый, славный дурачок.

Она нежно поцеловала его в губы, и через мгновение оставшиеся предметы ее одежды оказались разбросанными на полу по пути в спальню.

Когда они собрались вылезти из постели, уже стемнело.

– Сколько времени?

– Должно быть, около десяти. – Она потянулась и зевнула. В комнате было темно. Марк приподнялся в кровати, чтобы зажечь свечу, а потом снова уютно устроился в ее объятиях. – Хочешь пойти куда-нибудь поужинать?

– Нет.

– Я тоже не хочу, но я голоден, а ты не купила никакой еды, да?

Она покачала головой.

– Я слишком спешила домой. Почему-то мне больше хотелось видеть тебя, а не Фиореллу.

– Ну, не беда. Мы можем поужинать арахисовым маслом и печеньем.

Вместо ответа она издала сдавленный звук и прижала руку к горлу. Потом она рассмеялась, и они поцеловались и направились в душ, где щедро окатили друг друга водой, прежде чем вытереться единственным фиолетовым полотенцем Марка. Без монограмм. Из дисконтного магазина.

Пока вытиралась, Кассия думала о том, что Сохо появилось в ее жизни слишком поздно. Может быть, когда ей было двадцать, ей все казалось бы здесь настоящим, возможно, тогда она верила бы в это. Сейчас это просто развлечение, особое, замечательное для Марка, но не для нее. По воле случая ей принадлежат другие места, которые ей даже не особенно нужны.

– Тебе нравится то, что ты делаешь, Кассия?

Она помолчала, прежде чем ответить, потом пожала плечами.

– Может быть, да, может быть, нет, может быть, я даже сама не знаю.

– Может, тебе стоит над этим подумать?

– Да. Может быть, я должна буду решить это до завтрашнего полудня.

Она вспомнила, что идет на обед с Уитом.

– У тебя завтра важное событие?

Он выглядел озадаченным, и она покачала головой. Они доедали печенье с остатками вина.

– Нет. Ничего важного.

– Ты так сказала это, что можно было подумать, будто это что-то важное.

– Нет. Если на то пошло, любовь моя, я только что решила, что, когда ты дорастешь до моего возраста, очень немногое будет казаться тебе важным.

Ни даже ты, ни наши занятия любовью, ни твое восхитительное юное тело, ни моя собственная распроклятая жизнь…

– Могу я процитировать тебя, Мафусаил?[2]

– Пожалуйста. Меня цитируют годами.

И внезапно в холодной осенней ночи она рассмеялась.

– Что такого смешного?

– Все. Абсолютно все.

– Мне кажется, ты пьяна.

Эта мысль развеселила его, и на мгновение ей захотелось, чтобы так оно и было.

– Может быть, немного пьяна от жизни, от твоего образа жизни.

– Почему от моего образа жизни? Разве он не может стать и твоим? Чем так отличаются моя и твоя жизнь, бога ради?

Господи. Это самое неподходящее время.

– Тем, что я баллотируюсь в сенаторы штата, разумеется!

Он повернул ее лицом к себе:

– Кассия, почему ты не можешь быть откровенной со мной? Иногда у меня такое чувство, будто я даже незнаком с тобой. – То, как он крепко сжал ее руку, потревожило ее не меньше, чем вопрос в его глазах. Но она только пожала плечами с уклончивой улыбкой. – Ладно, вот что я скажу тебе, Золушка, кем бы ты ни была, я думаю, что ты пьяна.

Они оба рассмеялись, и она пошла следом за ним в спальню, незаметно вытирая две слезинки, скатившиеся по ее щекам. Он не знает ее. Откуда бы ему знать? Она не даст ему узнать ее. Он всего лишь мальчик.

Глава 5

– Мисс Сент-Мартин, как приятно вас видеть!

– Спасибо, Билл. Мистер Хейворт уже здесь?

– Нет, но столик для вас уже приготовлен. Вас проводить?

– Нет, спасибо. Я подожду около камина.

Клуб «21» был переполнен голодными людьми. Бизнесмены, модели, известные актеры, воротилы издательского мира и с десяток престарелых дам. Настоящая Мекка. Оживленный и процветающий ресторан. Камин – единственное тихое место, где Кассия могла спокойно подождать, прежде чем влиться с Уитом в этот круговорот. «21» – приятное место, но сегодня оно таковым ей не казалось.

Она не хотела идти на обед. Странно, как со временем все становится сложнее. Может быть, она уже слишком стара для двойной жизни? Ее мысли обратились к Эдварду. Может быть, она увидит его в «21», но, скорее всего, его можно найти в «Лютеции» или «Мистрали». Его гастрономические наклонности во время обеда обычно бывали французскими.

– Как, по-вашему, дети отнесутся к тому, что мы отвезем их в Палм-Бич? Я не хочу, чтобы они думали, будто я отрываю их от отца.

Этот фрагмент разговора заставил Кассию повернуть голову. Ну и ну! Марина Уолтерс и Халперн Медли. Дела явно продвигаются. Номер один для завтрашнего выпуска колонки. Они не видели ее, незаметно устроившуюся в большом красном кресле. Все-таки есть преимущество в том, чтобы быть маленькой. И тихой.

И тут она увидела Уита, элегантного, моложавого и загорелого, в темно-сером костюме и светлой голубой рубашке. Она помахала ему, и он подошел к ее креслу.

– Ты выглядишь сегодня невероятно хорошо, мистер Хейворт.

Она протянула ему руку, и он поцеловал ее запястье и слегка сжал пальцы в своих.

– Я чувствую себя намного лучше, чем с огромной бутылью шампанского в моем желудке той ночью. Как ты это перенесла?

– Очень хорошо, спасибо. Я проспала весь день, – солгала она. – А ты?

Она улыбнулась ему, и они начали пробираться сквозь толпу в обеденный зал.

– Не заставляй меня завидовать. То, что ты можешь позволить себе спать весь день – это беспредел.

– А, мистер Хейворт! Мисс Сент-Мартин!

Метрдотель проводил их к столику, который обычно занимал Уитни. Кассия села и огляделась по сторонам. Все те же привычные лица, та же толпа. Даже модели выглядели знакомыми. Уоррен Битти сидел за угловым столиком, а в дверях показалась Бейб Пэлей.

– Чем ты занималась вчера вечером, Кассия?

Он не мог ничего понять по ее улыбке.

– Я играла в бридж.

– По тебе можно сказать, что ты выиграла.

– На самом деле так и есть. С тех пор как я вернулась домой, мне во всем везет.

– Я рад за тебя. Что касается меня, я стабильно проигрывал в нарды все последние четыре недели. Ужасно не везет.

Но он не выглядел слишком огорченным. Нежно похлопав ее по руке, он подал знак официанту. Два коктейля «Кровавая Мэри» и двойной стейк с соусом тартар. Как обычно.

– Дорогая, ты не хочешь вина?

Она покачала головой. «Кровавой Мэри» будет достаточно.

Они должны поторопиться – Уиту нужно вернуться в офис к двум часам. Теперь, когда лето закончилось, началась обычная деловая жизнь: новые завещания, новые трасты, новорожденные, новые разводы. В общем, новый сезон, означавший начало нового года. Как дети, вернувшиеся в школу с каникул, светское общество считало временными вехами сезоны, и нынешний сезон как раз начался.

– Ты будешь в городе в этот уик-энд, Кассия?

Он выглядел рассеянным, останавливая для нее такси.

– Нет. Забыл? У меня дела с Эдвардом.

– О, это хорошо. Отлично. Тогда я не буду чувствовать себя таким негодяем. Я уезжаю в Квог с кое-какими деловыми партнерами. Но я позвоню тебе в понедельник. С тобой все будет хорошо?

Этот вопрос позабавил ее.

– Я буду в порядке. – Она грациозно скользнула на сиденье в такси и улыбнулась, глядя ему в глаза. Деловые партнеры, дорогой? – Спасибо за обед.

– Увидимся в понедельник.

Когда такси тронулось с места, он помахал ей рукой, и она с облегчением вздохнула. С этим покончено. Ее сняли с крючка до понедельника. Но неожиданно получалось так, что вокруг нее только ложь.

* * *

Уик-энд прошел безукоризненно. Яркое солнце, голубое небо, легкий бриз, почти чистый воздух, очень маленькое содержание пыльцы. Они с Марком выкрасили спальню в яркий васильковый цвет.

– Это в честь твоих глаз, – сказал он, пока она усердно красила стену вокруг окна.

Тяжелая работа, но, когда они закончили, оба были чрезвычайно довольны.

– Как насчет пикника, чтобы отпраздновать? – Настроение Марка было приподнятым, так же как и у нее.

Она помчалась к Фиорелле за едой, пока он ходил одолжить машину. Друг Джорджа предложил ему свой фургон.

– Куда мы направляемся, ваше величество?

– На Остров сокровищ. Мой собственный Остров сокровищ.

И он начал напевать отрывки из абсурдных песенок про острова вперемешку с кудахтаньем и грубым хохотом.

– Марк Вули, ты сумасшедший.

– Это круто, Золушка. До тех пор, пока ты терпишь это.

Он сказал «Золушка» безо всякого ехидства. Они чувствовали себя счастливыми в этот чудесный день.

Он привез ее на маленький остров на Ист-Ривер, безымянную жемчужину неподалеку от острова Рандалл. Они съехали с шоссе и сквозь горы мусора выехали на ухабистую узенькую дорогу, которая, казалось, ведет в никуда, пересекли небольшой мост и внезапно… чудо! Маяк и полуразрушенный замок, принадлежавшие только им.

– Это выглядит как «Падение Дома Ашеров»[3].

– Да, и это все мое. А теперь и твое. Никто никогда не приезжает сюда.

Нью-Йорк мрачно смотрел на них с другого берега реки; здание ООН, Крайслер-билдинг и Эмпайр-стейт-билдинг выглядели холеными и вежливыми, в то время как счастливая парочка лежала на траве и открывала бутылку лучшего кьянти, которое было у Фиореллы. Буксиры и паромы проплывали мимо них, и они махали капитанам и командам и громко смеялись.

– Какой чудесный день!

– Да, действительно.

Он положил голову ей на колени, она наклонилась и поцеловала его.

– Хотите еще вина, мистер Вули?

– Нет, только кусочек неба.

– К вашим услугам, сэр.

Около четырех часов начали собираться облака, а потом первая вспышка молнии осветила небо.

– Мне кажется, ты сейчас получишь тот кусочек неба, который заказывал. Минут через пять. Видишь, как я о тебе забочусь? Твое желание для меня закон.

– Детка, ты потрясающа.

Он вскочил на ноги и раскинул руки, и через пять минут дождь полил как из ведра, и молнии засверкали, и гром загрохотал, а они вместе стали бегать по острову, держась за руки, смеясь и промокнув до нитки.

Вернувшись домой, они вместе приняли душ, и горячая вода казалась колючей для их холодных тел. Обнаженные, они отправились в новую голубую спальню и мирно улеглись в объятиях друг друга.

Наутро она уехала от него в шесть часов. Он спал, как ребенок, положив голову на руки; волосы прикрывали его глаза, а его губы были такими мягкими, когда она дотронулась до них.

– До свидания, любимый, спи крепко.

Она нежно поцеловала его в висок. В полдень, когда он проснется, она будет далеко от него. В другом мире, сражаясь с драконами и делая непростые выборы.

Глава 6

– Доброе утро, мисс Сент-Мартин. Я скажу мистеру Симпсону, что вы пришли.

– Спасибо, Пэт. Как ваши дела?

– Сумасшедший дом. Такое впечатление, что у всех после лета родились идеи для новых книг. Или ищут новую рукопись, или потерянный чек за авторский гонорар.

– Да, я вас понимаю.

Кассия сочувственно улыбнулась, подумав о своих собственных планах на новую книгу.

Секретарша быстро взглянула на свой стол, взяла какие-то бумаги и исчезла за тяжелой дубовой дверью. Литературное агентство «Симпсон, Уэллс и Джонс» не сильно по виду отличалось от юридической фирмы Эдварда, или офиса Уита, или брокерского дома, который вел большинство ее дел. Это серьезный бизнес. Длинные полки с книгами, деревянные панели, бронзовые дверные ручки и толстый ковер цвета бургундского вина. Сдержанно. Внушительно. Престижно. Ее интересы представляла фирма с очень высокой репутацией. Именно поэтому она поделилась своим секретом с Джеком Симпсоном. Он знал, кто она, и только он и Эдвард знали о ее многочисленных псевдонимах. И штат Симпсона, конечно, тоже был в курсе, но все они были безупречно осторожны. Секрет охранялся очень строго.

– Мистер Симпсон примет вас сейчас, мисс Сент-Мартин.

– Спасибо, Пэт.

Он ждал ее, стоя за своим столом, приятный мужчина примерно того же возраста, что и Эдвард, лысеющий, с седыми висками, широкой отеческой улыбкой и мягкими руками. Как обычно, они поздоровались за руку. И она устроилась в кресле напротив него, помешивая ложкой чай, который принесла Пэт. Сегодня чай был мятный. Иногда это был «Инглиш Брекфаст», а в полдень всегда «Эрл Грей». Офис Джека Симпсона для нее точно рай, место, где можно расслабиться и развеяться. Место, где она испытывала возбуждение от своей работы. Она всегда чувствовала себя здесь счастливой.

– У меня для вас есть заказ, моя дорогая.

– Чудесно. Что именно?

Она выжидательно посмотрела на него поверх чашки с золотой каемкой.

– Ну, давайте сначала поговорим.

В его глазах сегодня было что-то необычное. Кассии стало интересно, что же это такое.

– Это несколько отличается от того, что вы обычно делаете.

– Порнография?

Она сделала глоток чая и с трудом сдержала улыбку. Симпсон усмехнулся.

– Так вот что вы хотите делать, не так ли? – Она рассмеялась, а он зажег сигару. Эти сигары были от «Данхилла», а не с Кубы. Она каждый месяц посылала ему коробку. – Что ж, в этом случае мне придется разочаровать вас. Это решительно не порнография. Это интервью.

Он внимательно вглядывался в ее глаза. Она так часто напоминала ему загнанную лань. В ее жизни были такие сферы, куда даже он не смел вторгаться.

– Интервью? – Ее лицо стало непроницаемым. – Ну что ж. Есть ли еще что-нибудь?

– Нет, но, я думаю, нам следует обсудить это более подробно. Вы слышали когда-нибудь о Лукасе Джонсе?

– Не уверена. Имя кажется знакомым, но я не помню, где я его слышала.

– Он очень интересный человек. Между тридцатью и сорока, провел шесть лет в тюрьме в Калифорнии за вооруженное ограбление и отбывал наказание в Фолсоме и Сан-Квентине – этих легендарных местах ужаса, которые у всех на слуху. Итак, он пробыл там шесть лет – и выжил. Он был среди первых, кто организовал профсоюзы внутри тюрем и поднял много шума о защите прав заключенных. И сейчас, когда он уже на свободе, продолжает заниматься этим. Мне кажется, он посвятил этому всю свою жизнь. Он борется за отмену тюрем вообще, а пока за улучшение содержания заключенных. Даже отказался в первый раз от условного освобождения, потому что не успел закончить то, что начал. Второй раз, когда ему предложили условное освобождение, ему не дали выбора. Они хотели отделаться от него, таким образом он оказался на свободе и начал свою работу за пределами тюрьмы. Он оказал огромное влияние на общественность, рассказав, что в действительности происходит в наших тюрьмах. Между прочим, он написал очень впечатляющую книгу на эту тему, когда вышел на волю год или два назад, сейчас точно не вспомню. Это принесло ему известность – речи, выступления по телевидению и все такое. И это особенно удивительно, потому что он все еще освобожден условно. Я полагаю, он очень рискует, продолжая так себя вести.

– Я думаю.

– Он отсидел шесть лет, но все еще не свободный человек. Насколько я знаю, в Калифорнии существует некая система, называемая «неопределенный срок заключения», что означает, что срок, к которому приговаривают, не вполне ясен. Мне помнится, что его срок был «от пяти лет до пожизненного». Он отсидел шесть. Я полагаю, он мог отсидеть и десять, и двадцать, на усмотрение руководства тюрьмы. Но я думаю, что они просто устали от него, мягко выражаясь.

Кассия кивнула, заинтригованная. Симпсон на это и рассчитывал.

– Он убил кого-нибудь во время ограбления?

– Нет, я почти уверен в этом. Я думаю, просто побуянил. У него была довольно бурная молодость, если судить по тому, что он написал в своей книге. Большую часть образования получил в тюрьме – окончил школу, колледж и получил диплом магистра по психологии.

– Во всяком случае, деятельный человек. Были ли у него проблемы с тех пор, как он вышел на волю?

– Не такие проблемы. Кажется, все это осталось в прошлом. Единственная проблема, о которой я знаю, – это то, что он ходит по тонкой проволоке, заигрывая со средствами массовой информации ради своей агитации в пользу заключенных. Поводом для этого конкретного интервью является тот факт, что он написал еще одну книгу, которая вскоре выйдет. Очень бескомпромиссное изложение существующих условий, которое является как бы продолжением первой книги, но гораздо более откровенное и беспощадное. Я слышал, что книга произведет фурор. Сейчас очень удачный момент написать о нем, Кассия. И вы сможете сделать это очень хорошо. В прошлом году вы написали две статьи о волнениях среди заключенных в Миссисипи. Так что это не совсем незнакомая для вас область.

– Но это и не сухое изложение фактов. Это интервью, Джек. – Она посмотрела ему в глаза. – И вы знаете, что я не беру интервью. Кроме того, он говорит не о Миссисипи. Он говорит о тюрьмах в Калифорнии. А я, как и все остальные, знаю о них лишь то, что читаю в газетах.

Слабый аргумент, оба понимали это.

– Правила такие же, Кассия. Вы сами это знаете. И нам заказали интервью о Лукасе Джонсе, а не о тюремной системе в Калифорнии. Он сможет рассказать вам очень многое об этом. Если на то пошло, вы можете прочитать его первую книгу. Это поможет вам узнать все, что вас интересует, если вы сможете это переварить.

– А какой он?

Симпсон сдержал улыбку. Он нахмурился и положил сигару в пепельницу.

– Странный, интересный, сильный, очень закрытый и очень открытый. Я видел, как он выступает, но никогда лично не встречался с ним. Создается впечатление, что он расскажет кому угодно все, что угодно, о тюрьмах, но ничего о себе. Взять у него интервью – это настоящий вызов. Я бы сказал, что он очень настороженный, но в то же время странным образом подкупающий. Он выглядит как человек, который ничего не боится, потому что ему нечего терять.

– Всем есть что терять, Джек.

– Вы думаете о себе, моя дорогая. Но некоторым действительно нечего терять. Некоторые уже потеряли все, что любили. До тюрьмы у него были жена и ребенок. Ребенка насмерть сбила машина, а жена покончила с собой за два года до его освобождения. Может быть, он один из тех, кто уже все потерял. Такое может сломать человека. Или дать ему своеобразную свободу. Я думаю, это как раз его случай. Для тех, кто его хорошо знает, он является чем-то вроде бога. Вы услышите много противоречивых отзывов о нем: сердечный, любящий, добрый или безжалостный, жестокий, холодный. Все зависит от того, с кем вы будете разговаривать. Он своего рода легенда и загадка. Похоже, никто не знает, каков он на самом деле.

– Судя по всему, вы знаете о нем немало.

– Он интересует меня. Я читал его книгу, слышал его выступления и проделал небольшую исследовательскую работу, прежде чем позвал вас обсудить это со мной, Кассия. Эту работу, по моему мнению, вы можете проделать блистательно. По-своему он так же замкнут, как и вы. Может быть, это научит вас чему-нибудь. И это интервью не пройдет незамеченным.

– Именно поэтому я и не хочу его делать.

Она внезапно снова стала решительной, хотя какой-то момент колебалась. Но Симпсон не терял надежды.

– А чего вы теперь хотите – безвестности?

– Не безвестности, а осторожности. Анонимности. Душевного покоя. Для вас в этом нет ничего нового. Мы обсуждали это и прежде.

– В теории. Но не на практике. И сейчас у вас есть шанс сделать статью, которая будет не только интересна для вас, но откроет перед вами прекрасные возможности с профессиональной точки зрения, Кассия. Я не могу позволить вам упустить этот шанс. По крайней мере, не сказав, почему вы должны это сделать. Я думаю, вы совершите глупость, отказавшись.

– И еще большую глупость, согласившись. Я не могу. Слишком многое поставлено на карту. Как я могу сделать это интервью, не вызвав определенный фурор сама? Из того, что вы мне рассказали, я поняла, что этот человек не может быть незамеченным. И как вы думаете, сколько понадобится времени, прежде чем кто-нибудь узнает меня? Это может быть сам Джонс, если на то пошло. Возможно, он знает, кто я такая. – Она покачала головой, но теперь уже решительно.

– Он не такой человек, Кассия. Ему глубоко наплевать на светские справочники, котильоны с дебютантками и на все остальное, что происходит в вашем мире. Он слишком занят в своем. Я готов поспорить, он никогда даже не слышал вашего имени. Он из Калифорнии, живет сейчас на Среднем Западе, вероятно, никогда не бывал в Европе, и можете быть совершенно уверены, что он не читает светской хроники.

– Вы не можете знать этого наверняка.

– Я почти готов поклясться в этом. Я чувствую, какой он, и я уже знаю, что его волнует. Исключительно. Он бунтарь, Кассия. Самоучка, умный и совершенно преданный своему делу бунтарь. А не плейбой. Бога ради, девочка, проявите благоразумие. Это ваша карьера, с которой вы сейчас играете. Он будет выступать с речью в Чикаго на следующей неделе, и вы можете легко и тихо сделать заметки. Интервью с ним в его офисе на следующий день, и все. Никто не будет знать, кто вы, когда он будет выступать. Я уверен, что и он не будет. И нет никаких причин, почему псевдоним К. С. Миллер надежно не прикрыл бы вас. Это все, что он будет знать. Он будет гораздо более заинтересован в том, как вы будете освещать его деятельность, чем в вашей личной жизни. Это не те вещи, о которых он думает.

– Он гомосексуалист?

– Возможно. Не знаю. Я не знаю, что делает мужчина, находясь шесть лет в тюрьме. И это не имеет значения. Важно то, за что он борется и как он это делает. Это главный вопрос. И если бы я подумал хотя бы на минуту, что эта работа подставит вас под удар, я бы вам ее не предложил. Вы знаете это. Все, что я могу сказать вам, – это то, что я твердо уверен: он не проявит ни малейшего интереса к вашей личной жизни.

– Но вы не можете быть в этом уверены. А что, если он авантюрист, мошенник, который вычислит, кто я, и найдет способ повернуть это себе на пользу? Он может написать во всех газетах, что это я брала у него интервью.

Симпсон начал терять терпение. Он потушил сигару.

– Послушайте, вы писали о происшествиях, о разных местах, о политических событиях, о психологических особенностях разных людей. Вы проделали отличную работу, но никогда не делали ничего подобного. Я думаю, вы можете сделать это. И сделать это хорошо. И я думаю, вы должны взяться за это. Это отличная возможность для вас, Кассия. Вопрос лишь в одном: вы писатель или нет?

– Ясно. Но мне это кажется исключительно неразумным. Нарушением моих собственных правил. В течение семи лет я жила в покое, потому что была абсолютно и основательно осторожна. Если я сейчас начну брать интервью, если я сейчас возьмусь за это, последуют другие. Нет. Я просто не могу.

– Но почему хотя бы не обдумать это? У меня есть его книга, если хотите, можете ее почитать. Я действительно думаю, что вы должны сделать хотя бы это, прежде чем принимать решение.

Она колебалась несколько мгновений, потом кивнула. Это будет единственной уступкой, на которую она пойдет; она по-прежнему уверена, что не будет делать этого интервью. Она не может себе этого позволить. Может быть, Лукасу Джонсу нечего терять, но она – другое дело, она может потерять все. Душевное спокойствие и тщательно скрываемую тайную жизнь, которую она так долго налаживала. Она не станет делать ничего, что может поставить ее под угрозу, ни для кого. Ни ради Марка Вули, ни ради Джека Симпсона, ни ради какого-то незнакомого бывшего уголовника с горячими новостями. Пошел он к черту. Никто не стоит этого.

– Хорошо. Я прочитаю книгу. – Она улыбнулась впервые за полчаса и удрученно покачала головой. – Вы, безусловно, знаете, как уговаривать. Негодник.

Но Симпсон знал, что он все еще не убедил ее. Единственное, на что ему оставалось надеяться, – это то, что ее любопытство и книга Лукаса Джонса сделают свое дело. Он нутром чувствовал, что она должна взяться за эту работу, а ошибался он очень редко.

– Симпсон! Вы действительно чистой воды негодник. Судя по вашим словам, вся моя карьера зависит от этого или даже моя жизнь.

– Возможно, это так и есть. А вы, моя дорогая, чистой воды писатель. Но мне кажется, что вы достигли того момента, когда придется делать какой-то выбор. И, главное, этот выбор будет непростым, неважно, сделаете ли вы его сейчас, в связи с этим конкретным интервью, или позже, еще по какому-либо поводу. Меня больше всего заботит, чтобы вы сделали этот выбор, а не позволили своей карьере и жизни пройти мимо вас.

– Я не думала, что моя жизнь и карьера проходят мимо меня.

Она цинично приподняла бровь, потому что его слова позабавили ее. Так не похоже на него быть таким заинтересованным или откровенным.

– Нет, до сих пор у вас все шло хорошо. Стабильное развитие, но только в определенном смысле. Момент истины наступит обязательно. Момент, когда вы не сможете безнаказанно устраивать свою жизнь так, как вам хочется. Вам придется решать, чего вы на самом деле хотите, и действовать соответственно.

– А вы не думаете, что я так и делаю?

Она была удивлена, когда он покачал головой.

– У вас не было в этом нужды. Но мне кажется, что время настало.

– Для чего?

– Для того чтобы вы определились, кем хотите быть. К. С. Миллером, пишущим серьезные статьи, которые действительно продвинут вашу карьеру, Мартином Холламом, сплетничающем о своих друзьях, прикрывшись псевдонимом, или высокородной Кассией Сент-Мартин, посещающей балы дебютанток и обедающей в «Тур д’Аржан» в Париже? Вы не можете иметь все это, Кассия. Даже вы.

– Не говорите нелепостей, Симпсон. – Он поверг ее в смятение, и все это из-за статьи о бывшем заключенном. Какой вздор. – Вы прекрасно знаете, что колонка Холлама – это просто шутка для меня, – раздраженно сказала она. – Я никогда не воспринимала ее всерьез, уж во всяком случае, в последние пять лет. И вам также известно, что моя карьера как К. С. Миллер – это то, что действительно имеет для меня значение. А балы с дебютантками и обеды в «Тур д’Аржан», как вы выразились, – она сердито посмотрела на него, – это просто способ провести время, привычка, которая позволяет оживлять колонку Холлама. Я не продаю свою душу за такой образ жизни.

Но она отлично знала, что это ложь.

– Не уверен, что это правда, но если так, вы обнаружите рано или поздно, что цена, которую придется заплатить, – это ваша душа или ваша карьера.

– Не будьте таким драматичным.

– Не драматичным. Честным. И озабоченным.

– Что ж, не нужно быть «озабоченным», по крайней мере в отношении меня. Вы знаете, что я должна делать и чего ожидать от меня. Вы не можете изменить уходящие в глубь веков традиции, проведя несколько коротких лет за пишущей машинкой. Кроме того, многие писатели работают под псевдонимом.

– Да, но они не живут под псевдонимом. И я не согласен с вами в вопросе традиций. Вы правы только в одном – традиции нельзя изменить за несколько лет. Их меняют неожиданно, грубо, в крови революции.

– Я не думаю, что это необходимо.

– Или «цивилизованно», не так ли? Вы правы, это нецивилизованно. Революции никогда не бывают цивилизованными, и изменения никогда не приносят успокоения. Я начинаю думать, что вам следует почитать книгу Джонса ради себя самой. По-своему, вы провели в тюрьме тридцать лет. – Он взглянул ей в глаза, и его голос смягчился. – Кассия, неужели вы хотите так жить? Ценой отказа от счастья?

– Вопрос об этом не стоит. Иногда у людей не бывает выбора.

Она отвернулась от него, частично раздосадованная, частично задетая за живое.

– Но это именно то, что мы обсуждаем. Выбор есть всегда. – Неужели она этого не видит? – Вы что, собираетесь всю свою жизнь прожить во исполнение «долга», чтобы угодить своему опекуну спустя десять лет после того, как вы достигли совершеннолетия? Или угождать своим родителям, которых нет в живых уже двадцать лет? Как можете вы требовать этого от себя? Почему? Потому, что они умерли? Бога ради, это не ваша вина. Времена меняются, и вы изменились. Или это то, чего ожидает от вас тот молодой человек, с которым вы обручены? Если дело в этом, возможно, наступит момент, когда вам придется выбирать между ним и вашей работой, и будет лучше, если вы примете решение сейчас.

Какой человек? Уит? Какая нелепость. И почему Симпсон поднял этот вопрос сейчас? Он никогда раньше не упоминал об этом. Почему сейчас?

– Если вы имеете в виду Уитни Хейворда, я не обручена с ним и никогда не буду обручена. Для меня он лишь партнер по очень скучному вечеру. Так что вы волнуетесь напрасно на этот счет.

– Я рад слышать это. Тогда в чем же дело, Кассия? Зачем эта двойная жизнь?

Она глубоко вздохнула и посмотрела на сложенные на коленях руки.

– Потому что когда-то меня убедили, что если я уроню Святой Грааль хотя бы на мгновение или отложу его в сторону на один день, весь мир рухнет, и это будет моя вина.

– Что ж, я скажу вам тщательно скрываемый секрет. Мир не рухнет. Ваши родители не будут преследовать вас; ваш опекун даже не совершит самоубийства. Живите для себя, Кассия. Вы просто должны это сделать. Сколько времени можно прожить во лжи?

– А псевдоним – это ложь?

Слабый аргумент, и она знала это.

– Нет, но то, как вы им пользуетесь, – это ложь. Вы используете два своих псевдонима, чтобы отделить один свой мир от другого. Две стороны вас самой. Одна – это долг, вторая – любовь. Вы похожи на замужнюю женщину с любовником, не желающую расстаться ни с одним. Мне кажется, что это тяжелое бремя. И совершенно ненужное. – Он посмотрел на часы и покачал головой со слабой улыбкой. – А сейчас прошу простить меня. Я читаю вам нотации уже почти час. Но я очень давно хотел обсудить все это с вами. Делайте что хотите со статьей о Джонсе, но подумайте немного о том, о чем мы говорили. Я думаю, это важно.

– Подозреваю, что вы правы.

Внезапно она почувствовала себя обессиленной. Это утро истощило ее. Казалось, что вся ее жизнь прошла у нее перед глазами. И какой незначительной она оказалась при близком рассмотрении. Симпсон прав. Она не знала, что будет делать с интервью, но это и неважно. Проблема гораздо глубже.

– Я прочитаю книгу Джонса сегодня ночью.

– Сделайте это, и позвоните мне завтра. Я не буду отвечать журналу до вашего звонка. Вы простите меня за то, что прочел вам проповедь?

Она улыбнулась ему уже более теплой улыбкой.

– Только если вы позволите мне поблагодарить вас. Вы сказали то, что я не хотела бы услышать, но думаю, мне это было нужно. Я размышляла об этом сама в последнее время, и когда я спорила с вами, отчасти я спорила сама с собой. Легкая шизофрения.

– Ничего подобного. Вы не единственная в своем роде; другие переживали то же самое и до вас. Кто-нибудь из них должен написать книгу о том, как это сделать.

– Вы хотите сказать, что другие это пережили?

Она рассмеялась и сделала последний глоток чая.

– На самом деле, вполне спокойно.

– И что они потом сделали? Убежали с лифтером, чтобы подтвердить свою правоту?

– Некоторые. Не обремененные интеллектом. Другие нашли лучшие решения.

Она постаралась не думать о своей матери.

– Например, Лукас Джонс?

Она сама не знала, почему у нее вырвалось это имя.

– Навряд ли. Я не предлагаю вам выходить за него замуж, моя дорогая. Только сделать с ним интервью. Удивительно, что вы подняли такую суету.

Джек Симпсон знал настоящую причину этой суеты. Она боится. И он по-своему пытался унять ее страхи. Только одно интервью. Один раз. Это может так много изменить для нее. Расширить горизонты, вывести из безвестности, сделать настоящим писателем. Если все пойдет хорошо. Он знал, насколько малы шансы, что ее «разоблачат». Конечно, если она обожжется на этом интервью, то спрячется навсегда, это он тоже знал. Ни один из них не мог позволить этому произойти. Он все обдумал тщательнейшим образом, прежде чем предложить ей эту работу.

– Знаете, вы открыли мне глаза на многое сегодня, Джек. Должна признать, что в последнее время эта «таинственность» изрядно мне поднадоела. С течением времени она утратила свое очарование.

Он прав. Она живет как замужняя женщина с любовником. Она просто никогда об этом так не думала. Эдвард, Уит, приемы, комитеты, а с другой стороны, Марк и Сохо и пикники на волшебных островах; и отдельно от всего этого – ее работа. Полный разброд. Каждая ипостась отдельна и спрятана, и это стало разрывать ее на части. Кто и что должно стоять на первом месте? Конечно, она сама, но об этом так легко забыть. Пока кто-нибудь не напомнит, как только что это сделал Джек Симпсон.

– Вы выдержите, если я обниму вас, дорогой сэр?

– Не только выдержу, а высоко оценю, моя дорогая. Мне это доставит истинное наслаждение.

Она обняла его и улыбнулась, собираясь уходить.

– Чертовски досадно, что вы не произнесли эту речь десять лет назад. Сейчас уже почти поздно.

– В двадцать девять лет? Не будьте глупышкой. А теперь идите, прочитайте эту книгу и позвоните мне завтра утром.

Она вышла из его офиса, помахав на прощание рукой в коричневой лайковой перчатке.

В лифте она рассмотрела невыразительную обложку книги. На обороте не было фотографии Лукаса Джонса, только краткая биография, которая сообщила ей о нем гораздо меньше, чем Симпсон. Это показалось странным; из услышанного сегодня утром она уже имела четкое представление об этом человеке. Она ожидала, что у него будет неприятное лицо, скорее всего, он невысокий, приземистый, суровый и, возможно, полный – и дьявольски напористый. Шесть лет в тюрьме меняют человека, и они, безусловно, не могли украсить его. К тому же вооруженное ограбление. Наверняка маленький толстый человечек с ружьем в винном магазине. А теперь он уважаем, и ей предлагают взять у него интервью. Тем не менее, несмотря на разговор с Симпсоном, она знает, что не сможет сделать этого. Он сказал несколько важных замечаний о ее жизни, но интервью с Лукасом Джонсом или с кем-либо другим все равно остается в области невозможного и неблагоразумного.

Она совершила глупый поступок. Отправилась на обед с Эдвардом.

– Я думаю, что ты не должна этого делать. – Он был категоричен.

– Почему нет?

Она словно подстраивала ему ловушку; она знала, что он скажет. Но не смогла удержаться от желания подразнить его.

– Ты знаешь, почему нет. Если ты начнешь брать интервью, это первый шаг к тому, что кто-нибудь пронюхает, чем ты занимаешься. Ты можешь на этот раз выйти сухой из воды, Кассия. Но рано или поздно…

– Значит, ты считаешь, что я должна прятаться всю жизнь?

– Ты называешь это прятаться? – Он демонстративно сделал жест рукой, указывая на предназначенные для избранных залы ресторана «Каравелла».

– В определенном смысле – да.

– В том смысле, который ты имеешь в виду, я считаю это благоразумным.

– А как же моя жизнь, Эдвард? Что ты скажешь об этом?

– Что скажу? У тебя есть все, что ты желаешь. Твои друзья, комфорт, писательская деятельность. Чего тебе еще не хватает, кроме мужа?

– Его больше нет в моем списке для Санта-Клауса, дорогой. И да, я хочу большего. Честности.

– Ты говоришь ерунду. Из-за этой честности ты рискуешь своей частной жизнью. Вспомни работу, которую ты так хотела получить в «Таймс» много лет назад.

– Это было совсем другое.

– Почему?

– Я была моложе. И это не была карьера, просто работа, я хотела кое-что доказать.

– А сейчас разве это не то же самое?

– Может быть, нет. Может быть, речь идет о моем душевном здоровье.

– Господи, Кассия, не говори глупостей. Ты совсем взвинчена после того, как сегодня утром Симпсон задурил тебе голову всяким вздором. Будь благоразумна, этот человек имеет корыстный интерес в отношении тебя. Он смотрит на все со своей точки зрения, а не с твоей. Для своей выгоды, а не твоей.

Но она знала, что это неправда. И еще она теперь знала, что Эдвард напуган. Даже более напуган, чем она сама. Но чего он боится? И почему?

– Эдвард, что бы ты ни говорил, рано или поздно мне придется делать выбор.

– Из-за интервью для журнала? Интервью с бывшим уголовником?

Он не просто напуган, он в панике. Кассия почти почувствовала жалость к нему, когда осознала, чего он так боится. Она окончательно ускользает из-под его влияния.

– Дело вовсе не в этом интервью, Эдвард. Мы оба это знаем. Даже Симпсон знает это.

– Бога ради, тогда в чем же дело? И почему ты говоришь какие-то странные вещи о душевном здоровье, свободе и честности? Все это не имеет смысла. Может быть, кто-то в твоей жизни давит на тебя?

– Нет. Только я сама.

– Но в твоей жизни есть кто-то, о ком я не знаю, не так ли?

– Да. – Честный ответ доставил ей удовольствие. – Я не думала, что ты рассчитываешь знать все о моих делах.

Эдвард смущенно отвел взгляд в сторону.

– Я просто хочу знать, что с тобой все в порядке. И это все. Я предполагал, что у тебя есть кто-то еще, кроме Уита.

Да, дорогой, но предполагал ли ты, почему? Безусловно, нет.

– Ты прав.

– Он женат? – практично спросил он.

– Нет.

– Нет? Я был уверен, что он женат.

– Почему?

– Потому что ты так таинственна на его счет. Я просто предположил, что он женат или что-то в этом роде.

– Ничего подобного. Он свободен, ему двадцать три года, он художник и живет в Сохо. – Эдварду понадобится время, чтобы переварить это. – И к твоему сведению, я его не содержу. Он живет за счет благотворительности, и ему это нравится.

Она почти получила удовольствие, а Эдвард стал выглядеть так, словно его вот-вот хватит удар.

– Кассия!

– Да, Эдвард? – сладко пропела она.

– Он знает, кто ты?

– Нет, и его это вообще не интересует.

Она знала, что это не совсем так, но она также знала, что он никогда пальцем о палец не ударит, чтобы узнать что-нибудь о другой стороне ее жизни.

– А Уит знает об этом?

– Нет. С какой стати? Я не рассказываю ему о своих любовниках, а он не рассказывает мне о своих связях. Это по-честному. Кроме того, дорогой, Уитни предпочитает мальчиков.

Она не ожидала увидеть такое выражение лица у Эдварда. Кажется, он не слишком удивился.

– Да я слышал. Я только не знал, в курсе ли ты.

– Я в курсе. – Они понизили голос.

– Он сам сказал тебе?

– Нет, кто-то другой.

– Мне жаль. – Он отвел глаза в сторону и похлопал ее по руке.

– Не переживай, Эдвард. Мне все равно. Может быть, я выражаюсь слишком резко, но я никогда не была влюблена в Уита. Мы просто используем друг друга. Не очень-то приятно в этом сознаваться, но это факт.

– А другой мужчина, художник, – это серьезно?

– Нет, это приятно, с ним легко и весело, и это отдых от утомительных светских обязанностей. Не беспокойся, никто не собирается сбежать с моими деньгами.

– Это не единственная моя забота.

– Я рада это слышать.

Почему ей внезапно захотелось причинить ему боль? Но он сам приставал к ней как не в меру усердный туристический агент, который всячески пытается заманить ее на ненавистный ей курорт. Однако у него ни малейшего шанса на успех.

Он больше не упоминал интервью, пока они не вышли из ресторана и не остановились у выхода, поджидая такси.

– Ты собираешься это сделать?

– Что?

– Интервью, которое Симпсон обсуждал с тобой.

– Не знаю. Я хочу подумать.

– Хорошенько подумай. Взвесь основательно, насколько это важно для тебя и какую цену ты готова заплатить. Возможно, тебе не придется платить эту цену, а возможно, придется заплатить с лихвой. Но, по крайней мере, будь готова, рассчитывай, на какой риск ты идешь.

– Неужели это такой ужасный риск, Эдвард? – Ее глаза снова стали нежными, когда она посмотрела на него.

– Не знаю, Кассия. Я действительно не знаю. Но почему-то я подозреваю, что, несмотря на то, что я скажу, ты все равно сделаешь по-своему. И я только могу ухудшить дело.

– Нет. Но, возможно, мне придется сделать это.

Не для Симпсона. Для себя.

– Так я и думал.

Глава 7

Самолет сел в Чикаго в пять часов пополудни, меньше чем за час до выступления Лукаса Джонса. Симпсон попросил разрешения использовать апартаменты своего друга на Лейк-Шор-Драйв. Другом этим была престарелая вдова, чей муж учился с Симпсоном в одном классе. Она проводила зиму в Португалии.

Когда такси свернуло на набережную, Кассия начала испытывать растущее возбуждение. Она, наконец, приняла решение. Сделала первый шаг. Но что, если все это окажется больше того, с чем она способна справиться? Одно дело – сидеть за своей пишущей машинкой и называть себя К. С. Миллером и совершенно другое – брать интервью у известного человека. Конечно, Марк тоже не знал, кто она такая. Но это совсем другое. Его самый дальний горизонт не выходил за пределы его холста, и даже если бы он узнал, ему было бы все равно. Он посмеялся бы, но это не имело бы для него значения. Лукас Джонс может оказаться совсем другим. Он может попытаться использовать ее известность в своих целях.

Она постаралась отбросить свои страхи, когда такси остановилось напротив адреса, который дал ей Симпсон. Одолженные апартаменты располагались на девятнадцатом этаже солидно выглядевшего здания неподалеку от озера. Паркетный пол в фойе эхом отразил ее шаги. Ее поразила причудливая хрустальная люстра под потолком. Призрачная форма большого рояля молча скрывалась под чехлом от пыли неподалеку от лестницы. Большой холл с огромными зеркалами вел в гостиную. Еще несколько чехлов от пыли, две люстры и сделанная из розового мрамора каминная полка в стиле Людовика XV, мягко отражавшая свет, падавший из холла. Мебель под чехлами выглядела массивной, и Кассия с любопытством переходила из комнаты в комнату. Винтовая лестница вела на верхний этаж. Наверху, в главной спальне, она отдернула занавески и подняла кремовые шелковые шторы. Озеро, окрашенное в цвета заката, с лениво плывущими по нему яхтами завораживало. Было бы чудесно прогуляться по берегу и полюбоваться озером, но ее занимали другие мысли. Лукас Джонс – и каким он окажется.

Она прочитала его книгу и была удивлена, что она ей понравилась. Кассия была готова невзлюбить его, хотя бы потому, что интервью стало яблоком раздора между ней, Симпсоном и Эдвардом. Но она забыла обо всем остальном, читая книгу. Автор хорошо владел словом, прекрасно выражал свои мысли и отличался приятным чувством юмора и нежеланием принимать себя всерьез, несмотря на увлечение своим предметом. Его стиль на удивление не совпадал с его личной историей, даже трудно поверить, что человек, который провел большую часть юности в судах по делам несовершеннолетних и в тюрьмах, так мастерски владеет пером. Тем не менее время от времени он сознательно использовал тюремный жаргон и калифорнийский сленг. Его книга представляла собой необычную комбинацию догм и убеждений, надежд и цинизма, приправленных легкой усмешкой и немалой долей высокомерия. Казалось, он существует в нескольких ипостасях. Он больше не тот, кем был раньше. Он решительно стал тем, кем стал, и это главная ценность его жизни. Читая его книгу, Кассия позавидовала ему. Симпсон прав. Косвенным образом это книга о ней. Тюрьма может быть разной – даже обедом в «Ла Гренуй».

Ее представление о нем стало более ясным теперь. Глаза-бусинки, нервные руки, сутулые плечи, выпирающее брюшко и редкие прядки волос, прикрывающие блестящий лысеющий лоб. Непонятно, почему, но ей казалось, что она знает его. Она даже могла представить себе, как он говорит, читая его книгу.

Мужчина внушительных пропорций вышел со вступлением к речи Лукаса Джонса, в общих чертах яркими красками обрисовав проблемы профсоюзов в тюрьмах, шкалу зарплат (от пяти центов в час до четверти доллара в лучших заведениях), бесполезные профессии, которым там обучают, и невыносимые условия существования. Он говорил спокойно, без пафоса.

Кассия наблюдала за его лицом. Он устанавливал манеру и темп изложения. Неброско, негромко, но тем не менее очень внушительно. Больше всего на нее произвело впечатление прозаичное описание ужасов тюрем. Было странно, что они выпустили на сцену этого мужчину до Джонса; ему придется нелегко выступать после него. А может быть, и нет. Может быть, нервный динамизм Джонса будет выгодно контрастировать с более спокойной манерой изложения первого докладчика – спокойной, но полностью контролирующей зал. Характер этого человека заинтриговал ее настолько, что она забыла осмотреть присутствующих, чтобы удостовериться, что среди них нет никого, кто может ее узнать.

Она достала блокнот и сделала наброски о выступавшем, потом стала рассматривать собравшуюся аудиторию. Она заметила трех хорошо известных чернокожих радикалов и двух солидных лидеров профсоюзов, которые были знакомы с Джонсом с давних пор, когда он только начал свою деятельность. Среди присутствовавших она заметила несколько женщин, а в первом ряду сидел известный адвокат по криминальным делам, который часто выступал в прессе. Это были люди, которые большей частью хорошо знали обсуждаемую ситуацию и активно выступали за тюремную реформу. Ее удивило большое количество присутствовавших, и она с интересом разглядывала их лица и слушала окончание вступления. Все это происходило в пронзительной тишине. Ни шуршания, ни скрипа стульев, ни поисков сигарет и щелканья зажигалок. Никто, казалось, не шевелился. Все глаза были устремлены на человека, который сидел перед ними. Она права – Лукасу Джонсу придется нелегко выступать после него.

Она снова посмотрела на спикера. Он был чем-то похож на ее отца. Почти черные волосы и сверкающие зеленые глаза, которые, казалось, приковывали людей к их стульям. Он смотрел в глаза тем, кого он знал, задерживал на них свой взгляд, словно говоря только для них, а потом осматривал комнату, продолжая говорить тихим голосом. Его руки при этом оставались неподвижными, а лицо строгим. Но, казалось, что на его губах вот-вот появится усмешка. Интересные, грубоватые руки и невероятная улыбка. Его красота была, пожалуй, пугающей, но он ей понравился. Она наблюдала за ним, желая узнать о нем больше. Одет в старый твидовый пиджак; длинные ноги лениво вытянуты вперед. Внезапно его взгляд остановился на ней.

Она почувствовала, как он рассматривает ее точно так же, как она рассматривала его. Он долго и настойчиво держал ее в поле зрения, потом перевел глаза в другую сторону. Она испытала странное ощущение – как будто одной рукой ее схватили за горло и прижали к стене, в то время как другой погладили по волосам. Хотелось сжаться от страха и растаять от удовольствия. Ей внезапно стало жарко в комнате, заполненной народом, и она потихоньку стала оглядываться, удивляясь, почему этот человек говорит так долго. Вряд ли это вступление. Он говорил уже почти полчаса. Как будто хотел затмить Лукаса Джонса.

И тут до нее дошло, и она едва не рассмеялась в тишине комнаты: это не вступление. Человек, чьи глаза так недолго гладили ее, и есть Джонс!

Глава 8

– Кофе?

– Чай, если можно.

Кассия улыбнулась Лукасу Джонсу, когда он налил кипяток в чашку и протянул ей пакетик с чаем.

В номере повсюду виднелись следы частых гостей – бумажные чашки с остатками чая и кофе, открытые пачки печенья, пепельницы, переполненные окурками и скорлупой от арахиса. В углу комнаты бар, по-видимому, часто используемый. Непритязательная гостиница, небольшой, но удобный и уютный номер. Ей стало интересно, сколько времени он уже живет здесь. Невозможно понять, прожил ли он здесь целый год или поселился только сегодня. Много еды и питья, но все какое-то обезличенное. Казалось, что ему ничего не принадлежит, кроме одежды, которая на нем, и пакетика с чаем, который он вручил ей.

– Мы закажем завтрак из ресторана.

Она снова улыбнулась и стала пить чай, потихоньку разглядывая его.

– Честно говоря, я не слишком голодна. Так что это не к спеху. И между прочим, ваша вчерашняя речь произвела на меня большое впечатление. Вы чувствовали себя таким спокойным на сцене. У вас приятная манера излагать сложные вещи простым языком, не выглядя при этом самоуверенным из-за того, что вы знаете все это из первых рук, а ваши слушатели никогда ничего подобного не испытывали. Это настоящее мастерство.

– Спасибо. Очень приятно это слышать. Я думаю, все дело в практике. Я очень часто выступаю перед группами. А для вас проблема тюремной реформы внове?

– Не совсем. В прошлом году я написала пару статей о бунтах в двух тюрьмах в Миссисипи. Это было ужасно.

– Да, я помню. Основная идея тюремной «реформы» – это ничего не реформировать. Я думаю, что отмена тюрем в том виде, в котором мы их сейчас имеем, – это единственное здравое решение. Они в любом случае не приносят желаемого результата. Я работаю сейчас над мораторием на строительство тюрем, вместе с группой хороших людей, которые организовали это. Собираюсь вскоре перебраться в Вашингтон.

– А долго вы прожили в Чикаго?

– Семь месяцев. Это как бы мой центральный офис. Я работаю в гостинице, когда я здесь, выступаю с речами и занимаюсь кое-какими делами. Здесь я написал мою новую книгу, просто закрылся на месяц и сел за работу. После этого я стал таскать рукопись с собой и пишу в самолетах.

– Вы много путешествуете?

– Большую часть времени. Но возвращаюсь сюда, когда могу. Я могу запереться здесь и немного расслабиться.

Глядя на него, можно было с уверенностью сказать, что он делает это нечасто. Он явно не похож на человека, который знает, как остановиться или когда. При внешнем спокойствии внутри его чувствовалась мощная движущая сила. Его манера сидеть, почти не шевелясь, наблюдая за собеседником, напоминала осторожную стойку животного, нюхавшего воздух, чтобы обнаружить опасность и быть готовым прыгнуть в нужный момент. Кассия почувствовала, что он осторожен с ней и немного зажат. Чувство юмора, которое она видела в его глазах накануне, сейчас было тщательно спрятано.

– Вы знаете, я удивлен, что они прислали женщину, чтобы написать эту статью.

– Шовинизм, мистер Джонс? – Эта идея позабавила ее.

– Нет, просто любопытство. Вы, должно быть, хороший писатель, иначе они не прислали бы вас.

В этих словах был намек на высокомерие, которое она почувствовала в его книге.

– Я думаю, в основном они прислали меня, потому что им понравились две статьи, которые я написала для них в прошлом году. Полагаю, можно сказать, что я уже имела дело с тюремными проблемами.

Он улыбнулся и покачал головой:

– Странное выражение.

– Тогда считайте это «взглядом со стороны».

– Не уверен, что это выражение лучше. Вы никогда ничего не увидите со стороны. Или, может быть, вы, наоборот, видите более ясно? Но в этом нет жизни. Что касается меня, я всегда предпочитаю быть в центре событий. Вы либо находитесь там, либо нет. Со стороны – это такой безопасный и безжизненный способ делать что-либо. – Он улыбнулся, но фраза все равно прозвучала сурово. – Кстати, я читал несколько ваших статей, как мне кажется. Могло это быть в «Плейбое»?

Он немного смутился: она не похожа на писателя, публикующегося в «Плейбое», но он уверен, что читал эту статью не так давно.

Она с улыбкой кивнула.

– Статья про изнасилования. Я была на стороне мужчин, для разнообразия. Точнее, я писала про ложные обвинения в изнасиловании, предъявляемые женщинами-неврастеничками, которым нечего больше делать, кроме как заманивать мужчину домой, а потом поджимать хвост и кричать, что их изнасиловали.

– Верно. Это та статья, которую я помню. Мне она понравилась.

– Неудивительно.

Она постаралась удержаться от смеха.

– Ну и ну. Смешно, но я думал, что это написал мужчина. Выглядит как мужская точка зрения. Полагаю, именно поэтому я рассчитывал, что у меня будет брать интервью мужчина. Я не тот человек, к которому обычно отправляют женщин для разговоров.

– Почему нет?

– Потому что иногда, дорогая леди, я веду себя как дерьмо.

Он рассмеялся глубоким сочным смехом, и она присоединилась к нему.

– Так вот чем вы занимаетесь? Это вам доставляет удовольствие?

Он внезапно по-мальчишески смутился и сделал глоток кофе.

– Да, возможно. По крайней мере иногда. Писать доставляет вам удовольствие?

– Да. Я люблю этим заниматься. Но слово «удовольствие» звучит как-то неосновательно. Вроде хобби. Я на это смотрю не так. Писать для меня очень важно. Очень. Это серьезно, серьезнее, чем многие другие вещи, которыми я занимаюсь.

Она почувствовала себя странно обороняющейся под его молчаливым взглядом. Словно он заставил ее поменяться ролями и сейчас берет у нее интервью.

– То, что я делаю, тоже важно для меня. И серьезно.

– Я поняла это по вашей книге.

– Вы читали ее? – Он удивился, и она кивнула.

– Она мне понравилась.

– Следующая еще лучше.

Как скромно, мистер Джонс, как скромно!

– Новая книга менее эмоциональна и более профессиональна.

– Первые книги всегда эмоциональны.

– Вы писали книги? – Он снова поменялся с ней ролями.

– Пока нет. Скоро напишу, я надеюсь.

Внезапно это ее задело. Она – писательница, упорно работает последние семь лет, а он написал не одну, а уже две книги. Она позавидовала ему. И не только из-за этого, но и из-за других вещей. Его стиль, его мужество, его стремление следовать своим принципам и бороться за то, во что верит. Но, с другой стороны, ему нечего терять. Она вспомнила умерших жену и ребенка и почувствовала нечто уязвимое в нем, спрятанное где-то очень глубоко.

– У меня еще один вопрос, после чего мы можем приступить к интервью. Что означает «К» в вашем имени? Почему-то «К. С. Миллер» не звучит как имя.

Она рассмеялась и на мгновение захотела сказать ему правду: Кассия. «К» означает Кассия, а «Миллер» – фальшивка. Он явно такой человек, которому нужно говорить только правду. Меньшим не отделаешься, да и не захочешь. Но она должна быть благоразумной. Глупо бросить все на карту из-за момента честности. В конце концов, Кассия – необычное имя, а он может увидеть ее фотографию где-нибудь, и не успеешь оглянуться, как…

– «К» означает Кейт. – Имя ее любимой тети.

– Кейт. Серьезное имя. Кейт Миллер. Кейт Серьезная Миллер.

Он улыбнулся ей, закурил очередную сигарету, и она почувствовала, что он подсмеивается на ней, но по-доброму. Взгляд его глаз снова напомнил ей отца. Странным образом они были похожи. То, как он смеялся, проницательно смотрел, словно знал все ее секреты и только ждал, чтобы она сама рассказала о них. Будто ему хотелось увидеть, сделает ли она это. Но что этот человек мог знать? Ничего. Кроме того, что она здесь, чтобы взять у него интервью, и что ее зовут Кейт.

– О’кей, леди, давайте закажем завтрак и приступим к работе.

– Прекрасно, мистер Джонс, я готова, если и вы готовы.

Она вытащила блокнот с заметками, которые сделала накануне вечером, достала из сумочки ручку и удобнее устроилась на стуле.

Он говорил в течение двух часов, останавливаясь на подробностях, с удивительной откровенностью рассказывая о шести годах, проведенных в тюрьме. О том, каково это было – жить, не зная срока заключения, о чем он поведал ей в деталях: калифорнийский феномен, когда преступников приговаривали к сроку «от пяти лет до пожизненного» или «от трех лет до пожизненного», оставляя решение за советом по условному освобождению или за тюремными властями. Даже судья, выносивший приговор, не мог повлиять на срок, который заключенный проведет в тюрьме. Однажды попав в клещи неопределенного срока заключения, человек может чахнуть в тюрьме всю жизнь. И со многими так и происходит. Они забыты, затеряны, уже не способны к реабилитации и настолько утратили надежду на освобождение, что им стало все равно, выйдут они на свободу или нет. Наступает время, когда это перестает иметь значение.

– Но что касается меня, – сказал он с кривой ухмылкой, – они не могли дождаться момента, когда от меня избавятся. Я стал колоссальным гвоздем у них в заднице. Никто не любит людей со способностями организатора.

Он организовал других заключенных в комитеты, выступая за улучшение условий работы, более честный разбор дел, достойные условия свиданий с женами, доступные возможности для самообразования. Одно время он был представителем всех этих комитетов.

Он рассказал ей также о том, как сам угодил в тюрьму. Он говорил об этом с удивительным отсутствием эмоций.

– Двадцать восемь лет, и все еще придурок. Нарывался на неприятности, я полагаю, устав от жизни, которую вел. Я был пьян в стельку, канун Нового года, ну и остальное вам известно. Вооруженное ограбление, не слишком круто, чтобы не сказать больше. Я захватил магазин спиртных напитков с помощью ружья, которое даже не стреляло, и смылся с двумя ящиками бурбона, ящиком шампанского и сотней баксов. Я действительно не хотел брать эту сотню, но они всучили ее мне, ну, я и взял. Мне просто нужна была выпивка, чтобы славно провести время с приятелями. Я пришел домой и устроил грандиозную попойку. Которая завершилась тем, что чуть позже полуночи меня уволокли в тюрьму. С Новым годом! – Он смущено улыбнулся, а потом его лицо сделалось серьезным. – Сейчас это кажется смешным, но это не так. Ты разбиваешь множество сердец, когда вытворяешь что-нибудь в этом роде.

Кассии все это показалось очень несправедливым. Конечно, это была возмутительная выходка. Но шесть лет и жизнь его жены в обмен на три ящика спиртного? У нее защемило сердце, когда в ее воображении возникли сцены в «Ла Гренуй», в «Лютеции», у «Максима» и у «Аннабель». Стодолларовые обеды и целые состояния, расходуемые на реки вина и шампанского.

Люк перешел к своей юности в Канзасе. Время без особых событий, когда основными проблемами были его рост и интерес к жизни, причем и то и другое не соизмерялось с его возрастом и «общественным положением». Несмотря на предупреждения Симпсона, что Люк может отказаться отвечать на личные вопросы, Кассия обнаружила, что он очень открыт и с ним легко разговаривать. Спустя какое-то время ей казалось, что она знает о нем все. Она перестала и делать заметки. Легче проникнуть в душу человека, если просто слушать его – взгляды на политику, интересы, мотивы, жизненный опыт, высказывания о людях, которых он уважает, и тех, кого не может терпеть. Она потом по памяти сможет восстановить это с более глубоким пониманием.

Больше всего ее удивило в нем отсутствие ожесточения. Он был решителен, сердит, напорист, высокомерен и несгибаем. Но в то же время страстен в своих убеждениях и сострадателен к людям, которых любит. А еще у него очень приятная манера смеяться. Взрывы басистого смеха часто звучали в маленькой гостиной его номера, когда она задавала ему вопросы, а он потчевал ее рассказами о давних временах. Было уже больше одиннадцати часов, когда он потянулся и встал со стула.

– Мне неприятно это говорить, Кейт, но нам придется остановиться на этом. В полдень я выступаю еще перед одной группой, и до этого мне нужно кое-что сделать. Могу я заинтересовать вас еще одной лекцией? Вы хороший слушатель. Или вам уже пора возвращаться в Нью-Йорк?

Он кружил по комнате, засовывая бумаги и ручки в карманы, и посматривал не нее взглядом, которым обычно одаривают друзей.

– Честно говоря, и то и другое. Мне нужно возвращаться. Но я хотела бы послушать ваше выступление. Что за группа?

– Психиатры. Предмет выступления – рассказ из первых рук о психологических эффектах пребывания в тюрьме. И они, возможно, захотят узнать, насколько реальны угрозы применения психохирургии в тюрьмах. Они все время об этом спрашивают.

– Вы имеете в виду фронтальную лоботомию?

Он кивнул.

– И такое часто случается? – изумилась она.

– Даже нечасто – это чересчур много. Но я не думаю, что это происходит часто. Может быть, время от времени. Лоботомия, шоковая терапия, и все это отвратительное дерьмо.

Она мрачно кивнула и посмотрела на часы.

– Я съезжу заберу свои вещи и встречусь с вами на выступлении.

– Вы остановились в гостинице поблизости?

– Нет, мой агент устроил меня в чьих-то апартаментах.

– Очень удобно.

– Очень.

– Вас подвезти? – Он спросил это запросто, пока они шли к двери.

– Нет, спасибо, Люк. Мне по дороге нужно сделать еще несколько остановок. Встретимся на вашем выступлении.

Он не настаивал, лишь рассеянно кивнул, пока они ждали лифта.

– Мне будет интересно почитать статью, когда она выйдет.

– Я попрошу моего агента выслать вам гранки, как только мы получим их.

Они расстались около отеля, и она завернула за угол и села в такси. Стояла прекрасная погода, и будь у нее чуть больше времени, она прошла бы пешком весь путь от отеля до апартаментов на Лейк-Шор-Драйв. Теплый осенний день, а когда она добралась до апартаментов, снова увидела яхты, скользящие по озеру.

Ее шаги эхом разлетелись по комнатам, когда она взбежала по лестнице за своими вещами. Она накрыла чехлом аккуратно заправленную кровать и опустила шторы. Рассмеявшись, она представила, что сказал бы Люк, если бы увидел все это. Это никак не увязывается с образом Кейт. Что-то ей подсказывает, он этого не одобрил бы. А может быть, его это позабавило бы, и они вместе поснимали бы чехлы со всей мебели, зажгли бы камин, и она могла бы сыграть кабацкую музыку на огромном рояле внизу, чтобы оживить это место. Смешно представлять, что можно проделывать все это в компании Люка. Но он кажется человеком, с которым можно от души повеселиться – похихикать, подразнить, погоняться друг за другом. Он ей понравился, и он не знает, кто она такая. Это счастливое чувство безопасности, а в голове у нее уже начал складываться план статьи.

Выступление Люка оказалось интересным, и группа собралась очень восприимчивая. Она делала кое-какие записи и рассеянно отрезала кусочки от стейка, лежавшего перед ней на тарелке. Люк сидел за длинным, уставленным цветами столом, а она сидела рядом с ним. Время от времени он поглядывал на нее с лукавым смехом в изумрудно-зеленых глазах. Однажды, подняв свой бокал, он отсалютовал собравшимся и подмигнул ей. Это чуть не заставило ее рассмеяться перед серьезной аудиторией психиатров. Она почувствовала, что знает Люка лучше, чем кто-либо из присутствующих, может быть, даже лучше, чем вообще кто-нибудь еще. Этим утром он рассказал ей так много; дал возможность заглянуть в святая святых, что, по предсказанию Симпсона, ей никогда не удастся сделать. Ее терзало чувство стыда, потому что она не может ответить взаимностью.

Вылет ее рейса был назначен на три часа, значит, нужно уйти с обеда в два. Он как раз закончил говорить, когда она поднялась со стула. Он занял свое место на помосте, и вокруг него собралась обычная толпа поклонников. Она хотела просто тихо уйти, не беспокоя его выражениями благодарности и не прощаясь, но это выглядело бы как-то неправильно. Ей захотелось сказать ему хоть что-нибудь, прежде чем уйти. Не очень-то хорошо копаться в прошлом человека в течение четырех часов, а потом просто исчезнуть. Но оказалось практически невозможным пробиться сквозь толпу, окружавшую его стол, и когда ей это наконец удалось, она очутилась прямо за его спиной, в то время как он оживленно разговаривал с кем-то. Она легко коснулась его плеча и очень удивилась, когда он подпрыгнул. Ведь он не похож на человека, которого можно напугать.

– Не стоит делать таких жестов, когда имеешь дело с человеком, который провел шесть лет в тюрьме. – Его губы улыбнулись, но глаза остались серьезными, почти напуганными. – Я нервничаю, когда у меня за спиной кто-то стоит. Сейчас это уже рефлекс.

– Извините меня. Я просто хотела попрощаться. Мне нужно успеть на самолет.

– О’кей, дайте мне одну секунду.

Он поднялся, чтобы проводить ее в вестибюль, а она пошла к своему месту за столом, чтобы взять пальто. Но Люка перехватили по дороге, и он опять оказался окруженным людьми, а она беспокойно переминалась с ноги на ногу около двери. Больше ждать она не могла. Хорошо ли, плохо ли, но ей нужно идти. Она не хотела опоздать на свой рейс. Бросив последний взгляд на него, она тихо выскользнула из комнаты, пересекла вестибюль и взяла свой чемодан у швейцара, который открыл перед ней дверцу такси.

Она устроилась на сиденье и улыбнулась. Хорошая поездка, и статья будет замечательной.

Она не видела Лукаса, стоявшего под навесом позади нее с выражением разочарования на лице.

– Черт!

Ну, хорошо, мисс Кейт Миллер. Мы еще посмотрим. Он улыбался, возвращаясь в аудиторию. Она понравилась ему. Она была такой ранимой, такой забавной. Крошечная женщина, которую хочется подбросить в воздух и поймать в свои объятия.

– Вы догнали молодую леди, сэр? – Швейцар видел, как он бежал за ней.

– Нет. – Он широко улыбнулся. – Но я ее догоню.

Глава 9

– Звонил мне? Что значит, звонил мне? Я только что вошла в дом. И откуда он узнал, как связаться с вами? – Кассия была в ярости на Симпсона.

– Успокойтесь, Кассия. Он позвонил около часа назад, и, как я полагаю, журнал отправил его ко мне. Ничего смертельного не произошло. И он был исключительно вежлив.

– Ну и что он хотел?

Говоря по телефону, она одновременно раздевалась; ванна уже наполнялась водой. Было без пяти минут семь, а Уит сказал, что заедет за ней в восемь. Они должны быть на приеме в девять часов.

– Он сказал, что статья не будет законченной, если вы не включите туда отчет о собрании по поводу моратория на тюрьмы, которое состоится завтра в Вашингтоне. И он будет очень признателен, если вы не отдадите статью в печать, пока не добавите это. Кассия, это звучит разумно. Если уж вы летали в Чикаго, то, безусловно, можете съездить в Вашингтон на полдня.

– В какое время состоится собрание, где он требует моего присутствия?

Черт побери этого Лукаса Джонса. Он настоящая чума или по меньшей мере эгоист. Она сделала наброски в самолете, и хватит, хорошенького понемножку. Ее чувство триумфа быстро испарилось. Человек, который позвонил еще до того, как она сошла с трапа самолета, наверняка станет любопытствовать.

– Собрание по мораторию состоится завтра днем.

– Дьявол. И если я полечу самолетом, меня наверняка увидит какой-нибудь чертов светский репортер, который решит, что я направляюсь на прием, и попытается заполучить какую-нибудь информацию. И закончится все это тем, что на меня накинется куча папарацци.

– Но по дороге в Чикаго этого не случилось, верно?

– Нет, но Вашингтон гораздо ближе к дому, и вы это знаете. Я никогда не летаю в Чикаго. Может быть, мне лучше поехать завтра на машине. Боже, ванна! Подождите.

Симпсон подождал, пока она завернет кран. Казалось, она нервничает, и он предположил, что поездка вышла суматошной. Но она храбро справилась с задачей, взяла интервью, и, слава богу, никто не узнал ее. Если бы это случилось, она всю жизнь попрекала бы его. А сейчас она может брать сколько угодно интервью. И Джонс, казалось, очень доволен ее работой. Он упомянул, что они провели вместе почти четыре часа. Должно быть, она умело взялась за дело, и когда Джонс упоминал «мисс Миллер», было очевидно, что он не имеет ни малейшего представления, кто она такая. Так в чем тогда проблема? Почему она так нервничает?

Она со вздохом взяла трубку.

– Вы что, пытались там утонуть?

– Нет. – Она устало рассмеялась. – Не знаю, Джек, извините, что я набросилась на вас, но я действительно нервничаю, что придется делать это так близко к Нью-Йорку.

– Но сегодняшнее интервью прошло успешно, не так ли?

– Да. Очень. Но как вы считаете, этот мораторий действительно важен для статьи, или Люк Джонс решил стать звездой и хочет получить как можно больше внимания?

– Когда он звонил, мне кажется, он высказал разумное предложение. Это другая сфера его деятельности, и это может прибавить веса статье. Атмосферу по крайней мере. Решать вам, но я не вижу никакого вреда в том, чтобы вы поехали. Я знаю, из-за чего вы волнуетесь, но вы сами видели в Чикаго, что проблем с этим не было. Никаких папарацци, и он не имеет ни малейшего представления, что вы не К. С. Миллер.

– Кейт. – Она улыбнулась про себя.

– Что?

– Ничего. Ох, я даже не знаю. Может быть, вы и правы. Во сколько начинается собрание? Он сказал?

– В полдень. Он прилетит утром из Чикаго.

Она на минуту задумалась, потом кивнула в трубку.

– Хорошо. Я сделаю это. Полечу чартерным рейсом. Это достаточно безопасно. И я успею вернуться к завтрашнему вечеру.

– Прекрасно. Вы сами позвоните Джонсу, чтобы подтвердить свой приезд, или это сделать мне? Он просил подтверждения.

– Зачем? Чтобы он смог подыскать другого биографа, если я не поеду?

– Ну, ну, не нужно быть такой сварливой. – Симпсон рассмеялся помимо своей воли. Бывали времена, когда ее следовало бы хорошенько шлепнуть по заднице. – Нет, он говорил что-то насчет того, чтобы встретить вас у самолета.

– Дерьмо.

– Что?

По голосу Симпсона было понятно, что он слегка шокирован. Он не привык слышать от нее такие выражения, в отличие от Эдварда.

– Извините. Я сама ему позвоню. И я не хочу, чтобы меня встречали у самолета. На всякий случай.

– Мне кажется, это разумно. Если нужно, я найду для вас место, где вы могли бы остановиться. Если вы хотите остановиться в отеле, мы пошлем счет журналу вместе с вашими авиабилетами.

– Нет. Я лучше вернусь домой. А то место, где я останавливалась в Чикаго, было сказочным. Должно быть, там роскошно, когда дом обитаем.

– Да, это так. Я рад, что вам понравилось. Много лет назад я неплохо проводил там время. – Он слегка задумался, потом снова вернулся к деловому тону: – Значит, вы вернетесь домой завтра вечером?

– Совершенно верно. – Она хотела поехать в Сохо, к Марку.

Последние дни выдались тяжелыми. А сегодня она идет с Уитом на этот проклятый прием в «Эль-Марокко». Хантер Форбиш и Джулиана Ватсон-Смит собираются объявить о своей помолвке, как будто этого и так никто не знает. Двое скучнейших и богатейших людей в городе, и что еще хуже, Хантер приходился ей троюродным братом. Прием наверняка будет дерьмовый, но хотя бы «Эль-Марокко» – чудесное место. Она была там в последний раз еще до лета.

И эти чертовы придурки не только планируют объявить о своей помолвке, но они еще решили объявить тему вечеринки – Черное и Белое. Вот был бы класс, если бы она появилась с Джорджем, ее другом танцовщиком из Сохо. Черное и Белое. Или, если на то пошло, с Лукасом, с его черными, как и у нее, волосами и их одинаково белоснежными лицами. Нет, придется удовольствоваться Уитом, и это очень досадно. Люк должен быть забавным на такого рода мероприятии. Забавным и эпатажным. Она громко рассмеялась, погружаясь в ванну. Она позвонит ему, когда оденется, чтобы сказать, что они встретятся завтра в Вашингтоне. Но сначала ей нужно одеться, и на это потребуется время, учитывая, на какой прием они идут. Она давно решила, что именно наденет на этот чудесный черно-белый званый вечер. Кремовое кружевное платье уже лежало на ее кровати. Платье с огромным декольте и намеками на стиль ампир, с черной муаровой пелериной и новыми ожерельем и серьгами от Дэвида Уэбба, которые она купила на прошлое Рождество: комплект из оникса, щедро выложенный роскошными камнями, разумеется бриллиантами. В двадцать девять лет она перестала ждать, что кто-то купит ей что-либо такое. Она купила их сама.

– Пожалуйста, мне нужен Лукас Джонс. – Он подождала, пока звонок переводили в его комнату. Когда он ответил, его голос звучал сонно. – Люк? Ка… Кейт.

Она чуть было не сказала Кассия.

– Я не знал, что вы заикаетесь.

Она рассмеялась, и он вслед за ней.

– Я не заикаюсь. Просто очень спешу. Мне звонил Джек Симпсон. Я приеду завтра, чтобы присутствовать на собрании по мораторию. Почему вы сегодня утром не предупредили, что, по вашему мнению, я должна быть там?

– Я подумал об этом, когда вы уже уехали. – Он улыбнулся про себя. – Я думаю, вам это будет полезно, чтобы составить полную картину. Хотите, я встречу вас у самолета?

– Нет, спасибо. Со мной все будет в порядке. Просто скажите, где я могу с вами встретиться?

Он продиктовал ей адрес, который она записала, стоя около стола в белом кружевном платье, черной муаровой пелерине, в изящных черных шелковых сандалиях на ногах и с бриллиантовыми браслетами, принадлежавшими ее матери, на каждой руке. Внезапно она рассмеялась.

– Что такого смешного?

– Да ничего особенного. Это из-за того, во что я одета.

– И что на вас надето, мисс Миллер? – По его голосу она поняла, что он очень развеселился.

– Нечто очень глупое.

– Звучит таинственно. Может быть, это кожаные сапоги до бедра и хлыст в руках, а может быть, украшенный фальшивыми бриллиантами пеньюар?

– Немного того и другого. Увидимся завтра, Люк.

Она повесила трубку, из которой доносился его смех, и в этот момент позвонили в дверь, и появился Уитни, как всегда бодрый и элегантный. Ему, разумеется, одеться в черно-белое не представило труда. На нем был смокинг и одна из рубашек, которые он четыре раза в год выписывал из Парижа.

– Где ты была весь день? Ты выглядишь роскошно!

Они обменялись дежурным сухим поцелуем, и он взял ее за руки и отступил на шаг.

– Это что-то новенькое? Я не помню, чтобы видел это платье раньше.

– Почти новенькое. Я редко надеваю его. И я провела весь день с Эдвардом. Мы составляли мое новое завещание.

Они улыбнулись друг другу, и она взяла в руки сумочку. Ложь, ложь, ложь. Раньше такого не было. Но она знала, выходя в холл, что дальше будет еще хуже. Лгать Уиту, лгать Марку, лгать Люку. «Вы из-за этого пишете, Кейт? Ради удовольствия?» Ей пришел на ум этот вопрос Люка, пока они ехали в лифте, и она нахмурила брови, вспоминая его взгляд. Не обвиняющий, а просто любопытный. Но нет, черт побери! Она пишет не ради удовольствия. Это настоящее. Но насколько это может быть настоящим, если приходится все, что ты делаешь, окутывать пеленой лжи?

– Готова, дорогая?

Уит вышел из лифта и ждал, пока она стояла там не шевелясь, просто глядя на него, но видя перед собой глаза Люка и слыша его голос.

– Прости, Уит. Я, должно быть, устала.

Она пожала его руку, и они вышли на улицу к ожидавшему их лимузину.

К десяти часам она была совершенно пьяна.

– Господи, Кассия, ты уверена, что можешь идти? – стоя в женском туалете в «Эль-Марокко», Марина смотрела, как Кассия подтягивает чулки и поправляет платье.

– Конечно, я могу идти! – ответила Кассия, шатаясь из стороны в сторону и беспрерывно смеясь.

– Что с тобой случилось?

– Ничего после того, как Люк. Я имела в виду Дюк, то есть завтрак, черт побери.

У нее не было времени на обед, потому что она торопилась сесть в свой самолет в аэропорту О’Хара, а потом она не потрудилась пообедать.

– Кассия, ты сошла с ума. Хочешь кофе?

– Нет, чаю. Нет, кофе. Нет! Шааампаанскогооо! – Она выпалила это слово, и Марина рассмеялась.

– По крайней мере, ты дружелюбная пьяница. Ванесса Биллингсли совсем не в своем уме и только что обозвала Мию Харгривз бесноватой сучкой.

Кассия хихикнула. Марина закурила сигарету и села, в то время как Кассия отчаянно пыталась вспомнить, что она только что сказала. Мия обозвала Ванессу? Нет, Ванесса обозвала Мию. Если вспомнит, это будет хорошей сплетней для ее колонки. И что она чуть раньше слышала о том, что Патриция Морбанг беременна? Это так? Может, это не она беременна? Было очень сложно все вспомнить.

– Ох, Марина, так тяжело все запоминать.

Марина посмотрела на нее с полуулыбкой и покачала головой:

– Кассия, любовь моя, ты пьяна. Хотя, черт побери, а кто нет? Должно быть, уже четвертый час.

– Господи, неужели? А мне завтра нужно очень рано вставать. Вот дерьмо!

Марина снова рассмеялась при виде Кассии, растянувшейся на длинном диване в дамской комнате. Она выглядела как школьница, только что вернувшаяся домой; белое кружевное платье напоминало ночную сорочку, а бриллианты, сверкавшие на ее руках, казались позаимствованными у матери, чтобы скрасить дождливый день.

– Уит будет очень недоволен, если я напьюсь.

– Скажи ему, что это грипп. Я не думаю, что бедолага заметит разницу. – Они обе рассмеялись, и Марина помогла ей подняться на ноги. – Тебе действительно нужно ехать домой.

– Думаю, что я лучше потанцую. Знаешь, Уит танцует очень хорошо.

– Ну, уж он-то должен хорошо танцевать.

Марина посмотрела на Кассию долгим пристальным взглядом, но Кассия ее намек не поняла, она была слишком пьяна для этого.

– Марина? – Кассия стала еще больше похожа на ребенка, стоя и глядя на подругу.

– Что, дорогая?

– Ты действительно любишь Халперна?

– Нет, детка. Не люблю. Но мне нравится душевный покой, который он сможет обеспечить мне. Я уже с ума схожу, пытаясь одна справиться с детьми. А через полгода мне придется продать кооперативную квартиру.

– Но неужели ты не любишь его хоть немного?

– Нет. Но он мне очень нравится.

Марина выглядела циничной, и было видно, что ее этот допрос позабавил.

– Но кого ты любишь? Может быть, тайный любовник? Должна же ты кого-то любить?

Разве не так?

– А ты? Ты любишь Уита?

– Конечно, нет.

Она ощутила слабое чувство тревоги. Она слишком много говорит.

– Тогда кого ты любишь, Кассия?

– Тебя, Марина. Я тебя очень, очень-очень-очень люблю.

Она обняла подругу за шею и начала хихикать. И Марина рассмеялась в ответ и высвободилась из ее объятий.

– Кассия, дорогая, ты можешь не любить Уитни, но на твоем месте я попросила бы его отвезти тебя домой. По-моему, с тебя хватит.

Они вышли из дамской комнаты рука об руку. Уитни ждал снаружи. Он заметил неровную походку Кассии, когда она выходила из зала полчаса назад.

– С тобой все в порядке?

– Я великолепна!

Уит и Марина обменялись взглядами, и Уитни подмигнул.

– Конечно, ты великолепна. Но не знаю, как ты, дорогая, а я ужасно устал. Я думаю, нам пора уходить.

– Нет-нет-нет! Я совсем не устала. Давай останемся до утра! – Кассии неожиданно все стало казаться очень смешным.

– Тебе лучше убираться отсюда, Кассия, не то завтра ты появишься в колонке Мартина Холлама: «Кассия Сент-Мартин была пьяна в стельку, покидая «Эль-Марокко» с…». Разве это не будет забавно?

Кассия завопила от восторга, услышав предупреждение Марины.

– Со мной этого не может случиться!

Уитни и Марина снова рассмеялись, а по щекам Кассии покатились слезы, когда она снова хихикнула.

– Неужели? Это может случиться с любым из нас.

– Но не со мной. Я дружу с ним.

– Готова поспорить, что Иисус Христос тоже его друг. – Марина похлопала Кассию по плечу и отправилась обратно в зал.

Уитни обнял Кассию за талию и медленно направился к двери. Он повесил себе на руку ее черную пелерину и взял в руку маленькую черную отделанную бисером сумочку.

– Это все моя вина, дорогая. Я должен был отвести тебя поужинать, прежде чем мы направились сюда.

– Ты не мог.

– Конечно, мог. Я сегодня ушел рано из офиса, чтобы поиграть в сквош в Рэкет Клаб.

– Нет, не мог. Я была в Чикаго.

Он закатил глаза к потолку и набросил пелерину ей на плечи.

– Совершенно верно, дорогая, конечно, ты была в Чикаго.

Она снова начала хихикать, пока он осторожно вел ее к двери. Она нежно похлопала его по щеке и странно посмотрела на него.

– Бедняжка Уитни!

Но он не обратил на это внимания.

Он был слишком занят тем, чтобы усадить ее в такси.

* * *

Он зашел с ней в гостиную и слегка шлепнул по попке, надеясь направить ее в спальню. Одну.

– Поспи немного, мадемуазель. Я позвоню тебе завтра.

– Но только поздно. Очень поздно.

Она только что вспомнила, что пробудет весь день в Вашингтоне. С ужасным похмельем.

– Можешь не сомневаться, что поздно. Я не осмелюсь звонить тебе раньше трех.

– Лучше после шести, – хихикнула она.

Он закрыл за собой дверь, а Кассия опустилась в одно из голубых бархатных кресел. Она пьяна. Безнадежно, абсолютно, категорически пьяна. И все из-за мужчины по имени Люк. И она собирается встретиться с ним завтра.

Глава 10

Фотография была расплывчатой и черты лица неопределенными, но это, несомненно, Кейт. То, как она держала себя, наклон головы, размер – все исключало ошибку. Высокородная Кассия Сент-Мартин, одетая во что-то, похожее на черно-белый комплект. От Живанши, как было сказано в газете, и со знаменитыми бриллиантовыми браслетами, доставшимися ей от матери. Наследница нескольких состояний. Неудивительно, что она рассмеялась, когда звонила ему и сказала, что одета во что-то «странное». Люку это показалось тоже достаточно странным. Но она выглядела очень красивой. Даже в газетах. Он видел ее в газетах и раньше, но сейчас внимательно рассматривал ее. Теперь, когда он познакомился с ней, это стало иметь для него значение. Какой странный образ жизни она, должно быть, ведет.

Он почувствовал смятение за этим внешним совершенством и самообладанием. Птичка в золотой клетке умирает от тоски, и он знает это. Но ему интересно, знает ли это она сама. И особенно остро он осознал, что ему хочется дотронуться до нее, пока еще не поздно.

Вместо этого им придется идти на это проклятое собрание, и он вынужден будет продолжать играть по ее правилам. Он знает, что она сама должна покончить с «К. С. Миллером» между ними. Только она может сделать это. Единственное, чем он может помочь, – это предоставить ей случай. Но сколько еще предлогов он сможет придумать? Сколько городов? Единственное, что он знает, – это то, что она должна принадлежать ему, сколько бы времени на это ни ушло. Но проблема в том, что у него мало времени. И это превращает ситуацию почти в безнадежную.

Когда Кассия приехала, она нашла Люка в офисе, окруженного незнакомыми людьми. Звонили телефоны, люди громко кричали, дым стоял столбом, и Люк, казалось, даже не осознавал, что она присутствует в комнате. Однажды он помахал ей рукой и после этого не смотрел на нее весь день. Пресс-конференцию перенесли на два часа, и хаос стоял в комнате весь день. Только к шести часам она нашла местечко, где можно сесть, засунуть свой блокнот в сумку и с благодарностью принять половину сэндвича с ветчиной от незнакомца. Что за денек выдался, да еще с похмелья. С каждым часом ее голова становилась все хуже. Телефоны, люди, эмоции и прессинг. Она удивлялась, как он выдерживает все это, с похмелья или без.

– Хотите уйти отсюда?

– Это лучшее предложение, которое мне сделали за день.

Она улыбнулась ему, и его лицо смягчилось впервые за несколько часов.

– Пойдемте, я найду вам что-нибудь приличное из еды.

– Мне действительно нужно уже ехать в аэропорт.

– Позже. Сначала вам нужен перерыв. Вы выглядите так, словно вас сбил грузовик.

Именно так она себя и чувствовала. Помятой, уставшей и растрепанной. Лукас выглядел не лучше. Он казался уставшим и большую часть дня мрачно хмурился. В руке он держал сигару, а его волосы выглядели так, словно он без конца проводил по ним пятерней.

Но он оказался прав. Этот день был совершенно не похож на оба собрания в Чикаго. Происходящее сегодня было сущностью, мясом, как он это назвал. Более напряженная обстановка, менее деликатная и гораздо более реальная. И во главе всего происходящего – Люк, словно Бог для них. Воздух, казалось, весь наэлектризовался его необычной энергией. Но его лицо немного смягчилось, когда он посмотрел на нее у выхода.

– Вы выглядите усталой, Кейт. Чересчур много для вас, – это не было насмешкой, он выглядел сочувственно.

– Нет, я в порядке. И вы правы. Это был интересный день. Я рада, что приехала и участвовала в этом.

– И я рад. – Они шли по длинному коридору, среди потока людей, направляющихся домой. – Я знаю тихое местечко, где мы сможем поужинать. У вас найдется время на это? – По его тону она поняла, что он рассчитывает на ее согласие.

– Отлично. Я буду рада.

Зачем спешить домой? Чего ради? К Уитни? Или к Марку? Неожиданно даже это стало казаться неважным. Они вышли на улицу, и он взял ее за руку.

– Между прочим, чем вы занимались вчера вечером? – Ему стало интересно, расскажет она ему или нет.

– Честно говоря, я напилась. Со мной этого не случалось уже много лет. – Появилось безумное желание рассказать ему все, но она знала, что не сделает этого.

– Вы напились? – Он смотрел на нее с выражением удивления, чувствовалось, что это его позабавило. Итак, она напилась в своем черно-белом наряде с бриллиантовыми браслетами ее матери на руках. И этот похожий на педераста пижон, с которым она была, без сомнения, хмурился от неодобрения. Он отлично представляет ее себе. Пьяная от шампанского.

Они шли быстро, бок о бок, и после короткого молчания она задумчиво посмотрела на него.

– Вас действительно очень беспокоит этот вопрос о тюрьмах, не так ли? Я имею в виду, до глубины души.

Он кивнул.

– Разве вы этого не поняли?

– Да, я поняла. Просто меня немного удивляет, насколько вы отдаете всего себя этому. Создается впечатление, что огромное количество энергии направлено на одну точку.

– Для меня это имеет огромное значение.

– Должно быть. Но не рискуете ли вы, будучи вовлечены в эту деятельность и выступая с такой откровенностью? Я слышала, что они могут отменить досрочное освобождение и за меньшее.

– Ну а если они это сделают, что я теряю?

– Вашу свободу. Или это не имеет для вас значения?

Может быть, после шести лет тюрьмы это действительно не имеет для него значения, хотя ей самой казалось, что после такого свобода становится только дороже.

– Вы не поняли главного. Я никогда не терял своей свободы, даже когда был в тюрьме. Конечно, на какое-то время я ее лишился, но когда снова обрел, больше уже не терял. Это звучит банально, но никто не может отнять у вас свободу. Они могут ограничить вашу мобильность, но это единственное, что они могут сделать.

– Хорошо, тогда скажем, что они попытаются снова ограничить вашу мобильность. Не сильно ли вы рискуете со своей агитационной деятельностью – речи, конференции, книги, тюремные профсоюзы? Мне кажется, что вы ходите по тонкой проволоке.

Бессознательно она повторила то, что говорил ей Симпсон.

– Мне кажется, многие это делают. В тюрьме и на свободе. Может быть, даже вы ходите по проволоке, мисс Миллер. Ну и что? Это здорово, если при этом вы не падаете.

– Или кто-то не столкнет вас.

– Леди, единственное, что я знаю, – это насколько прогнила вся система. И я не могу молчать об этом. Если я буду молчать, моя жизнь для меня потеряет смысл. Вот так. И если мне придется заплатить за это рано или поздно, это все равно мой выбор. Я готов рисковать. Кроме того, калифорнийский департамент исполнения наказаний не жаждет заполучить меня обратно.

– И вы действительно не боитесь отмены освобождения?

– Нет. Этого не случится. – Он сказал это, не глядя на нее, но Кассия почувствовала, как он напрягся. – Вы любите итальянскую еду, Кейт?

– Звучит заманчиво. Мне кажется, я умираю с голоду.

– Тогда это будет паста. Пойдемте поймаем вон то такси. – Он взял ее за руку, и они перебежали улицу. Он вежливо открыл для нее дверцу, прежде чем последовать за ней, и попытался уместить свои ноги за спинкой переднего сиденья. – Похоже, они сделали эти машины для лилипутов. А вы так комфортабельно устроились. Вам следует благодарить Бога за то, что вы гномик. – Он сказал водителю адрес ресторана, не слушая ее возмущенных протестов.

– То, что вы ошибка природы, Лукас Джонс, не означает, что вы можете отводить душу на…

– Ну-ну-ну. Что плохого в том, чтобы быть гномиком?

Она грозно посмотрела на него и фыркнула.

– Мне следовало бы подбить вам глаз, мистер Джонс, но я боюсь сильно повредить вас.

Это задало тон всему вечеру. Легко, игриво, по-товарищески. И только когда подали эспрессо, они оба впали в задумчивость.

– Мне нравится этот город. Вы часто приезжаете сюда, Кейт? Я бы приезжал как можно чаще, если бы жил в Нью-Йорке.

– Я приезжаю время от времени.

– Зачем? – Он хотел, чтобы она сказала ему правду. Они не могут говорить откровенно, пока она этого не сделает.

Ей хотелось сказать ему, что она приезжает на приемы, балы, ужины в Белом доме. Инаугурации. Свадьбы. Но она не может сказать этого. Чего бы это ни стоило.

– Время от времени я приезжаю за материалом для статьи, как сейчас. Или просто повидать друзей. – Она увидела, как в его глазах мелькнуло разочарование. – А вы не устаете, путешествуя так часто? – Она снова стала уравновешенной мисс Сент-Мартин. Он начал думать, что все безнадежно.

– Нет, путешествия – это мой теперешний образ жизни, и я это делаю по уважительной причине. Хотите немного бренди?

– О господи, только не сегодня! – Она сжалась при воспоминании о головной боли, которая прошла только к обеду.

– Прошлая ночь была ужасной, да?

– Хуже. – Она улыбнулась и сделала глоток кофе.

– Как это случилось? Было очень весело?

– Нет. Пыталась как-нибудь выдержать ужасно скучную вечеринку, и к тому же у меня накопилось много проблем. Все как бы смешалось в голове.

– И что за проблемы вас волновали?

Вы, мистер Джонс. Она улыбнулась при этой мысли.

– Могу я повесить вину на вас и сказать, что это было из-за интервью? – В ее глазах вспыхнуло чисто женское поддразнивание.

– Конечно, вы можете все валить на меня, если хотите. Меня обвиняли в делах и похуже. – Так, значит, она хотела напиться, чтобы выдержать этот прием. Интересно. Очень интересно. По крайней мере, она не влюблена в эту задницу. – Знаете что, Кейт? Вы мне нравитесь. Вы очень славная женщина. – Он откинулся на спинку стула и улыбнулся, глядя ей в глаза.

– Спасибо. Я получила огромное удовольствие от последних двух дней. И хотите услышать страшное признание?

– Что? Вы спустили вашу записную книжку в туалет в нашем офисе? Я ни на секунду не обвиню вас, и мы начнем все сначала. Я буду рад.

– Боже упаси. Нет, мое «страшное признание» заключается в том, что это было мое первое интервью. Обычно я пишу статьи на общие темы. Но это стало для меня новым опытом.

Она подумала, влюбляются ли немного авторы в первого человека, у которого берут интервью? Очень неудобно, если первой персоной окажется татуированная леди из цирка.

– Как так получилось, что вы до сих пор ни разу не брали интервью? – Он выглядел заинтригованным.

– Я боялась.

– А чего вам бояться? Вы хороший писатель. И вы совсем не застенчивы.

– Застенчива, иногда. Но с вами трудно быть застенчивой.

– Может быть, я должен исправиться?

Она рассмеялась и покачала головой:

– Нет, вы хороши таким, какой вы есть.

– Так чем же интервью представляет такую опасность?

– Это долгая история. Вряд ли вы захотите ее услышать. А вы – что пугает вас, Люк?

Дьявол! Она не поддается. Ему захотелось встать и потрясти ее. Но ему нужно выглядеть невозмутимым.

– Это что, часть интервью? Что меня пугает?

Она покачала головой, желая узнать, что он думает.

– Меня пугает множество вещей. Страхи могут совсем запутать. Меня пугает трусость, она может стоить жизни, обычно чьей-то чужой. Меня пугает пустая трата времени, потому что жизнь коротка. А так – больше ничего особенного. Кроме женщин. О да, женщины пугают меня до смерти.

Он немного напрягся, но почти сразу в его глазах отразился смех, и Кассия успокоилась. В одно мгновение ей показалось, что он направил на нее оба ствола, но она решила, что это просто ее собственная паранойя. Он не знает, что она лжет. Он не может этого знать, иначе уже выдал бы себя. Он не похож на человека, играющего в игры. Она в этом уверена.

– Женщины вас пугают? – Она снова улыбалась ему.

– Они наводят на меня ужас. – Он попытался съежиться на своем стуле.

– Черта с два. – Она рассмеялась.

– Ладно, о’кей. Вы правы.

Они рассмеялись и беззаботно проболтали еще около часа, небольшое напряжение между ними прошло. Она наконец согласилась на порцию бренди и заказала еще один эспрессо. Ей хотелось сидеть с ним здесь всю жизнь.

– В Нью-Йорке есть место, куда я наведываюсь, называется Сохо. Атмосфера там напоминает мне здешнюю. Ресторанчик называется «Партридж», это чудный маленький приют для поэтов и художников и просто для приятных людей.

Ее лицо оживилось, когда она заговорила об этом.

– Это ваше обычное место обитания?

Она громко рассмеялась при этом предположении.

– О, нет, это далеко от моего места обитания. Очень далеко. Поэтому я люблю его.

Итак, у леди есть свои убежища, не так ли? Места, куда она может спрятаться, где никто не знает, кто она на самом деле.

– Тогда мне там понравится, Кейт. Вы должны взять меня с собой когда-нибудь. – Он бросил это предложение небрежно, зажигая очередную сигару. – Чем вы занимаетесь в Нью-Йорке?

– Пишу. Встречаюсь с друзьями. Иногда хожу на вечеринки или в театр. Путешествую. Но в основном пишу. Я знакома со многими художниками в Сохо и иногда провожу с ними время.

– А остальное время?

– Встречаюсь с другими людьми, в зависимости от моего настроения.

– Вы не замужем, не так ли?

– Нет. – Она решительно покачала головой.

– Я так и думал.

– Почему?

– Потому, что вы осторожны, как все женщины, которые привыкли сами заботиться о себе. Вы обдумываете, что сказать или сделать. Большинство замужних женщин привыкли к тому, что кто-то другой позаботится об этом, и это заметно. Как вам нравится такой мужской шовинистический взгляд на вещи?

– Неплохо. Очень проницательный взгляд. Я никогда об этом не думала, но, полагаю, вы правы.

– О’кей. Вернемся снова к вам. Моя очередь брать интервью. – Казалось, это доставляет ему удовольствие. – Обручены?

– Нет. Даже не влюблена. У меня девственная душа.

– Я ошеломлен. Если бы на мне была шляпа, я бы снял ее. – Они снова рассмеялись. – Но я не слишком верю вам, – сказал Люк. – Неужели у вас нет даже старого интимного друга?

А как же пижон на фотографии в газете, детка?

– Нет. Никаких старых интимных друзей.

– Это правда?

Она посмотрела ему в глаза, и ему показалось, что это ее задело.

– Да, это правда. Есть один человек, с которым я очень люблю общаться, но я просто навещаю его, когда могу.

– Он женат?

– Нет, просто он из другого мира.

– Из Сохо?

Лукас схватывал недосказанное на лету. Она снова кивнула.

– Да. Из Сохо.

– Он счастливчик, – очень тихо произнес Люк.

– Он забавный. Славный парень. Он мне нравится. Иногда я даже пытаюсь притвориться, что люблю его, но это неправда. Между нами нет ничего серьезного и никогда не будет. По разным причинам.

– Например?

– Просто мы очень разные, вот и все. Разные цели, разные взгляды. Он намного моложе меня, и у него свои цели в жизни.

– Разве это настолько плохо? Быть разными?

– Нет, но бывает разное понятие разного. – Она улыбнулась. – В данном случае – разное происхождение, разные интересы. Все настолько разное, чтобы быть слишком разным, но он все равно мне нравится. А что касается вас? Старая подруга? – Термин всегда казался ей смешным, как будто имеется в виду чья-то бабушка, а не любовница.

– Нет. Никаких старых подруг. Я слишком много путешествую. Несколько приятных женщин то тут, то там. Но я вкладываю всю свою энергию в мое дело, а не в отношения. Я давно не тратил силы на то, чтобы завязать отношения. Мне кажется, что для меня это время уже прошло. И приходится расплачиваться, если твоя работа пересекается с любовными связями. Нельзя иметь все сразу. Приходится делать выбор. Путешествуя, я встречаю многих хороших людей, с которыми приятно поговорить. Это многое значит для меня.

– Для меня это тоже значит многое. Люди, с которыми можно поговорить по душам, большая редкость.

И он один из таких редких людей.

– Вы правы. Возникает вопрос. Я хотел бы увидеться с вами, Кейт, когда буду в Нью-Йорке. Это возможно? Мы можем пойти в «Партридж».

Она улыбнулась ему; было бы приятно увидеть его. Она почувствовала, что обрела нового друга, и удивилась, как много из своей личной жизни она рассказала ему за обедом. Она не собиралась этого делать, она планировала быть настороже. Но с Люком легко забыть об осторожности. И это очень опасно, напомнила она себе.

– Будет приятно увидеться с вами как-нибудь. – Она намеренно ответила неопределенно.

– Дадите мне номер вашего телефона?

Он достал ручку и конверт. Он не дал ей время опомниться и отказаться. Но она не собиралась отказываться. В некотором смысле он загнал ее в угол, и она поняла это. Она взяла ручку и написала номер своего телефона, но не адрес. В том, что он будет знать номер ее телефона, нет большого вреда.

Он убрал конверт, расплатился по чеку и помог ей надеть жакет.

– Могу я отвезти вас в аэропорт, Кейт?

Она очень долго застегивала свой жакет, не поднимая глаз, а затем встретилась с ним взглядом, почти застенчивым.

– Это вас не очень затруднит?

Он нежно поправил выбившийся из ее прически локон и покачал головой.

– Мне это доставит удовольствие.

– Это очень мило.

– Не глупите, вы действительно приятная компания.

Он смотрел ей вслед, и она обернулась, помахала рукой на прощание и непроизвольно послала ему воздушный поцелуй, поднимаясь по трапу. Чудесный вечер, прекрасное интервью, замечательный день. Она впала в сентиментальность от успеха и подумала, что испытывает странное чувство к Люку.

Она села в самолет на переднее сиденье, удобно утроилась и включила свет. Рядом с ней не было никого, кому она могла бы помешать. Последний рейс на Нью-Йорк, она прибудет на место после часа ночи. Можно поехать в Сохо к Марку. Время еще не позднее, и Марк наверняка не спит. Но она не хочет видеть его. Она хочет побыть одна.

Она почувствовала, как тихая печаль медленно окутывает ее. Она больше не увидит Лукаса Джонса. У него есть ее номер, но вряд ли он позвонит. В ближайшие сто лет он будет занят своими профсоюзами, идеями, заключенными и мораториями. А если он и окажется в городе, она будет в Церматте, или в Милане, или в Марбелье.

У него удивительные глаза. Такой хороший человек, такой располагающий, добрый. Трудно представить его в тюрьме.

Мысли о Люке преследовали ее всю дорогу домой. Они расстались навсегда, поэтому она может позволить себе роскошь помечтать о нем. Только сегодня.

Полет показался ей слишком коротким. Слегка раздраженная, она сошла с самолета и стала пробираться через вокзал к стоянке такси. Даже в этот час аэропорт Ла Гардия заполнен народом. Настолько, что она не заметила высокого, черноволосого человека, который следовал за ней до стоянки такси всего в нескольких ярдах от нее. А потом, отвернувшись, чтобы скрыть свое лицо, он посмотрел на часы. У него есть время. Ей потребуется полчаса, чтобы добраться домой.

И тогда он позвонит ей.

Глава 11

– Алло?

– Привет, Кейт.

Она почувствовала, как ее бросило в жар при звуке его голоса.

– Привет, Лукас. – Ее голос был усталым и хриплым. – Я рада, что вы позвонили.

– Вы нормально добрались до дома?

– Да. Это был тихий полет. Я собиралась почитать газету, но мне стало лень.

Он хотел сказать: «Я знаю», но не сделал этого и сдержался, чтобы не рассмеяться.

– И что вы сейчас собираетесь делать, мисс Миллер? – в его голосе прозвучало озорство.

– Ничего особенного. Я собираюсь принять горячую ванну и лечь спать.

– Могу я уговорить вас выпить со мной у «Партриджа»? Или «П. Дж. Кларка»?

– Долгая поездка от вашего отеля в Вашингтоне, не правда ли? Или вы планируете идти пешком? – Ее развеселила эта мысль.

– Да, я могу. Но поездка от Ла Гардии не так уж тяжела.

– Не говорите глупостей. Я прилетела последним рейсом.

Он с ума сошел, если собирается проделать всю дорогу до Нью-Йорка, чтобы выпить.

– Я знаю, что вы улетели последним рейсом. Но, если на то пошло, я сделал то же самое.

– Что? – И тут до нее дошло. – Ах вы, бесстыдник! А я даже не видела вас!

– Надеюсь, что не видели. Я чуть не сломал себе плечо, ныряя под сиденье.

– Лукас, вы сумасшедший. – Она рассмеялась и откинула голову на спинку стула. – Что за безумную вещь вы отмочили.

– А почему бы и нет? У меня завтра свободный день, и я в любом случае собрался отдохнуть. Кроме того, я почувствовал себя отвратительно, глядя, как вы уезжаете.

– Я тоже чувствовала себя отвратительно, не знаю почему.

– А теперь мы оба здесь, и нет никаких причин чувствовать себя отвратительно. Верно? Так что мы будем делать? «П. Дж.», или «Партридж», или еще где-нибудь? Я не очень хорошо знаю Нью-Йорк.

Продолжая смеяться, она покачала головой.

– Люк, сейчас половина второго ночи. Мы не слишком много сможем сделать.

– В Нью-Йорке? – Он не собирается сдаваться так легко.

– Даже в Нью-Йорке. Вы слишком многого хотите. Давайте я встречу вас у «П. Дж.» через полчаса. Вам как раз хватит времени добраться до города, а я приму душ и наконец переоденусь. Знаете, что?

– Что?

– Вы сумасшедший.

– Это комплимент?

– Возможно. – Она нежно улыбнулась.

– Хорошо. Я встречу вас у «П. Дж.» через полчаса.

Довольный собой, он повесил трубку. Это будет восхитительная ночь! Даже если она всего лишь пожмет ему руку. Это будет лучшая ночь в его жизни. Кассия Сент-Мартин. Но, несмотря на ее шикарный титул, она ему понравилась. Она заинтриговала его. Она оказалась совсем не такой, какими он представлял таких женщин. Она не выглядит отчужденной или уродливой в душе. Она теплая, нежная и чертовски одинокая. Он может читать ее мысли.

Спустя полчаса она появилась в дверях у «П. Дж.», одетая в джинсы. Даже не в сшитые на заказ, просто в хорошие старые добрые «Левис». Шелковые черные волосы заплетены в две длинные детские косички. Она показалась ему очень молоденькой девочкой.

Бар был переполнен, огни ярко горели, пол был посыпан толстым слоем опилок, и музыкальный автомат грохотал во всю мощь. Это место пришлось ему по душе. Он пил пиво, а она смотрела на него с блеском в глазах.

– Бог мой, ну вы и пронырливый! Ни разу в жизни никто не преследовал меня в самолете. Но какой ловкий трюк! – Она снова рассмеялась.

Она заказала коктейль «Пимс Кап». Они стояли у бара, а Кассия поглядывала через его плечо на дверь. Всегда может случиться, что кто-нибудь из тех, кто знает ее, забредет сюда, или компания припозднившихся участников банкета завалится после остановки в «Ле Клаб» или «Эль-Марокко» и развеет миф о Кейт Миллер в клочки.

– Вы ждете кого-то или просто нервничаете?

Она покачала головой:

– Ни то ни другое. Я просто не могу прийти в себя. Несколько часов назад мы обедали в Вашингтоне, расстались в аэропорту, и теперь вы здесь. Это своего рода шок.

Но приятный.

– Слишком большой шок для вас, Кейт? – Может быть, он зашел чересчур далеко, но, по крайней мере, она не выглядит сердитой.

– Нет, – коротко ответила она. – Что вы хотите делать дальше?

– Как насчет прогулки?

– Удивительно, я как раз думала об этом в самолете. Я хотела отправиться на прогулку вдоль Ист-Ривер. Я делаю это время от времени поздно ночью. Это хороший способ подумать.

– Или быть убитой. Вы этого хотите?

Мысль о том, что она бродит вдоль реки без всякой защиты, напугала его.

– Не говорите глупостей, Лукас. Не следует верить всем выдумкам, которые рассказывают про этот город. Здесь так же безопасно, как и везде.

Он сердито посмотрел на нее и допил свое пиво.

Они медленно пошли по Третьей авеню, мимо ресторанов и баров, потом свернули на Пятьдесят седьмую улицу, где временами с шумом проезжали машины, несмотря на поздний час. Нью-Йорк не похож на другие города. Ни на один американский город. Может быть, на гигантский Рим, с его жаждой жизни после наступления темноты. Но Нью-Йорк огромный, дикий, жестокий и гораздо менее романтичный. У Нью-Йорка своя романтика, свой огонь. Как затаившийся вулкан, ждущий своего часа, чтобы взорваться. Они оба почувствовали флюиды города, бродя по его улицам, не подпадая под его настроение, отказываясь поддаваться его давлению. Оба испытывали странное умиротворение. Они проходили мимо небольших групп людей; проститутки мужского пола, одетые в обтягивающие свитера и узкие джинсы, выгуливали мопсов и французских пуделей. Женщины гуляли с карманными собачками, пьяные мужчины ловили такси. Этот город не спал круглосуточно.

Они свернули на восток, на Пятьдесят восьмую улицу и прошли вдоль дремлющей элегантности Саттон-Плейс, расположившейся, как величественная старая дама, лицом к реке. Кассия на минуту представила, что они могут встретить Уита, покидающего апартаменты своего любовника.

– О чем вы думаете, Кейт? У вас такой мечтательный вид.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

– Похоже, я действительно замечталась. Мне пришли в голову разные мысли о людях, с которыми я знакома, и о вас. Ничего особенного.

Он взял ее за руку, и они тихо побрели вдоль реки, медленно двигаясь на север, когда внезапно у нее возник вопрос, прервавший ее мысли:

– Я только что подумала кое о чем. Где вы собираетесь спать сегодня?

– Я что-нибудь придумаю. Не беспокойтесь об этом. Я привык приезжать в разные города посреди ночи, – беспечно сказал он.

– Вы можете спать у меня на кушетке. Вы немного велики для нее, но она очень удобная. Я сама спала на ней.

– Меня это вполне устроит.

Больше чем устроит. Но он не мог показать ей, насколько он счастлив и насколько удивлен. Все оказалось намного проще, чем его самые смелые мечты.

Они снова обменялись улыбками и пошли дальше. Она чувствовала себя комфортно с ним и не испытывала такого умиротворения много лет. То, что она предложила ему спать на ее кушетке, не имеет значения. Ну и что из того, если он узнает, где она живет? В конце концов, что в этом особенного? Сколько еще она будет прятаться – от него, от себя, от чужих и друзей? Все предосторожности превратились в невыносимое бремя. Хотя бы на одну ночь она хочет сбросить это бремя. Люк ее друг; он не причинит вреда, даже если будет знать ее адрес.

– Хотите, пойдем домой?

Они были на углу Семьдесят второй и Йорка.

– Вы живете поблизости?

Окрестности удивили его: уродливые здания среднего класса.

– Не очень далеко отсюда. В нескольких кварталах.

Они направились на запад по Семьдесят второй улице, и окрестности стали меняться.

– Устали, Кейт?

– Должно быть, но я этого не чувствую.

– Вы, вероятно, все еще не пришли в себя после выпитого вами прошлой ночью. – Он улыбнулся.

– Что за отвратительную тему вы затронули! Только из-за того, что я напилась раз в году.

– И это все?

– Конечно, все!

Он дернул ее за косичку. Они пересекли пустынную улицу. В центре города все еще стоял шум от машин, но здесь было тихо. Они дошли до Парк-авеню, украшенной клумбами и живыми изгородями.

– Не могу сказать, что вы живете в трущобах, Кейт Миллер.

Некоторое время, пока они шли по улице Йорк, он думал, что она ведет его в другое место, чтобы оставить в секрете, где живет. Слава богу, она не настолько напугана.

– Должно быть, вы неплохо зарабатываете своими статьями.

Они обменялись озорными взглядами и рассмеялись.

– Не могу пожаловаться.

Она играет в свою игру. Не дает поймать себя на слове. Это поразило его. Столько секретов, и чего ради? Ему жалко ее за те страдания, которые она испытывает, ведя двойную жизнь. Или, может быть, она проводит слишком мало времени в его мире, чтобы испытывать напряжение? Но есть еще и Сохо, место, куда она «убегает». От чего? От себя? От друзей? Он знает, что ее родители умерли. Так от чего она убегает? Наверняка не от того типа, которого он видел с ней на фотографии.

Они свернули на улицу, засаженную деревьями, и она с улыбкой остановилась у первой двери. Козырек, швейцар, впечатляющий адрес.

– Мы пришли.

Она нажала кнопку звонка, и швейцар начал возиться с замком. Он выглядел сонным, и его фуражка была сбита назад. Она заметила, что это был временный сменщик, и единственное, что он пробормотал: «Добрый вечер». К счастью, он даже не вспомнил ее имя.

В лифте Люк улыбался про себя. Она повернула ключ в замке своих апартаментов и открыла дверь. На столике в холле лежала стопка аккуратно сложенных писем, здесь явно побывала уборщица и все выглядело безупречно чистым. В квартире пахло свежим воском для мебели.

– Могу я предложить вам вина?

– Шампанского, я полагаю.

Она обернулась, чтобы посмотреть на него. Он озорно улыбнулся ей.

– Это просто королевские апартаменты. Высший класс.

Но он сказал это не с вызовом, скорее, в его словах звучал вопрос.

– Я могла бы сказать, что это квартира моих родителей, но я не хочу этого делать.

– А это их квартира?

Она приподняла бровь.

– Нет, моя. Я достаточно взрослая, чтобы обеспечить себя подобного рода жильем.

– Как я уже говорил, вы, должно быть, неплохо зарабатываете.

Она пожала плечами и улыбнулась. Она не хочет придумывать отговорки.

– Так что насчет вина? На самом деле оно довольно отвратительное. Может быть, вы предпочтете пиво?

– Да. Или чашечку кофе. Я думаю, лучше кофе.

Она ушла, чтобы поставить чайник на плиту, и он неторопливым шагом направился за ней. Пока она гремела чашками на кухне, он остановился в дверях и спросил:

– Эй, у вас что, есть соседка по квартире?

– Что?

Она не обратила внимания на его вопрос; в противном случае она бы побледнела.

– У вас есть соседка по квартире?

– Нет. Почему вы спрашиваете? Положить вам сахар или сливки?

– Нет, спасибо. Черный. Так соседки нет?

– Нет. Что заставляет вас так думать?

– Ваша почта.

Она замерла с чайником в руке, потом повернулась к нему.

– И что такого с моей почтой? – Она об этом не подумала.

– Она адресована некоей мисс Кассии Сент-Мартин.

Время замерло. Ни один из них не шелохнулся.

– Да. Я знаю.

– Это кто-то из ваших знакомых?

– Да. – Огромное бремя свалилось с ее плеч, когда она произнесла всего одно слово: – Я.

– Что?

– Я Кассия Сент-Мартин.

Она попробовала улыбнуться, но выглядела потрясенной. Он попытался изобразить шок. Если бы она знала его лучше, рассмеялась бы, видя выражение его глаз.

– Вы хотите сказать, что вы не Кейт С. Миллер?

– Да, я К. С. Миллер тоже. Когда пишу.

– Ваш псевдоним. Понимаю.

– Один из многих. Мартин Холлам еще один.

– Вы коллекционируете псевдонимы, любовь моя?

Он медленно направился к ней.

Она поставила чайник на плиту и намеренно отвернулась. Он видел теперь только ее черные волосы и сгорбившиеся плечи.

– Да, псевдонимы. И жизни. У меня три жизни, Люк. На самом деле четыре. А, считая Кейт, пять. К. С. Миллеру раньше не требовалось имя. Все это похоже на шизофрению.

– Да?

Он стоял теперь прямо позади, но не делал попытки дотронуться до нее.

– Почему бы нам не сесть и не поговорить немного?

Он сказал это тихо, и она с едва заметным кивком повернулась к нему. Она нуждается в этом, а он хороший слушатель. Она должна поговорить с кем-нибудь или сойдет с ума. Но сейчас, когда он узнал, что она лгунья… Или, может быть, для него это не имеет значения? Может быть, он поймет?

– Хорошо.

Она пошла следом за ним в гостиную, села в одно из голубых кресел, принадлежавших ее матери, в то время как он расположился на кушетке.

– Сигарету?

– Спасибо.

Он зажег для нее сигарету без фильтра, и она сделала долгую, глубокую затяжку, собираясь с мыслями.

– Это звучит как сумасшествие, если рассказывать кому-нибудь. И я никогда не пыталась поговорить с кем-нибудь об этом.

– Тогда откуда вы знаете, что это звучит как сумасшествие? – строго спросил он.

– Потому что это и есть сумасшествие. Это невозможно – так жить. Я знаю, я пыталась. «Моя тайная жизнь», автор – Кассия Сент-Мартин.

Она попыталась рассмеяться, но звук прозвучал сиротливо в тишине.

– Похоже на то, что вам пора выговориться, и я как раз под рукой. Я сижу здесь, и мне некуда идти. И единственное, что мне известно, это то, что вы, Кассия, похоже, ведете ненормальную жизнь. Вы заслуживаете лучшего. – Ее имя непривычно позвучало из его уст, и она посмотрела на него сквозь дым. – Хуже чем ненормальную. Это, должно быть, очень одинокий образ жизни.

– Так и есть.

Она почувствовала, как слезы подступают к глазам. Теперь она захотела все рассказать Люку. К. С. Миллер, Мартин Холлом, Кассия Сент-Мартин. Об одиночестве, и боли, и уродстве ее мира, облаченного в золотую парчу, как будто можно спрятать все это, сделав привлекательным снаружи и залив духами. О невыносимых обязательствах и ответственности, и тупых приемах, и занудливых мужчинах. И о ее победе с первой серией серьезных статей, выпущенных под псевдонимом, которую не с кем было разделить, кроме престарелого адвоката и еще более престарелого агента. Она хотела показать ему всю свою жизнь, до сих пор спрятанную в глубине души.

– Я даже не знаю, с чего начать.

– Вы сказали, что вас пятеро. Выберите одну и начинайте.

Две одиноких слезы скатились по ее щекам, и он протянул ей руку. Она взяла ее, и они так и сидели, держась за руки, в то время как слезы медленно струились по ее лицу.

– Что ж, первая Я – Кассия Сент-Мартин. Имя, которое вы видели на письмах. Наследница, сирота. Разве это не выглядит романтично? – Она криво усмехнулась сквозь слезы. – Итак, мои родители умерли, когда я была еще ребенком, и оставили мне большое количество денег и огромный дом, который мой опекун продал и взамен купил большой кооператив на углу Восемьдесят первой улицы и Парка, который я со временем продала, чтобы купить эти апартаменты. У меня есть тетя, которая замужем за итальянским графом, а вырастили меня мой опекун и гувернантка, Тоти. И, конечно, еще одно, что оставили мне родители, – это имя. Не просто имя. Имя. Мне внушали и до их смерти, и после нее, что я не просто «кто-то». Я Кассия Сент-Мартин. Черт, Люк, неужели вы не читаете газет?

Она смахнула слезы и отняла у него руку, чтобы высморкаться в лиловый льняной носовой платок, отделанный серым кружевом.

– Господи, это что еще за штука?

– Какая?

– Та, в которую вы высморкались?

Она посмотрела на кусочек лиловой ткани в руке и рассмеялась.

– Носовой платок. А вы что подумали?

– Выглядит как риза для игрушечного пастора. Теперь я вижу, что вы наследница!

Она рассмеялась и почувствовала себя немного лучше.

– И я, конечно, читаю газеты, между прочим. Но я хотел бы услышать эту историю от вас. Я не люблю просто читать о людях, которые мне нравятся.

Кассия на мгновение смутилась. Люди, которые ему нравятся? Но он о ней ничего не знает. Однако он прилетел из Вашингтона, чтобы увидеть ее. Он здесь. И кажется, что ее рассказ важен для него.

– Ну, каждый раз, когда я появляюсь на людях, меня фотографируют.

– Сегодня этого не случилось.

Он сказал это, чтобы она поняла, что свободнее, чем думает.

– Нет, но могло случиться. Просто повезло. Поэтому я следила за дверьми в баре – и еще потому, что боялась встретить кого-нибудь из знакомых, и они назовут меня Кассией, а не Кейт.

– Разве это имеет такое значение, Кассия? Если кто-то вдруг опознал бы вас? И что бы случилось?

– Я чувствовала бы себя идиоткой. Мне было бы…

– Страшно? – закончил он за нее, и она отвернулась.

– Возможно, – очень тихо произнесла она.

– Почему, любовь моя? Почему вам было страшно, что я узнаю, кто вы в действительности? – Он хотел услышать это от нее. – Вы боялись, что тогда я причиню вам боль? Буду преследовать вас из-за ваших денег? Из-за вашего имени? Почему?

– Другие люди могут хотеть общаться со мной из-за этого, Лукас, но с вами я об этом не беспокоюсь. – Она прямо посмотрела ему в глаза, чтобы убедиться, что он понял ее. Она доверяет ему и хочет, чтобы он это знал. – Но самое худшее еще не это. Кассия Сент-Мартин – это не просто я. Это кто-то значительный. Она должна жить по стандартам. Когда мне было двадцать, меня считали самой желанной девушкой на рынке невест. Знаете, как акции компании «Ксерокс». Если вы купите меня, ваши акции взлетят в цене. – В ее глазах, пока она говорила, отражались годы страданий. Лукас молчал, нежно держа ее руку в своей. – И помимо того, что меня везде замечают, есть многое другое. Это история: хорошая история, плохая история, бабушки и дедушки, моя мать.

Она замолчала, как будто забыла продолжить. Голос Лукаса наконец вывел ее из оцепенения:

– Ваша мать? Что с ней было не так?

– О, так, разные вещи.

Ее голос задрожал, она стала избегать его взгляда. Кажется, ей трудно продолжать.

– Какие вещи, Кассия? Сколько вам было лет, когда она умерла?

– Восемь. А она… она умерла от перепоя.

– Я полагаю, все эти «вещи» достали и ее?

Он на мгновение откинулся назад и стал наблюдать за Кассией, которая медленно подняла глаза. В них читались неизмеримая печаль и страх.

– Да. Эти вещи достали и ее. Она была леди Лайан Холмс-Обри до замужества. А потом она стала миссис Кинан Сент-Мартин. Я не знаю, что из этого было хуже для нее. Вероятно, быть женой моего отца. По крайней мере, в Англии она знала, что и как. Здесь все было по-другому. Быстрее, резче, наглее. Иногда она говорила об этом. Здесь она чувствовала себя более выставленной напоказ, чем дома. Там они не набрасывались на нее так, как на меня. Но, с другой стороны, у нее не было такого состояния, как у моего отца.

– А она тоже была богата?

– Очень. Не так, как мой отец, но она была связана родственными узами с королевой. Забавно, не правда ли?

Кассия на мгновение с горечью отвернулась.

– Я не знаю, забавно ли это. Пока звучит не слишком.

– Ну, сейчас стало легче. Мой отец был очень богат, влиятелен, ему завидовали и его ненавидели, иногда очень любили. Он вытворял безумные вещи, много путешествовал, он делал что хотел. А мама была одинока, я думаю. За ней постоянно шпионили, о ней писали, говорили, ее преследовали. Когда она посещала приемы, писали, во что она была одета. Когда папа отсутствовал, а она танцевала со старым другом на благотворительном балу, газеты раздували из этого целую историю. Она начала чувствовать себя загнанной. Американцы могут быть такими безжалостными.

Она на мгновение замолчала.

– Только ли американцы, Кассия?

Она покачала головой:

– Нет. Но здесь все более откровенно. Они более бесстыдные или менее стыдливые. Они проявляют меньше «уважения», я не знаю. Может быть, мама была слишком хрупкой. И слишком одинокой. У нее всегда был такой вид, словно она не до конца понимает «за что».

– Она ушла от вашего отца?

Теперь он был заинтересован. Очень. Он начал сочувствовать женщине, которая была матерью Кассии. Хрупкая английская аристократка.

– Нет. Она влюбилась в моего учителя французского.

– Вы шутите? – Он почти развеселился.

– Нет.

– И это вызвало большой скандал?

– Думаю, что да. Должно быть. Это убило ее.

– Именно это?

– Кто знает? Это и много других вещей. Мой отец узнал, и молодого человека уволили. И я полагаю, после этого на нее нашло. Она почувствовала себя предательницей и сама осудила себя на смерть. Она пила все больше и больше, а ела меньше и меньше и наконец получила то, что хотела. Выход.

– Вы знали? Про учителя, я имею в виду.

– Нет, не тогда. Эдвард, мой опекун, рассказал мне позже. Чтобы быть уверенным, что «грехи матери не повторит дочь».

– Почему вы называете это предательством? Потому, что она обманула вашего отца?

– Нет, это простительно. Непростительно то, что она предала своих предков, свое наследие, свой класс и свою голубую кровь, влюбившись и вступив в связь с «мужиком».

Она попыталась рассмеяться, но смех прозвучал нервно.

– И это грех? – озадаченно спросил Лукас.

– Это, мой дорогой, самый страшный грех из всех. Ты не имеешь права спать с низшими классами. Во всяком случае, это относится к женщинам моего окружения. К мужчинам это не относится.

– Для них нормально спать с «низшими классами»?

– Конечно. Сотни лет джентльмены спали с горничными. Но хозяйка дома не может спать с шофером.

– Понятно.

Он постарался сделать вид, что его это позабавило, но это не так.

– Но моей маме это было непонятно. И она совершила еще больший грех. Она влюбилась в него. Она даже поговаривала о том, чтобы сбежать с ним.

– А каким образом ваш отец узнал об этом? Он следил за ней?

– Конечно, нет. Он даже не подозревал. Нет, Жан-Луи просто сам сказал ему. Он хотел пятьдесят тысяч долларов за то, что не вызовет скандал. Учитывая обстоятельства, это недорого. Отец заплатил ему двадцать пять и сделал так, что его депортировали.

– Ваш опекун рассказал вам об этом? – Лукас выглядел очень сердитым.

– Конечно. Как страховку. Чтобы держать меня в узде.

– Ему это удалось?

– В некотором смысле.

– Почему?

– Потому, что в извращенном смысле я боюсь своей судьбы. Это выглядит как «будь проклята, если ты это сделаешь, и будь проклята, если не сделаешь». Я думаю, что, если бы я жила так, как от меня ожидают, я возненавидела бы такую жизнь и упилась бы до смерти, как моя мать. Но если я предам свое «наследие», то я, может быть, все равно закончу тем же. Преданная предательница, влюбленная в подонка из низшего класса, который шантажировал ее мужа. Славно, не так ли?

– Нет. Это трогательно. И вы действительно верите во всю эту чушь о предательстве?

Она кивнула:

– Я вынуждена верить. Я видела слишком много похожих историй. В некоторых случаях это происходило и со мной. Когда люди знают, кто ты, они обращаются с тобой по-другому. Ты больше для них не человек. Ты легенда, вызов, вещь, которую они хотят получить. Единственные, кто понимает тебя, – это люди твоего круга.

– Вы хотите сказать, что они вас понимают? – Он выглядел ошеломленным.

– Нет. В этом вся беда. Это не для меня. Я не на своем месте. Я терпеть не могу быть такой, какой меня ожидают видеть. И я не могу иметь то, что хочу. Во всяком случае, я этого боюсь. Я, о черт, Лукас, я не знаю.

Она с расстроенным видом сжала в руке спичечный коробок.

– А что случилось с вашим отцом?

– Несчастный случай, и вовсе не потому, что он был удручен из-за матери. После ее смерти у него была целая вереница женщин. Хотя я уверена, что ему недоставало мамы. Но он был такой ожесточенный. Казалось, что он больше не верит ни во что. Он стал пить. Ездил слишком быстро. Умер. Все очень просто на самом деле.

– Нет, очень сложно. Вы говорите мне сейчас, что «предательство», как вы это называете, вашего «наследия», вашего мира, приводит к самоубийствам, смертям, несчастным случаям, шантажу и разбитому сердцу. Но к чему приводит следование всем принципам? Что случится, если вы будете играть по правилам, Кассия, и никогда не «предавать ваш класс», как вы выразились? Что будет, если вы просто будете жить, как принято в вашем мире? Я имею в виду вас, Кассия. Что это сделает с вами?

– Медленно убьет меня. – Она ответила тихо, но очень уверенно.

– И это сейчас с вами происходит?

– Да. Я так думаю, мало-помалу. У меня все еще есть возможность на время сбежать на свободу. Это помогает. К тому же то, что я пишу, является моим спасением.

– Украденные моменты. Вы когда-нибудь вырывались на свободу неприкрыто?

– Не смешите, Лукас. Каким образом?

– Как вам захочется. Например, сделать то, что вам хочется, открыто для разнообразия?

– Я не могу.

– Почему?

– Эдвард. Пресса. Сделай я хоть что-нибудь, немного выходящее за рамки, все тут же появится в газетах. И я имею в виду что-нибудь совсем простое – выйти на люди с кем-нибудь не из нашего круга, – она многозначительно посмотрела на него, – пойти куда-нибудь в неподобающее место, сказать что-нибудь неосторожное, надеть что-нибудь нескромное.

– Хорошо, в прессе нелестно отзовутся о вас. Ну и что? Небеса не упадут из-за этого.

– Вы не понимаете, Лукас. Упадут.

– Потому что Эдвард поднимет шум? Ну и что?

– Но что, если он прав? И что, если я закончу… – Она не смогла продолжить, и он сделал это за нее:

– Как ваша мать?

Она посмотрела на него со слезами на глазах и кивнула.

– Этого не случится, детка. Вы не сможете. Вы другая. Я уверен, что вы свободнее. Вы, вероятно, более опытная и, может быть, даже более умная, чем она. И черт возьми, Кассия, что случится, если вы влюбитесь в учителя, или дворецкого, или шофера, или даже в меня? Что произойдет?

Она не ответила.

– Это особый мир, Лукас, – наконец сказала она, – с его собственными законами.

– Да. Как кутузка, – с горечью произнес он.

– Вы имеете в виду тюрьму?

Он кивнул в ответ.

– Я думаю, вы правы. Молчаливая, невидимая тюрьма, со стенами из принципов и лицемерия, и лжи, и ограничений, и камер, обитых предрассудками и страхами, и все это усыпано бриллиантами.

Он посмотрел на нее и рассмеялся.

– Что такого смешного?

– Ничего, только девять десятых населения мира готовы бить друг друга по голове, чтобы проникнуть в этот ваш элитарный мир, а попав туда, судя по всему, несильно обрадуются.

– Может быть, и обрадуются. Некоторым это удается.

– А что произойдет с теми, кто не обрадуется? Что будет с теми, кто не сможет жить в этом дерьме?

Он крепко сжал ее руку, и она медленно подняла на него глаза.

– Некоторые из них умирают, Лукас.

– А остальные? Те, которые не умрут?

– Будут жить с этим. Примирятся. Эдвард, например, такой. Он принял правила игры, потому что был вынужден. Это единственный способ существования, который он знает, но все это разрушило и его жизнь.

– Он мог все это изменить, – сказал Лукас, и Кассия покачала головой:

– Нет, Лукас, он не мог. Некоторые люди не могут.

– Почему? Не хватает духа?

– Можно сказать и так. Некоторые люди просто приходят в ужас от неизвестности. Они предпочтут пойти ко дну со знакомым кораблем, чем утонуть в незнакомых морях.

– Или быть спасенными. Всегда существует шанс, что они найдут спасательную шлюпку или доплывут до райского острова. Как насчет этого?

Прошло несколько минут, прежде чем она заговорила снова, с закрытыми глазами, с головой, откинутой на спинку кресла. Она выглядела очень усталой и почти старой. Ей казалось, что Лукас не понимает до конца, о чем она говорит. Может быть, он не может? Может быть, ни один человек со стороны не может этого понять?

– Когда мне исполнился двадцать один год, я захотела вести собственную жизнь. И я попыталась устроиться на работу в «Таймс». Я поклялась Эдварду, что у меня все получится, что никто мне не будет мешать, что я не опозорю свое имя, в общем, всю подобную чепуху. Я продержалась семнадцать рабочих дней и почти дошла до нервного срыва. Я слышала все непристойные шутки в мой адрес, была предметом всеобщей ненависти, любопытства и зависти. Они даже отправили папарацци в дамский туалет, чтобы заснять, как я писаю. Они наняли меня ради развлечения и наблюдали за мной. А я старалась, Люк, я действительно старалась, но оставаться там дольше было невозможно. Они не хотели меня. Они хотели заполучить мое громкое имя, а потом попытаться сломить меня, просто ради удовольствия, чтобы посмотреть, такой ли я человек, как и все. Больше я никогда не играла в открытую. Это была последняя работа, о которой кто-либо знал, последнее представление обо мне настоящей, которое получили окружающие. После этого я ушла в подполье, с псевдонимами, укрытием за спиной агента. Так было в тот момент, когда я встретила вас. И это в первый раз я рискнула, что меня раскроют.

– Зачем вы это сделали?

– Может быть, мне это необходимо. Но, насколько известно окружающим, я посещаю все надлежащие приемы, я член всех надлежащих комитетов, я провожу отпуск в надлежащих местах, знакома со всеми надлежащими людьми, и все считают, что я дьявольски ленива. У меня репутация особы, которая всю ночь тусуется на вечеринках и спит до трех часов пополудни.

– А это не так? – Он не смог сдержать улыбки.

– Конечно, нет! – возмутилась она. – Я работаю как проклятая, если на то пошло. Я берусь за любую приличную статью, которую могу получить, и у меня хорошая репутация в этих кругах. Этого не получишь, если будешь спать до трех часов.

– И это не понравится «надлежащим» людям? Писать – это тоже не «надлежащее» занятие?

– Конечно, нет. Это не респектабельно. Для меня. Предполагается, что я подыскиваю себе мужа и пропадаю в парикмахерских, а не шпионю вокруг тюрем в Миссисипи.

– Или вокруг бывших заключенных в Чикаго. – Его взгляд погрустнел. Она объяснила все предельно ясно.

– Они будут возражать не против того, о ком я пишу, а против того, что я предаю свое наследие.

– Снова об этом. Господи, Кассия, вам не кажется, что это понятие уже устарело? Многие из людей вашего круга работают.

– Да, но не так. Не по-настоящему. И есть еще кое-что.

– Я так и предполагал.

Он закурил еще одну сигарету и удивился, когда она улыбнулась.

– Помимо всего прочего, я предательница. Вы когда-нибудь читали колонку Мартина Холлама? Она печатается в нескольких журналах, так что вы могли ее видеть.

Он кивнул.

– Так вот я пишу ее. Я начала это ради забавы, но она стала популярна.

Она пожала плечами, а он начал смеяться.

– Вы хотите сказать, что пишете эту сумасшедшую колонку?

Она кивнула, застенчиво улыбаясь.

– И вы так предаете всех своих великосветских друзей?

Она снова кивнула.

– Они упиваются ею. Они только не знают, что пишу это я. По правде говоря, за последние пару лет это превратилось в обузу.

– И вы еще говорите о предательстве! Никто не подозревает, что это вы?

– Нет. Никто. Они даже не знают, что это пишет женщина. Даже мой редактор не знает, кто это пишет. Все идет через моего агента, а в агентском реестре я, конечно, значусь как К. С. Миллер.

– Леди, вы изумляете меня. – Он выглядел ошеломленным.

– Иногда я сама изумляюсь себе.

И они оба беззаботно расхохотались, словно снимая напряжение после такого болезненного разговора.

– Скажу одно: вы и на самом деле очень заняты. Статьи К. С. Миллера, колонка Холлама, и ваша «светская жизнь». Неужели никто никогда ничего не заподозрил? – с сомнением спросил он.

– Нет. Хотя это непросто. Поэтому я и запаниковала, когда мне предложили взять у вас интервью. Я подумала, что вы могли видеть где-нибудь мою фотографию и узнаете меня как Кассию Сент-Мартин, а не Кейт Миллер. Чтобы раскрыть меня в этой поездке, достаточно, чтобы хоть один человек увидел меня не в то время не в том месте, и тогда весь карточный домик рассыпался бы. А главное в том, что эту единственную часть моей жизни, серьезную работу, я уважаю. И я не подвергну ее опасности ни ради кого и ни ради чего.

– Но вы это сделали. Вы взяли у меня интервью. Почему?

– Я говорила вам. Я должна была это сделать. К тому же мне было любопытно. Мне понравилась ваша книга. И мой агент давил на меня. Конечно, он прав. Я не могу все время прятаться, если хочу сделать серьезную литературную карьеру. Бывают времена, когда я вынуждена рисковать.

– Сейчас вы рисковали очень сильно.

– Да, я знаю.

– Вы жалеете об этом? – Ему нужен ее честный ответ.

– Нет. Я рада.

Они снова улыбнулись друг другу, и она вздохнула.

– Кассия, что, если вы для разнообразия пошлете мир, ваш мир, ко всем чертям и открыто займетесь тем, чем хотите? Можете ли вы по крайней мере стать открыто К. С. Миллер?

– Как? Представьте, какой поднимется скандал, что станут писать в газетах. Кроме того, это все испортит. Люди станут заказывать статьи не из-за К. С. Миллера, а из-за Кассии Сент-Мартин. Я окажусь там же, где была восемь лет назад, девочкой на побегушках в «Таймс». И у моей тети случится удар, а мой опекун заработает инфаркт, и я буду чувствовать, что предала всех, кто был до меня.

– Бога ради, Кассия. Все эти люди мертвы или почти мертвы.

– Но традиции живы. Они продолжают жить.

– И все это лежит на ваших плечах, не так ли? Вы что, единственная, кто взвалил на себя ответственность за этот мир? Неужели вы не понимаете, насколько это безрассудно? Это не викторианская Англия, и господи, это свою жизнь вы запираете в шкаф. Если вы уважаете то, что вы делаете, почему не рискнуть, не вытащить свою жизнь из шкафа и не представить ее с гордостью? Или вы слишком боитесь? – Его глаза загорелись.

– Может быть. Я не знаю. Я никогда не чувствовала, что у меня есть выбор.

– Вот здесь вы ошибаетесь. Выбор есть всегда. Что бы вы ни делали. Может быть, вы не хотите выбирать. Может быть, вы предпочитаете прятаться, как невротик, и жить десятью различными извращенными жизнями? Мне кажется, что такое существование гроша ломаного не стоит, леди, вот что я вам скажу.

– Может быть, и не стоит. Мне тоже сейчас кажется, что это не слишком радостно. Но что вы не можете понять, так это вопросы долга, обязательств и традиций.

– Долга перед кем? А как же вы сами, черт возьми? Вы когда-нибудь думали об этом? Или вы хотите сидеть здесь в одиночестве всю оставшуюся жизнь, втайне пописывая свои статьи, а потом отправляясь на дурацкие приемы с этой пижонистой задницей?

Он внезапно остановился, а она нахмурилась.

– Какая пижонистая задница?

– С которой я вас видел на фотографии в газете.

– Вы имеете в виду, что вы знали?

Он серьезно посмотрел на нее и кивнул.

– Почему вы не сказали мне?

Ее глаза сверкнули. Она впустила его в самые тайные уголки своей внутренней жизни, а он предатель?

– А как я мог вам это сказать? «Эй, леди, прежде чем вы возьмете следующее интервью, я хочу сказать, что знаю ваше настоящее имя, потому что читал про вас в газетах»? И что потом? Я решил, что вы сами скажете мне, когда будете готовы. Или не скажете. Но если бы я выпалил это вам прямо в лицо, вы сбежали бы, словно за вами гнался дьявол, а я этого не хотел.

– Почему? Боялись, что я не напишу статью? Не беспокойтесь, они прислали бы кого-нибудь другого сделать это. Вы не лишились бы своего интервью.

Она почти глумилась над ним, и он схватил ее за руку так внезапно, что ошеломил ее.

– Нет, но я мог бы лишиться вас.

Она долго молчала, прежде чем заговорить, а он все не отпускал ее руку.

– Это имело бы значение?

– Огромное. И сейчас вам предстоит решить, хотите вы или нет жить во лжи всю оставшуюся жизнь. Мне кажется это таким тоскливым. Паниковать из-за того, что кто-то увидит вас где-то, когда-то, с кем-то и чем-то занятой. Кому какое до этого дело? Пусть видят вас! Покажите им, кто вы есть на самом деле, или вы сами не знаете этого, Кассия? Я думаю, все дело в этом. Может быть, К. С. Миллер такой же ненастоящий персонаж, как Мартин Холлам или Кассия Сент-Мартин.

– Да идите вы к черту! – закричала она, вырывая у него руку. – Это так просто – сидеть здесь и разглагольствовать. Вам совершенно нечего терять. Никто от вас ничего не ожидает, так откуда вам знать, каково это? Вы можете делать все, что пожелаете.

– Правда? – Его голос снова стал спокойным и бархатным. – Ну, позвольте тогда сказать вам кое-что, мисс Сент-Мартин. Я знаю об обязательствах куда больше, чем вы. Только мои не относятся к горстке великосветских мумий. Мои обязательства связаны с реальными людьми, парнями, с которыми я сидел в тюрьме, за которых никто не станет заступаться, у которых нет семей, чтобы нанять адвоката, или эти семьи забыли о них и им на них наплевать. Я знаю, кто они, я помню их, сидящих и ждущих освобождения, запертых в своих норах, забытых после всех лет, проведенных в кутузке. А некоторые из них сидят там уже столько, сколько вы живете на свете. И если у меня не хватит мужества бороться в открытую, чтобы сделать что-нибудь для них, тогда, может быть, никто не станет этого делать. Они мои «обязательства». Но по крайней мере они реальные люди, и я считаю себя счастливым, потому что люблю их. Я делаю все это не потому, что должен, и не потому, что боюсь этого не делать. Я делаю это потому, что хочу. Я рискую ради них, потому что каждый раз, когда я открываю рот, я рискую снова очутиться среди них. Так что не нужно говорить мне об обязательствах или о том, что вы можете потерять. Но я скажу вам еще одну вещь. Если бы мне было на них наплевать, если бы я не любил их, я бы сказал: «Пока, Чарли», и послал их к черту. Я бы снова женился, обзавелся кучей детей и отправился бы жить в деревню. Кассия, если вам осточертела та жизнь, которую вы ведете, измените ее. Вот так, просто. Потому что цену, которую вы не хотите платить, вам придется заплатить все равно. Вы кончите тем, что возненавидите себя за впустую потраченные годы и игры, которые вы должны были бы перерасти много лет назад. Если бы вам нравилась такая жизнь, все было бы в порядке. Но вам она не нравится, так чего же вы ждете?

– Я действительно не знаю. Просто я думаю, что у меня нет вашего мужества.

– У вас столько мужества, сколько вы захотите. Это все ерунда. Вы просто ждете легкого выхода из этой ситуации. Петицию, которая даст вам свободу, мужчину, который возьмет вас за руку и уведет отсюда. Что ж, может случиться и так, но, скорее всего, этого не будет. Вам, вероятно, придется делать это самой, как и всем остальным.

Она молчала, и он почувствовал, что ужасно хочет обнять ее. Он выдал ей большую дозу, которую трудно сразу проглотить, но он не жалеет. Сейчас, когда она открыла двери в свою жизнь, он должен был сказать ей, что увидел. Ради них обоих. Но, главное, ради нее.

– Я не хотел растоптать вас, детка.

– Это должно было быть сказано.

– У вас, возможно, тоже есть что-то, что вы можете сказать обо мне. Я вижу, через что вы проходите, и в некотором смысле вы правы, мне это все намного легче, чем вам. У меня армия поклонников, которые постоянно ждут, чтобы сказать мне, какой я крутой. Не комитет по условному освобождению, а простые люди, мои друзья. Это важно, потому что подпитывает мое эго. То, что вы пытаетесь сделать, намного труднее. Оторваться от дома очень сложно, это принесет плоды позже, намного позже. Но вы добьетесь своего. Вы и так уже больше чем на полпути, просто вы пока еще этого не осознаете.

– Вы так думаете?

– Я это знаю. У вас все получится. Но мы оба знаем, что это трудный путь. – Наблюдая за ней, он снова испытал изумление от того, что услышал. Сокровенные секреты ее души, рассказ о семье и нездоровые теории о традиции и предательстве. Это более чем ново для него и очень интригующе. Она продукт странного и чуждого мира, но в то же время в своем роде гибрид. – Куда, между прочим, приведет вас дорога к свободе – в Сохо?

Ему нужно это знать, но она рассмеялась.

– Не будьте смешным. Я приятно провожу там время, но это не настоящее. Даже я знаю это. Просто это помогает мне справляться со всем этим дерьмом. Вы знаете, единственная вещь, не являющаяся дерьмом, это К. С. Миллер.

– Это фантазия, а не реальный человек. А реальный человек – вы, Кассия. Я думаю, это то, что вы забываете. Может быть, нарочно.

– Может быть, я просто вынуждена забывать. Посмотрите на мою жизнь, Люк. Играть во все эти игры становится все труднее и труднее. Это одна большая долгая игра. Игра в приемы, комитеты, балы и прочую чушь. Игра в подружку художника в Сохо, игра в колонку светских сплетен. Все игра. И я устала жить в мире, который настолько ограничен, что включает в себя не более восьмисот людей. И я не вписываюсь в жизнь в Сохо.

– Почему? Не ваш класс?

– Нет. Просто не мой мир.

– Тогда перестаньте браконьерствовать в чужих мирах. Создайте свой собственный. Сумасшедший, хороший, плохой, какой захотите, только для разнообразия такой, который устраивает вас. Вы определяете правила. Скрывайте это, если хотите, но по крайней мере уважайте ваш собственный выбор. Не предавайте себя, Кассия. Вы слишком умны для этого. Мне кажется, вы сами понимаете, что подошли к тому моменту, когда вам придется сделать несколько выборов.

– Я знаю это. Я думаю, поэтому мне хватило храбрости пригласить вас сюда. Я должна была. Вы хороший человек, и я уважаю вас. Я не могу оскорблять вас ложью и отговорками. Я не могу оскорблять и себя этим. Больше никогда. Это вопрос доверия.

– Я польщен. – Она взглянула на него, чтобы убедиться, что он не смеется над ней, и поняла, что он серьезен. – И это будет четыре, – объявил он.

– Что – четыре?

– Вы сказали, что вас пятеро. Вы рассказали о четверых. Наследница, писательница, автор колонки сплетен и туристка из Сохо. Кто же номер пять? Мне это начинает нравиться.

Он беспечно улыбнулся и вытянул ноги.

– Мне тоже. Только, между прочим, я не пишу колонку сплетен. Это «светская хроника». – Она чопорно улыбнулась.

– Простите меня, мистер Холлам.

– Так-то. Пятая Я – это ваше творение. «Кейт». Я никогда никому такого не говорила. Я думаю, это начало новой меня.

– Или конец старых. Не нужно добавлять еще одну роль к списку, еще одну игру. Действуйте открыто.

– Я это и делаю. – Она посмотрела на него с нежностью в глазах.

– Я знаю, Кассия. И я рад. За нас обоих. Нет, за вас.

– Вы подарили мне свободу сегодня ночью, Люк. Это очень ценная вещь.

– Это правда, но вы ошибаетесь по поводу того, что я подарил ее вам. Я уже говорил вам, что никто не может отнять у вас свободу, и никто не может вернуть ее вам. Вы можете сделать это только сами. Берегите ее. – Он наклонился и поцеловал ее в макушку, а потом прошептал ей на ухо: – Где у вас нужник?

Она рассмеялась, взглянув ему в лицо. Очень красивый мужчина.

– Нужник находится налево по коридору. Вы его не пропустите, он розовый.

– Я бы разочаровался, будь он другим.

Он рассмеялся и исчез в коридоре, а она направилась на кухню, чтобы сварить кофе. Прошло уже три часа.

– Вы все еще хотите кофе, Люк?

Он вернулся и лениво потягивался в дверях кухни.

– Могу я поменять его на пиво?

– Конечно.

– Отлично, и не нужно стакана, спасибо. Никаких манер. Никакого класса. Сами знаете, как это у простонародья. – Он открыл банку и сделал большой глоток. – Ух, как славно.

– Мне жаль, что я столько времени утомляла вас своей болтовней.

– Нет, вам не жаль, и мне тоже.

Они снова улыбнулись друг другу, и она отхлебнула белого вина из бокала.

– Я пойду устрою вашу постель.

Он кивнул и сделал большой глоток пива, а она легко прошла под его рукой, которой он опирался о косяк двери.

Она превратила кушетку в кровать в считаные минуты.

– Это послужит вам до утра. Вам нужно что-нибудь еще, прежде чем я отправлюсь спать?

Узнай она, что ему нужно, она была бы шокирована. Она снова стала решительной и практичной. Хозяйкой дома. Высокородной Кассией Сент-Мартин.

– Да, на самом деле мне нужно кое-что, прежде чем вы отправитесь спать. Я хочу увидеть женщину, с которой я сидел и разговаривал всю ночь. Вы снова словно проглотили аршин, моя любовь. Это паршивая привычка. Я не собираюсь обижать вас, или насиловать, или копаться в ваших мозгах. Я даже не стану шантажировать вас.

Она выглядела удивленной и слегка обиженной, стоя посреди комнаты.

– Я не считаю, что вы копались в моих мозгах. Я сама хотела поговорить с вами, Лукас.

– Так что же изменилось сейчас? Почему вы замкнулись?

– Полагаю, это привычка.

– А я уже сказал вам, что это паршивая привычка. Разве мы не друзья?

Она кивнула, в глазах у нее опять стояли слезы. Очень эмоциональный вечер.

– Конечно, мы друзья.

– Очень хорошо, потому что я считаю, что вы совершенно особенная.

В три шага он пересек комнату, обнял ее и поцеловал в щеку.

– Спокойной ночи, детка. Выспитесь хорошенько.

– Спасибо, и вы тоже, Лукас. Приятного сна.

Лежа в темноте он слышал, как тикают часы, а из ее комнаты не раздавалось ни звука. Он лежал на кушетке всего десять минут и был слишком возбужден, чтобы заснуть. Ему показалось, что они проговорили несколько дней, и сейчас он думал о том, что главное – не спугнуть ее, не сделать что-нибудь, после чего она снова захлопнет дверь. Поэтому он лежал на кушетке, удовольствовавшись всего лишь поцелуем в щеку. Она не из тех женщин, которых можно торопить, если только вы не хотите потерять ее прежде, чем нашли. Но они проделали длинный путь за одну ночь. Он прокручивал в уме все, что было сказано, выражения ее лица, слова, слезы и то, как она взяла его за руку.

– Люк? Вы спите?

Он так задумался, что не услышал, как она ступает босыми ногами по ковру.

– Нет, я не сплю. – Он приподнялся на локте и посмотрел на нее. На ней была надета воздушная розовая ночная сорочка, а ее волосы спускались ниже плеч. – Что-нибудь случилось?

– Нет. Мне не спится.

– Мне тоже.

Она улыбнулась и села на пол возле кушетки. Он не знал, как расценивать ее появление. Понять ее не всегда легко. Люк зажег сигарету и протянул ей. Она взяла ее, сделала затяжку и вернула обратно.

– Вы сделали для меня чудесную вещь сегодня ночью, Лукас.

– Вы о чем? – Он лежал на спине, глядя в потолок.

– Вы позволили мне выговориться и сказать множество вещей, которые мучили меня годами. Мне это было так нужно.

Это было не все, что ей нужно, но эта идея почти пугала его. Он не хотел портить ей жизнь, у нее и так много проблем.

– Люк?

– Да?

– Какая была ваша жена?

Последовало долгое молчание, и она пожалела, что спросила об этом.

– Хорошенькая, молодая, сумасшедшая, как и я сам в то время. И запуганная. Она боялась остаться одна. Я не знаю, Кассия. Она была милая девушка, и я любил ее, но, кажется, это было очень давно. Я тогда был другим. Мы никогда не разговаривали, просто делали что хотели. Я был в шоке, когда попал в кутузку. Нужно уметь говорить, когда случается такое, а она не могла. Она не могла говорить даже тогда, когда погибла наша маленькая дочь. Я думаю, именно это ее убило. Все накапливалось у нее внутри, пока она не смогла больше этого выносить, и умерла. В некотором смысле она была уже мертва до того, как совершила самоубийство. Может быть, как ваша мать.

Кассия кивнула, глядя ему в лицо. У него был отсутствующий взгляд, а голос лишен всяких эмоций.

– Что заставило вас спросить меня?

– Любопытство, я полагаю. Мы всю ночь говорили обо мне.

– Мы говорили обо мне вчера во время интервью. Я бы сказал, мы квиты. Почему бы вам не попытаться заснуть?

Она кивнула, и он затушил сигарету, которую они делили.

– Спокойной ночи, Люк.

– Спокойной ночи, детка. Увидимся завтра.

– Сегодня.

Он улыбнулся, когда она поправила его, и протянул свою длинную руку в направлении ее попки.

– Дерзите. А ну, отправляйтесь в постель немедленно, иначе вы не будете в состоянии показать мне завтра город.

– Вы можете провести со мной весь день?

– Я планирую, если только у вас нет занятия получше. – Он не собирался просить ее, это вышло неожиданно.

– Нет. Я свободна, как птица. Спокойной ночи, Лукас.

Она быстро повернулась и направилась в спальню. Он смотрел, как она уходит, страстно желая остановить ее. И тут, прежде чем он смог подумать, у него вырвалось:

– Кассия!

Его голос был тихим, но настойчивым.

– Да? – Она обернулась с выражением удивления на лице.

– Я люблю вас.

Она застыла на месте. Ни один из них не шевельнулся. Он лежал на кушетке, наблюдая за ее лицом. А она выглядела потрясенной его словами.

– Вы очень особенный человек для меня, Люк. Я…

– Вы боитесь?

Она кивнула, опустив глаза.

– Немного.

– Вам не нужно бояться, Кассия. Я люблю вас. Я не причиню вам вреда. Я никогда не знал такой женщины, как вы.

Она хотела сказать ему, что тоже никогда не знала такого мужчины, как он, но почему-то не смогла. Она вообще ничего не смогла сказать. Она продолжала стоять на месте, желая оказаться в его объятиях и не зная, как это сделать.

Лукас сам подошел к ней, неспешно, обернувшись в простыню, которую она постелила ему. Он медленно приблизился к ней, обнял и крепко прижал к себе.

– Все хорошо, детка. Все в порядке.

– Да, не правда ли?

Она посмотрела на него с выражением счастья на лице. Это серьезно, это имеет значение, он знает ее всю, до глубины души.

– Лукас.

– Да?

– Я люблю тебя. Я… люблю… тебя…

Он подхватил ее на руки, легко, нежно, и понес в темноте в ее комнату. И когда он уложил ее на кровать, она посмотрела на него и улыбнулась. Это была чисто женская улыбка, шаловливая, таинственная и нежная.

– Знаешь, Люк, что самое смешное? Я никогда прежде не занималась любовью в собственной спальне.

– Я рад.

Ее застенчивость испарилась, когда она протянула к нему руки и он осторожно спустил ночную сорочку с ее плеч. Она стянула простыню с его талии. Его руки до рассвета изучали ее тело, и наконец она заснула в его объятиях, когда небо стало бледно-серым.

Глава 12

– Доброе утро, любовь моя. Чем ты хочешь сегодня заняться? – Она улыбнулась, положив подбородок ему на грудь.

– О, ну знаешь, как обычно: теннис, бридж, все, что положено делать на Парк-авеню.

– Подними свой нос.

– Мой нос? Почему мой нос?

– Я люблю твой нос. Он великолепен.

– Ты сумасшедшая. Совершенно спятившая мисс Сент-Мартин. Может быть, поэтому я и люблю тебя.

– А ты уверен, что любишь меня? – Она играла в игру, в которую играют женщины только тогда, когда совершенно убеждены в положительном ответе.

– Совершенно уверен.

– Как ты можешь это знать?

Она задумчиво провела пальцем по его шее и груди.

– Потому что моя левая пятка чешется. Моя мать сказала мне, что я узнаю настоящую любовь, если будет чесаться моя левая пятка. Она чешется. Значит, это настоящая любовь.

– Сумасшедший.

Он закрыл ей рот поцелуем, и она прильнула к нему. Они лежали, прижавшись друг к другу, наслаждаясь прекрасным утром.

– Ты очень красива, Кассия.

– Ты тоже.

У него было длинное, мощное тело, которое бугрилось мускулами, и гладкая кожа. Она нежно укусила его за сосок, а он шлепнул ее по маленькой белой попке.

– Где ты заработала такой дорого выглядящий загар?

– В Марбелье, конечно. И на юге Франции. «В уединении».

– Ты смеешься надо мной. – Он выглядел от души развеселившимся.

– Я не смеюсь. В газетах написали, что я была «в уединении». На самом деле я отправилась одна на яхте, которую арендовала на Адриатическом море, и перед Марбельей проделала исследовательскую работу для статьи о Северной Африке. Это было потрясающе! – Ее глаза засияли при воспоминании.

– Ты и в самом деле много путешествуешь.

– Да. Я проделала кучу работы этим летом. Ох, Люк, вот было бы здорово, если бы мы смогли поехать в Европу вместе как-нибудь? Я имею в виду хорошие места, такие, как Дакар и Марракеш, Камарг во Франции, и Британию, и Югославию. Может быть, еще Шотландию.

Она мечтательно посмотрела на него и куснула за ухо.

– Звучит восхитительно, но, к сожалению, это никогда не воплотится в жизнь. По крайней мере, какое-то время.

– Почему нет?

– Не могу. Условное освобождение.

– Какая скука!

Он запрокинул голову и рассмеялся, осторожно высвободив свое ухо, а потом накрыл губами ее губы. Они долго и жадно целовались, и он снова рассмеялся.

– Ты права, мое условное освобождение – это скука. Интересно, что бы они ответили, если бы я сказал им так.

– Давай скажем и посмотрим.

– У меня есть смутные подозрения, что ты это сделаешь.

Она коварно улыбнулась, а он откинул простыню с ее тела, чтобы снова взглянуть на нее.

– Знаешь, что я люблю?

– Мой пупок?

– Во всяком случае, больше, чем твой рот. По крайней мере, он молчит. Ну будь серьезной хоть на минуту.

– Я попытаюсь.

– Заткнись.

– Я люблю тебя.

– Ох, женщина, ты когда-нибудь перестанешь говорить? – Он страстно поцеловал ее и потянул за локон.

– Мне так долго не с кем было поговорить. Это так чудесно, что я не могу остановиться.

– Я знаю, что ты имеешь в виду.

Он нежно провел рукой по внутренней стороне ее бедра, страстно глядя на нее.

– Что ты хотел сказать мне? – Она лежала и, не смущаясь, разглядывала его.

– Милая, ты очень неудачно выбираешь время. Я собирался снова изнасиловать твое тело.

– Нет, ты не собирался. Ты хотел что-то мне сказать.

Она посмотрела на него с ангельским видом.

– Не дразни меня. Я действительно хотел сказать тебе кое-что, прежде чем ты прервала меня. Я хотел сказать, как это невероятно, что я на прошлой неделе еще не знал тебя, и три дня назад ты появилась на моем выступлении, и два дня назад я рассказал тебе историю своей жизни. Вчера я влюбился в тебя. И вот мы здесь. Я не думал, что такое бывает.

– Такое не бывает. Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Мне кажется, я знала тебя всю свою жизнь.

– Именно это я и хотел сказать. Я чувствую себя так, словно мы провели вместе много лет. И мне это нравится.

– А ты раньше когда-нибудь чувствовал себя так?

– Женщины! Что за неуместный вопрос! Но, к твоему сведению, нет, не чувствовал. Одно могу сказать наверняка: я никогда не влюблялся без памяти за три дня. И тем более в наследницу.

Он улыбнулся ей и зажег сигару. Кассия весело подумала, что ее мать умерла бы на месте. Сигара в спальне? До завтрака? Боже упаси!

– Лукас, ты знаешь, что у тебя есть?

– Плохой запах изо рта?

– Помимо этого. У тебя есть стиль.

– Какого рода?

– Шикарный стиль, сексуальный стиль, мужественный стиль, напористый стиль. Мне кажется, что я без ума от тебя.

– Без ума, это точно. Но, поскольку от меня, мне здорово повезло.

– И мне тоже. Ох, Лукас, я так рада, что ты здесь. Представь себе, что было бы, если бы я не дала тебе свой телефонный номер! – Эта мысль привела ее в ужас.

– Я все равно нашел бы тебя. – Он произнес это с полной уверенностью.

– Как?

– Я нашел бы способ. Нанял бы сыщиков, если бы пришлось. Я не позволил бы тебе исчезнуть из моей жизни просто так. Я не мог оторвать глаз от тебя во время этого первого выступления. Я не мог понять, ты ли тот писатель, который приехал взять у меня интервью.

Кассия слушала его и улыбалась так, как не улыбалась много лет.

– Ты напугал меня в то утро.

– Правда? Господи, я так старался этого не сделать. Я, наверное, был напуган раз в десять больше, чем ты.

– Но по тебе этого нельзя было сказать. И ты смотрел на меня так демонстративно, что мне казалось, ты знаешь, о чем я думаю.

– Я хотел бы это знать. Я с трудом удерживался, чтобы не вскочить и не схватить тебя в объятия.

– Донжуан. – Она придвинулась к нему, и они снова поцеловались. – Ты пахнешь сигарой.

– Хочешь, чтобы я почистил зубы?

– Позже.

Он улыбнулся и перевернулся на живот. Розовая ночная сорочка все еще окутывала его ноги. Он снова поцеловал ее и крепко прижал к себе, его тело медленно завоевывало ее, его ноги раздвигали ее бедра.

– О’кей, леди, вы сказали, что покажете мне город.

Он сидел обнаженный в одном из голубых кресел, покуривая вторую за день сигару и запивая ее первым за день пивом. Они только что закончили завтракать. Она посмотрела на него и начала смеяться.

– Лукас, ты выглядишь нереально.

– Вовсе нет. Я выгляжу исключительно реально. И чувствую себя лучше, чем в раю. Я говорил тебе, детка, что у меня нет класса.

– Ты ошибаешься.

– В чем?

– В том, что у тебя не класса. Класс – это сочетание достоинства, гордости и милосердия. И ты в большой мере обладаешь всеми тремя качествами. У меня куча родственников, не имеющих никакого класса. А в Сохо я встречала людей, которые обладают им просто в невероятном количестве. Это очень странная характеристика.

– Должно быть. – Казалось, его это не интересует. – Так что мы делаем сегодня? Помимо занятий любовью.

– Хм, ладно, я покажу тебе город.

Она наняла лимузин, и они проехали по Уолл-стрит и Виллиджу, по Ист-Ривер-Драйв, и после пересечения Сорок второй улицы выехали на Бродвей, сделав остановку в магазине деликатесов, чтобы купить сливочный сыр и рогалики. Дальше они поехали к Центральному парку и заскочили в «Плазу», чтобы выпить в Дубовой комнате. Потом обратно по Пятой авеню и вверх по Мэдисон, мимо бутиков, снова к центру города, где они остановили водителя возле музея Метрополитен, вышли из машины и пошли пешком по парку. В шесть часов они закончили экскурсию в Станхоуп, куда они зашли выпить и покормить голубей арахисом, сидя в уличном кафе.

– Ты провела отличную экскурсию, Кассия. Эй, мне только что пришло в голову. Хочешь познакомиться с одним из моих друзей?

– Здесь? – удивилась она.

– Нет, не здесь, глупышка. В верхней части города. В Гарлеме.

– Звучит заманчиво.

Она посмотрела на него с медленной, долгой улыбкой. Эта идея заинтриговала ее.

– Он отличный парень. Самый лучший из всех известных мне парней. Я думаю, он тебе понравится.

– Вполне вероятно.

Они обменялись ласковыми взглядами, словно отражавшими теплоту дня.

– Но ехать туда в лимузине будет чересчур круто, не так ли?

Он покачал головой в ответ и взял в руки чек.

– Мы можем отослать Дживса[4] домой и поймать такси.

– Только не это дерьмо.

– Ты хочешь ехать в лимузине?

На это он не рассчитывал. Во всяком случае, уж точно не на поездку в Гарлем на лимузине, но, может быть, она не умеет по-другому.

– Конечно, нет, дурачок. Мы можем поехать в метро. Это быстрее и разумнее. Гораздо более осмотрительно.

– Нет, вы только послушайте ее! «Осмотрительно». Ты хочешь сказать, что ездишь в метро?

Он поднялся, посмотрел на нее снизу вверх, и они рассмеялись. Она полна сюрпризов.

– А как, по-твоему, я добираюсь в Сохо? На реактивном самолете?

– Я бы сказал, на своем личном вертолете.

– Ну, разумеется. Пойдем, Ромео, избавимся от Дживса и пройдемся пешком.

Шофер коснулся своей шляпы в знак прощания и моментально исчез. Они медленно отправились к метро, спустились в чрево Нью-Йорка, купили жетоны и съели соленые крендельки с кока-колой.

Они доехали до Сто двадцать пятой улицы. Люк взял ее за руку, и они стали взбираться по ступенькам, ведущим наверх.

– Нужно пройти всего несколько кварталов.

– Кстати, Люк, а ты уверен, что он дома?

– Нет. Мы идем туда, где он работает, и я уверен, что он окажется на месте. Его с трудом можно оторвать от работы и вытащить поесть.

Люк внезапно стал выглядеть более мощным, пока они шли пешком, и более уверенным в себе, чем казался весь день. Его плечи словно расправились, он шел слегка вразвалку, внимательно разглядывая прохожих. На нем был его знаменитый твидовый пиджак, а на ней – джинсы. Гарлем. Очень далеко от дома. Для нее. Для него же это знакомое место. Он был насторожен, но только он знал, почему.

– Знаешь что, Лукас? Ты идешь здесь совершенно другой походкой.

– Ты права. Навевает воспоминания о Кью.

– Сан-Квентине?

Он кивнул, и они завернули за угол, потом Люк посмотрел вверх на здание и остановился.

– Что ж, детка, мы пришли.

Они стояли напротив обветшалого здания из коричневого кирпича, на котором была видна наполовину сгоревшая надпись: Дом Перемирия. Но Кассии показалось, что здесь вряд ли царит перемирие.

Он выпустил ее руку и обнял за плечи, когда они начали подниматься по ступенькам. Два шумных чернокожих подростка и пуэрто-риканская девушка выскочили из двери, смеясь и взвизгивая, причем девушка убегала от парней, но не слишком быстро. Кассия улыбнулась и посмотрела на Люка.

– Ну и что здесь отличного от других частей города?

Люк не улыбнулся ей в ответ.

– Наркоманы, распространители наркотиков, проститутки, сутенеры, уличные драки. Все то же самое, что происходит в наши дни во всех частях города, любого города мира. За исключением окрестностей того места, где ты живешь. И пожалуйста, не пытайся приехать сюда одна. Если ты решишь, что Алехандро тебе понравился, не приходи его навещать после того как я уеду. Позвони ему, и он придет тебя навестить. Это не твой мир.

– Но он твой? – Она рассердилась, выслушав его речь. Она большая девочка. Она выживала без Люка. Хотя, надо признать, не в центре Гарлема. – И это твой мир, я полагаю? – повторила она. Он выглядел не более приспособленным к окружающему, чем она. Во всяком случае, ненамного больше.

– Раньше был. Теперь уже нет. Но я могу выжить здесь. А ты нет. Вот так все просто.

Он открыл перед ней дверь, и по его тону она поняла, что он говорит серьезно.

Коридор, увешанный полинявшими плакатами, пропах застарелой мочой и свежескошенной травой. Промежутки между плакатами покрыли граффити, а плафоны вокруг лампочек были разбиты. Бумажные цветы уныло свисали с огнетушителей. Поблекший плакат сообщал: «Добро пожаловать в Дом Перемирия. Мы вас любим!» Кто-то зачеркнул слово «любим» и написал «трахнем».

Люк поднимался вверх по узкой лестнице, держа Кассию за руку, но напряжение оставило его. Бывший уличный боец пришел в гости. Светский визит. Она рассмеялась, внезапно вспомнив легенды старого Запада.

– Что такого смешного, Мама? – Он посмотрел сверху вниз на нее с высоты своего огромного роста. Она взбиралась по лестнице следом за ним, легкой поступью, улыбающаяся и счастливая.

– Вы, маршал Диллон[5]. Иногда ты настоящий мятежник.

– Неужели?

– Да, это так. – Она потянулась к нему, и он наклонился, чтобы поцеловать ее.

– Мне нравится это. Мне очень нравится это.

Он провел рукой по ее попке, когда она присоединилась к нему на лестничной площадке, и подтолкнул к обшарпанной двери.

– Ты уверен, что он здесь? – Кассия внезапно застеснялась.

– Я уверен, детка. Он всегда здесь, тупая задница. Он расходует свои силы на этот дерьмовый дом. Силы, и сердце, и душу. Ты сама увидишь.

Надпись на двери гласила: «Алехандро Видал». Никаких обещаний, плакатов и даже граффити. Только имя.

Кассия ждала, когда Люк постучится, но он этого не сделал. Он грубо пнул дверь ногой, моментально открыл ее и вошел.

– Que…

Худощавый латиноамериканец, сидевший за столом, поднялся с выражением изумления, а потом рассмеялся.

– Люк, ублюдок ты этакий, как твои дела? Я должен был догадаться, что это ты. На секунду мне показалось, что они наконец пришли забрать меня.

Невысокий, голубоглазый бородатый мексиканец радостно уставился на Люка, который подошел к нему и обнял.

Прошло несколько минут, прежде чем Люк вспомнил о Кассии, а Алехандро заметил ее. Кассия тоже не могла разглядеть человека, утонувшего в медвежьих объятиях Люка. Они быстро обменивались мексиканскими проклятиями. Алехандро говорил на чистом испанском, а Люк отвечал на сленге, выученном в тюрьме. Какие-то шутки о «двойных трубах», о чем-то «коротком» и абсолютно невразумительный диалект, частично мексиканский, частично тюремный и исключительно калифорнийский – все это было совершенно непонятно для Кассии. И вдруг внезапно они остановились; лицо Алехандро озарила добрейшая улыбка, а кроткие глаза остановились на лице Кассии. Улыбка начиналась в глазах и спускалась к губам, а глаза напоминали самый мягкий синий бархат. У Алехандро Видала было лицо человека, к которому несут все свои горести и которому отдают свое сердце. Он похож на Христа или на священника. И он застенчиво смотрел на Кассию и улыбался.

– Привет. Этот грубый сукин сын наверняка забудет познакомить нас. Я Алехандро.

Он протянул руку, и она ответила тем же.

– Я Кассия.

Они церемонно пожали руки и рассмеялись, и Алехандро предложил им два единственных стула, а сам присел на краешек стола.

Рядом с Люком Алехандро, отличавшийся хрупким телосложением и невысоким ростом, казался карликом. Но не тело приковало к себе внимание Кассии, а его глаза – ласковые и знающие. Они не стремились рассмотреть вас – вы сами с радостью искали его взгляд. Все в нем излучало теплоту. Его смех, его улыбка, его глаза, то, как он смотрел на них обоих. Его взгляд выдавал человека, который многое повидал, но в нем не было и следа цинизма. Только понимание человека, жестоко пострадавшего, и кроткое сочувствие. Чувство юмора помогло его душе пережить то, что он увидел. И пока они с Люком в течение часа обменивались шутками, Кассия наблюдала за ним. Он очень сильно отличался от Люка, но ей он понравился с первого мгновения, и она поняла, почему он стал ближайшим другом Люка. Они познакомились очень давно в Лос-Анджелесе.

Он подал ей чай, а потом принялся сплетничать и дурачиться с Люком. Они не виделись целый год, и им было о чем поговорить.

– Как долго вы живете в Нью-Йорке? – Наконец она обратилась к нему.

– Я живу здесь около трех лет, Кассия.

– Мне кажется, это слишком долго, – вмешался Люк. – Сколько дерьма ты собираешься еще терпеть на этой помойке, Ал, прежде чем поумнеешь и поедешь домой? Почему бы тебе не вернуться в Лос-Анджелес?

– Потому, что я работаю кое над чем здесь. Единственная проблема состоит в том, что детишки, которых мы лечим, на ночь отправляются домой, а не остаются здесь. Если бы у нас была возможность держать их у нас круглосуточно, я бы смог далеко пойти. – Его глаза загорелись.

– Вы лечите детей от наркотической зависимости? – заинтересовалась Кассия. Это может стать интересным сюжетом. Но дело не только в сюжете. Она оказалась заинтригована этим человеком. Он понравился ей. Его хотелось обнять, а ведь они только что познакомилась.

– Да, наркотики и мелкие криминальные истории. Они обычно связаны между собой.

Он ожил, рассказывая ей о помощи, которую они оказывают, показывая ей схемы, графики, истории пациентов и очертания планов на будущее. Но главная проблема оставалась: отсутствие контроля. Как только эти дети возвращались ночью на улицу, в свои дома, где мать обслуживала клиентов на единственной в доме кровати, или отец избивал жену, где братья кололи себе наркотики в сортире, а сестры глотали или продавали таблетки, мало что можно было сделать.

– Главная задача – вырвать их из этого окружения. Изменить весь образ жизни. Мы теперь это знаем, но здесь это непросто.

Он жестом показал на обшарпанные стены, подчеркивая свою мысль. Это место было в очень плохом состоянии.

– Я все равно считаю, что ты сумасшедший. – Но на Люка, как и всегда, произвела впечатление решимость и энергия его друга. Он видел, как над ним издевались, смеялись, пинали его, плевали на него или игнорировали. Но никто никогда не сможет остановить Алехандро. Он верит в свою мечту. Так же, как Люк в свою.

– А ты думаешь, что ты более здравомыслящий, Люк? Ты хочешь, чтобы весь мир перестал строить тюрьмы? Ты умрешь раньше, чем такое произойдет.

Он закатил глаза и пожал плечами, но их уважение было взаимным. Кассию забавлял их разговор. К ней Алехандро обращался на прекрасном английском, но с Люком они разговаривали на языке улиц. Было ли это напускное, или пережиток прошлого, или шутка, она не смогла понять. Может быть, комбинация всех трех.

– О’кей, умная задница. Спустя тридцать лет в этом штате не будет ни одной действующей тюрьмы, как и во всех остальных штатах.

В ответе Алехандро она уловила слова «loco»[6] и «cabeza»[7], а затем Люк сделал неприличный жест рукой.

– Пожалуйста, Люк, здесь дама.

Но все это было сказано весело, и Алехандро, казалось, принял ее. Но он еще немного стеснялся. Тем не менее он шутил с ней почти так же, как с Люком.

– А вы, Кассия, чем вы занимаетесь? – Он посмотрел на нее широко раскрытыми глазами.

– Я пишу.

– И хорошо пишет.

Кассия рассмеялась и толкнула Люка в бок.

– Подожди, пока увидишь интервью, прежде чем решать. В любом случае ты необъективен.

Все трое улыбнулись, и Алехандро, казалось, был рад за своего друга. Он сразу же понял, что это не просто легкий флирт, девушка на одну ночь или случайная приятельница. Он в первый раз увидел Люка с женщиной. Люк общался со своими женщинами только в постели. Эта девушка должна быть особенной для него. Она отличалась от остальных. Очень отличалась. Она умна, и у нее есть определенный стиль. Класс. Интересно, где Люк встретил ее.

– Хочешь, поедем ужинать в центр города?

Люк раскурил сигару и предложил одну своему другу. Алехандро охотно взял ее, и на лице его отразилось удивление, когда он зажег ее.

– Кубинская?

Люк кивнул, а Кассия рассмеялась.

– Леди хорошо снабжают.

Алехандро присвистнул, а Люк раздулся от гордости. У него женщина, которая имеет нечто, чего никто в его окружении не имеет: кубинские сигары.

– Так как насчет ужина, большой Ал?

– Лукас, я не могу. Я бы с удовольствием, но… – Он жестом показал кипу бумаг на столе. – А в семь часов у нас группа родителей некоторых наших пациентов.

– Групповая терапия?

Алехандро кивнул:

– Обращаемся к помощи родителей. Иногда.

У Кассии возникло чувство, что Алехандро старается остановить приливную волну наперстком, но уважение вызывало хотя бы то, что он пытается.

– Поужинаем в другой раз, может быть. Сколько ты здесь пробудешь?

– Сегодня. Завтра. Но я еще вернусь.

Алехандро снова улыбнулся и похлопал друга по спине.

– Я знаю, что вернешься. И я счастлив за тебя, парень.

Он тепло посмотрел на Кассию, а потом улыбнулся им обоим. Это выглядело как благословение.

Алехандро огорчился из-за их ухода не меньше, чем Лукас. И Кассия почувствовала себя так же.

– Ты был прав.

– В чем?

– Алехандро.

– Да. Я знаю. – Лукас погрузился в свои мысли. – Этого сукина сына кто-нибудь однажды убьет из-за его проклятых групп и дерьмовых идеалов. Я хотел бы, чтобы он бросил все это.

– Наверное, он не может.

– Да ну? – зло ответил Люк. Кассия поняла, он очень волнуется за своего друга.

– Это похоже на войну, Люк. Ты сражаешься на своей войне, он – на своей. Ни один из вас в действительности не переживает о том, будете ли вы принесены в жертву в процессе. Значение имеет лишь конечный результат. Для вас обоих. Он не сильно отличается от тебя. Не настолько, как он думает. Он делает то, что должен делать.

Лукас кивнул, все еще выглядя рассерженным, но он знал, что она права. Она очень проницательна. И это удивляет его. Настолько бестолковая в отношении собственной жизни, она умеет попасть прямо в яблочко в отношении окружающих людей.

– Тем не менее ты заблуждаешься кое в чем.

– В чем?

– Он совсем не такой, как я.

– Что ты имеешь в виду?

– Он не способен на низкий поступок.

– А ты способен? – В ее глазах появилась улыбка.

– Ты лучше поверь мне, Мама. Я способен на многое. Если ты такой, как он, ты не выживешь там, где был я. Шесть лет в калифорнийской тюремной системе. Ты умрешь на следующий же день.

Кассия промолчала. Они направились обратно к метро.

– Значит, он никогда не сидел в тюрьме?

Она предположила, что он сидел, как и Люк.

– Алехандро? – Люк от души расхохотался. – Нет. Но все его братья сидели. Он навещал одного из них в Фолсоме, и я познакомился с ним. Когда меня перевели в другую кутузку, он получил особое разрешение навещать меня. После этого мы стали как братья. Но Алехандро выбрал другой путь, в отличие от остальной семьи. Окончил с отличием Стэнфорд.

– Боже, он такой непритязательный.

– Поэтому он и замечателен, детка. У него золотое сердце.

Подъехавший поезд заглушил их слова, и они поехали домой молча. На остановке «Семьдесят седьмая улица» она потянула его за рукав.

– Мы выходим.

Он кивнул, улыбнулся и встал. Она увидела, что он снова стал таким, как был. Тревога за Алехандро оставила его. Теперь у него в голове другие мысли.

– Детка, я люблю тебя. – Поезд тронулся и отъехал от станции, а он обнял ее, и их губы слились в поцелуе. Неожиданно он посмотрел на нее с тревогой: – Это не принято?

– Что? – Она не поняла, что он имеет в виду, а он смущенно отстранился от нее.

– Ну, я способен понять твое нежелание попасть в газеты. Я произнес тебе много речей прошлой ночью, но я понимаю, что ты чувствуешь. Быть самой собой – это одно, а попасть на первую страницу газеты – совсем другое.

– Слава богу, со мной этого не случалось. Пятая страница, иногда четвертая, но никогда не первая. Первая зарезервирована для убийств, изнасилований, катастроф на рынке акций. – Она снова рассмеялась. – Все о’кей, Люк. Это было клево. Кроме того… – В ее глазах запрыгали чертики, – что удивительно, очень мало моих друзей ездит в метро. На самом деле глупо с их стороны. Это такой чудесный способ перемещения!

Она заговорила, как дебютантка, и стала строить ему глазки, а он сурово посмотрел на нее с высоты своего роста.

– Я буду иметь это в виду.

Он взял ее за руку и стал раскачивать ее, пока они шли по платформе, улыбаясь.

– Хочешь, купим что-нибудь поесть?

Они как раз проходили мимо магазина, который продавал жареных цыплят.

– Нет.

– Разве ты не хочешь есть?

Она вдруг почувствовала, что умирает с голоду. Какой длинный день.

– Да. Я голоден.

– Ну и?

Он быстро зашагал по улице, подгоняя ее, и она не понимала, что к чему, пока не посмотрела ему в лицо, и ей стало все предельно ясно.

– Лукас, ты ужасен!

– Скажешь мне это позже.

Он взял ее за руку, и они побежали по улице и завернули за угол к ее дому.

– Лукас! Швейцар!

Они бежали по улице, держась за руки, и, должно быть, были похожи на растрепанных детей. Они резко затормозили около входной двери в ее дом. Он чинно проследовал за ней в дверь, причем оба с трудом сдерживали смех. В лифте они стояли благопристойно, как дети в церковном хоре, и наконец расхохотались на лестничной площадке, пока Кассия искала ключ.

– Быстрее, быстрее! – Он просунул руку под ее пиджак, а затем под рубашку.

– Прекрати это, Люк! – Она засмеялась и стала усиленно искать ускользающий ключ.

– Если на счет «десять» ты не найдешь этот проклятый ключ, я собираюсь…

– Нет! Ты этого не сделаешь!

– Сделаю. Прямо здесь, на лестничной площадке.

Он улыбнулся и поцеловал ее в макушку.

– Прекрати это! Стой, нашла!

Она с триумфом вытащила ключ из сумочки.

– Черт. Я начал надеяться, что ты не найдешь его.

– Ты просто срамник. – Дверь распахнулась, и он набросился на нее, как только они оказались внутри, подхватил ее на руки и собрался отнести в кровать. – Нет, Лукас, стой!

– Ты шутишь?

Она высокомерно выгнула шею, сердито посмотрела ему в глаза, но в глубине ее собственных глаз затаилось веселье. – Я не шучу. Опусти меня на пол. Я хочу пи-пи.

– Пи-пи? – Лицо Люка сморщилось от смеха. – Пи-пи?

– Да, пи-пи.

Он опустил ее на пол, и она хихикнула.

– Почему ты сразу не сказала. Я имею в виду, что если бы я знал…

Его хохот загремел на всю комнату, в то время как она исчезла в розовой ванной.

Она вернулась через минуту, и смех сменился нежностью. По дороге она скинула туфли и встала перед ним босиком, ее длинные волосы окаймляли лицо, глаза стали большими и яркими, а на лице появилось выражение счастья, которого не было прежде.

– Знаешь что? Я люблю тебя. – Он притянул ее к себе и нежно обнял.

– Я тоже люблю тебя. Ты тот, кого я всегда себе представляла, но никогда не думала, что смогу найти.

– Я тоже. Я думаю, что я смирился с этим и просто продолжал жить, не надеясь.

– И как это было?

– Одиноко.

– Мне это тоже знакомо.

Они молча прошли в спальню, он разобрал кровать, пока она снимала джинсы. Даже фирменное постельное белье больше не смущало ее, оно очень подходило Люку.

Глава 13

– Лукас?

– Да.

– Ты в порядке?

В спальне было темно, и она сидела в кровати, положив руку ему на плечо и глядя на него. Постель вокруг них была мокрой.

– Я в порядке. Сколько времени?

– Без четверти пять.

– Господи! – Он перевернулся на спину и сонно посмотрел на нее. – Что ты делаешь в такое время, детка?

– Ничего. Но тебе снился плохой сон.

Очень плохой сон.

– Не беспокойся об этом. Прости, что разбудил тебя.

Он, не открывая глаз, нежно погладил ее грудь, и она улыбнулась.

– Мой храп значительно хуже. Ты легко отделалась.

Но она встревожилась. Постель вся промокла от его метаний.

– Я думаю, что предпочла бы твой храп. Ты казался таким расстроенным. Испуганным. – В конце он начал дрожать.

– Не беспокойся об этом, Мама. Ты к этому привыкнешь.

– И часто тебе снятся такие сны?

В ответ он пожал плечами и потянулся за сигаретами.

– Сигарету?

Она отрицательно покачала головой.

– Принести тебе стакан воды?

Он рассмеялся, зажигая спичку.

– Нет, мисс Соловей. Прекрати, Кассия. Чего ты ожидала? Я побывал во множестве разных странных мест за свою жизнь. Это оставляет свои следы.

Но такие? Она наблюдала за ним почти двадцать минут, прежде чем разбудить. По его действиям можно было предположить, что его пытают.

– Это после того, как ты побывал в тюрьме?

Ей не хотелось спрашивать, но он только снова пожал плечами.

– Одно я знаю наверняка. Это не от занятий любовью с тобой. Я сказал тебе, не беспокойся.

Он приподнялся на локте и поцеловал ее. Но она видела ужас в его глазах.

– Люк? – Кое-что пришло неожиданно ей в голову.

– Что?

– Как долго ты пробудешь здесь?

– До завтра.

– И все?

– И все. – Увидев выражение ее лица, он потушил сигарету и притянул ее к себе. – У нас еще будет много встреч. Это только начало. Не думаешь же ты, что я хочу потерять тебя после того, как мне понадобилось столько лет, чтобы найти?

Она улыбнулась в ответ, и они долго лежали, прижавшись друг к другу в темноте, молча, пока наконец не уснули. Даже Люк спал мирно в этот раз, что случалось намного реже, чем Кассия предполагала. Все последнее время, когда они снова начали преследовать его, кошмары снились ему каждую ночь.

– Завтрак? – Она надела белый атласный халат и, потянувшись, улыбнулась ему.

– Только кофе, спасибо. Черный. Я терпеть не могу спешить за завтраком, а у меня мало времени.

Он вскочил с кровати и начал одеваться.

– Мало? – Она вспомнила. Он уезжает.

– Не смотри на меня так, Кассия. Я говорил тебе, у нас еще многое впереди. Очень многое.

Он похлопал ее по попке, и она обняла его.

– Я буду ужасно скучать, когда ты уедешь.

– И я тоже буду скучать. Мистер Холлам, вы очень красивая женщина.

– Ой, заткнись. – Она рассмеялась, но ее смутило, когда он напомнил ей о колонке. – Во сколько твой самолет?

– В одиннадцать.

– Вот дерьмо!

Он рассмеялся и медленно пошел по коридору, его огромное тело легко передвигалось особой, только ему свойственной походкой. Она молча наблюдала за ним, прислонившись к двери в спальню и размышляя о том, что кажется, будто они всегда были вместе – поддразнивая, смеясь, катаясь в метро, разговаривая по ночам, наблюдая, как другой спит и просыпается, разделяя сигарету и первые утренние мысли перед кофе.

– Лукас! Кофе!

Она поставила дымящуюся чашку на краешек раковины и похлопала его по плечу через занавеску для душа. Это все казалось таким естественным, знакомым, приятным.

Он высунул руку и голову из-за занавески, взял чашку и сделал глоток.

– Хороший кофе. Присоединишься ко мне?

Она покачала головой.

– Нет, спасибо. Я предпочитаю ванну.

Если у нее был выбор, она всегда предпочитала ванну. Как меньший шок для раннего утра. Часть ритуала. Глубокая розовая мраморная ванна, наполненная ровно настолько, чтобы закрыть ее грудь, масло для ванны от Диора, надушенная вода определенной температуры, потом теплые полотенца и ее уютный белый атласный халат и любимые атласные шлепанцы, отделанные страусовыми перьями, с розовыми бархатными каблучками. Люк улыбнулся ей, пока она стояла, наблюдая за ним, и протянул руку, приглашая ее присоединиться к нему.

– Залезай.

– Нет, Люк. Правда. Я подожду.

Она все еще была в сонном состоянии.

– Нет. Ты не будешь ждать.

А затем неожиданным, быстрым движением одной руки он сбросил халат с ее плеч, и прежде, чем она успела запротестовать, он поднял ее и поставил под каскад воды рядом с собой.

– Я скучал по тебе, детка.

Он широко улыбался, пока она отплевывалась и убирала мокрые пряди волос со своего лица.

– Ох! Ты… ты… засранец!

Она ударила его ладонью по плечу. Но она боролась со смехом, и он понял это. Он поцелуем заставил ее замолчать, и она обняла его. Он загорадил ее от потоков горячей воды, а ее руки заскользили от его талии до бедер.

– Я знал, что тебе понравится, когда ты окажешься здесь. – Он посмотрел на нее яркими и дразнящими глазами.

– Ты несчастный, гадкий, громадный хулиган, Лукас Джонс, – вот кто ты. – Ее тон не соответствовал словам.

– Но я люблю тебя.

Он источал мужское высокомерие и животную сексуальность, смешанную с особой, только ему присущей нежностью.

– Я тоже люблю тебя, – и когда он закрыл глаза, чтобы поцеловать ее, она вывернулась из его рук и направила душ прямо ему в лицо, наклонившись, чтобы игриво укусить его за бедро.

– Эй, Мама, осторожнее! В следующий раз ты можешь промахнуться!

Но то место, которое, как он боялся, она может укусить, Кассия нежно поцеловала. Струи воды потекли по ее волосам и спине. Он медленно поднял ее, гладя ее тело, и, когда их губы встретились, он подхватил ее на руки, а ее ноги обхватили его за талию.

– Кассия, ты сумасшедшая.

– Почему?

Они комфортно устроились в арендованном лимузине, где она чувствовала себя как рыба в воде.

– Мало кто из людей путешествует таким образом.

– Да, я знаю, – она застенчиво улыбнулась и укусила его за ухо. – Но признайся, это прикольно.

– Безусловно. Но это вызывает у меня комплекс вины.

– Почему?

– Потому, что это не мой стиль. Я не знаю, это очень сложно объяснить.

– Тогда заткнись и наслаждайся. – Она хихикнула, но поняла, что он имеет в виду. Она тоже видела другую жизнь. – Знаешь, Люк, я провела много времени, пытаясь вырваться из этого образа жизни, и столько же времени поддавалась ему и ненавидела его и себя за то, что я потакаю своим слабостям. Но вдруг, неожиданно, это перестало волновать меня. Я перестала ненавидеть все это, это даже не относится ко мне больше. Просто кажется, что это смешная затея, так почему бы не развлечься?

– В таком свете это не так уж плохо. Ты удивляешь меня, Кассия. Ты избалованна, и в то же время нет. Ты принимаешь эту роскошь как само собой разумеющееся и в то же время смеешься над ней, как ребенок. Мне нравится такой подход. Ты превращаешь все в шутку.

Он с удовольствием закурил сигару. Она снабдила его целой коробкой кубинских сигар.

– Мне тоже нравится такой подход. Это, любовь моя, совершенно новая жизнь.

Они держались за руки на заднем сиденье лимузина. Вскоре лимузин подъехал к аэропорту. Стеклянное окошко между ними и водителем было поднято, и Кассия нажала кнопку, чтобы опустить окно и напомнить водителю, какой им нужен терминал. Потом она снова подняла стеклянную перегородку.

– Любимая, ты стерва.

– Приятное противоречие.

– Ты знаешь, что я имею в виду. – Он мельком взглянул на окошко.

– Да, я знаю.

Они обменялись высокомерными улыбками людей, привыкших командовать – одна по наследству, другой – по складу характера. Оставшийся путь они проехали молча, держась за руки. Но что-то внутри Кассии дрожало при мысли о его отъезде. Что, если она больше никогда не увидит его? Что, если все это было лишь мимолетным романом? Она выложила все, что у нее накопилось в душе, этому незнакомцу и открыла ему свое сердце, а теперь он уезжает.

Люк молчал, но его терзали те же страхи. И это не просто его страхи. Он чувствовал слежку всем своим нутром. Полицейские машины все одинаковы. Светло-голубые, тускло-зеленые, темно-коричневые, с длинной антенной сзади. Он всегда чувствовал их, почувствовал и эту. Она преследовала их на приличном расстоянии. Он задумался, как они нашли его у Кассии. Это навело его на мысль, что они следили за ним тем вечером в Вашингтоне, и даже поздней ночью, когда они шли к ее апартаментам, те висели у него на хвосте. В последнее время они все чаще и чаще делали это. Они уже не ждали его возле тюрем. Они были повсюду. Сволочи.

Водитель пошел с Люком, чтобы сдать его багаж, пока Кассия ждала в машине.

Это заняло всего несколько мгновений, и Люк заглянул в машину.

– Ты пойдешь со мной к воротам, детка?

– Это как душ или у меня есть выбор?

Они улыбнулись друг другу при воспоминании об утреннем душе.

– На этот раз я предоставляю решать тебе. С душем решал я.

– Я тоже.

Он посмотрел на часы, и ее улыбка исчезла.

– Может быть, тебе лучше остаться здесь и спокойно вернуться в город. Для тебя будет лучше избежать всей этой суеты.

Люк разделял ее тревогу. Он знал, что ей придется пережить, если кто-нибудь увидит их и в газетах поднимется шум. И он не Уитни Хейворд III. Он Лукас Джонс и в своем роде тоже представляет ценность для газетчиков, но не в том свете, который устроил бы Кассию. А что, если к ним подойдут полицейские из голубой машины? Это может все разрушить, отпугнуть ее.

Она протянула руки, чтобы поцеловать его, и он наклонился к ней.

– Я буду скучать по тебе, Лукас.

– Я тоже буду скучать.

Он страстно прижался к ее губам, а она погладила его по голове. От него пахло зубной пастой и сигарами, и ей понравилась эта комбинация. Чистая и мощная, как сам Люк. Простая и полная жизни.

– Господи, я не хочу, чтобы ты уходил.

На ее глазах появились слезы, и он внезапно отдалился.

– Прекрати это. Я позвоню тебе вечером.

И через мгновение он покинул ее. Дверца машины мягко закрылась, и она долго наблюдала, как он удаляется. Он ни разу не обернулся, и по ее щекам покатились молчаливые слезы.

Она оставила окошко водителя в том же положении. Закрытым. Ей нечего сказать ему. Дорога обратно в город показалась унылой. Окутанная сигарным дымом, она хотела побыть наедине со своими мыслями о прошедшем дне и двух ночах. Потом ее мысли вернулись к настоящему моменту. Почему она не пошла вместе с ним к воротам? Чего она испугалась? Она что, стыдилась его? Почему ей не хватает смелости?

Окошко водителя внезапно открылось, и он с удивлением посмотрел в зеркало заднего вида.

– Я хочу ехать обратно.

– Простите, мисс?

– Я хочу ехать в аэропорт. Джентльмен забыл кое-что в машине.

Она вытащила конверт из своей сумочки и с важным видом положила его себе на колени. Неубедительный предлог, и водитель наверняка подумал, что она чокнутая, но ее это нимало не волнует. Единственное, чего она хочет, это успеть вовремя. Настал час проявить мужество. Возврата к прошлому больше нет, и Люк должен это знать. С самого начала.

– Я поверну обратно, мисс, при первом же удобном случае.

Она сидела на заднем сиденье в напряжении, переживая, что они приедут слишком поздно. Но водитель делал все, что мог, переезжая с одной полосы на другую, обгоняя грузовики на сумасшедшей скорости, едва не взлетая. Они остановились у входа в терминал двадцать минут спустя после того, как отъехали от него, и она выскочила из машины раньше, чем водитель успел припарковаться. Она помчалась мимо путешествующих бизнесменов, пожилых дам с пуделями, молодых женщин в париках и остановилась, чтобы посмотреть номер ворот, откуда вылетает самолет на Чикаго.

Выход 14 Е. Проклятье! В самом дальнем конце терминала, почти последний выход. Она бежала, и ее волосы выбились из строгого элегантного узла. Вот вам и скандальная история! Она посмеялась про себя, пробираясь сквозь толпу и чуть не сталкиваясь с детьми. Папарацци были бы в восторге – наследница Кассия Сент-Мартин, бегущая по аэропорту, сталкиваясь с людьми, чтобы поцеловать бывшего заключенного, агитатора Лукаса Джонса. Она подавила смех, пробежав последние метры и увидев, что успела. Его широкие плечи загораживали открытую дверь в ворота. Она подоспела в последнюю минуту.

– Люк!

Он медленно обернулся, держа в руке билет и недоумевая, кто мог знать его в Нью-Йорке. И тут он увидел ее, с растрепавшимися волосами, спускающимися на яркое красное пальто, с раскрасневшимся от бега лицом. Широкая улыбка осветила его лицо, и он осторожно выбрался из очереди нетерпеливых попутчиков и подошел к ней.

– Леди, вы сумасшедшая. Я думал, что сейчас ты уже в городе. Я стоял и думал о тебе, пока мы готовились к посадке.

– Я была… на полдороге… в город… – Она была счастлива и с трудом переводила дыхание. Они стояли и смотрели друг другу в глаза. – Но… я… должна была… вернуться.

– Ради бога, не свались с сердечным приступом прямо сейчас. Ты в порядке, детка?

Она бодро кивнула и бросилась к нему в объятия.

– Я в порядке.

Он закрыл ей рот поцелуем, который заставил ее привстать на цыпочки, а его объятие грозило переломом ее шее и плечам.

– Спасибо, что ты вернулась, сумасшедшая леди.

Он понял, что это означает. А она сияла, глядя на него. Он знает, кто она и что газеты могут сделать с поцелуем, которым они только что обменялись при свете дня, среди толпы людей. Она вернулась. Вышла из заточения. И в это момент он осознал, на что надеялся, но не до конца верил. Она настоящая. И теперь она принадлежит ему. Высокородная Кассия Сент-Мартин.

– Ты сильно рисковала.

– Я должна. Ради самой себя. Кроме того, я люблю тебя.

– Я знал это, даже если бы ты не вернулась. Но я рад, что ты сделала это.

Его голос был хриплым, когда он снова сжал ее в объятиях.

– А теперь я должен успеть на самолет. Мне нужно быть на собрании в Чикаго в три часа.

Он нежно отодвинул ее.

– Люк…

Он остановился и посмотрел на нее. Она почти просила его не уезжать. Но она не могла этого сделать. Этого она просить не имеет права. И он никогда бы не остался…

– Береги себя.

– Ты тоже. Увидимся на следующей неделе.

Она кивнула, и он прошел в ворота и помахал ей рукой прежде, чем исчезнуть из виду.

Впервые в жизни она стояла в аэропорту и ждала, когда взлетит самолет. Было приятно наблюдать, как длинный серебристый самолет поднимается в небо. Красивое зрелище, и она почувствовала себя совершенно переродившейся. Насколько она могла помнить, впервые в жизни она поступила так, как хотела, и не испугалась огласки. Больше она не будет прятаться в Сохо или исчезать в районе Антибских островов. Никаких тайн. Она женщина. И она любит мужчину. Она окончательно решила бросить вызов судьбе. Единственная заминка состоит в том, что она новичок и играет со своей жизнью, не зная, насколько высоки ставки.

Кассия не заметила полицейского в штатском, который затушил сигарету около ворот. Она посмотрела прямо ему в лицо, а потом пошла обратно, не осознавая, какую угрозу он представляет для них обоих. Кассия стала ребенком, вслепую шагнувшим в джунгли.

Глава 14

– Господи, где ты была? – спросил Уит с выражением недовольства – роскошь, которую он редко позволял себе с Кассией.

– Я была здесь, Уит, и бога ради, ты говоришь так, словно кто-то распустил десять дюймов от твоего вязаного свитера!

– Я не вижу в этом ничего смешного, Кассия. Я целыми днями звонил тебе.

– У меня была мигрень, и я поставила телефон на автоответчик.

– О, дорогая, как мне жаль! Почему ты не сказала мне?

– Потому, что я ни с кем не могла разговаривать.

Кроме Лукаса. Она провела два дня в полном одиночестве после его отъезда. Два прекрасных дня. Ей нужно было время, чтобы побыть одной и осознать, что произошло. Он звонил ей по два раза в день. Его голос был хрипловатым, полным смеха, любви и озорства. Она почти чувствовала себя в его объятиях, когда они разговаривали.

– А как ты себя чувствуешь сейчас, дорогая?

– Великолепно.

Она была в экстазе, и это чувство отразилось даже в разговоре с Уитом.

– Действительно, это слышно даже по телефону. И я полагаю, ты помнишь, что вечером у нас мероприятие? – Он снова стал чопорным и раздраженным.

– Сегодня? А что сегодня?

– Господи, Кассия!

Вот дерьмо. Долг зовет.

– Знаешь, я не могу вспомнить. Такое бывает у меня после мигрени. Так что у нас сегодня?

– Сегодня начинаются ужины в честь свадьбы у Саржентов.

– Боже! И что намечается сегодня?

Может быть, она уже пропустила несколько этих фривольных праздников? Она очень надеялась на это.

– Сегодня все только начинается. Тетушка Кэсси устраивает ужин в их честь. Форма одежды – вечерняя. Теперь вспомнила, любовь моя?

Он разговаривает с ней так, словно она умственно отсталая.

– Да, Уит. Теперь я вспомнила. Но я не знаю, смогу ли я это выдержать.

– Ты сказала, что чувствуешь себя великолепно.

– Конечно, дорогой, но я не вставала с постели три дня. Этот ужин может оказаться большой нагрузкой.

Этот ужин обязательное мероприятие, и она понимает это. Она должна пойти, хотя бы ради колонки. Она достаточно долго отдыхала. Даже забросила колонку за последние несколько дней. Теперь пора возвращаться к работе и к реальности. Но как? Как, после Люка? Это абсурдно. К какой реальности? Чьей? Уита? Какое дерьмо. Теперь реальностью стал Люк.

– Что ж, если ты не в состоянии пойти, я предлагаю тебе объяснить это миссис Фитцмэтью, – раздраженно сказал Уит. – Она устраивает ужин на пятьдесят персон и захочет узнать, почему ты планируешь сорвать ее планы по рассадке гостей за столом.

– Полагаю, я должна пойти.

– Я тоже так думаю.

Задница.

– Хорошо, дорогой, я пойду.

В ее голосе прозвучали страдальческие нотки, и она с трудом удержалась, чтобы не хихикнуть.

– Умница, Кассия. Я действительно очень переживал, куда ты пропала.

– Я была здесь.

И Люк тоже какое-то время.

– И с мигренью, бедняжка. Если бы я знал, я прислал бы тебе цветы.

– Господи, как я рада, что ты этого не сделал. – Это вырвалось у нее случайно.

– Что?

– Запах роз усиливает головную боль.

– В таком случае я рад, что не знал о твоей болезни. Ну что ж, отдохни до вечера. Я заеду забрать тебя в восемь часов.

– Какой дресс-код? Вечернее или бальное платье?

– Я же сказал, вечернее. Бальное будет в пятницу.

– А что у нас в пятницу? – Расписание светских мероприятий совершенно вылетело у нее из головы.

– Эти головные боли заставляют тебя все забыть, не так ли? В пятницу – репетиция свадебного ужина. Ты же пойдешь на свадьбу, правда?

Вопрос чисто риторический, но его ожидал шок.

– На самом деле я не знаю. Я должна лететь в Чикаго на свадьбу в эти выходные. Я не знаю, что мне делать.

– А на чью свадьбу ты летишь в Чикаго?

– Старой школьной подруги.

– Я ее знаю?

– Нет, но она очень славная девушка.

– Это очень мило. Ну что ж, поступай как считаешь лучше. – Однако в его голосе опять прозвучало раздражение. Временами она бывает очень утомительна. – Только дай мне знать, что ты решишь. Я рассчитывал, что ты будешь у Саржентов.

– Ну, мы что-нибудь придумаем. Увидимся позже, дорогой.

Она послала ему воздушный поцелуй и повесила трубку, сделав пируэт на одной босой ноге. Атласный халат распахнулся и обнажил ее все еще загорелое тело. «Свадьба в Чикаго». Она рассмеялась, пересекая холл, чтобы наполнить ванну. Это будет лучше, чем свадьба. Она полетит, чтобы встретиться с Люком.

– Бог мой, ты выглядишь ослепительно, Кассия!

На этот раз даже Уит выглядел пораженным. На ней было полупрозрачное светло-кораллового цвета шелковое платье в греческом стиле, которое спадало складками с одного плеча. Когда Кассия шла, ткань, казалось, парила в воздухе. Волосы она уложила в две длинных косы, свернутые кольцами, с вплетенными золотыми нитями, золотые сандалии, казалось, чудом держатся на ее ногах. Она двигалась легко, словно видение, а кораллы и бриллианты сверкали у нее в ушах и на шее. Но что-то в ее походке насторожило наблюдавшего за ней Уита. Она настолько эффектна этим вечером, что это почти внушало тревогу.

– Я никогда не видел тебя такой красивой.

Она загадочно улыбнулась ему, проходя мимо него к двери. Он почувствовал аромат ландышей. Диор. Она выглядит просто восхитительно. И дело даже не во внешнем виде. Сегодня она кажется более женственной, чем когда-либо. Это изменение напугало бы его, не будь они такими старыми друзьями.

У входа в дом тетушки Кэсси стоял дворецкий, встречающий гостей. Два помощника стояли наготове, чтобы отогнать машину Уита, если бы он приехал не на лимузине. Позади неприступного дворецкого Джорджа, который в «добрые старые времена» работал у маршала Петэна в Париже, с невозмутимым видом стояли две горничные в накрахмаленных черных униформах, они забирали накидки и направляли дам в соответствующие спальни, чтобы гостьи могли припудрить носики и поправить прически, прежде чем появиться на людях. Второй дворецкий перехватил их по дороге, предлагая поднос с фужерами шампанского.

Кассия отдала свой белый норковый жакет горничной, но не выразила желания «привести себя в порядок».

– Дорогая? – Уит протянул ей фужер с шампанским, и это было последний раз за вечер, когда он находился на близком расстоянии от нее.

Все оставшееся время он видел ее только мельком. Она смеялась в окружении друзей, кружилась в танце с мужчинами, которых он не видел танцующими много лет, шептала кому-то что-то на ухо и пару раз стояла в одиночестве на террасе, любуясь осенней ночью. Но для него она была неуловимой. Всякий раз, когда он приближался к ней, она ускользала от него. Было чертовски досадно наблюдать за этим видением, за этой мечтой издалека. И собравшиеся говорили о ней. Во всяком случае, мужчины, причем с туманными намеками, что тревожило его. Это то, чего он хотел или думал, что хотел – быть «супругом Кассии Сент-Мартин». Он тщательно спланировал это много лет назад, но в последнее время ему стало все это не нравиться, как и звук ее голоса или замечание, которое она сделала сегодня утром. Он считал, что между ними существует взаимопонимание, не высказанное словами, но ясное обоим. Или он должен, в конце концов, поднять этот вопрос? По крайней мере, все думают, что между ними все давно решено. А Кассия не переживает из-за этого. Она вообще не интересуется этой стороной жизни. Уит это знает. Он уверен. Или, может быть, это Эдвард? Неожиданная мысль пронзила его мозг. Кассия, спящая с Эдвардом? И они оба, выставляющие его на посмешище?

– Добрый вечер, Уит.

Предмет его внезапных подозрений оказался рядом с ним.

– Добрый вечер, – пробормотал он.

– Прекрасный прием, не правда ли?

– Да, Эдвард, прекрасный. Дорогая Кэсси Саржент выходит в плавание с шиком.

– Ты говоришь о ней, как о корабле. Хотя должен признать, что аллюзия удачная.

Их взгляды обратились на затянутые в розовый атлас пышные формы будущей новобрачной.

– Миссис Фитцмэтью, безусловно, старается изо всех сил.

Эдвард рассеянно оглядел собравшуюся толпу. Великолепный ужин. Суп из свежих устриц, шотландский лосось, раки со Скалистых гор, белужья икра, вывезенная контрабандой из Франции в чудовищных количествах. («Знаете, дорогая, во Франции нет правил по поводу количества соли, которую кладут в нее. Так портить хорошую икру!») За рыбной переменой последовало каре ягненка и почти гнетущее количество овощей, салат из цикория и суфле «Гран Марнье» – после сыра бри в виде огромного колеса, который можно было купить только в одном месте в городе – у Фрейзера Морриса на Мэдисон. «И только у Карлы Фитцмэтью достаточно штата, чтобы приготовить суфле на пятьдесят человек».

– Отменный ужин, не правда ли, Уит?

Уит мрачно кивнул. Он выпил гораздо больше, чем обычно, и ему не понравились новые мысли, которые роились в его голове.

– Кстати, а где Кассия?

– Вам лучше знать.

– Мне льстит, что вы так думаете, Уит. На самом деле я не разговаривал с ней весь вечер.

– Тогда сберегите свои впечатления для сегодняшней ночи.

Уитни пробормотал это в свой стакан, но смысл его слов дошел до Эдварда.

– Прошу прощения?

– Простите. Я думаю, она где-то здесь. Порхает среди гостей. Выглядит довольно привлекательно сегодня.

– Я бы сказал, что вы могли бы найти слово повыразительнее, Уитни.

Эдвард улыбнулся, допивая свое вино и размышляя о вырвавшихся у Уита словах. Ему не понравился тон его голоса. Он, очевидно, пьян в стельку.

– Девчушка выглядит совершенно потрясающе. Я видел, как вы заходили в зал.

– Но вы не увидите нас уходящими вместе. Каков сюрприз, а? – Лицо Уитни внезапно исказила злобная, уродливая улыбка; он повернулся, но затем остановился. – Или это радует, а не удивляет вас?

– Если вы планируете уйти без Кассии, я думаю, вы должны сказать ей об этом. Что-нибудь не так?

– А что может быть так? Спокойной ночи, сэр. Оставляю ее вам. Можете пожелать ей доброй ночи от моего имени.

Он моментально смешался с толпой, по дороге сунув свой пустой фужер в руку Тиффани Бенджамен. Та стояла прямо на его пути к двери. Восторженно посмотрев на пустой фужер, Тиффани моментально подала знак, чтобы его снова наполнили, не замечая, что держит второй фужер в другой руке.

Наблюдая, как Уит уходит, Эдвард пытался угадать, что затеяла Кассия. Что бы это ни было, ясно, что Уиту это не понравилось. Скромные расспросы подтвердили годы подозрений. Уитни Хейворт III гомосексуалист, хотя и тайный. Не очень приятная ситуация для Кассии, пусть у нее даже есть этот мальчик из Сохо. Но Уитни, зачем ему это нужно? Как трудно стало понимать людей. Разумеется, во времена его юности это тоже случалось, особенно среди мальчиков из частных школ. Но это никогда не воспринималось серьезно. Это был суррогат, если можно так выразиться. Никто не думал об этом, как об образе жизни. Просто временная стадия взросления, прежде чем все устроят свою жизнь, найдут себе девушку и женятся. Но теперь все не так. Все не так.

– Хелло, любимый. Почему такой мрачный?

– Мрачный? Не мрачный, просто задумался. – Эдвард улыбнулся Кассии. – Кстати, твой спутник только что ушел. Пьяный.

– Он весь день в дурном настроении. Почти потерял самообладание, когда говорил со мной утром по телефону. Он был недоволен тем, что не мог дозвониться до меня. Он это переживет. Возможно, очень скоро.

Они оба знали, что дом миссис Фитцмэтью на расстоянии нескольких кварталов от любовника Уита. Эдвард предпочел не развивать эту тему.

– А что ты затеяла?

– Ничего особенного. Пообщалась с некоторыми людьми. Свадьба Кэсси вытащила-таки нас всех из нор. Здесь присутствуют люди, которых я не видела десять лет. Это действительно прекрасная ночь и очень приятная вечеринка.

Она похлопала его по руке и поцеловала в щеку.

– Я думал, что ты не любишь эти парадные ужины.

– Время от времени люблю.

Он строго посмотрел на нее и затем не удержался и рассмеялся. Она невозможна и так невероятно хороша собой. Нет, больше чем хороша собой. Она невероятно прекрасна сегодня. Уитни назвал ее привлекательной, но это жалкое и безнадежно неадекватное описание.

– Кассия…

– Да, Эдвард?

Она выглядела как ангелок, бесхитростно глядя ему в глаза, и он попытался противиться желанию улыбнуться ей в ответ.

– Где ты была в последнее время? Уитни не единственный, кто пытался дозвониться до тебя. Я немного беспокоился.

– Я была занята.

– Художник? Молодой человек из Сохо?

Бедняжка. Он и вправду выглядит встревоженным. Наверняка представил себе, как деньги утекают из ее слабых маленьких ручек.

– Нет, другое.

– Что-то другое? Или лучше сказать кто-то другой?

Кассия почувствовала, что начинает сердиться.

– Дорогой, ты слишком много беспокоишься.

– Возможно, у меня на это есть причины.

– Нет, дорогой, я уже в том возрасте, когда ты не должен меня опекать.

Она взяла его под руку и проводила к кружку его друзей, прекратив разговор, но не развеяв его опасения. Он знает ее слишком хорошо. Что-то произошло. Что-то, чего не случалось ранее, и она уже едва уловимо изменилась. Он почувствовал это. Она выглядит слишком счастливой и спокойной, и так, словно наконец выпорхнула из его рук на свободу. Она ушла. Мыслями она даже не присутствует на изысканном приеме у Карлы Фитцмэтью. И только Эдвард знает это. Единственное, что ему неизвестно – это где она сейчас. И с кем.

Спустя полчаса Эдвард заметил, что Кассия покинула прием. На его расспросы ему ответили, что она ушла одна. Это встревожило его. Она не так одета, чтобы в одиночестве бродить по городу, и он не был уверен, что Уит оставил ей свою машину. Паршивый маленький пижон.

Эдвард распрощался со всеми и поймал такси, чтобы ехать к себе домой на Восемьдесят третью улицу, но почему-то дал таксисту адрес Кассии. Он был в ужасе. Он никогда прежде такого не делал. Такая глупость. Она взрослая женщина, и, возможно, сейчас не одна. Но он просто должен это сделать.

– Кассия?

Она ответила на первый же звонок телефона, в то время как Эдвард смущенно стоял рядом со швейцаром.

– Эдвард? Что-нибудь случилось?

– Нет. И мне неловко об этом просить, но могу я подняться к тебе?

– Конечно.

Она повесила трубку, и спустя несколько мгновений он был наверху.

Когда он вышел из лифта, Кассия ждала его у открытой двери. Она выглядела встревоженной, стоя босиком в своем вечернем платье, с распущенными волосами и без драгоценностей. А Эдвард почувствовал себя как дурак.

– Эдвард, с тобой все в порядке?

Он кивнул, и она пригласила его войти.

– Кассия, прошу прощения. Мне не следовало приходить, но я должен был убедиться, что ты благополучно добралась до дома. Мне не понравилась мысль, что ты едешь домой без провожатого, вся увешанная бриллиантами.

– Мой дорогой, дорогой паникер, и это все? – Она рассмеялась, и на его лице тоже появилась улыбка. – Господи, Эдвард, я подумала, случилось что-то ужасное.

– Возможно, случилось.

– О? – На мгновение ее лицо снова стало серьезным.

– Я думаю, что сегодня ночью я окончательно впал в старческое слабоумие. Полагаю, я должен был позвонить, вместо того чтобы вваливаться к тебе домой.

– Ну, раз уж ты здесь, как насчет выпивки? – Она не стала отрицать, что он должен был позвонить. – «Пуаре» или «Фрамбуаз»?

Она указала ему на кресло и направилась к китайскому инкрустированному комоду, в котором хранила спиртные напитки. Эдвард хорошо помнил этот комод; он был с ее матерью, когда она купила его на аукционе в Сотби.

– Спасибо, дорогая, «Пуаре». – Он тяжело опустился в одно из знакомых голубых кресел и стал смотреть, как она наливает крепкую прозрачную жидкость в крошечный стакан. – Ты действительно очень добра к своему старому дяде Эдварду.

– Не говори глупостей. – Она с улыбкой подала ему стакан и села на пол у его ног.

– Имеешь ли ты представление о том, насколько ты красива?

Она отмахнулась от комплимента и зажгла сигарету, в то время как Эдвард потягивал свой «Пуаре». Она начала беспокоиться, что он слишком много выпил. Он казался все более и более печальным с каждым мгновением. А она ждала звонка от Люка.

– Я рад, что с тобой все в порядке, – начал он. И вдруг он не смог уже больше сдерживаться: – Кассия, что ты затеяла? – Ему просто необходимо это знать.

– Совершенно ничего. Я сижу здесь рядом с тобой, и я собиралась раздеться и немного поработать с колонкой. Я хочу продиктовать ее утром по телефону. Не думаю, что Карла проникнется ко мне любовью, когда я это сделаю. Над ней так легко подшутить. Я не смогу удержаться.

Кассия попыталась вести легкую светскую беседу, но Эдвард выглядел более старым и усталым, чем когда-либо.

– Можешь ли ты быть серьезной хоть на мгновение? Я не имел в виду, что ты делаешь в данный момент. Я умел в виду, ну, ты выглядишь по-другому в последнее время.

– Насколько последнее?

– Сегодня.

– Я что, выгляжу обеспокоенной, больной, несчастной, голодной? Что значит «по-другому»?

Ей не понравился его допрос, и она решила пойти в наступление сама. Пора прекратить эти глупости. И она не хочет больше никаких неожиданных ночных визитов.

– Нет-нет, что ты! Ничего подобного. Ты выглядишь исключительно хорошо.

– И все же ты беспокоишься?

– Да. Ну хорошо, хорошо, черт возьми. Ты знаешь, что я имею в виду, Кассия. А ты такая же, как твой распроклятый отец. Ты ничего никому не говоришь до того, как уже что-то сделаешь. И тогда все остальные должны исправлять твои ошибки.

– Дорогой, заверяю тебя, что тебе никогда не придется исправлять мои ошибки. И поскольку мы оба согласились, что я выгляжу отдохнувшей, здоровой, сытой, с моим счетом в банке все в порядке, и я не появилась на банкете голой, о чем можно беспокоиться?

Ее голос стал уже слегка резким.

– Ты уклоняешься от ответа.

Он вздохнул. У него ни малейшего шанса, и он знает это.

– Нет, дорогой. Я просто наслаждаюсь правом на частную жизнь, как бы я ни любила тебя и каким бы хорошим отцом ты мне ни был. Я уже давно выросла, дорогой. Я же не спрашиваю, спишь ли ты со своей горничной или секретаршей, или чем ты по ночам занимаешься в ванной.

– Кассия, ты меня шокируешь!

Он выглядел сердитым и уязвленным. У него ничего не получилось. Он больше не может на нее повлиять.

– Это не более шокирующе, чем то, о чем ты спрашиваешь меня. Просто ты выразился гораздо мягче, чем я.

– Хорошо. Я все понял.

– Я рада. – Давно пора было. – Но чтобы успокоить тебя, я могу честно сказать, что сейчас тебе не о чем волноваться. Совсем.

– А ты скажешь мне, когда будет о чем?

– Разве я смогу лишить тебя повода для беспокойства?

Он рассмеялся и откинулся на кресле.

– Ну, хорошо. Я невозможен. Я знаю это и прошу прощения. Нет. Я не прошу прощения. Я хочу знать, что с твоей жизнью все в порядке. А сейчас я дам тебе возможность закончить свою работу. Ты, должно быть, собрала сегодня немало интересных сплетен для своей колонки.

Он чувствовал себя смущенным из-за того, что допрашивал ее и что вообще находился в ее доме в такой неурочный час. Быть суррогатным отцом нелегко. Тем более если ты влюблен в свою суррогатную дочь.

– Я на самом деле собрала несколько очень интересных фактов наряду с рассказом об оргии роскоши, которую устроила Карла. Это действительно позор – тратить тысячи на банкеты.

Она заговорила снова как старая Кассия, которая не пугала его, которую он знал так хорошо и которая всегда будет принадлежать ему.

– И конечно, я включу себя в сплетни, – объявила она с сияющей улыбкой.

– Маленькая негодница. Что ты собираешься сказать о себе? Надеюсь, что ты была ослепительно хороша.

– Ну, может быть, упомяну мое платье. Но на самом деле я описала очаровательный уход Уита.

Сердится ли она? Может ли она действительно быть задета этим?

– Но почему?

– Потому, что, говоря откровенно, время игр и развлечений прошло. Я считаю, что пора Уиту идти своей дорогой, а мне – своей. А у Уита не хватает на это мужества, и, может быть, у меня тоже. Так что, если я напишу что-нибудь, ставящее Уита в неловкое положение, его друг с Саттон-Плейс сделает это за нас. Если он хоть что-то собой представляет, он не потерпит, чтобы Уита публично высмеяли.

– Бог мой, Кассия, что ты написала?

– Ничего неприличного. Я, безусловно, не хочу публиковать в прессе скандальные обвинения. Я не сделаю этого с Уитом. Или с собой. На самом деле главное во всем этом то, что у меня больше нет времени играть в эти игры. И это идет не на пользу Уиту тоже. Все, что я написала в колонке… Вот, я прочитаю тебе.

Кассия направилась к столу и начала читать деловым тоном:

– «Обычные влюбленные голубки присутствовали целой стайкой; Франческо Челлини и Миранда Павано-Кастеха; Джейн Робертс и Бентли Форбс; Максвелл Дарт и Кортни Уильямсон. И конечно, Кассия Сент-Мартин и Уитни Хейворт III, хотя эту пару редко видели вместе весь вечер. Казалось, что они ушли каждый в свое плавание. Было замечено, что Уитни, похоже, был чем-то взбешен и уехал домой один, оставив Кассию посреди голубков, ястребов и попугаев. Возможно, элегантный Уитни устал ходить за ней по пятам? Наследницы бывают такими требовательными. Небезынтересно также, что на роскошном приеме у Карлы Фитцмэтью…» Ну, и как это звучит? – Ее голос неожиданно стал веселым, а деловой тон она отложила вместе с колонкой. И новости были новостями, и сплетни были сплетнями, и Эдвард знал, что все это ей надоело.

Он посмотрел на нее с сомнительной улыбкой.

– Это звучит довольно неловко. Честно говоря, я не думаю, что ему это понравится.

– На это я и рассчитываю. Предполагается, что это слегка унизительно. И если у него не хватит духу сказать мне, чтобы я убиралась к черту после того, что я делаю с его имиджем, его бойфренд скажет ему, что у него нет мужества. Я думаю, до него дойдет.

– Почему бы тебе не сказать ему, что все кончено?

– Потому что предполагается, что я не знаю единственной настоящей причины. Кроме того, он утомляет меня. И, черт возьми, Эдвард, я не знаю. Может быть, я трусиха. Я предпочту, чтобы действовал он. С хорошим толчком в нужном направлении с моей стороны. Мне кажется, что все, что я могу сказать ему в лицо, будет слишком оскорбительным.

– А то, что ты пишешь в своей колонке, выглядит лучше?

– Конечно, нет. Но он же не знает, что это я написала.

Эдвард сочувственно рассмеялся, допил свой «Пуаре» и поднялся с кресла.

– Ну что ж, дай мне знать, удастся твой план или нет.

– Удастся. Готова поспорить.

– А что потом? Ты объявишь об этом в своей колонке?

– Нет. Я просто поблагодарю бога.

– Кассия, ты смущаешь меня. И на этой ноте, моя дорогая, я желаю тебе спокойной ночи. Извини, что пришел к тебе так поздно.

– На этот раз я прощу тебя.

Когда она провожала его до дверей, зазвонил телефон, и она внезапно пришла в возбужденное состояние.

– Я выйду сам.

– Спасибо.

Она улыбнулась, чмокнула его в щеку и побежала к своему столу в гостиной с широкой улыбкой, предоставив Эдварду самому тихо закрыть дверь и остаться ждать лифта в одиночестве.

– Привет, Мама. Я не слишком поздно звоню? – Это был Люк.

– Конечно, нет, и я только что думала о тебе. – Она улыбнулась, держа в руке телефонную трубку.

– Я тоже. Я смертельно скучаю по тебе.

Она расстегнула платье и прошла с телефоном в спальню. Так приятно снова услышать его голос в комнате. Все равно, как если бы он сам присутствовал здесь. Она все еще чувствовала его прикосновения.

– Я люблю тебя и скучаю по тебе. Ужасно.

– Это хорошо. Хочешь приехать в Чикаго на уик-энд?

– Я молилась, чтобы ты пригласил.

Он хрипло рассмеялся ей в ухо и затянулся кубинской сигарой. Продиктовав номер рейса, на котором он хотел, чтобы она прилетела, он послал ей поцелуй и повесил трубку.

Она радостно сняла платье и несколько мгновений стояла, улыбаясь, прежде чем начать готовиться ко сну. Какой Люк изумительный мужчина! Эдвард полностью испарился из ее мыслей. Как и Уит, чей звонок оказался первым на следующее утро.

Глава 15

– Кассия? Это Уитни.

– Да, дорогой, я знаю.

Она знает гораздо больше, чем он.

– Что ты знаешь?

– Я знаю, что это ты, глупенький. Сколько времени?

– После полудня. Я разбудил тебя?

– Нет, я просто спросила.

Итак, колонка вышла во втором утреннем выпуске. Она поднялась на рассвете, чтобы продиктовать ее по телефону.

– Я думаю, нам надо вместе сходить на обед. – Его голос прозвучал решительно, очень по-деловому и очень нервно.

– Прямо сейчас? Я не одета.

Это гадко с ее стороны, но он позабавил ее. Им так легко управлять.

– Нет, конечно, нет, когда ты будешь готова. В «Ла Гренуй», в час дня?

– Замечательно. Я сама хотела позвонить тебе. Я решила лететь на свадьбу в Чикаго в этот уик-энд. Я действительно считаю, что просто должна это сделать.

– Я думаю, возможно, ты права. И Кассия…

– Да, дорогой, что?

– Ты видела сегодняшние газеты?

Разумеется, дорогой. Я сама писала их. По крайней мере, часть, которую ты имеешь в виду.

– Нет. А что? Мы вступили в войну? На самом деле по твоему голосу чувствуется, что ты очень расстроен.

– Прочитай колонку Холлама, сама поймешь.

– О, дорогой, что-нибудь неприятное?

– Обсудим это за обедом.

Он повесил трубку и принялся жевать кончик карандаша. Господи, как он надеялся, что она будет благоразумна. Ситуация действительно стала слишком напряженной. Арманд не собирается больше терпеть весь этот вздор. Он швырнул газету в лицо Уитни за завтраком и выдвинул ужасающий ультиматум. Меньше всего Уит хочет потерять его. Он не может этого сделать. Он любит его.

Когда они уселись за своим столиком в «Ла Гренуй», их беседа началась отрывисто, но прямолинейно. Или, точнее, Уит был прямолинеен, а Кассия молчалива. Он сказал, что слишком привязался к ней, чувствует себя собственнически по отношению к ней и знает, что не имеет на это права. Она дала ему это понять очень ясно. И как он после этого выглядит? Более того, он может предложить ей очень мало в настоящий момент; он даже не является партнером фирмы, и в свете того, кто она такая и все это так болезненно для него, и понимает ли она, в каком он находится положении? Он знает, что она не выйдет за него замуж, хотя она всегда будет главной любовью его жизни. Но он просто должен жениться и завести детей, а она к этому не готова. О господи, разве все это не ужасно?

Кассия молча кивнула и проглотила клецку. Что должна девушка ответить на это? Да, она понимает прекрасно, что он, конечно, прав, и она не собирается замуж еще очень долго. Возможно, из-за смерти родителей и того, что она была единственным ребенком, она, вероятно, никогда не выйдет замуж, чтобы сохранить свое имя и титул. И дети – это то, что она не может даже отдаленно представить, и она чувствует себя ужасно, если причинила ему боль, но, возможно, все к лучшему. Для них обоих. Она проявила доброту, признав, что он прав. И они навсегда останутся «близкими друзьями». Навсегда.

Уитни мысленно сделал пометку сказать Эффи, чтобы она посылала Кассии цветы каждую неделю, пока той не исполнится девяносто семь лет. Слава богу, она восприняла все нормально. И, черт возьми, может быть, он был прав, когда заподозрил, что между нею и Эдвардом что-то есть. С Кассией никогда не поймешь, он только понял, что под ее самообладанием и безупречностью кроется многое, чего она никому не показывает. Но какая ему разница? Он свободен! Свободен от всех этих невыносимых вечеров, когда он изображал ее верного спутника. И, естественно, чтобы оправиться от «ужасного удара» он может месяцами не появляться в обществе. А значит, он сможет наконец вести нормальный образ жизни на Саттон-Плейс вместе с Армандом. И давно пора. Арманд дал ему это ясно понять за завтраком. После трех лет ожидания он уже устал это терпеть. А теперь, когда Уитни унизили в газетах. Холлам изобразил его похожим на щенка, цепляющегося за юбку Кассии, и может быть, это все к лучшему. Он наконец сделал это. Больше никаких притворств, никакой Кассии. Только не для него.

* * *

Кассия вышла из «Ла Гренуй» легкой походкой и пошла вдоль Пятой авеню, чтобы посмотреть на витрины в Саксе. Она летит в Чикаго. Чикаго! И она наконец окончательно избавилась от Уита, причем сделала это наилучшим образом. Бедняга, он готов был заплакать от облегчения. Ей было отчаянно трудно изображать угрюмый вид. Ей хотелось поздравить его и себя. Им следовало бы чокаться фужерами с шампанским и вопить от восторга после всех этих лет, которые они потеряли понапрасну, изображая комедию для друзей, причем, черт возьми, они даже не были женаты! Но они были хорошим прикрытием друг для друга. Именно прикрытием. Слава богу, что она не вышла за него замуж. Господи, ее передернуло от одной только этой мысли.

И тут еще одна мысль пришла ей в голову. Уже много дней, неделю, может быть, больше, она даже не помнила, как давно. Она даже не думала о нем. Марк. Но все в один день? Одним махом? Избавиться от всех старых отношений? От них обоих? Не слишком ли это? Она привязана к Марку гораздо больше, чем к Уиту. Уит влюблен. У него любовник. Но Марк? Господи, это все равно как удалить два зуба мудрости в один день.

Но ноги необратимо понесли ее к станции метро на углу Пятьдесят первой улицы и Лексингтона. Она должна. Она действительно должна. И она знает это.

Постукивая колесами, поезд помчался в сторону юга, а она села и стала размышлять, почему едет в Сохо. Из-за Люка? Но это сумасшествие. Она едва знает его. И что будет, если он отменит уик-энд и больше никогда с ней не увидится? И что, если она поедет на уик-энд и после этого он с ней расстанется? Что, если? Но она знает, что дело не в Люке. Это нужно ей самой. Она должна это сделать. Она не может больше играть в эти игры. Ни с Уитом, ни с Марком, ни с Эдвардом, ни с кем-либо еще. Ни сама с собой. Много слоев кожи змеи по имени Кассия Сент-Мартин слезают с нее. И вот это была бы славная новость для колонки.

…С Марком все было намного труднее. Потому что он нравился ей.

– Ты уезжаешь?

– Да.

Она выдержала его взгляд. Ей захотелось погладить его по волосам, но она сдержалась.

– Но это ничего не изменило прошлым летом. – Он выглядел огорченным и поставленным в тупик, и даже казался моложе своих лет.

– Сейчас это меняет все. Может быть, я не вернусь очень долго. Год, два года, я действительно не знаю.

– Кассия, ты выходишь замуж? – напрямую спросил он.

Ей захотелось сказать «да», чтобы упростить ситуацию, но она не стала этого делать. Достаточно сказать, что она уезжает. Так проще.

– Нет, детка. Я не выхожу замуж. Я просто уезжаю. И по-своему я люблю тебя. Слишком люблю, чтобы портить тебе жизнь. Я старше тебя, у каждого из нас своя жизнь. Просто пришло время, Маркус. Я думаю, ты сам это знаешь.

Он прикончил бутылку кьянти, а она допила свой второй бокал. Они заказали еще одну.

– Можно я спрошу у тебя кое-что странное?

– Что?

Он улыбнулся ей в нерешительности; мальчишеская улыбка, которую она так любила. Но в этом вся проблема. Она любила его улыбку, волосы, «Партриджа» и студию. Но она на самом деле не любила Марка. Не по-настоящему глубоко. Не так, как Люка. Недостаточно.

– Это ты та цыпочка, которую я видел в газете?

Она долго молчала, прежде чем ответить. Потом посмотрела ему прямо в глаза.

– Да. Вероятно. И что?

– А то, что мне было просто любопытно. Как ты чувствуешь себя, находясь там, наверху?

– Одиноко. Запуганно. Большую часть времени скучно. Это совсем не радостно.

– И из-за этого ты приходила сюда? Потому что тебе было скучно?

– Нет. Может быть, сначала, чтобы развеяться. Но ты стал особенным человеком для меня, Марк.

– Как способ сбежать от действительности?

Да. Но как сказать ему это? И зачем говорить это теперь? О, пожалуйста, не заставляй меня причинять ему боль, не больше, чем мне придется.

– Нет. Ты личность. Замечательная личность. Человек, которого я любила.

– Любила? Но больше не любишь? – Он посмотрел на нее, и в его невинных детских глазах заблестели слезы.

– Времена меняются, Маркус. И мы должны позволить им меняться, ради нас обоих. Когда люди цепляются за прошлое, становится только хуже. Сейчас уже слишком поздно. Ради нас обоих я должна расстаться с тобой.

Он печально кивнул, а она коснулась его лица в последний раз, прежде чем встать и уйти. Выйдя за дверь, она почти побежала. К счастью, по улице проезжало такси. Она остановила его и быстро скользнула внутрь, чтобы никто не видел слез, струившихся по ее щекам.

Он больше никогда не увидит ее. Только в газетах, время от времени.

Телефон зазвонил, когда она входила в дверь. Она чувствовала себя вымотанной. Это действительно удаление двух зубов мудрости за один день. Четырех зубов мудрости. Девяти. Сотни. И что еще теперь? Это не может быть Уит. Эдвард? Ее агент?

– Привет, Мама. – Это Люк!

– Привет, дорогой. О господи, как хорошо услышать твой голос. Я абсолютно без сил. – Ей так необходимо было услышать его голос, почувствовать прикосновение его руки.

– Что ты сегодня делала?

– Все. Ничего. Это был ужасный день.

– Боже, по твоему голосу похоже на то.

– Я просто «решила свои проблемы», как ты выразился бы. Прошлой ночью я сочинила маленькую скверную заметку для колонки, рассчитанную на то, чтобы вызвать ревность у любовника Уита. – У нее нет секретов от Люка. Теперь он знает все о ее жизни. – Это сработало, поэтому мы с Уитом встретились за обедом и выяснили отношения. Уитни больше не будет сопровождать меня на приемы.

– Похоже, ты расстроена. Ты ведь этого хотела?

– Да, поэтому я это и сделала. Я просто хотела сделать это так, чтобы не разрушить его эго. Я чувствовала себя обязанной позаботиться об этом, после стольких лет. Мы сыграли в нашу игру до конца. А потом я поехала в Сохо и покончила со всем там. Я чувствую себя подлой сучкой.

– Да, после такого всегда чувствуешь себя плохо. Мне жаль, что тебе пришлось решать все это в один день. – Но по его голосу нельзя было сказать, что ему жаль, и она поняла, что он испытал облегчение. Она обрадовалась, что так поступила.

– Это необходимо было сделать. Мне стало легче. Я просто устала. А как дела у тебя, любимый? Занятой день?

– Не такой занятой, как у тебя. Чем еще ты занималась, детка? Никаких модных благотворительных мероприятий? – Он рассмеялся, а она застонала. – Я сказал что-то не то?

– Магическое слово, вот дерьмо! Ты только что напомнил мне, что в пять я должна присутствовать на собрании, посвященном больным артритом. О, дерьмо и все черти в аду!

Он рассмеялся, а она хихикнула.

– Вот бы Мартин Холлам услышал тебя сейчас!

– Заткнись.

– Ну что ж, у меня для тебя есть еще хорошие новости. Мне жаль, что в такой день еще и я вынужден огорчить тебя. Ты не сможешь прилететь в Чикаго на этот уик-энд, детка. Возникли кое-какие сложности, и мне придется лететь на побережье.

– Какое побережье? – Что, черт возьми, он имеет в виду?

– На Западное побережье, любовь моя. Господи, Кассия, я сам себе противен из-за того, что вынужден так поступить с тобой. Ты в порядке?

– Да. Я в восторге.

– Ну ладно, не хнычь, будь взрослой девочкой.

– Это значит, что я не увижу тебя?

– Да. Не увидишь.

– Можно я тоже прилечу туда?

– Нет, детка, нельзя. Это будет неприятное дело.

– Но почему нет, бога ради? О, Люк, у меня был кошмарный день, а теперь еще это. Пожалуйста, позволь мне прилететь к тебе.

– Детка, не могу. Я собираюсь организовать одно опасное дельце, как ты могла бы выразиться. Это рискованно для меня, и я вовсе не хочу вовлекать в это тебя. Эта пара недель будет нелегкой.

– Так долго? – Ей захотелось заплакать.

– Может быть. Посмотрим.

Она сделала глубокий вздох и попыталась взять себя в руки. Какой дерьмовый день!

– Люк, с тобой все будет в порядке?

Он помедлил немного, прежде чем ответить.

– Со мной ничего не случится. А теперь отправляйся на свое собрание в пользу больных колитом или чем там еще и не тревожь из-за меня свою маленькую хорошенькую головку. Я умею постоять за себя. Это ты уже должна знать.

– Знаменитая заключительная фраза.

– Я дам тебе знать, как только вернусь. Помни лишь одну вещь.

– Какую?

– Что я люблю тебя.

По крайней мере, это уже что-то.

Они положили трубки, и Люк начал нервно расхаживать по своей комнате в Чикаго. Черт, он сумасшедший. Зачем он связался с ней. И именно сейчас, когда становится жарковато. Она начала зависеть от него и хочет больше, чем он может ей дать. Ему нужно думать и о других вещах, о других обязательствах, о людях, которым он хочет помочь, а теперь и о своей собственной заднице и проклятых свиньях, которые следят за ним уже несколько недель. Ему кажется, они висят у него на хвосте дни, годы, как стервятники, которые то устремляются вниз, достаточно близко к нему, чтобы он знал об их существовании, то снова исчезают в облаках. Но он знает, что они близко. Он чувствует это.

Подойдя к бару, он налил бурбон в стакан. Без воды, без содовой, безо льда. Выпил это одним махом, а затем подошел к двери и распахнул ее с такой силой, что она чуть не слетела с петель. Дверь задрожала в его руках, а он увидел человека, застывшего в углу. Казалось, тот шокирован появлением Люка и едва не подпрыгнул, когда дверь распахнулась. На нем была шляпа, и он пошел по коридору с видом человека, направляющегося куда-то. Но он никуда не шел. Он выглядел в точности тем, кем был. Полицейским в штатском. «Хвостом» Люка Джонса.

Садясь в такси, Кассия почувствовала себя так, слово все ее тело налилось свинцом. Собрание должно состояться на Пятой авеню. С видом на Парк. В апартаментах Тиффани. Три этажа на углу Девяносто второй улицы и Пятой авеню. И бурбон или скотч. Никаких глупостей с лимонадом и шерри в ее доме. Будут также джин и водка для тех, кто предпочитает их.

Тиффани стояла в дверях, когда появилась Кассия, держа в руках двойной скотч со льдом.

– Кассия! Как божественно! Ты выглядишь сказочно, и мы только что начали. Ты ничего не пропустила!

Уж это верно.

– Очень рада.

Уже опьяневшая Тиффани не обратила внимания на интонации в голосе Кассии и на размытую от слез тушь под глазами. Трудный день наложил свой отпечаток.

– Бурбон или скотч?

– И то и другое.

Тиффани растерялась. Она пьяна с полудня.

– Прости, дорогая. Я не хотела сбивать тебя с толку. Пусть будет скотч с содовой, хотя не беспокойся. Я налью себе сама.

Кассия направилась к бару, и в этот вечер в выпивке она не отставала от Тиффани. Во второй раз она напилась из-за Люка. Но в прошлый раз она хотя бы была счастлива.

Глава 16

– Кассия? – Это Эдвард.

– Привет, дорогой. Что новенького?

– Именно это я и хотел у тебя спросить. Ты осознаешь, что я не видел тебя и не разговаривал с тобой почти три недели?

– Не ты один. Никто меня не видел и не разговаривал со мной. Я находилась в зимней спячке.

Она жевала яблоко, положив ноги на стол.

– Ты не больна?

– Нет, просто очень занята.

– Писала.

– Угу.

– Я тебя нигде не встречал и начал беспокоиться.

– Не беспокойся. Со мной все в порядке. Пару раз я «выходила в свет», чтобы собрать информацию для колонки. Но мои «выходы» были короткими и единичными. Я стараюсь не уходить далеко от дома.

– Какие-то особые причины? – снова попытался зондировать он, но она продолжила уклончиво жевать яблоко.

– Никаких особых причин. Просто работа. И у меня не было настроения выходить куда-либо, кроме тех случаев, когда я просто была вынуждена.

– Боишься столкнуться с Уитом?

– Нет. Ну, может быть, чуть-чуть. Я больше боялась столкнуться с нашими сплетниками. Но на самом деле я просто перегружена работой. Три статьи, и все нужно сдать на следующей неделе.

– Я рад, что с тобой все в порядке. На самом деле, дорогая, я хотел пригласить тебя на обед.

Она скорчила физиономию и отложила огрызок яблока. Вот дерьмо!

– Слушай, дорогой, я скажу тебе, – и тут она начала смеяться. – О’кей, я схожу с тобой на обед. Но ни в одно знакомое место.

– Бог мой, я полагаю, девочка становится затворницей. – Он тоже рассмеялся, но в его голосе все еще слышались нотки беспокойства. – Кассия, ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Все чудесно. Честно.

Но она была бы намного счастливее, если бы могла увидеться с Люком. Они все еще переговаривались по междугородному телефону дважды в день, но он не позволял ей приехать к нему. Поэтому она с головой ушла в работу.

– Хорошо. Тогда куда ты хочешь пойти?

– Я знаю симпатичный бар здоровой пищи на Шестьдесят третьей улице. Что ты на это скажешь?

– Хочешь услышать правду?

– Разумеется, почему нет?

– Омерзительно.

Она рассмеялась над интонациями в его голосе.

– Ну же, будь мужчиной! Тебе там понравится.

– Ради тебя, Кассия, даже здоровая пища. Но скажи мне правду, это ужасно?

– Ну, даже если ужасно? Ты можешь заказать еду в «Лютеции» и принести ее с собой.

– Не говори глупостей.

– Тогда попробуй. Это действительно не так плохо.

– Ах, молодость!

Они договорились встретиться в половине первого, и когда он появился, она уже была на месте. Он огляделся по сторонам, все оказалось не таким ужасным, как он думал. Люди, сидящие за маленькими деревянными столиками, были типичными представителями Ист-Сайда. Секретари, художники, хиппи, хорошенькие девушки в синих джинсах с портфолио, лежащими рядом, молодые люди во фланелевых рубашках и с волосами до плеч, кое-где мужчины в костюмах. Ни он, ни Кассия не выделялись в их толпе, и он испытал облегчение. Конечно, это не «Ла Гренуй», но, слава богу, и не ресторан быстрого питания. Не то чтобы еда была там ужасной, но публика! Явно не в его стиле. И никогда не узнаешь, что задумала Кассия. У девочки просто дьявольское чувство юмора.

Она сидела за угловым столиком, и он увидел, что на ней джинсы. Он улыбнулся, подходя к столику и глядя ей в глаза, наклонился, чтобы поцеловать ее.

– Я так скучал по тебе, детка.

Он даже не осознавал, насколько, пока снова не увидел ее. То же чувство он испытывал каждый год во время их первого совместного обеда после лета. Сейчас они тоже не виделись почти месяц.

– Я тоже скучала по тебе, дорогой. Черт, я не видела тебя сто лет. Уже скоро Хеллоуин.

Она проказливо рассмеялась, а он внимательно изучал ее лицо, устраиваясь на своем месте. Что-то новое в ее глазах. То же, что он заметил во время их последней встречи. И она неожиданно стала совсем тоненькой.

– Ты похудела, – с отеческим упреком сказал он.

– Да, но не намного. Я ем как попало, когда пишу.

– Ты должна приложить усилия и нормально питаться.

– Может быть, в «Ле Мистраль»? Или полезнее посещать «Ла Кот Баск»? – Она опять стала дразнить его, незлобиво, но тем не менее с непривычной горячностью.

– Кассия, детка, ты действительно слишком взрослая, чтобы стать хиппи. – Он подразнил ее в ответ.

– Ты совершено прав, дорогой. Я даже не задумывалась над этим. Я просто трудолюбивая рабыня своей пишущей машинки. Я неожиданно почувствовала, что нашла свое место в жизни с моей работой. Это прекрасное чувство.

Он молча кивнул и зажег сигару. Интересно, все ли дело в этом? Может быть, она окончательно уйдет в свою работу. По крайней мере, это респектабельно. Но это кажется не слишком вероятным. Его встревожила происшедшая в ней перемена, которую он почувствовал, но не понял из-за чего. Она стала более тонкой, более угловатой, более напряженной. И она стала разговаривать по-другому, словно наконец нашла место в своих убеждениях, в своей работе. Но изменения глубже, намного глубже. Он знает это.

– Они предлагают что-нибудь выпить в этом месте? – Он посмотрел тоскливо на меню, написанное мелом на доске, висевшей на стене. Там не было упоминания о коктейлях, только морковный сок или сок из моллюсков. Его желудок возмутился при одной только мысли о них.

– Ой, Эдвард, я даже не подумала о том, что ты захочешь выпить! Мне очень жаль! – Ее глаза опять смеялись, и она похлопала его по руке. – Знаешь, я действительно тоже скучала по тебе. Но мне было необходимо побыть одной.

– Я бы сказал, что это пошло тебе на пользу, но я не слишком в этом уверен. Ты выглядишь так, словно слишком упорно работала.

Она медленно кивнула.

– Да, это так. Я и сейчас хочу засесть за работу. И знаешь, эта чертова колонка отнимает много сил. Может быть, пора от нее отказаться.

– Ты серьезно хочешь бросить это? – Эта перспектива встревожила его. Если она бросит писать эту колонку, как часто он сможет видеть ее среди знакомых лиц на всех светских событиях?

– Я подумаю. Мне не хочется делать ничего поспешного. Но я размышляю над этим. Семь лет – это большой срок. Может быть, пришло время Мартину Холламу уйти в отставку.

– А Кассии Сент-Мартин?

Она не ответила, но спокойно посмотрела ему в глаза.

– Кассия, ты не делаешь никаких глупостей, ведь правда, дорогая? Я испытал облегчение, когда услышал о твоем решении расстаться с Уитни. Но я раздумывал, не означает ли это…

– Нет. Я покончила с моим юным другом из Сохо тоже. На самом деле в тот же день. Это было что-то вроде чистки. Погром. И в конечном счете облегчение.

– И теперь ты совсем одна?

Она кивнула, подумав про себя, что он бывает слишком надоедлив.

– Да. Я и моя работа. Мне это нравится. – Она ослепительно улыбнулась.

– Возможно, на какое-то время это именно то, что тебе нужно. Но не становись суровой и замкнутой. Тебе это не пойдет.

– Почему нет?

– Потому что ты слишком красива и слишком молода, чтобы похоронить себя за пишущей машинкой. На какое-то время, да, но не теряй себя надолго.

– Не «терять» себя? Эдвард, я чувствую, что я наконец «нашла» себя.

О господи, похоже, выдался один из тех дней, когда ее лицо становится таким же, как у ее отца. Что-то подсказывало ему, что она приняла какое-то решение. Касательно чего-то, чем бы это ни было.

– Просто будь осторожна, Кассия. – Он снова зажег свою сигару, глядя ей в глаза. – И не забывай, кто ты.

– Имеешь ли ты представление, сколько раз я это слышала? – И как меня уже тошнит от этого. – И не беспокойся, дорогой, я не могу забыть. Ты не дашь мне.

Ее взгляд стал холодным, и он почувствовал себя неловко.

– Итак, может быть, сделаем заказ? – Она легкомысленно улыбнулась и махнула рукой в сторону доски. – Я предлагаю омлет с авокадо и креветками. Он бесподобен.

– Поймать тебе такси?

– Нет. Я пройдусь пешком. Обожаю этот город в октябре.

Стоял бодрящий осенний день, ясный и открытый всем ветрам. Через месяц уже похолодает, но пока еще тепло. Это то время года в Нью-Йорке, когда все кажется чистым, ярким и оживленным и хочется просто идти от одного конца города до другого. По крайней мере, Кассия всегда так делала.

– Позванивай мне время от времени, хорошо, Кассия? Я беспокоюсь, когда не вижу и не слышу тебя неделями. Но я не хочу навязываться.

С каких это пор, дорогой? С каких пор?

– Ты никогда не навязываешься. Спасибо за обед. Видишь, он был не так уж плох.

Она обняла его, поцеловала в щеку и пошла прочь, обернувшись на углу у светофора, чтобы помахать ему рукой.

Она дошла по Третьей авеню до Шестидесятой улицы, а потом свернула на запад к парку. Это было ей не по пути, но она не торопилась домой. Она опережала график со своей работой, и день выдался слишком хорошим, чтобы спешить уходить с улицы. Она глубоко дышала и улыбалась розовощеким детишкам, игравшим на улице. Так трудно встретить в Нью-Йорке детей, которые выглядели бы здоровыми. У них всегда либо серовато-зеленые лица глубокой зимой, либо бледные, покрытые потом в разгар лета. Весна на Манхэттене очень короткая. Но осень, с ее хрустящими яблоками и тыквами, стоящими на столах у фруктовых ларьков и ждущих момента, когда на них вырежут маски для Хеллоуина. Со свежим ветром, разгоняющим облака. И людьми, спешащими по своим делам. Жители Нью-Йорка не страдают в октябре, они наслаждаются. Они не мучаются ни от холода, ни от жары, они не усталые или недовольные. Они счастливы и веселы. Размышляя об этом, Кассия почувствовала себя превосходно.

Листья усыпали дорожки в парке и кружились вокруг ее ног. Дети, подпрыгивая на помосте, с визгом требовали еще одной поездки на пони. Животные в зоопарке поворачивали голову в ее сторону, когда она проходила мимо, а карильон начал свою мелодию, когда она подошла к нему. Кассия остановилась и стала наблюдать за матерями с детьми. Интересно. Об этом она никогда не думала. Это не для нее. Дети. Как странно было бы иметь маленького человечка рядом. Кого-то, с кем можно посмеяться, с чьего лица приходилось бы вытирать остатки шоколадного мороженого, кого нужно укладывать в кровать, почитав на ночь сказку, или обнимать, когда он взберется на твою кровать утром. Но помимо этого пришлось бы сказать ему, кто он такой, и чего ожидают от него, и что он должен делать, когда вырастет, «если он ее любит». Именно по этой причине она даже отдаленно не планирует заводить детей. Зачем поступать так с кем-то еще? Достаточно того, что она сама живет со всем этим всю свою жизнь. Нет, никаких детей. Никогда.

Карильон закончил свою мелодию, и танцующие золотые животные перестали кружиться в механическом вальсе. Дети начали расходиться или побежали к находящимся вблизи автоматам. Она понаблюдала за ними и вдруг захотела купить себе красный воздушный шар. Она купила его за четверть доллара и привязала к пуговице на рукаве. Он начал танцевать на ветру, поднимаясь высоко над ее головой, прямо к нависающим веткам деревьев, и она радостно рассмеялась. Ей захотелось бежать вприпрыжку всю дорогу до дома.

Ее маршрут пролегал мимо пруда для моделей лодок, и на Семьдесят второй улице она с сожалением покинула парк. Она замедлила шаг, ее шарик болтался на веревочке, пока она шла позади нянек, которые степенно шествовали по дорожке, толкая впереди себя огромные английские коляски, украшенные кружевами. Группа французских нянек шагала, как батальон, навстречу громко переговаривающимся английским нянькам. Как забавно видеть очевидную, но скрываемую враждебность между двумя национальными кланами. Впрочем, американские няньки презираемы и английскими, и французскими. Швейцарки и немки охотно держатся в стороне от всего этого. А чернокожих нянек, которые ухаживали бы за такими же роскошно экипированными детьми, просто не существует. Это каста неприкасаемых.

Кассия подождала, пока движение утихнет, и в конце концов очутилась на Мэдисон-авеню. Медленно прогуливаясь мимо бутиков по пути к дому, она порадовалась, что пошла пешком. Ее мысли вернулись к Люку. Кажется, прошла вечность с тех пор, как она видела его. И она так старается вести себя хорошо. Много работает, смеется с ним, когда он звонит, но что-то внутри ее сжимается в тугой узел. Небольшой, мрачный узелок тоски, и что бы она ни делала, она не может избавиться от него. Узел тяжелый и жесткий, как кулак. Как она может так скучать по Люку?

Швейцар распахнул перед ней двери, и она опустила свой шарик пониже, чувствуя себя глупо, в то время как лифтер делал вид, что ничего не замечает.

– Добрый день, мисс.

– Добрый день, Сэм.

На нем была темная зимняя униформа и неизменные белые перчатки, и он смотрел на какую-то точку на стене. Кассии стало интересно, не хотелось ли ему хоть раз обернуться и посмотреть на людей, которых он возит вверх и вниз целый день. Но это было бы грубостью. А Сэм не был грубым. Упаси бог! За двадцать четыре года Сэм никогда не был грубым, он просто возил людей вверх и вниз, вверх и вниз, никогда не глядя им в глаза. «Доброе утро, мадам», «Доброе утро, Сэм», «Добрый вечер, сэр», «Добрый вечер, Сэм». Двадцать четыре года, с глазами, прикованными к точке на стене. И в следующем году его отправят на пенсию, подарив позолоченные часы и бутылку джина. Если он раньше не умрет, с взглядом, вежливо уставленным на стену.

– Спасибо, Сэм.

– Да, мисс.

Двери лифта закрылись за ней, и она вставила ключ в замок.

Попутно она взяла со столика на лестничной площадке вечернюю газету. Привычка быть в курсе новостей, к тому же иногда это развлекало ее. Но не в последнее время. Газеты уже несколько недель были напичканы неприятными историями. Кажется, более неприятными, чем обычно. Умирающие дети. Землетрясение в Чили, с тысячами жертв. Арабы и евреи на тропе войны. Проблемы на Дальнем Востоке. Убийства в Бронксе. Ограбление на улице на Манхэттене. Бунты в тюрьмах. Последнее волновало Кассию больше всего.

Она лениво бросила взгляд на первую страницу и застыла на месте, все еще не отрывая руку от двери. Она внезапно почувствовала, как все вокруг замерло. Ее сердце перестало биться. Заголовок в газете гласил: «Забастовка в Сан-Квентине. Семеро убитых».

О господи, сделай так, чтобы с ним все было в порядке!

Словно в ответ на молитву, которую она произнесла вслух, зазвонил телефон и отвлек ее внимание от ужасного заголовка. Только не сейчас, не по телефону. Что, если? Машинально она направилась к телефону, с газетой в одной руке, пытаясь читать ее на ходу.

– Алло, – произнесла она, не отрывая взгляда от газеты.

– Кассия? – Голос показался ей чужим.

– Что?

– Мисс Сент-Мартин?

– Нет, мне очень жаль, но она… Лукас?

– Да, черт возьми. В чем дело?

Они оба растерялись.

– Извини. О господи, с тобой все в порядке?

Внезапно нахлынувший ужас все еще сжимал ее горло, но она боялась сказать что-нибудь слишком откровенное по телефону. Может быть, он находится не в том месте, где можно откровенно разговаривать. Статья в газете неожиданно многое прояснила для нее. Раньше она подозревала, но теперь знает наверняка. Что бы он ни говорил ей, она знает.

– Разумеется, я в порядке. По твоему голосу можно подумать, что ты увидела призрак. Что-нибудь не так?

– Это исключительно подходящее выражение, мистер Джонс. И я не знаю, все ли в порядке. Может, ты скажешь мне.

– Может быть, ты подождешь несколько часов, и я расскажу тебе все, что ты хочешь знать, и многое другое. В пределах разумного, естественно.

Его голос стал глубоким и хрипловатым, в нем угадывался смех вперемешку с явной усталостью.

– Что именно ты имеешь в виду?

Она затаила дыхание, ожидая и надеясь. Она только что испугалась до смерти. Она не смеет надеяться. Но она этого хочет.

– Я имею в виду, тащи свою задницу сюда, леди. Я с ума схожу без тебя! Вот что я имею в виду. Как насчет того, чтобы сесть на ближайший самолет, летящий сюда?

– В Сан-Франциско? Ты это имеешь в виду?

– Чертовски верно, я имею в виду именно это. Я так скучаю по тебе, что с трудом ворочаю мозгами, и я закончил все свои дела здесь. И прошло слишком много времени с тех пор, когда я в последний раз гладил твою попку. Мама, мне кажется, прошло пятьсот лет!

– Дорогой, я так тебя люблю. Если бы ты только знал, как я скучала по тебе, и только что я думала. Я получила вечернюю газету, и…

Он быстро прервал ее, и в его голосе прозвучало раздражение:

– Не обращай внимания, детка. Все о’кей.

Он просто успокаивал ее.

– Что ты теперь собираешься делать? – вздохнула она.

– Любить тебя до потери сознания, а потом посвятить несколько дней тому, чтобы встретиться с друзьями. Но ты первый друг, которого я хочу видеть. Как скоро ты можешь приехать сюда?

Она посмотрела на часы.

– Не знаю. Во сколько следующий рейс?

В Нью-Йорке было начало четвертого.

– Есть рейс из Нью-Йорка в половине шестого. Ты можешь успеть на него?

– Господи! Мне нужно быть в аэропорту не позже пяти, что означает выйти из дому в четыре. У меня остается один час, чтобы собраться, и разрази меня гром, я это сделаю. – Она вскочила на ноги и посмотрела в сторону спальни. – Что мне взять с собой?

– Твое прелестное маленькое тело.

– Кроме этого, дурачок.

Но она не улыбалась так долгие недели. Три, если быть точной. Именно столько она не видела его.

– Как, черт возьми, я должен знать, что тебе взять с собой?

– Там тепло или холодно, дорогой?

– Туманно. Ночью холодно, а днем тепло. Кассия, посмотри в «Таймс». И не бери с собой норковое манто.

– Откуда ты знаешь, что оно у меня есть? Ты его никогда не видел.

Она снова улыбнулась. Пошли к черту все заголовки в газетах! С ним все в порядке, и он любит ее.

– Я просто предположил, что у тебя есть норка. Не бери ее с собой.

– Я и не собиралась. Еще какие будут инструкции?

– Только то, что я слишком люблю тебя, женщина, и это последний раз, когда я выпускаю тебя из виду.

– Обещания, обещания! Эй, ты встретишь меня?

– В аэропорту? – Казалось, он удивился.

– Угу.

– А я должен? Или будет более прилично, если я не стану тебя встречать?

Опять то же самое. Осторожность, благоразумие.

– Плевала я на осторожность. Я не видела тебя почти три недели, и я люблю тебя.

– Я встречу тебя. – В его голосе прозвучал восторг.

– Уж постарайся.

– Да, мадам. – Его смех защекотал ее ухо, потом они повесили трубки.

Он боролся сам с собой и своим сознанием три ужасные недели, и он проиграл. Или выиграл, он до сих пор не уверен. Но он знает, что ему нужна Кассия. Несмотря ни на что.

Глава 17

Самолет приземлился в семь четырнадцать по сан-францисскому времени. Она вскочила, прежде чем самолет остановился. И, невзирая на настойчивые просьбы стюардесс, она смешалась с толпой в проходе.

Она полетела вторым классом, чтобы не привлекать внимания. На ней были черные брюки и черный свитер; плащ она несла в руке, солнцезащитные черные очки держались высоко на голове. Она старалась казаться незаметной, почти совсем незаметной, хотя и очень хорошо одетой. Мужчины провожали ее взглядами и приходили к выводу, что она выглядит слишком богатой и чопорной. Женщины разглядывали ее с завистью. Стройные бедра, худенькие плечи, густые волосы, большие глаза. Она не может быть незамеченной, и дело совсем не в титуле или росте.

Двери не открывали целую вечность. В самолете было жарко и душно. Багаж ее попутчиков ударял по ногам. Дети начали плакать. Наконец двери открыли. Толпа стала шевелиться, сначала еле-еле, а потом с неожиданным натиском. Самолет извергал своих пассажиров, как зубную пасту из тюбика. Кассия прижалась к другим пассажирам и, повернув за угол, увидела его.

Его голова возвышалась над всеми встречающими. Его темные волосы блестели, и она со своего места могла видеть его глаза. В руке он держал сигару. Настоящее воплощение ожидания. Она помахала, и он увидел ее. Его лицо осветилось радостью, и он осторожно стал пробираться сквозь толпу. Через мгновение он очутился рядом с ней и, схватив ее в объятия, оторвал от земли.

– Мама, как здорово видеть тебя!

– Ох, Лукас!

Она улыбнулась, все еще находясь в его объятиях, и их губы слились в долгом, голодном поцелуе. Пусть будут прокляты все папарацци. Пусть радуются тому, что увидели. Она наконец снова рядом с ним. Остальные пассажиры обходили их, как вода в потоке обтекает скалы, и в конце концов никого не осталось, кроме них.

– Пойдем возьмем твои чемоданы и поедем домой.

Они обменялись взглядами, обычными для людей, долго деливших одну постель, и сели в лифт, ведущий к зоне выдачи багажа. Ее маленькая ручка оказалась крепко зажатой в его большой руке. Люди смотрели на них, наблюдая, как они идут рука об руку. Они представляли собой пару, которую замечают, на которую смотрят с завистью.

– Сколько чемоданов ты взяла с собой?

– Два.

– Два? Мы пробудем здесь только три дня.

Он рассмеялся и еще раз обнял ее. А она постаралась не показывать боли, которая пронзила ее. Три дня? И это все? Она не спросила его заранее. Но, по крайней мере, хотя бы три дня. Во всяком случае, они снова вместе.

Он легко подхватил ее чемоданы с вращающегося диска, сунул один под мышку, еще один взял за ручку и свободной рукой крепко обнял Кассию, прижав ее к себе.

– Ты не слишком разговорчива, Мама. Устала?

– Нет. Счастлива. – Она подняла на него взгляд и теснее прижалась к нему. – Господи, сколько же времени прошло!

– Да, и больше такого не случится. Это вредно для моей нервной системы.

Но она уже поняла, что их следующая разлука может быть такой же долгой. Даже дольше. Такое может случиться. Это его образ жизни. Но сейчас все замечательно. Их трехдневный медовый месяц только начинается.

– Где мы остановимся?

Они ждали такси. Пока все идет гладко. Ни камер, ни журналистов. Никто даже не знал, что она уехала из Нью-Йорка. Она позвонила только своему агенту по поводу колонки, сказав, что берет два дня отдыха, после чего перезвонит. Они могут использовать дополнительные пикантные подробности, для которых не хватило места в колонке на этой неделе. Это позволит им продержаться, пока она снова не займется Мартином Холламом.

– Мы остановимся в «Ритце», – сказал он с пафосом, пока ее чемоданы укладывали на переднем сиденье.

– Это правда? – Она рассмеялась, уютно устраиваясь в его объятиях.

– Подожди, сама увидишь. – Внезапно он показался встревоженным. – Детка, может быть, ты предпочла бы остановиться в «Фэрмонте» или «Хантингтоне»? Они намного уютнее, но я боялся, что…

– Ты считаешь, что «Ритц» привлекает к себе меньше внимания?

Он рассмеялся, глядя на ее лицо.

– О да, Мама. Он, безусловно, не привлекает к себе внимания. Поэтому я люблю останавливаться там. Там на самом деле очень спокойно.

«Ритц» находился в огромном сером здании посреди Пасифик Хейтс. В свое время он был элегантным строением, но сейчас давал приют старым женщинам и пожилым мужчинам и иногда вращавшимся в их среде гостям из соседних домов. Интерьер оказался таким же странным, как и сборище обитателей – перекошенные запыленные подсвечники, выцветшие красные бархатные кресла, разноцветные ситцевые портьеры и там и сям расставленные бронзовые плевательницы.

С озорным взглядом он подвел ее к пожилой женщине, которая нервно околачивалась около конторки. Волосы ее были уложены в косы, свернутые в кольца и прикрывающие уши, а фальшивые зубы, казалось, могли светиться в темноте.

– Добрый вечер, Эрнестина. – Самое забавное, что она выглядела именно как Эрнестина.

– Добрый вечер, мистер Джонс.

Она с одобрением посмотрела на Кассию. Здесь любили гостей такого рода. Хорошо одетая, с классическими каблуками и безупречным стилем. В конце концов, это же «Ритц»!

Он подвел ее к старинному лифту, которым управлял маленький старичок, что-то напевавший себе под нос, пока они поднимались на второй этаж.

– Обычно я хожу по лестнице, но решил показать тебе все удобства.

В лифте висела табличка, объявляющая, что завтрак начинается в семь утра, обед – в одиннадцать и ужин – в пять. Кассия хихикнула, крепко держа его за руку.

– Спасибо, Джо. – Люк осторожно похлопал старичка по плечу и взял чемоданы в руки.

– Отнести ваш багаж, сэр?

– Нет, спасибо.

Но он незаметно сунул банкноту в руку лифтера и повел Кассию по коридору. На полу лежал темно-красный ковер, а на стенах висели замысловатые канделябры.

– Налево, детка. – Он кивком указал ей дорогу. – Подожди, пока не увидишь вид из окна.

Он вставил ключ в замок, дважды повернул его, поставил чемоданы на пол и прижал ее к себе.

– Я так рад, что ты приехала. Я боялся, что ты будешь занята или еще что-нибудь в этом роде.

– Не для тебя, Люк. После всего, что произошло, ты, должно быть, шутишь! Ну и что, мы будем стоять здесь всю ночь?

– Нет. Ни в коем случае.

Он легко поднял ее на руки и перенес через порог в комнату, которая сначала заставила ее ахнуть, а потом рассмеяться. Она никогда не видела так много синего бархата и атласа в одном месте.

– Люк, это чересчур. Но мне нравится все это.

Он с улыбкой опустил ее на пол, и она с широко раскрытыми глазами посмотрела на кровать. Огромная кровать с синим бархатным пологом на четырех столбиках и синим атласным одеялом. В комнате стояли синие бархатные кресла и синий атласный шезлонг, старомодный туалетный столик, камин и синий ковер, видавший лучшие дни и расписанный цветами. Потом она обратила внимание на вид из окна. Темная бухта, освещенная на противоположной стороне огнями Саусолито. Мост «Золотые Ворота», пересекавший бухту, переливался огоньками, по нему двигались машины с зажженными фарами.

– Люк, какое сказочное место! – Ее лицо засияло.

– «Ритц» у ваших ног.

– Дорогой, я люблю тебя. – Она сбросила с ног туфли и прильнула к нему.

– Леди, вы не можете любить меня даже наполовину так сильно, как я люблю вас. Даже на четверть.

– Ох, заткнись.

Его губы слились с ее губами, он поднял ее и понес на синюю атласную кровать.

– Проголодалась?

– Не знаю. Я так счастлива, что не в состоянии думать. – Она сонно перекатилась на бок и поцеловала его в шею.

– Как насчет пасты?

– Ммм. Можно. – Но она не сделала даже попытки подняться. Был час ночи по нью-йоркскому времени, и она с удовлетворением просто лежала в постели.

– Ну давай же, Мама, поднимайся.

– О господи, только не душ!

Он рассмеялся и хлопнул ее по попке, откинув в сторону простыни.

– Если ты не встанешь в течение двух минут, я принесу душ сюда.

– Ты не посмеешь. – Она лежала с закрытыми глазами и сонной улыбкой на лице.

– Ах, я не посмею? – Он смотрел на нее, и в его глазах светились любовь и нежность.

– Боже, ты можешь. Ты настоящий мерзавец. Могу я принять ванну вместо душа?

– Делай что хочешь, но только вставай поскорее.

– Я хочу тебя. – Она открыла глаза и посмотрела на него, не шевелясь.

– После того, как мы поедим. У меня не было времени на обед сегодня, и я умираю с голоду. Я хотел покончить со всем, прежде чем ты приедешь.

– И тебе это удалось?

Она приподнялась на локте и зажгла сигарету. Это начало разговора, которого она ждала, и внезапно в ее голосе прозвучало напряжение, отразившееся в его глазах.

– Да. Мы все уладили. – Лица погибших встали у него перед глазами.

– Лукас. – Она никогда напрямую не спрашивала его, а он не выражал желания говорить об этом.

– Да? – Он внезапно насторожился.

– Должна ли я не лезть в твои дела?

Он пожал плечами, а потом медленно покачал головой.

– Я знаю, чем ты занимаешься, Мама. И полагаю, что и ты имеешь право задавать вопросы. Ты хочешь знать, чем я занимался здесь?

Она кивнула. Он выглядел сейчас почти старым и очень усталым. Атмосфера праздника внезапно рассеялась.

– Я полагаю, что так. Думаю, что я знала без всяких подтверждений, но сегодня днем я увидела газету. – Ее голос прервался. Сегодня днем? Казалось, прошло много лет. – Я увидела заголовки. Забастовка в Сан-Квентине – это же твоих рук дело, Люк? – Он медленно кивнул. – Что они с тобой сделают за это?

– Кто? Полиция?

– Помимо всех прочих.

– Ничего. Пока. Они ничего не могут повесить на меня, Мама. Я профессионал. Но это тоже часть проблемы. Я слишком изощренный профессионал. Они ничего не могут на меня повесить, но в один прекрасный день они возьмут меня с помпой. Из мести.

– Они могут это сделать? – Она не до конца все поняла, но услышанное ее шокировало.

– Они могут, если захотят. Зависит от того, насколько они этого хотят. Сейчас, как я полагаю, они здорово разозлены.

– И ты не боишься, Лукас?

– А что это изменит? – Он покачал головой с циничной улыбкой. – Нет, прекрасная дама. Я не боюсь.

– Ты в опасности, Лукас? Я имею в виду настоящую опасность?

– Ты имеешь в виду мое условное освобождение или другие виды опасности?

– И то и другое.

Он понимал, что она должна это знать, поэтому ответил. Более-менее правдиво.

– Я не нахожусь в непосредственной опасности, детка. Вовлечены очень озлобленные люди, но те, кто больше всего озлоблен, меньше всего подозревают, что я участвовал в этом. Таким образом я и веду свои дела. Кретины, занимающиеся условным освобождением, даже не попытаются что-нибудь сделать в настоящий момент и со временем остынут. А некоторые горячие головы, вовлеченные в забастовку и не разделяющие моих взглядов, слишком боятся меня, чтобы даже показать мне кукиш. Так что сейчас я не в опасности.

– Но ты можешь оказаться в опасности, не так ли?

Ей стало страшно лишь при одной мысли об этом. Осознать это, принять это. Она знала об этом с самого начала. Но теперь она влюблена в него. Это все меняет. Она не хочет, чтобы он был каким-то отчаянным мятежником. Она хочет, чтобы он вел мирный образ жизни.

– О чем ты думаешь? Кажется, что ты была за тысячи километров отсюда. Ты даже не услышала моего ответа на твой вопрос.

– А что ты ответил?

– Что я могу подвергнуться риску, переходя улицу, так из-за этого мы же не станем параноиками? Ты тоже можешь быть в опасности. Тебя могут похитить за солидный выкуп. И что? Зачем сходить с ума, размышляя, угрожает мне опасность или нет? Я сижу здесь, я в порядке и люблю тебя. Это все, что тебе следует знать. А теперь скажи, о чем ты думала?

– Что я предпочла бы, чтобы ты был биржевым маклером или страховым агентом.

Она улыбнулась, а он расхохотался.

– Ох, Мама, ты вытащила не тот билет!

– Ну, хорошо, пусть я буду сумасшедшая. – Она пожала плечами в некотором замешательстве, а затем снова серьезно посмотрела на него. – Люк, зачем ты продолжаешь связываться с этими забастовками? Почему ты не можешь оставить все это в покое? Ты больше не сидишь в тюрьме. А это может стоить тебе многого.

– О’кей. Я скажу тебе почему. Потому что некоторые из этих парней получают три цента в час за работу, которую они там выполняют. Это изнурительная работа в условиях, в которых и собаку бы не стали содержать. А у них есть семьи, жены и дети, как и у всех остальных. Эти семьи получают пособия, но они не нуждались бы в этом, если бы эти бедолаги в тюрьме получали нормальную зарплату. Даже не высокую зарплату, а просто скромную. Нет ничего плохого в том, что они могли бы откладывать часть денег. Они им нужны так же, как и всем остальным. А они работают за еду. И это чертовски тяжелая работа. Поэтому мы устраиваем забастовки. Мы делаем это таким образом, чтобы система, которую мы используем, могла быть внедрена в любой тюрьме. Как только что прошедшая забастовка. В Фолсоме собираются устроить почти такую же, с некоторыми изменениями. Возможно, на следующей неделе. – Он увидел выражение ее лица и покачал головой. – Нет. Я им не понадоблюсь для этого, Кассия. Я выполнил свою работу здесь.

– Но какого дьявола ты должен этим заниматься?

Она сказала это почти сердито, и это удивило его.

– Почему бы и нет?

– Во-первых, твое условное освобождение. Если ты находишься на условном освобождении, ты все еще «принадлежишь» государству. Твой срок был от пяти до пожизненного, не так ли?

– Да. Ну и что?

– А то, что они официально владеют тобой пожизненно. Так?

– Нет. Только еще два с половиной года, пока не закончится мое условное освобождение, всезнайка. Похоже, ты много читала на эту тему.

Он зажег еще одну сигарету, избегая ее взгляда.

– Да, я читала. И не надо скармливать мне это дерьмо про два с половиной года. Они могут аннулировать твое условное освобождение в любую минуту, когда захотят, и тогда они снова заполучат тебя пожизненно. Или еще на пять лет.

– Но, Кассия, зачем им это делать?

Он попытался притвориться, что не знает.

– О бога ради, Люк. Не будь наивным, или ты говоришь это ради меня? За агитацию в тюрьмах. Это нарушение твоего соглашения об условном освобождении. Ты не нуждаешься в том, чтобы я тебе это говорила. И я не такая тупая, как ты думаешь.

Она прочитала больше, чем он ожидал. С ней трудно спорить. И она совершенно права.

– Я никогда не думал, что ты тупая, Кассия, – притихшим голосом сказал он. – Но и я не тупой. Я сказал тебе, что они никогда не смогут повесить на меня эту забастовку.

– Откуда ты знаешь? Что, если кто-нибудь из твоих сообщников, с кем ты проделал это, скажет что-нибудь? Что тогда? Что, если какой-нибудь ублюдок не вытерпит и убьет тебя? Какой-нибудь «радикал», как ты их называешь.

– Тогда и будем беспокоиться. Тогда. Не сейчас.

Она замолчала, ее глаза заблестели от слез.

– Прости, Лукас. Но я ничего не могу с собой поделать. Я беспокоюсь.

И она знает, что у нее для этого есть основательные причины. Лукас не собирается оставить свою работу в тюрьмах, и он в опасности. Они оба это знают.

– Послушай, Мама, давай забудем об этом и пойдем поедим.

Он крепко обнял ее обеими руками и поцеловал в глаза и в губы. С него на время хватило серьезных разговоров. Напряжение между ними потихоньку ослабело, но Кассия все равно не смогла преодолеть свой страх. Она поняла, что ведет проигранную битву, надеясь убедить его бросить то, что он делает. Он прирожденный игрок. Ей остается лишь надеяться, что он никогда не проиграет.

Спустя полчаса они спустились вниз.

– Куда мы идем?

– В «Ванесси». Лучшая паста в городе. Ты разве не знаешь Сан-Францико?

– Не очень хорошо. Я бывала здесь ребенком и однажды, лет десять назад, на приеме. Но я мало что видела. Мы где-то обедали в ресторане с полинезийской кухней и жили в отеле на Ноб-Хилл. Я помню канатную дорогу, и это, пожалуй, все. Я с Эдвардом и Тоти.

– Это звучит не слишком интересно. Господи, да ты совсем не знаешь этого города!

– Не знаю. Но теперь я увидела «Ритц», а ты можешь показать мне все остальное.

Она пожала его руку, и они обменялись умиротворенными улыбками.

Ресторан «Ванесси» был заполнен до отказа, даже в десять часов вечера. Художники, писатели, газетчики, политики, дебютантки и посетители театров. Толпа представляла собой сборище всех слоев общества, которых можно встретить в городе. И Лукас оказался прав. Пасту здесь готовили великолепно. Кассия выбрала ньокки, Люк – феттучини, а на десерт они заказали незабываемый забальоне.

Кассия откинулась на стуле, держа в руках чашку с эспрессо, и лениво огляделась вокруг.

– Знаешь, это напоминает мне «Джино» в Нью-Йорке, только здесь лучше.

– В Сан-Франциско все лучше. Я влюблен в этот город.

Она улыбнулась ему и сделала глоток горячего кофе.

– Единственная проблема состоит в том, что к полуночи город вымирает.

– Сегодня ночью я могу тоже вымереть. Господи, уже половина третьего утра, мое время.

– Ты устала, детка?

Он выглядел почти обеспокоенным. Она такая маленькая и хрупкая. Но он знает, что она намного крепче, чем выглядит. Он уже это видел.

– Нет. Я просто расслабилась. И счастлива. И удовлетворена. А эта кровать в «Ритце» – такое впечатление, что ты заснул на облаках.

– Да, похоже на то.

Он потянулся и взял ее за руку, и тут она заметила, что он смотрит на что-то через ее плечо, нахмурив брови. Она оглянулась посмотреть, что там такое? Просто столик, за которым сидели мужчины.

– Ты их знаешь?

– Некоторым образом.

Его лицо сделалось жестким, а его рука, казалось, потеряла интерес к ее руке. Он смотрел на компанию из пяти мужчин, с короткими хорошо постриженными волосами, в двубортных костюмах и светлых галстуках. Они отдаленно напоминали гангстеров.

– Кто они? – спросила она, снова поворачиваясь к нему.

– Свиньи, – сухо ответил он.

– Полиция?

Он кивнул.

– Да, специальный отдел расследований, специализирующийся на том, чтобы доставлять неприятности таким людям, как я.

– Не будь параноиком, Люк. Они просто ужинают здесь, как и мы.

– Да. Надо полагать.

Но они испортили ему настроение, поэтому они с Кассией довольно быстро ушли.

– Люк, тебе нечего скрывать. Правда?

Они шли по Бродвею, мимо зазывал в стриптиз-бары. Но полицейские, сидевшие за столиком, не выходили у них из головы.

– Правда. Но тот малый, который сидел за дальним концом стола, следит за мной со дня моего приезда в город. Меня уже тошнит от этого.

– Он не следил за тобой сегодня вечером. Он ужинал со своими друзьями.

Группа полицейских не проявляла к ним никакого интереса.

– Разве нет?

Теперь она встревожилась. Очень.

– Я не знаю, Мама. Мне они просто не нравятся. Свинья есть свинья. – Он облизнул кончик сигары, зажег ее и посмотрел ей в лицо. – И я настоящий сукин сын, потому что порчу тебе настроение. Просто я не люблю полицейских, детка. В этом все дело. И давай посмотрим правде в лицо, я играл в очень жесткую игру с забастовкой в Сан-Квентине. За три недели были убиты семь охранников.

На мгновение он подумал, что, может быть, он был не прав, оставаясь здесь.

Они заходили в порнографические книжные магазины, наблюдали за туристами на улицах и дошли до Гранд-авеню, оккупированной кофейнями и поэтами. Но полиция не выходила у них из ума, как ни старались они скрыть это друг от друга. И Люк снова почувствовал, что за ним следят.

Кассия пыталась поднять ему настроение, изображая туристку.

– Это место похоже на Сохо, только более разношерстное. Сразу можно догадаться, что здесь живут уже давно.

– Да, это так. Это старое итальянское поселение, и здесь очень много китайцев. И детей, и художников. Это интересное зрелище.

Он купил ей мороженое в рожке, и они взяли такси до «Ритца». Было четыре часа утра по нью-йоркскому времени, и Кассия спала, как ребенок, в объятиях своего возлюбленного. Что-то немного беспокоило ее, когда она погружалась в сон – что-то, связанное с полицией, и с Люком, и со спагетти. Они хотели отнять у него спагетти, или она не могла разобраться. Она слишком устала. И она слишком счастлива.

Она заснула, а он смотрел на нее, с улыбкой поглаживая длинные черные волосы, которые рассыпались по ее обнаженным плечам и спине. Она показалась ему такой прекрасной. И он безумно влюблен в нее.

Как он сможет когда-нибудь сказать ей? Он потихоньку выскользнул из кровати, когда она заснула, и пошел посмотреть на открывающийся из окна вид. Он нарушил все свои правила. Какая тупость с его стороны. Он не имеет права на кого-нибудь вроде Кассии. Он не имеет права ни на кого, пока не будет знать. Но он хочет ее и не может отказаться от нее – сначала из-за того, кем она была, это тешило его эго. А сейчас? Сейчас все по-другому. Она нужна ему. Он любит ее. Он хочет отдать ей часть самого себя. Пусть даже последние золотые лучи перед закатом. Такие моменты случаются не каждый день, большей частью они бывают только раз в жизни. Но теперь он знает, что должен сказать ей. Вопрос: как?

Глава 18

– Лукас, ты чудовище. – Она застонала, переворачиваясь в кровати. – Бога ради, еще темно.

– Это не темно, а просто туман. А завтрак в этом притоне в семь часов.

– Я обойдусь без завтрака.

– Нет, не обойдешься. Нам предстоит много дел.

– Лукас, пожалуйста.

Он наблюдал за тем, как она пытается проснуться. Его волосы были причесаны, зубы почищены, глаза ясные. Он встал в пять часов. Ему есть о чем беспокоиться.

– Кассия, если ты не встанешь с кровати, я продержу тебя в ней целый день. И тогда ты пожалеешь!

Он нежно провел рукой по ее груди и животу.

– Кто сказал, что я пожалею?

– Не искушай меня. Давай же, детка. Я хочу показать тебе город.

– Посреди ночи? А это не может подождать несколько часов?

– Сейчас пятнадцать минут восьмого.

– О господи, я умираю.

И тогда, смеясь над ней, он поднял ее на руки, отнес в ванную и опустил в теплую воду, которую налил, пока она спала.

– Я подумал, что этим утром ты будешь не готова принять душ.

– Лукас, я люблю тебя. – Теплая вода нежно обнимала ее, пока она лежала, глядя на него сонными глазами. – Ты балуешь меня. Неудивительно, что я люблю тебя.

– Я так и думал, что должна быть какая-то причина. И поторопись. Они закрывают кухню в восемь, а я хочу закинуть немного еды в свой желудок, прежде чем потащу тебя по городу.

– Потащишь меня?

Она закрыла глаза и погрузилась поглубже в ванну. Древняя ванна, стоявшая на высоких ножках, покрытых позолотой, была такой большой, что они оба могли бы уместиться в ней.

На завтрак они съели блины и яичницу с беконом. И впервые за много лет Кассия даже не потрудилась прочитать газету. Она на каникулах, и ей наплевать на то, что происходит в мире. «Мир» будет только жаловаться, а она не в том настроении. Она слишком хорошо себя чувствует, чтобы беспокоиться о чем-либо.

– Итак, куда ты ведешь меня, Лукас?

– Обратно в постель.

– Что? Ты поднял меня для того, чтобы вернуться в постель? – Она пришла в ярость, и он рассмеялся.

– Позже. Позже. Сначала мы посмотрим город.

Он провез ее через парк «Золотые Ворота», и они пошли гулять вокруг его озер, целуясь в укромных местечках под все еще цветущими деревьями. Все вокруг было еще зеленым, в полном цвету. Это сильно отличалось от порыжевшей ноябрьской листвы на востоке и казалось намного романтичнее. Они выпили чаю в Китайском саду, а потом, чтобы полюбоваться заливом, поехали на побережье, прежде чем вернуться через парк Пресидио. Она наслаждалась от души: Рыбацкая пристань, площадь Жирарделли, Кэннери-роу.

Они отведали свежего краба и креветок на лотках в Рыбацкой пристани и повеселились, глядя на шумных итальянских торговцев. Потом понаблюдали за тем, как пожилые мужчины играют в итальянские кегли в Акватик-парке. Она улыбнулась, глядя на то, как очень старый дедушка учит внука играть. Традиция. Люк тоже улыбнулся, глядя на нее. Она умеет видеть такие вещи, о которых он прежде никогда не задумывался. У нее есть чувство историчности момента, того, что было прежде и что будет потом. Это то, что его мало волновало раньше. Он жил, твердо стоя обеими ногами в настоящем. Но сейчас они как бы обменялись своим отношением к жизни. Она подарила ему умение чувствовать прошлое, а он научил ее жить в настоящем.

Когда туман рассеялся, они оставили у пристани взятую напрокат машину и сели на канатную дорогу, ведущую на площадь Юнион-сквер. Она смеялась, пока они спускались вдоль холмов. Впервые в жизни она чувствовала себя туристкой. Обычно она перемещалась по знакомым улицам между знакомыми домами в городах, которые она знала всю жизнь, от домов одних старых друзей к домам других старых друзей, где бы она ни была, в любой точке света. От одного знакомого мира к другому. Но быть туристкой с Люком оказалось очень весело. Все казалось забавным. А ему нравилось, как она получает удовольствие от всего, что он ей показывает. Показывать этот город интересно – он был красивым, спокойным, не слишком многолюдным в это время года. Суровая естественная красота залива и холмов приятно контрастировала с архитектурными сокровищами города: небоскребами, аккуратно стоящими в центре, пряничными викторианскими особняками на Пасифик-Хайтс и маленькими живописными магазинчиками на Юнион-сквер.

Они проехали по мосту «Золотые Ворота», потому что ей хотелось увидеть его вблизи, и она почувствовала себя очарованной.

– Какая красивая работа, правда, Люк? – Она рассматривала остроконечные пилоны, скрывающиеся в тумане.

– Такая же красивая, как и ты.

Вечером они поужинали в одном из итальянских ресторанчиков на Гранд-авеню. Четыре столика на восемь человек каждый, где ты сидишь рядом с незнакомыми людьми и заводишь знакомства, по мере того как делишь с ними суп и хлеб. Кассия разговаривала со всеми за их столом; для нее это тоже стало новшеством. Люк улыбался, глядя на нее. Что бы они сказали, если бы узнали, что она Кассия Сент-Мартин? Эта мысль заставила его рассмеяться. Потому что они о ней ничего не знают. Водопроводчики, студенты, водители автобусов и их жены. Кассия Сент кто? Она в безопасности. С ним и с ними. Он знает, что она нуждается в таком месте, где можно вести себя свободно, не опасаясь репортеров и сплетен. Она расцвела за то короткое время пребывания в этом городе. Ей просто необходимы спокойствие и свобода. И он радовался, что смог дать ей их.

Прежде чем ехать домой, они остановились выпить в местечке под названием «Перриз» на Юнион-стрит. Оно чем-то напомнило ей «Пи Джиз» в Нью-Йорке. И оттуда они решили идти домой пешком. Приятная прогулка по холмам, посреди маленьких парков, разбросанных вдоль дороги. Туманные горны звучали вдоль побережья залива, и она шла рядом с ним, держа его за руку.

– Господи, Люк, мне понравилось бы жить здесь.

– Это хорошее место. И ты еще не знаешь его.

– Даже после сегодняшней экскурсии?

– Мы посмотрели места для туристов. Завтра ты увидишь настоящий город.

Они провели следующий день в поездке по северному побережью. Стинсон-Бич, Инвернесс, Пойнт-Рейз. Суровая береговая линия, очень напоминавшая Биг-Сюр, расположенный южнее. Волны, разбивающиеся о скалы, чайки и ястребы, парящие в вышине, длинные холмы и внезапно возникающие между ними пустые пляжи, которые казались благословенными рукой Господа. Кассия поняла, что Люк имеет в виду. Настоящее, невероятно красивое, а не просто забавляющее зрелище.

Они рано поужинали в китайском ресторане на Гранд-авеню, Кассия была в превосходном настроении. Они сидели в кабинке с занавеской, закрывающей вход, и могли слышать смех и приглушенные разговоры в соседних кабинках, а снаружи доносились звон посуды и звуки китайского языка, на котором говорили официанты. Кассии очень понравился этот ресторан, который Люк хорошо знал, один из его любимых рабочих кабинетов в городе. Он был здесь накануне ее прилета, чтобы завершить работу по организации забастовки в Сан-Квентине. Так странно было обсуждать умерших и заключенных, поедая жареного пангасиуса. Если подумать, это могло показаться даже аморальным, но обычно они об этом не задумывались. Они привыкли принимать жизнь такой, какая она есть: реальность людей, заключенных в тюрьмах, и цену изменения этой системы. Некоторым из них это стоило жизни. Люк и его друзья словно генералы, заключенные – солдаты, администрация тюрем – враги. Все очень просто.

– Ты не слушаешь меня, Лукас.

– Мм? – Он поднял глаза и увидел, что Кассия наблюдает за ним с улыбкой.

– Что-то не так, милый?

– Шутишь? Как может что-то быть не так? – Она посмотрела ему в глаза, и он выбросил из головы все мысли о Сан-Квентине. Но что-то продолжало беспокоить его. Какое-то предчувствие. – Я люблю тебя, Кассия. Спасибо за прекрасный день. – Он пытался прогнать тягостные мысли, но сделать это не получалось.

– Да. Ты, должно быть, устал, проведя столько времени за рулем.

– Мы хорошенько выспимся сегодня.

Он рассмеялся при этой мысли и наклонился, чтобы поцеловать ее.

Только когда они собрались уходить, он заметил то же лицо, которое видел слишком часто в течение недель, которые провел в Сан-Франциско. Когда он оглянулся и увидел этого человека, шмыгнувшего в одну из кабинок с газетой под мышкой, он внезапно почувствовал, что с него довольно.

– Подожди меня у выхода.

– Что?

– Иди вперед. Мне нужно кое-что сделать.

Она выглядела удивленной и испуганной. Что-то случилось с ним; как будто прорвало плотину или как будто настало мгновение перед взрывом. На него просто страшно смотреть.

– Да иди же, черт возьми!

Он подтолкнул ее к выходу из ресторана и быстро направился к кабинке, в которую вошел тот человек. Ему понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы добраться до нее, и он отдернул старую выцветшую занавеску с такой силой, что она порвалась наверху.

– О’кей, красавчик, ты меня достал.

Мужчина оторвался от своей газеты с преувеличенным выражением удивления, но его взгляд был настороженным и острым.

– Да? – У него были поседевшие виски, но он выглядел почти таким же крепким, как и Люк. Он настороженно сидел на своем стуле, словно тигр, готовящийся к прыжку.

– Встань.

– Что? Послушайте, мистер…

– Я сказал, встань, мудак, или ты не слышал меня?

Люк произнес это голосом сладким и приятным, как мед, но выражение его лица осталось ужасающим. Он поднял мужчину со стула за лацканы его безобразной клетчатой вязаной спортивной куртки.

– А теперь говори, что тебе нужно? – почти шепотом приказал Люк.

– Я пришел пообедать, парень, и я предлагаю тебе исчезнуть прямо сейчас. Или ты хочешь, чтобы я вызвал полицию?

Глаза незнакомца приняли угрожающее выражение, и он начал поднимать руки медленно и с заученной точностью.

– Вызовешь полицию? Ты ублюдок! Что там у тебя есть, радио в кармане, мудила? Слушай, мужик, я обедал здесь с дамой, и мне не нравится, что за мной ходит «хвост» днем и ночью, куда бы я ни пошел. Это портит мою репутацию, понял? Тебе это ясно?

И тут Люк судорожно выдохнул. Его жертва стряхнула его руки с лацканов куртки и резко ударила его в солнечное сплетение, все одним движением.

– После этого ты будешь выглядеть похуже, Джонс. А теперь как насчет того, чтобы отправиться домой, как послушный мальчик, или ты хочешь, чтобы я засадил тебя за попытку нападения? Это будет хорошо выглядеть перед советом по твоему условному освобождению, не так ли? Ты ублюдочный счастливчик, потому что тебя пока еще не засадили за убийство. – В его голосе читалась ненависть.

Люк перевел дыхание и посмотрел мужчине прямо в глаза.

– Убийство? Им придется чертовски тяжело повесить это на меня. Что угодно, но не убийство.

– А что касательно Сан-Квентина на прошлой неделе, или они не считаются? Ты мог с таким же успехом убить их сам вместо того, чтобы поручать это своим соплякам.

Разговор по-прежнему велся на полутонах. Люк с удивлением приподнял одну бровь, медленно и с трудом выпрямляясь.

– Так вот чему я обязан чести твоего присутствия, где бы я ни был? Ты пытаешься повесить на меня убийство этих полицейских в Квентине?

– Нет. Это не моя проблема. Не мой жанр. И хочешь – верь, хочешь – не верь, малыш, мне не нравится ходить за тобой так же, как тебе не нравится, что я вишу у тебя на хвосте.

– Ты только посмотри, я сейчас заплачу. – Люк взял со стола стакан с водой и сделал глоток. – Так зачем же тогда «хвост»?

Люк поставил стакан на стол и внимательно посмотрел на полицейского, удивляясь, почему он не дал ему сдачи. Господи, он становится мягкотелым. Черт побери, она все меняет, и это действительно может стоить ему многого.

– Джонс, тебе трудно будет в это поверить, но мы следим за тобой для охраны.

Люк ответил коротким циничным смешком.

– Как мило. Чьей охраны?

– Твоей.

– Правда? Как предусмотрительно. И кто, по-вашему, собирается причинить мне вред? И почему это вас беспокоит? – Они могли бы придумать историю получше.

– Меня это не волнует, по-честному. Но у меня задание следить за тобой до дальнейших указаний и держать ухо востро на предмет возможного нападения.

– Чушь. – Люк разозлился. Ему эта идея не понравилась.

– Это чушь?

– Конечно. Да и что, мать твою, я знаю?

Ему только этого не хватало, с Кассией рядом. Дерьмо.

– До нас дошло, что некоторым горячим головам из левого крыла группы реформ не нравится твоя деятельность. Им не нравятся твои появления и исчезновения в стиле наносящего визит героя. Они охотятся за твоей задницей, парень.

– Да? Давай тогда сделаем так: если они появятся, я позвоню тебе. А до этого я могу обойтись без твоей компании.

– Я тоже мог бы обойтись без твоей, но у нас нет выбора. Приятное здесь место для обеда. Отличные роллы из яиц.

Люк покачал головой со сдержанным раздражением и пожал плечами.

– Рад, что тебе они понравились.

Он на мгновение остановился в дверном проеме, разглядывая мужчину, который ударил его.

– Знаешь, что, мужик? Ты счастливый ублюдок. Если бы ты так ударил меня в другое время, я бы стер тебя в порошок. И получил бы от этого удовольствие.

Они посмотрели друг на друга, потом полицейский пожал плечами и сложил свою газету.

– Как хочешь. Но это будет твоим билетом в кутузку в одну сторону. Если хочешь знать мое мнение, это избавит нас от лишних хлопот. Но как бы то ни было, будь настороже. Кто-то очень хочет достать тебя. Мне не сказали, кто, но это достоверные сведения из первых рук, потому что уже через час меня выслали на задание.

Люк собрался уходить, но неожиданно обернулся с вопросительным взглядом.

– А вы, ребята, следите еще за кем-нибудь?

Это может навести его на след.

– Возможно.

– Ну, давай же, мужик, не рассказывай мне половину истории без окончания!

В его глазах снова запылал огонь, и полицейский медленно кивнул.

– Да. О’кей. Мы следим еще за некоторыми.

– За кем?

Коп глубоко вздохнул, посмотрел на свои ноги, потом снова на Люка. Нет смысла играть в игры, и оба знают это. Коп понял, что и так довел Люка до крайности, а может быть, и дальше. Лукас Джонс не тот человек, с которым можно играть в игры. Он медленно посмотрел ему в глаза и безо всякого выражения назвал имена.

– Моррисей, Вашингтон, Гринфилд, Фолкс и ты.

– Господи.

Все пятеро были лидерами в агитации среди заключенных. Моррисей жил в Сан-Франциско, Гринфилд в Вегасе, Фолкс был выходцем из Нью-Хэмпшира, а Вашингтон тоже был местным и единственным чернокожим в группе. Все они по-своему радикалы, но никто крепко не связан с левым крылом. Они просто хотели сражаться за свои идеалы и изменить систему, которая должна была быть изменена много лет назад. Ни один из них не питает диких иллюзий изменить мир. Те, кто противостоит им, больше всего критикуют Вашингтона. Чернокожая группировка считает, что он должен сражаться с ними; он был недостаточно деятельным, по их мнению. Но Люк считал его лучшим во всех отношениях.

– Вы охраняете Франка Вашингтона?

– Да, – кивнул коп.

– Тогда охраняйте его получше.

Коп кивнул с понимающим видом, а Люк повернулся и вышел из кабинки.

Кассия, нервничая, ждала его у выхода.

– С тобой все в порядке?

– Конечно, все в порядке. Почему я должен быть не в порядке?

Он хотел бы знать, не услышала ли она чего-нибудь или, что еще хуже, не увидела ли? Удивительно, но никто не проходил мимо их кабинки во время короткой потасовки, а официанты были слишком заняты, чтобы заметить последующий напряженный разговор.

– Тебя так долго не было, Лукас. Что-то случилось?

Она внимательно всмотрелась в его лицо, но не нашла ответа.

– Конечно, нет. Я просто увидел знакомого.

– Бизнес? – Она была похожа на встревоженную жену.

– Да, глупышка, бизнес. Я говорил тебе. А теперь ни о чем не думай, и поехали обратно в отель.

Он крепко обнял ее и с улыбкой вывел на затянутую ночным туманом улицу. Она поняла, что что-то произошло, но он словно надел маску. Нет ничего, за что она могла бы зацепиться. И она не сомневается, Люк приложит усилия, чтобы и впредь все оставалось так же.

Но следующим утром за завтраком стало совершенно очевидно, что произошло нечто ужасное. На этот раз она разбудила его, после того, как заказала роскошный завтрак на двоих. Когда поднос доставили в комнату, она нежно потрясла его и поцеловала.

– Доброе утро, мистер Джонс. Пора вставать, и я люблю тебя.

Он перевернулся с сонной улыбкой и полузакрытыми глазами и притянул ее к себе, чтобы поцеловать.

– Это действительно славный способ начать день, Мама. Что ты делаешь так рано?

– Я была голодна, а ты сказал, что у нас сегодня много дел, поэтому я встала и все организовала.

Он с улыбкой сел на краешек кровати.

– Хочешь вернуться в постель и все разорганизовать?

– Только после завтрака, мой сексуальный дружок. Твоя яичница остынет.

– Господи, какая ты практичная. Женщина с холодным сердцем.

– Нет. Просто голодная. – Она похлопала его по заднице, снова поцеловала и встала, чтобы снять крышки с блюд, стоявших на подносе.

– Черт возьми, это здорово пахнет. А газету они тоже принесли?

– Да, сэр. – Она лежала на подносе, аккуратно сложенная, и Кассия взяла ее, развернула и протянула ему с легким реверансом. – К вашим услугам, мсье.

– Леди, как я жил без вас до сих пор?

– С большими трудностями, без сомнения.

Она снова улыбнулась и отвернулась, чтобы налить ему чашку кофе. Когда она подняла на него глаза, она остолбенела, увидев выражение его лица. Он сидел обнаженный на краю кровати, раскрытая газета лежала у него на коленях, а слезы катились по его лицу, искаженному яростью и горем. Руки сжаты в кулаки.

– Лукас? Любимый, что с тобой?

Она нерешительно подошла к нему и села рядом, быстро просматривая заголовки, чтобы выяснить, что случилось. Главный заголовок на странице гласил: «Бывший пастор и борец за реформу тюремной системы убит». Есть подозрение, что убийство совершено радикальной группой левого крыла, но полиция пока не совсем в этом уверена. Джозеф Моррисей убит восемью пулями в голову, когда выходил из дома с женой. Фотография на первой странице запечатлела истерически рыдающую женщину, склонившуюся над бесформенным телом жертвы. Джо Моррисей. В газете сообщалось, что его жена на седьмом месяце беременности.

– Дерьмо.

Это было единственное слово, которое она услышала от Люка, нежно поглаживая его по плечам и глотая собственные слезы. Слезы сожаления о погибшем человеке и слезы страха за Люка. На его месте мог оказаться Лукас.

– Ох, милый, мне так жаль. – Слова показались такими пустыми по сравнению с тем, что она чувствовала. – Ты хорошо его знал?

Он молча кивнул и закрыл глаза.

– Слишком хорошо.

– Что ты имеешь в виду? – Ее голос упал до шепота.

– Он был моим прикрытием. Помнишь, я говорил тебе, что я никогда не посещаю тюрем и никто не может ничего повесить на меня?

Она кивнула.

– Так вот, они не могут ничего повесить на меня благодаря таким парням, как Джо Моррисей. До того как оставить сан, он был священником в четырех тюрьмах. После этого он связался с некоторыми яростными реформаторами. И он выступал от имени основных организаторов. В основном от моего имени. А теперь мы убили его. Я убил его. Проклятый гребаный! – Он встал и стал разъяренно расхаживать по комнате, утирая слезы с лица. – Кассия?

– Да?

– Я хочу, чтобы ты прямо сейчас оделась и упаковала вещи. И я имею в виду прямо сейчас. Я хочу немедленно убрать тебя отсюда.

– Лукас, ты боишься?

Он мгновение поколебался, потом кивнул.

– Я боюсь.

– За меня? Или за себя?

Он почти улыбнулся. Он никогда не боится за себя. Но сейчас не время впутывать ее во все это.

– Скажем, я хочу всех перехитрить. А теперь давай, детка. Собираемся.

– Ты тоже уезжаешь? – Теперь она разговаривала с его спиной.

– Позже.

– Что ты собираешься до этого делать?

Внезапно ее охватил ужас. Боже милостивый, а вдруг они убьют его?

– Я хочу доделать кое-какие дела и убраться в Чикаго сегодня же вечером. А ты полетишь в Нью-Йорк, как послушная девочка, и будешь ждать там. А теперь заткнись и собирайся, черт возьми! – Он повернулся, собираясь рявкнуть на нее, но тут же смягчился, когда увидел выражение ужаса на ее лице. – Ну, Мама, успокойся.

Он подошел к ней и обнял, и она снова начала плакать.

– Лукас, что, если…

– Ш-ш, – он крепко прижал ее к себе и нежно поцеловал в макушку. – Никаких «что, если», Мама. Все будет в порядке.

Будет в порядке? Он что, сошел с ума? Человек только что убит! Его прикрытие, бога ради! В ее глазах застыл шок. Он бережно поднял ее с кровати.

– А теперь я хочу, чтобы ты собралась.

Слишком много людей знают, где он остановился. И он не хочет, чтобы Кассия была рядом, если против него что-то замышляется. Может быть, убийство Моррисея лишь предупреждение. Но какое! У него сердце сжалось при этой мысли.

Она начала одеваться, попутно швыряя вещи в чемодан и бросая косые взгляды на Люка. Он внезапно стал таким деловым, таким чужим для нее, таким злым.

– Где ты будешь сегодня, Лукас?

– Не здесь. Буду занят. Я позвоню, когда прилечу в Чикаго. И ради бога, ты не на вечеринку собираешься. Надень что-нибудь, и побыстрее.

– Я почти готова.

Мгновение спустя она стояла собранная и внешне очень спокойна, в больших темных очках, которые скрывали отсутствие макияжа.

Он напряженно посмотрел на нее, потом кивнул.

– О’кей, леди. Я не поеду с тобой. Я собираюсь вызвать такси и отвалить отсюда. Ты будешь ждать внизу в офисе Эрнестины, пока она не подъедет на такси. Она отвезет тебя в аэропорт.

– Эрнестина?

Кассия удивилась. Владелица «Ритца» не очень-то подходит на роль няньки для своих взрослых постояльцев. Люк и сам об этом размышлял. Но он пришел к выводу, что за пятьдесят баксов она сделает все, что угодно.

– Вот именно, Эрнестина. Поезжай с ней в аэропорт. И садись на первый же гребаный самолет. Мне наплевать, если он будет делать пятнадцать промежуточных посадок по пути в Нью-Йорк. Я хочу, чтобы ты убралась отсюда. Я не хочу, чтобы ты болталась в аэропорту. Это ясно? – Она молча кивнула. – Лучше усвой это, Кассия, потому что я не шучу. Я надеру тебе задницу, если ты будешь околачиваться где-нибудь. Убирайся из этого города! Это понятно? Мне жаль, что я вообще притащил тебя сюда. – Было видно, что он говорит правду.

– А мне не жаль. Я рада. Я люблю тебя. Мне просто жаль, что твой друг…

Ее голос стих; она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, и он смягчился. Он снова обнял ее, опять раздираемый противоречивыми чувствами – желанием любить ее и осознанием того, что не должен тащить ее за собой в пропасть. Но он так нуждается в ней!

– Ты необыкновенная, леди. – Он нежно поцеловал ее, затем выпрямился. – Будь готова ехать, Мама. Я скажу Эрнестине, чтобы она увезла тебя отсюда через пять минут, а я пока оплачу счет. Я позвоню тебе в Нью-Йорк вечером. Может быть, очень поздно. Я хочу добраться до Чикаго прежде, чем начать дурачиться с телефоном.

– С тобой все будет о’кей?

Бессмысленный вопрос. Кто может знать, будет ли с ним все в порядке. На самом деле она хотела спросить у него, когда снова его увидит, но не осмелилась. Он закрыл за собой дверь. Мгновением позже она увидела, как он отъезжает от отеля на такси. А через десять минут они с Эрнестиной сделали то же самое. Во время полета в Нью-Йорк Кассия мертвецки напилась.

Глава 19

Прошло больше недели с тех пор, как она рассталась с ним в Сан-Франциско. Он вернулся в Чикаго и звонил ей по два-три раза в день. Но теперь, после их расставания, в ней поселился страх. Он говорит, что все в порядке и что он приедет в Нью-Йорк на днях. Но когда? И что с ним происходит на самом деле? Она чувствовала, когда он звонит, что он говорит с большой осторожностью. Он не доверяет своему телефону. И это намного хуже, чем в прошлый раз, когда они были в разлуке. Тогда она испытывала лишь одиночество. Теперь она боится.

Она отчаянно старалась заполнить свое время и свой ум чем угодно. Она даже посоветовалась с Люком, не написать ли ей статью об Алехандро.

– Про этот блошиный центр, которым он руководит?

– Да. Симпсон говорит, что сможет найти заказчика. Я думаю, мне понравится это. Как по-твоему, Алехандро согласится?

– Он будет в восторге. Такая реклама может помочь ему найти спонсоров.

– Отлично. Займусь этим.

Или это, или я сойду с ума, мой дорогой.

… – О’кей, что я должен делать? У меня никогда не брали интервью.

Она рассмеялась, увидев, как он нервничает. Очень приятный человек с хорошим чувством юмора.

– Итак, Алехандро, посмотрим. Честно говоря, вы только второй человек, у которого я лично беру интервью. Обычно я делаю все анонимно. Из трусости.

Она выглядела как подросток с косичками и в джинсах. Но очень чистенький подросток. В этих стенах это было редкостью.

– А почему вы трусите? Боитесь того, о чем пишете? – Он широко раскрыл глаза. Это удивило его. Она такая открытая; не похоже на то, чтобы она делает что-то украдкой.

– Это большей частью из-за сумасшедшей жизни, которую я веду. Люк описал это очень точно. Я живу несколькими жизнями.

– А кем для вас является Люк, Кассия? Он настоящий?

– Очень. Это моя старая жизнь не была настоящей. Никогда не была. А сейчас менее всего.

– Она вам не нравится?

Она молча покачала головой.

– Это очень плохо.

– Я почти стыжусь ее, Алехандро.

– Кассия, это сумасшествие. Это часть вас самих. Вы не можете этого отрицать.

– Но она так уродлива.

Она посмотрела на свои руки, в которых вертела ручку.

– Она не может вся быть уродлива. И почему «уродлива»? Большинству людей такая жизнь покажется очень хорошей.

– Но она такая пустая. Она все отнимает у тебя и ничего не дает взамен. Это все притворство и игры, и люди, обманывающие друг друга, и лгущие, и размышляющие о том, сколько тысяч долларов потратить на платье, когда они могли бы использовать их на что-нибудь стоящее вроде вашего центра. Мне все это кажется бессмысленным. Наверное, я диссидент.

– Боюсь, что я мало знаю о вашем мире.

– Вам повезло.

– А вы глупышка. – Он протянул руку и дотронулся до ее лица, приподняв его за подбородок так, что глаза их встретились. – Это часть вас, Кассия. Славная часть. Благодатная часть. Неужели вы всерьез думаете, что вам жилось бы лучше здесь? Здесь люди тоже лгут, мошенничают и крадут. Они принимают наркотики. Трахают своих детей. Бьют своих матерей и жен. Бывают расстроенными и злыми. У них нет времени научиться тому, что вы знаете. Может быть, вам стоит подумать о ваших знаниях и правильно их применить? Не тратьте впустую свое время на то, чтобы испытывать горечь и грусть о прошедших годах. Просто используйте его на хорошие дела.

Она улыбнулась ему. Он прав. Ее мир кое-что дал ей.

– Я думаю, что ненавижу эту жизнь так сильно, потому что боюсь в конечном счете застрять в ней.

– Детка, вы уже большая девочка. Если вам это не нравится, все, что нужно сделать, – просто уйти. Тихо. Без базуки в одной руке и гранаты в другой. Никто не может остановить вас. Неужели вы до сих пор этого не поняли? – Он удивленно посмотрел на нее.

– Наверное, нет. Я никогда не чувствовала, что у меня есть выбор.

– Конечно, есть. У нас у всех есть выбор. Мы иногда не видим его. Даже у меня есть выбор в этом дерьмовом центре, как Люк называет его. Если я почувствую, что эта жизнь угнетает меня, я могу уйти. Но я не ухожу.

– Почему?

– Потому, что они нуждаются во мне. И мне это нравится. Я чувствую себя так, словно я не имею права уйти, но на самом деле я могу. Просто не хочу. Может быть, вы тоже просто не хотели уйти из своего мира. Может быть, вы и сейчас не хотите. Может быть, вы еще не готовы к этому. Возможно, там вы чувствуете себя в безопасности. А почему бы и нет? Там все знакомо. А то, что знакомо, легко принять. Даже если это сплошное дерьмо, там легко, потому что оно вам знакомо. Вы даже не знаете, какой ад может ожидать вас здесь. – Он сделал неопределенный жест рукой, и она кивнула. Он очень хорошо все понимает.

– Вы правы. Но я думаю, что уже готова покинуть материнское лоно. Я также знаю, что до сих пор была не готова к этому. Неловко это признавать. В моем возрасте я должна уже была бы оставить все это позади и сделать свой выбор.

– Чепуха. На это требуется чертовски много времени. Мне исполнилось тридцать, когда я наконец собрался с духом и покинул мой маленький мексиканский мирок в Лос-Анджелесе и приехал сюда.

– А сколько вам сейчас лет?

– Тридцать шесть.

– Вам столько не дашь, – удивилась она.

– Может быть, и не дашь, querida[8], но я уж точно чувствую свой возраст. – Он рассмеялся мягким бархатным смехом и посмотрел на нее теплыми мексиканскими глазами. – Иногда я чувствую себя на восемьдесят.

– Я знаю, что вы имеете в виду. Алехандро… – Ее лицо сделалось серьезным.

– Что, детка? – Он подумал, что знает, о чем пойдет речь.

– Как вы считаете, с Люком все в порядке?

– В каком смысле?

О господи, не разрешай ей спрашивать. Он не может сказать ей. Люк должен сделать это сам, если еще не сделал.

– Я не знаю. Он такой, ну, такой дерзкий, наверное, это правильное слово. Он просто делает то, что делает, и все тут. Я беспокоюсь по поводу его условного освобождения, по поводу его безопасности, его жизни, по поводу всего. Но сам он, похоже, об этом не беспокоится.

Она не смотрела на него, а он наблюдал за ее руками; с нервным напряжением они безостановочно крутили ручку.

– Нет, он не беспокоится ни по поводу условного освобождения, ни по поводу собственной задницы, ни по многим другим поводам. Просто он такой человек.

– Вы не думаете, что однажды он попадет в серьезный переплет? Например, его могут убить? – Кассия не могла забыть о Моррисее. Она подняла на Алехандро глаза, в которых читались тревога и страх.

– Если у него есть проблемы, он сам скажет нам об этом.

– Да, накануне того дня, когда потолок рухнет. – Это она уже знала. Он никогда ни в чем не признается до самой последней минуты. – Он не станет ни о чем предупреждать заранее.

– Да, Кассия. Не станет. Это не в его характере.

– Полагаю, остается только принять это.

Он кивнул, и ему захотелось дотронуться до ее руки. Но он не может. Единственное, что он может сделать, – это поговорить с Люком. Момент для этого уже настал.

– И этим, друг мой, нужно закончить историю. Спасибо.

Со вздохом, она откинулась на спинку стула в офисе Алехандро. Какой долгий день. Они разговаривали несколько часов.

– Вы считаете, что охватили все аспекты?

Он выглядел довольным. С ней приятно работать. Лукас – счастливчик, и знает это.

– Все, и даже больше того. Могу я уговорить вас поужинать в центре города? Вы должны быть вознаграждены хоть чем-то за то, что я весь день мучила вас.

Он улыбнулся.

– Не знаю. Черт возьми, Кассия, если вы напишете о нашей работе, это может изменить многое. Хотя бы признание со стороны местных жителей. Это одна из наших самых больших проблем. Они ненавидят нас здесь больше, чем сидящие в городской мэрии. На нас наезжают со всех сторон.

– Похоже на то.

– Может быть, ваша история изменит отношение к нам.

– Я надеюсь на это, дорогой. Я действительно надеюсь. Так как насчет ужина?

– Согласен. Я бы сводил вас поужинать здесь, но Люк убьет нас обоих. Я думаю, ему не нравится, что вы околачиваетесь в этих местах.

– Сноб.

– Нет, это редкий случай, когда он демонстрирует здравый смысл. Кассия, он прав. Не думайте, что это круто – приезжать сюда. Это не круто. Это опасно. Очень.

Ее позабавила их общая тревога. Два жестких парня, защищающих нежное создание.

– О’кей, о’кей, я все поняла. Люк прочитал мне целую лекцию по телефону. Он хотел, чтобы я сегодня приехала сюда на лимузине. – Она рассмеялась.

– И вы приехали на лимузине? – Алехандро широко раскрыл глаза. Это после всех разговоров о том, как они раздражают местных жителей!

– Конечно, нет, глупый. Я приехала на метро.

Он рассмеялся вместе с ней. Они весело подшучивали друг над другом, как старые друзья. Алехандро глубоко чувствующий, и в то же время забавный человек. Но больше всего ее снова поразила его доброта. И он прав по поводу нее. Ее прошлое часть ее жизни. Знатность, деньги – если она убежит от всего этого, то ничего не решит. Ей хочется сделать это с Люком, но и из этого ничего не выйдет. Она – Кассия Сент-Мартин, а он Лукас Джонс, и они любят друг друга. Он не сможет стать другим Уитом, а она не обычная девчонка с улицы. Они пришли из разных миров и встретились, когда этому суждено было случиться. Но что дальше? Какое будущее их ждет? Она еще этого не решила. Она вообще об этом не думала. И Люк, возможно, тоже.

– Кассия, как насчет обеда в Виллидже?

– Итальянская кухня? – Это то, что они ели с Люком, и паста уже лезла из ее ушей. Казалось, только недавно она готовила для него спагетти.

– Нет. К черту итальянскую кухню. Это для Люка. Испанская кухня! Я знаю отличное место.

Она рассмеялась над ним и покачала головой.

– Разве вы не едите все время гамбургеры или хот-доги или стейки?

– Ни за что. Сейчас я готов продать свою душу за буррито. Вы не представляете, каково приходится мексиканцу в этом городе. Везде либо кошерная еда, либо пицца.

Он скорчил физиономию, и она, снова рассмеявшись, встала и последовала за ним.

– Признайтесь, это фантастика, разве нет?

Она остановилась на тостадо, а он ел паэлью.

– Должна признать, что это неплохо. И хоть какое-то разнообразие после феттучини.

– Этим заведением владеет мексиканский бандит, а его жена родом из Мадрида. Отличное сочетание.

Она улыбнулась и сделала глоток вина. Приятный вечер. Общение с Алехандро притупляет ее тоску по Люку. Хотя ей все равно ужасно хочется отправиться домой и ждать его звонка.

– Кассия, – Алехандро заколебался.

– Да?

– Вы очень хороши для него. Вы лучшее, что когда-либо случалось с ним. Но сделайте мне одолжение, – он снова замялся.

– Что, дорогой?

Как ей нравится этот смешной мексиканец! Он так переживает из-за всего. Из-за детей в своем центре, из-за друзей, особенно из-за Люка. А теперь и из-за нее.

– Пожалуйста, постарайтесь не пострадать. Он ведет очень тяжелую жизнь. Это так далеко от всего, к чему вы привыкли. Лукас игрок. Он играет и платит за это. Но если он проиграет, вам придется расплачиваться тоже. И заплатить очень высокую цену, детка, – выше, чем вам когда-либо приходилось.

– Да. Я знаю.

Несколько мгновений они сидели молча при свете свечи, стоявшей на столе, каждый погруженный в свои мысли.

А когда Алехандро привез ее домой, в гостиной ее ждал Люк.

– Лукас! – Она бросилась к нему в объятия, он подхватил ее и оторвал от пола. – Любимый, ты дома!

– Без сомнения! А что этот распутный мексиканский бандит делает в обществе моей женщины? – Но в его глазах не было опасения, только восторг оттого, что Кассия снова в его объятиях.

– Я сегодня брала у него интервью.

Ее голос прозвучал приглушенно, потому что она зарылась лицом ему в грудь. Она крепко прижалась к нему, как ребенок в поисках безопасности.

– Я удивился, не застав тебя. Я приехал домой два часа назад.

– Правда? – Она выглядела похожей на ребенка больше, чем обычно; дни беспокойства забыты. Алехандро с улыбкой наблюдал за этой сценой. – Мы обедали в славном маленьком испанском ресторане в Виллидже.

– О господи, он потащил тебя в это место? Ну и как, изжога мучает?

Она снова улыбнулась ему, скинула туфли и потянулась с озорным взглядом. Лукас дома, и с ним все в порядке!

– Не очень. Там было славно. Алехандро очень добр ко мне.

– Лучший парень из всех, кого я знаю!

Лукас растянулся на кушетке, устремив оценивающий взгляд на своего друга, который собрался уходить.

– Алехандро, вы не хотите кофе?

– Нет, я оставлю вас, голубков, одних.

– Умница, Ал. В любом случае ей придется заняться упаковкой вещей. Утром мы улетаем в Чикаго.

– Правда? О, Лукас, я люблю тебя! Сколько мы там пробудем?

На этот раз она хотела знать, сколько времени они проведут вместе.

– Как насчет того, чтобы пробыть там до Дня благодарения?

Он со счастливым видом посмотрел на нее.

– Вместе? Три недели? Лукас, ты с ума сошел! Как я могу отсутствовать так долго? Колонка…

Вот дерьмо!

– Но летом же ты уезжаешь, разве нет?

Она кивнула.

– Да, но я пишу из других мест, а здесь летом никого не остается.

Он рассмеялся, и она вопросительно посмотрела на него.

– Что такого смешного?

– То, как ты сказала «никого». Можешь ты написать про парочку шикарных приемов в Чикаго?

– Да. Пожалуй.

Она хочет поехать. О боже, как она хочет поехать!

– Тогда почему бы так не сделать? И может быть, я закончу свои дела там меньше, чем за три недели. Нет причин, почему бы мне не работать в Нью-Йорке. Что за черт, на самом деле мне достаточно одной недели, чтобы все там организовать. Я могу летать туда и обратно, если придется.

– Можем мы оба летать туда и обратно? – Ее глаза засияли как звезды.

– Конечно, можем, Мама. Вдвоем. Я принял решение, пока летел сюда. Я говорил тебе, что такое, как в прошлый раз, больше не повторится, и оно не повторится. Я не могу жить без тебя.

– Лукас, любовь моя, я тебя обожаю. – Она быстро наклонилась и поцеловала его.

– Тогда веди меня в кровать. Спокойной ночи, Алехандро.

Их друг, посмеиваясь, вышел за дверь. Не успела она погасить свет, как Лукас заснул. Она посмотрела на него, крепко спящего на боку. Лукас Джонс. Ее мужчина. Центр ее вселенной. И она, как цыганка, кочует за ним из города в город. Это интересно, ей это нравится, но она понимает, что рано или поздно ей придется принимать какое-то решение. Колонка? Она несколько недель не была ни на одном приеме и сейчас уезжает в Чикаго. Что дальше? Но, по крайней мере, Лукас с ней. Он цел и невредим. И это самое важное.

Глава 20

– Кассия, когда ты вернешься?

Она говорила с Эдвардом по междугородной связи с Нью-Йорком больше получаса.

– Возможно, на следующей неделе. Я все еще работаю здесь над статьей.

И она посетила два парадных приема, но здесь все оказалось сложнее. Это не ее город. Потребовалось провести гораздо больше расследований, чтобы откопать что-нибудь скандальное.

– Кроме того, дорогой, мне очень нравится Чикаго.

Это подтвердило его худшие предположения. Она казалась такой счастливой. И она не из тех, кого восхищает Чикаго; это не ее среда. Слишком среднезападный город, слишком американский, чересчур много магазинов «Сирс» и отсутствие рафинированной атмосферы шикарных бутиков Бергдорфа и Бенделя. Значит, в Чикаго у нее кто-то есть. Кто-то новый? Он лишь надеется, что это кто-нибудь достойный. И респектабельный.

– Я видел твою последнюю статью в «Харпер». Хорошая работа. И я слышал от Симпсона, что у тебя что-то выходит в ближайшее время в «Санди таймс».

– Правда? А что именно?

– Что-то о реабилитационном центре для наркоманов в Гарлеме. Я не знал, что ты об этом писала.

– Это было еще до того, как я уехала из города. Сохрани для меня экземпляр, когда статья выйдет.

Но неожиданно между ними возникла какая-то неловкость. Они оба это почувствовали.

– Кассия, с тобой все в порядке?

Снова одно и то же.

– Да, Эдвард, со мной все в порядке. Честно. Мы с тобой сходим на обед на следующей неделе, когда я вернусь, и ты сам увидишь. Я даже готова сходить с тобой в «Ла Кот Баск».

– Дорогая леди, как мило с вашей стороны.

Она рассмеялась, и, обсудив еще в течение нескольких минут новые налоговые укрытия, они повесили трубки.

Люк оторвался от своего чтения и вопросительно посмотрел на нее.

– Кто это был?

– Эдвард.

– Можешь сказать ему, что пойдешь с ним на обед намного раньше. Если захочешь.

– Ты отсылаешь меня домой? – Они уехали десять дней назад.

– Нет, глупышка. – Он улыбнулся, увидев выражение ее лица. – Я подумал, что мы можем отправиться домой завтра. Тебе нужно подумать о своей работе, а мне всю неделю придется ездить в Вашингтон. Там будет проходить ряд закрытых собраний по мораторию, которые я хочу посетить, и меня могут пригласить на парочку лекций. Похоже, в Вашингтоне меня любят. – Чеки поступают оттуда с приятной регулярностью. – Я думаю, мы поживем в Нью-Йорке пару недель.

Она с облегчением рассмеялась.

– Ты уверен, что сможешь оставаться на одном месте так долго?

– Я попробую.

Он шлепнул ее по попке на пути к бару, где налил себе бурбон с водой.

– Люк? – Она с задумчивым видом лежала на диване.

– Да?

– Что мне делать с этой колонкой?

– Это тебе решать, детка. Тебе придется самой прийти к какому-нибудь выводу. Тебе нравится писать для нее?

– Иногда. Но не в последнее время. На самом деле уже давно не нравится.

– Тогда, может быть, пришло время покончить с этим ради самой себя. Но не делай этого ради меня. Поступай как хочешь. И если тебе придется торчать в Нью-Йорке, чтобы посещать всякие мероприятия, делай это. Ты должна заботиться и о своем бизнесе. Не забывай этого.

– Я посмотрю, что буду думать на этот счет после следующей недели. Я напишу свой обычный обзор светских сплетен, когда мы вернемся в Нью-Йорк. И там посмотрим, что я буду чувствовать по этому поводу.

Если Люк планирует уезжать в Вашингтон, у нее будет достаточно времени, чтобы вернуться к привычному для себя образу жизни.

За четыре дня в Нью-Йорке она побывала на премьере спектакля, закрытии театра, двух обедах для жен послов и на благотворительном показе мод. У нее болели ноги, раскалывалась голова, а уши устали от непрерывного потока сплетен. Кому это нужно? Только не Кассии.

– Лукас, если я еще раз услышу слово «божественно», меня вырвет.

– Ты выглядишь уставшей.

Но она не просто устала. Она выглядит измученной и чувствует себя соответственно.

– Я устала, и я ненавижу все это чертово дерьмо.

Она ухитрилась посетить в этот день еще и собрание, посвященное балу для больных артритом. Тиффани отключилась в сортире. Единственная интересная новость, которую она узнала, – это предстоящая свадьба Марины и Халперна. Ну и что? Кого это волнует?

– Что мы делаем в этот уик-энд?

Если он скажет ей, что они летят в Чикаго, у нее будет истерика. Она не хочет ничего видеть, кроме собственной кровати.

– Ничего. Может быть, я съезжу повидать Ала. Хочешь пригласить его на ужин? – Он сидел на краю кровати и выглядел таким же уставшим, как и она.

– Я буду в восторге. Я что-нибудь приготовлю дома.

Он улыбнулся тому, как по-домашнему это прозвучало, и она поняла, о чем он думает.

– Это здорово, правда, Люк? Иногда меня берут сомнения, нравится ли тебе такая жизнь так же сильно, как и мне. Я раньше никогда так не жила.

Он улыбнулся ей, зная, насколько правдивы были ее слова.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Да, я знаю. И мне, возможно, нравится такая жизнь даже больше, чем тебе. Я начинаю удивляться, как я вообще жил без тебя. – Он проскользнул в постель, лег рядом с ней, и она погасила свет.

У него теперь собственные ключи от ее квартиры, автоответчик он использовал как свой, Кассия освободила для него один стенной шкаф, и горничная наконец улыбнулась ему. Один раз. Она звала его «мистер Люк».

– Знаешь что, любимый? Нам повезло. Невероятно повезло.

Она была довольна собой, будто поймала в руки падающую звезду.

– Да, детка, нам повезло.

Даже если ненадолго…

– Итак, джентльмены, я предлагаю выпить по поводу кончины Мартина Холлама.

– Лукас, что это значит? – Алехандро выглядел озадаченным, а Люк посмотрел на нее с любопытством. Он впервые услышал об этом.

– Кассия, это то, о чем я думаю?

– Да, сэр. Именно. После семи лет ведения колонки Мартина Холлама, я уволилась. Сегодня.

Люк в шоке посмотрел на нее.

– Что они сказали?

– Они еще не знают. Я сказала сегодня Симпсону, и он сбирается устроить все остальное. Они узнают завтра.

– Ты уверена? – Еще не поздно изменить решение.

– Я никогда в своей жизни не была более уверена. У меня больше нет времени на этот мусор. Или желания тратить на него свои силы. – Она увидела странные взгляды, которыми обменялись Люк и Алехандро, и удивилась, почему ее слова не произвели на них впечатления. – Да уж, вы двое совсем неподходящая аудитория для моего грандиозного объявления. Тьфу на вас обоих.

Алехандро улыбнулся, а Люк расхохотался.

– Я полагаю, мы просто несколько шокированы, детка. И я неожиданно подумал, что ты делаешь это ради меня.

– Не совсем, дорогой. Это мое решение. Я не хочу больше ходить на эти дерьмовые приемы до конца своей жизни. Ты видел, как я устала за эту неделю. И чего ради? Меня это больше не интересует.

– Ты сказала Эдварду? – Он выглядел обеспокоенным, а Алехандро бросал на него сердитые взгляды.

– Нет. Я позвоню ему завтра. Вы двое первыми узнали об этом после Симпсона. И вы настоящие зануды.

– Извини, детка. Мы просто несколько шокированы. – Люк поднял свой бокал с нервной улыбкой на лице. – За Мартина Холлама!

Алехандро в ответ тоже поднял свой бокал, но его взгляд не отрывался от лица Люка.

– За Мартина Холлама! Покойся с миром!

– Аминь. – Кассия одним глотком осушила свой бокал.

– Нет, Эдвард, я уверена. И Симпсон согласен. У меня действительно больше нет времени на это. Я хочу продолжать писать на серьезные темы.

– Но это такой радикальный шаг, Кассия. Ты привыкла вести эту колонку. И все привыкли к ней. Она стала частью общественной жизни. Ты хорошо подумала, прежде чем принять такое решение?

– Конечно. Я размышляла несколько месяцев. И правда в том, мой дорогой, что я не хочу быть «частью общественной жизни». Такой частью. Я хочу быть писательницей, хорошей, а не сплетницей в стране дураков. Право, дорогой, ты сам увидишь. Это самое лучшее решение.

– Кассия, я начинаю нервничать.

– Не будь смешным. Из-за чего?

Она сидела за своим столом, покачивая ногой. Эдварду она позвонила сразу же, как только Люк ушел на свои утренние встречи. По крайней мере, Люк пришел в себя после первоначального шока. Симпсон одобрил это решение и сказал, что оно очень своевременно.

– Я сам хотел бы знать, почему я нервничаю из-за тебя. Я думаю, это оттого, что я не знаю, что ты задумала, хотя это совсем не мое дело.

Но он хочет, чтобы это было его делом. В этом вся трудность.

– Эдвард, ты впадешь в старческое слабоумие, беспокоясь попусту.

Он начал надоедать ей. Постоянно.

– Что ты делаешь в День благодарения?

Это прозвучало почти как обвинение.

– Уезжаю.

Но он не стал спрашивать куда. А она не пожелала сказать ему. Они возвращались в Чикаго.

– Ну, хорошо, хорошо. Черт возьми, Кассия, я извиняюсь. Это все потому, что в моих глазах ты всегда будешь оставаться ребенком.

– И я всегда буду любить тебя, и ты всегда будешь излишне волноваться. Из-за ничего.

Но почему-то он заставил ее почувствовать себя неуютно. После того как они повесили трубки, она долго молча сидела и размышляла. Не сошла ли она с ума, бросив писать колонку? В одно время она была настолько важной для нее. Но не теперь. Хотя не теряет ли она связь с тем миром, которому принадлежит? В некотором смысле она поступила так ради Люка. И ради себя. Потому что хочет быть свободной, чтобы путешествовать вместе с ним, кроме того, она переросла эту колонку много лет назад.

Внезапно ей захотелось обсудить это с Люком. Он ушел на целый день. Она может позвонить Алехандро, но ей не хочется беспокоить его. У нее появилось странное чувство, как если бы она отчалила от пристани в неизвестном направлении в сильный туман. Но она приняла решение. И будет следовать ему. Мартин Холлам умер. Это было простое решение на самом деле. С колонкой покончено.

Она откинулась на спинку стула и потянулась, потом решила пойти прогуляться. Стоял серый ноябрьский день, и в воздухе уже пахло зимой. Ей внезапно захотелось набросить на шею длинный шарф и пробежаться по парку. Она вдруг почувствовала себя свободной от старого изнурительного бремени. Груз по имени Мартин Холлам окончательно свалился с ее плеч.

Кассия вытащила из шкафа старую куртку из овчины и натянула на ноги высокие сапоги ручной работы, выпустив поверх них тщательно отглаженные джинсы. Из кармана куртки достала маленькую вязаную красную шапку и взяла с полки пару перчаток. Кассия почувствовала себя обновленной. Она может писать о чем захочет, а не собирать сплетни о светском обществе. Она быстрыми шагами направилась в парк. Легкая улыбка заиграла на ее губах, а в глазах появился озорной блеск. Какой чудесный день, еще достаточно рано, и время обеда еще не наступило. Она подумала о том, чтобы купить какой-нибудь еды и устроить пикник в парке, но решила не связываться с этим. Вместо этого купила маленький кулек горячих жареных каштанов у скрюченного старичка, который катил свою тележку по Пятой авеню. Он улыбнулся ей беззубым ртом, а она помахала ему рукой через плечо, направляясь дальше. Он показался ей очень милым. Все были милыми. Все внезапно стали казаться ей обновленными, как и она сама.

Она была уже в центре парка и съела половину кулька каштанов, когда, посмотрев вперед, увидела, как женщина споткнулась и упала на краю тротуара. Она растянулась совсем близко от грохочущих копыт старенькой лошади, тянувшей за собой обшарпанный двухколесный экипаж. Несколько мгновений она лежала неподвижно, и возница привстал и натянул поводья, останавливая лошадь. Лошадь, похоже, даже не замечала женщину, лежавшую у ее копыт. На женщине была надета темная шуба; ее волосы были очень светлыми. Больше Кассии не удалось ничего разглядеть. Она нахмурилась и ускорила шаг, сунув кулек с каштанами в карман куртки, а затем побежала, увидев, как возница спрыгнул на землю, все еще держа в руках поводья. Женщина пошевелилась, встала на колени и, пошатываясь, поползла вперед, прямо под копыта лошади. Лошадь шарахнулась, и ее владелец оттолкнул женщину в сторону. Она тяжело осела на тротуар, к счастью, наконец подальше от лошадиных копыт.

– Что, черт побери, с тобой случилось? Ты сумасшедшая?

С выпученными от бешенства глазами он продолжал оттаскивать лошадь в сторону, не сводя взгляда с женщины. Кассия видела только ее затылок. Женщина молча покачала головой. Тогда возница снова влез на свое сиденье и стронул лошадь с места, с последним непристойным жестом в сторону женщины и со словами «тупая сучка». Его пассажиров не было видно из-за поцарапанных и закопченных стекол экипажа. Старенькая лошадь потащилась вперед, настолько привыкшая к своему маршруту, что, даже если бы у ее ног взорвалась бомба, она продолжала бы идти вперед по дорожке, по которой ходила много лет.

Кассия увидела, что женщина покачала головой, как в тумане, и медленно встала на колени. Кассия побежала к ней, гадая, не ранена ли женщина и что заставило ее упасть? Темная шуба, спадающая с ее плеч, была длинной и сшитой из роскошной норки. Приблизившись, Кассия услышала сухой кашель, и затем женщина повернула голову. Это заставило Кассию в шоке остановиться. Она пришла в ужас, увидев, кто эта женщина и как она выглядит. Тиффани! Ее лицо было исхудавшим и в то же время одутловатым. Глаза опухли, щеки ввалились, морщины явственно проступили вокруг глаз и рта. Еще не было и полудня, а она уже мертвецки пьяна.

– Тиффани? – Кассия опустилась на колени рядом с ней и погладила ее по растрепанным волосам. На измученном лице не было макияжа. – Тиффи, это я, Кассия.

– Привет. – Тиффани смотрела невидящим и безразличным взглядом куда-то вдаль мимо Кассии и, кажется, не понимала, что происходит. – Где дядя Ки?

Дядя Ки. Господи, она имела в виду отца Кассии. Дядя Ки. Кассия так давно не слышала этих слов: Дядя Ки, папа…

– Тиффи, ты не ранена?

– Ранена? – Она посмотрела на Кассию затуманенным взглядом, похоже, не понимая ее.

– Лошадь, Тифф. Она тебя не поранила?

– Лошадь? – На ее лице появилась детская улыбка, и казалось, что она наконец поняла. – А, лошадь! Нет, я регулярно езжу верхом.

Она неуверенно поднялась с колен и принялась отряхивать руки и свою длинную черную норковую шубу. Кассия посмотрела вниз и увидела разорванные серые чулки и одну помятую черную замшевую туфлю от Гуччи. Шуба слегка распахнулась, и Кассия увидела нарядную черную бархатную юбку, белую атласную блузку и несколько рядов крупного белого вперемешку с серым жемчуга. Неподходящий наряд, чтобы гулять по парку. Он вообще не подходит для этого времени суток. Кассия подумала, что Тиффани не ночевала дома.

– Куда ты идешь?

– К Ломбардам на ужин.

Значит, вот где она была. Кассия тоже была приглашена, но она отклонила приглашение еще несколько недель назад. Ломбарды. Но это было прошлым вечером. Что случилось с тех пор?

– Давай, я отвезу тебя домой?

– В мой дом? – Тиффани внезапно насторожилась.

– Ну, конечно. – Кассия постаралась ответить как можно более беззаботно, в то же время крепко держала Тиффани за локоть.

– Нет! Не в мой дом! Нет! – Она вырвалась из рук Кассии, споткнулась, и ее тут же стошнило прямо на черные замшевые туфли. Она снова села на тротуар и заплакала, при этом полы черной норковой шубы угодили прямо в лужу рвоты.

Кассия почувствовала, как горячие слезы подступили к ее глазам. Она наклонилась к подруге и попыталась снова поднять ее.

– Ну, давай же, Тиффи, пойдем.

– Нет. Я, о господи, Кассия, пожалуйста…

Она вцепилась в джинсы Кассии и посмотрела на нее снизу вверх измученными глазами. Кассия нежно склонилась над ней и снова подняла ее на ноги. Она увидела, как из-за поворота выезжает такси, и быстро подняла руку, крепче прижав к себе Тиффани.

– Нет! – Это был страдальческий крик убитого горем ребенка, и Кассия почувствовала, как ее подруга задрожала.

– Ну же, мы поедем ко мне.

– Меня сейчас стошнит.

Она закрыла глаза и прислонилась к Кассии, в то время как водитель такси вышел и открыл для них дверцу.

– Нет, тебя не стошнит. Залезай внутрь.

Она ухитрилась запихнуть Тиффани на сиденье и дала водителю свой адрес. После этого она открыла в машине окна, чтобы обеспечить приток свежего воздуха. И только тогда заметила, что в руках у Тиффани ничего нет.

– Тиффи? У тебя была сумочка?

Тиффани безучастно огляделась по сторонам, потом пожала плечами, откинула голову на сиденье и закрыла глаза, в то время как холодный воздух обдувал ее лицо.

– Ну и что?

Она произнесла это так тихо, что Кассия едва услышала ее.

– Что?

– Сумочка. Ну и что?

Она пожала плечами и, кажется, почти заснула, но спустя мгновение ее рука стала искать руку Кассии и, найдя ее, крепко сжала, в то время как две слезинки скатились по ее щекам. Кассия похлопала по худой холодной руке и, посмотрев на нее, пришла в ужас. На пальце сверкал огромный грушевидный изумруд, окруженный бриллиантами. Если кто-то украл сумочку Тиффани, он упустил самое главное. Эта мысль заставила Кассию содрогнуться. Тиффани была легкой добычей для кого угодно.

– Ходила всю ночь…

Голос был похож на хриплое карканье, и Кассия подумала, что, наверное, она, скорее, не ходила, а пила всю ночь. Очевидно, после Ломбардов она не поехала домой.

– Где ты ходила?

Она не хотела затевать серьезный разговор в такси. Сначала она уложит Тиффани в постель, потом позвонит к ней домой и заверит экономку, что с миссис Бенджамен все в порядке, а позже они с ней поговорят. Нельзя допустить пьяную истерику в такси. Водитель может решить, что на этой истории можно погреть руки. Боже, этого Кассии только не хватало.

– Церковь… всю ночь… ходила… спала в церкви.

Она не открывала глаз и, кажется, между словами засыпала. Но продолжала крепко держать руку Кассии. Через несколько минут они уже остановились около дома Кассии. Без всяких объяснений швейцар помог отвести Тиффани в лифт, а лифтер – довести ее до квартиры. В квартире никого не было; Люк на своих встречах, а домработница в этот день не приходила. Кассия отвела подругу в спальню, радуясь, что они одни. Она не хотела объяснять присутствие Люка, даже учитывая состояние Тиффани. Она и так рисковала, приведя ее домой, но не смогла придумать ничего другого.

Тиффани сонно сидела на краю кровати и оглядывалась.

– Где дядя Ки?

Снова ее отец. Господи!

– Он вышел, Тифф. Почему бы тебе не прилечь, а я позвоню к тебе домой и скажу им, что ты придешь позже.

– Нет! Скажи им… Скажи… Скажи ей, чтобы она убиралась к дьяволу!

Она начала рыдать и сильно дрожать с головы до ног. Кассия почувствовала, как холодок пробежал по ее спине. Что-то в словах, в интонациях отозвалось в ее памяти, и она внезапно испугалась. Тиффани посмотрела на нее дикими глазами и затрясла головой, слезы покатились по ее щекам. Кассия стояла около телефона и смотрела на подругу, желая ей помочь, но боясь подойти ближе. Что-то внутри Кассии перевернулось.

– Разве мне не нужно сказать им что-нибудь?

Обе женщины молчали какое-то время, потом Тиффани медленно покачала головой:

– Нет, развод.

– Билл? – Кассия ошеломленно посмотрела на нее.

Тиффани кивнула.

– Билл потребовал развода?

Она сначала кивнула, потом отрицательно покачала головой. А потом сделала глубокий вдох.

– Мамаша Бенджамен. Она позвонила вчера вечером, после ужина у Ломбардов. Обозвала меня пьяницей, алкоголичкой. Дети, она хочет забрать детей и заставить Билла… заставить Билла…

Она с трудом вдохнула воздух, сдерживая рыдания, потом громко рыгнула.

– Заставить Билла развестись с тобой?

Тиффани снова глотнула воздух и кивнула, в то время как Кассия наблюдала за ней, все еще боясь подойти ближе.

– Но она не может «заставить» Билла развестись с тобой, бога ради! Он взрослый человек.

Но Тиффани покачала головой и посмотрела на Кассию пустыми опухшими глазами.

– Трастовый фонд. Большой трастовый фонд. Вся его жизнь зависит от этого. И дети. Их трастовый фонд. Она может, он согласится.

– Нет, не согласится. Он любит тебя. Ты его жена.

– Она его мать.

– Ну и что, черт возьми? Будь благоразумной, Тиффани. Он не разведется с тобой.

Но внезапно Кассию охватили сомнения. Не разведется? А что, если основная часть его состояния зависит от этого? Насколько сильно он любит Тиффани? Достаточно ли, чтобы пожертвовать этим? Глядя на подругу, Кассия поняла, что Тиффани права. Мамаша Бенджамен держит все козыри на руках.

– А что будет с детьми?

Но она увидела ответ в глазах Тиффани.

– Она… она… они… – Она снова принялась рыдать и вцепилась в покрывало, собираясь с силами, чтобы договорить. – Она забрала их. Они уехали вчера ночью после ужина у Ломбардов. А Билл в Брюсселе. Она сказала, я… о господи, кто-нибудь, помогите мне, пожалуйста!

Это был смертельный стон, и Кассия начала дрожать, стоя в дальнем конце комнаты. Наконец она заставила себя медленно приблизиться к подруге. В памяти стали всплывать мучительные воспоминания. По ее лицу теперь тоже покатились слезы, и она ощутила ужасное, кошмарное желание ударить эту грязную и сломленную женщину, сидящую на ее кровати. Желание выгнать ее, потрясти ее. О господи, нет…

Она стояла напротив Тиффани, и слова срывались с ее губ, разрывая сердце, словно они были адресованы кому-то другому, давно исчезнувшему призраку.

– Тогда почему ты так чертовски пьяна, дьявол тебя побери, почему? Почему?

Она опустилась на кровать рядом с Тиффани, и они начали плакать, тесно обнявшись. Казалось, прошли годы, прежде чем Кассия смогла остановиться, и на этот раз было похоже, что Тиффани успокаивает ее. Ее руки, все еще закутанные в мех, казались объектом вне времени. Эти же руки обнимали Кассию раньше. Руки, которые слышали те же слова раньше, двадцать лет назад. Почему?

– Господи. Прости меня, Тиффи. Ты мне напомнила кое о чем мучительном для меня.

Она посмотрела на подругу, и та устало кивнула. Она казалась более трезвой, чем час назад. Может быть, более трезвой, чем она была многие дни.

– Я знаю. Прости меня. Я последняя сволочь.

Слезы продолжали катиться по ее лицу, но голос прозвучал почти нормально.

– Нет, ты не такая. Мне жаль, что так получилось с детьми и миссис Бенджамен. Такая подлость с ее стороны. Что ты собираешься делать?

В ответ она пожала плечами, глядя себе на руки.

– Ты можешь бороться с ней? – Но обе знали, что это невозможно. Если только она не станет трезвенницей в одночасье. – Что, если ты ляжешь в клинику?

– Да, а когда я выйду, она будет цепко держать детей в своих руках и никогда их не отпустит, какой бы трезвой я ни была. Она добралась до меня, Кассия. Она отняла у меня душу, сердце.

Она снова закрыла глаза, и выражение боли на ее лице стало невыносимым. Кассия снова обняла ее. Она казалась такой худенькой и хрупкой, даже в шубе. Что сказать? Все выглядит так, словно Тиффани уже проиграла. И она знает это.

– Почему бы тебе не прилечь и не поспать немного?

– И что потом? – Ее взгляд стал почти мучительным.

– Потом ты примешь ванну, поешь, и я отвезу тебя домой.

– А потом?

На это Кассия не смогла ответить. Она поняла, что Тиффани имеет в виду. Тиффани медленно поднялась и нетвердой походкой подошла к окну.

– Я думаю, мне пора возвращаться домой.

Казалось, она смотрит в какую-то неведомую даль, и Кассия упрекнула себя за чувство облегчения, которое испытала. Это ужасно, но она хочет, чтобы Тиффани ушла из ее дома. Прежде чем вернется Люк, прежде чем она опять потеряет контроль над собой, прежде чем она скажет что-нибудь такое, что вернет ее в старый кошмар. Она хочет, чтобы Тиффани ушла. Ее присутствие заставляет ее невыносимо нервничать. Она пугает ее. Как будто она живой призрак. Реинкарнация Лианы Холмс-Обри Сент-Мартин. Ее пьяницы-матери.

Кассия не стала спорить с Тиффани.

– Хочешь, чтобы я отвезла тебя?

Она надеялась, что Тиффани откажется.

Тиффани покачала головой и отвернулась от окна со слабой, нежной улыбкой.

– Нет. Я должна уехать одна.

Она вышла из спальни, прошла через гостиную и остановилась у входной двери. Обернувшись, она посмотрела на Кассию, неуверенно переминающуюся с ноги на ногу в дверях спальни. Их глаза на мгновение встретились, и Тиффани подняла руку в шуточном салюте, потом плотнее завернулась в свою шубу и сказала: «Пока-пока», как они когда-то говорили в школе. «Пока-пока», и она ушла. Дверь тихо закрылась за ней, и мгновением позже Кассия услышала, как лифт начал спускаться вниз. У Тиффани нет с собой денег, но Кассия знает, что швейцар в ее доме заплатит за такси. Очень богатые могут путешествовать везде с пустыми руками. Все их знают. Швейцары рады заплатить за их такси. Они не сомневаются, что удвоят свои расходы за счет чаевых. Тиффани в безопасности. И наконец-то она покинула ее дом. В воздухе остался аромат духов, смешанный с сильным запахом пота и рвоты.

Кассия долго стояла у окна, думая о своей подруге и своей матери, любя и ненавидя их обеих. В какой-то момент они, казалось, слились в одно существо. Они так похожи. Потребовалась длительная горячая ванна и короткий сон, чтобы Кассия снова почувствовала себя человеком. Возбуждение и чувство свободы, которые она испытывала утром, восторг оттого, что она избавилась от этой колонки сменились ужасом при виде Тиффани, распростертой на тротуаре у копыт лошади. Оскорбляемой возницей, испачканной рвотой, плачущей, потерянно бредущей и сбитой с толку, запуганной свекровью, разлученной с детьми, с мужем, которому на все это наплевать. Черт, он, возможно, позволит своей матери уговорить себя на развод. Возможно, его не придется долго уговаривать. У Кассии сердце сжалось при этой мысли. В мрачном настроении она легла в кровать. Но, по крайней мере, когда она проснулась, все стало казаться не таким ужасным. Совсем не таким ужасным. Она открыла глаза и увидела Люка, стоявшего в ногах кровати. Она посмотрела на часы. Гораздо позже, чем она думала.

– Привет, лентяйка. Что ты делала? Спала весь день?

Она улыбнулась ему, потом снова сделалась серьезной, садясь в кровати и протягивая к нему руки. Он наклонился поцеловать ее, а она потерлась носом о его шею.

– У меня выдался тяжелый день.

– Новое задание?

– Нет, подруга. – Ей не хотелось говорить на эту тему. – Хочешь чего-нибудь выпить? Я собираюсь заварить чай. Я окоченела от холода.

Она слегка вздрогнула, и Люк посмотрел на окно и ночное небо за ним.

– Неудивительно, с открытыми окнами. – Она широко раскрыла все окна, чтобы выветрился запах. – Сделаешь мне кофе, детка?

– Конечно.

Они обменялись быстрым поцелуем и улыбками, и Кассия взяла в руки газету, лежавшую в ногах кровати, которую он бросил там, когда наклонился поцеловать ее.

– Эта девушка в газете случайно тебе не знакома?

– Кто?

Она босиком прошла в гостиную, попутно зевая.

– Светская львица на первой странице.

– Сейчас посмотрю.

Она включила свет на кухне и посмотрела на газету, которую держала в руках. Внезапно все вокруг нее закружилось.

– Это… это… я… о господи, Люк, помоги мне…

Кассия медленно сползла на пол в дверном проеме, глядя на фотографию Тиффани Бенджамен. Она выбросилась из окна своей квартиры примерно в два часа дня. «Пока-пока, пока-пока». Внезапно эти слова зазвенели в ее ушах. «Пока-пока». И с этим шуточным салютом, которым они приветствовали друг друга в школе. Кассия даже не почувствовала рук Люка, когда он вел ее к кушетке.

Глава 21

– Хочешь, я поеду с тобой?

Кассия покачала головой, застегивая молнию на черном платье и надевая черные туфли из крокодиловой кожи, которые она купила прошлым летом в Мадриде.

– Нет, дорогой, спасибо. Со мной все будет в порядке.

– Обещаешь?

Она улыбнулась ему, надевая норковую шляпу.

– Клянусь.

– Скажу тебе одно: ты выглядишь фантастически.

Он оценивающе посмотрел на нее, и она снова улыбнулась.

– Не уверена, что именно этого от меня ждут.

Но она знает, что выглядит именно так, как надо. Она пыталась решить, что ей надеть – норковую шубу или черное пальто от Сен-Лорана. И остановилась на черном пальто.

– Ты выглядишь прекрасно. И слушай сюда, леди, если тебе станет совсем тяжко, делай ноги, поняла?

– Увидим.

– Это не совсем то, что я сказал. – Он подошел к зеркалу и развернул ее лицом к себе. Ему по-прежнему не нравилось выражение ее глаз. – Если будет тяжело, возвращайся домой. Или я поеду с тобой.

Но он знает, что об этом не может быть и речи. Похороны Тиффани стали одним из важнейших «светских событий» сезона. Единственное, что его волнует, – чтобы Кассия правильно оценивала ситуацию. В том, что Тиффани покончила с собой, нет ее вины. Она не убивала Тиффани. Она не убивала свою мать. Она делала для них что могла. Они обсуждали это снова, и снова, и снова, и он хотел быть уверенным, что Кассия хорошо усвоила урок. То, что случилось, ужасно, но она в этом не виновата. Они стояли обнявшись около зеркала, и она прижималась к нему крепче, чем обычно.

– Я рада, что ты здесь, Лукас.

– Я тоже. Так ты даешь мне обещание?

Она молча кивнула и подняла к нему лицо, чтобы он поцеловал ее, что он и сделал с большим усердием.

– Господи, если так дальше пойдет, мистер Джонс, я вообще не выйду из дому.

– Это бы меня вполне устроило.

Его рука скользнула в вырез ее платья, и она хихикнула и отстранилась от него.

– Лукас!

– К вашим услугам, мадам.

– Ты ужасен!

– Нет, просто сексуален.

Он с улыбкой посмотрел на нее, она надевала скромные жемчужные сережки. Он понимал, что ведет себя легкомысленно, но это разряжает обстановку. Он специально старается выглядеть беспечным, наблюдая за тем, как она наносит губную помаду и духи.

– Эдвард едет с тобой?

Она покачала головой и взяла черную сумочку из крокодиловой кожи и короткие белые лайковые перчатки. Плотный черный с белым шелковый шарф от Диора – единственный яркий предмет ее туалета.

– Я сказала Эдварду, что встречусь с ним на месте. И прекрати переживать из-за меня. Я уже большая девочка, я в полном порядке, я люблю тебя, и ты заботишься обо мне лучше всех в этом мире.

Она посмотрела на него с улыбкой и стала похожа на прежнюю Кассию, которая может постоять за себя. Он почувствовал себя лучше.

– Господи, ты выглядишь отлично. Если бы ты не спешила…

– Лукас, это все одни только разговоры.

Она повернулась и прошла через гостиную, чтобы взять пальто, но он неслышно подкрался к ней и подхватил на руки.

– Разговоры? Так вот послушай, девушка!

– Лукас! Лукас, черт возьми, отпусти меня! Лукас!

Он поставил ее на пол, и она упала в его объятия, хихикая и с трудом переводя дыхание, в то время как он добродушно рассмеялся.

– Ты самый ужасный, ничтожный, невозможный. – Он прижался губами к ее губам, и через несколько мгновений она ласково отстранила его со счастливым и в то же время печальным выражением лица. – Люк, мне пора идти.

– Я знаю. – Он снова стал серьезным и помог ей надеть пальто. – Главное, не принимай это близко к сердцу.

Она кивнула, поцеловала его и ушла.

Когда она подъехала к церкви, та уже была заполнена народом, а Эдвард скромно стоял у входа, поджидая ее. Он молча подал ей знак, и она присоединилась к нему, взяв его под руку.

– Ты выглядишь чудесно, – прошептал он, прижимая к себе ее руку, и она кивнула.

Их проводили по центральному проходу к первым рядам. Кассия старалась не смотреть на гроб, украшенный белыми розами. Мамаша Бенджамен сидела с набожным видом на передней скамье рядом с овдовевшим сыном и его двумя детьми. Когда Кассия увидела их, у нее перехватило дыхание. Глядя на склоненную голову свекрови ее подруги, ей захотелось крикнуть: «Убийца! Это ты убила ее, угрожая ей разводом и забирая детей! Ты!»

– Спасибо, – тихо сказал Эдвард, когда распорядитель указал им на места в центре.

Уит стоял на три ряда ближе к гробу. Он выглядел похудевшим и более открыто женственным в сделанном на заказ костюме от Кардена, который слишком обтягивал его талию и плечи. Кассия заподозрила, что костюм подарен ему его любовником. Это не такая вещь, которую Уит купил бы себе сам.

Марина тоже была здесь, вместе с Халперном, и казалась до неловкости счастливой, невзирая на обстановку. Они собирались пожениться в Палм-Бич на Новый год. Марина выглядела так, словно все ее беды остались позади.

Кассии было трудно не смотреть на происходящее глазами Мартина Холлама в поисках сюжетов. Но она больше не могла прятаться за ним. Теперь он тоже мертв. А она просто Кассия Сент-Мартин, оплакивающая свою подругу. Слезы потекли по ее щекам, когда гроб проносили по проходу к коричневому лимузину, стоявшему у входа. И, как и следовало предполагать, целая армия газетчиков расположилась снаружи, ожидая момента, когда публика начнет покидать церковь.

Трудно поверить, что все кончено. Они так веселились в школе, потом, поступив в разные колледжи, часто переписывались. Когда Тиффани выходила замуж за Билла, Кассия была главной подружкой невесты. Она смеялась над Тиффани, когда та была беременна. Когда началось это сползание к концу? Когда выпивка превратила ее в алкоголичку? Было ли это тогда, после рождения первого ребенка? Или второго? Было ли это позже? Или намного раньше? Самое ужасное в том, что теперь казалось, будто она всегда была такой, с шаткой походкой, затуманенным взглядом, по каждому поводу говорившей «Божественно!». Только такая Тиффани всплывает в памяти, пьяная, испачканная рвотой, растерянная. Не смешливая школьница и этот шуточный салют у двери в последний день. Это «пока-пока»…

Кассия невидящим взглядом посмотрела на затылки стоявших впереди людей, потом почувствовала, как Эдвард медленно ведет ее к проходу. Им пришлось долго ждать в очереди, чтобы пожать руки собравшимся родственникам. Билл выглядел торжественным и официозным, больше похожим на гробовщика, чем на мужа, со слабой улыбкой и печальными кивками головой. Дети выглядели растерянными. Присутствовавшие оглядывались по сторонам, проверяя, кто пришел и во что они одеты. И все это было так похоже на похороны ее матери, что Кассия с трудом могла вынести это. И не только она, но и Эдвард. Когда они наконец вышли из церкви, его лицо было посеревшим. Кассия глубоко вздохнула, похлопала его по руке и взглянула на небо.

– Эдвард, когда я умру, проследи, пожалуйста, чтобы меня сбросили в Гудзон или сделали что-нибудь такое же простое и приятное. Если ты устроишь мне такие же похороны, я буду являться и преследовать тебя до конца твоих дней.

Она говорила полушутя-полусерьезно. Но Эдвард посмотрел на нее с несчастным выражением лица.

– Надеюсь, меня уже не будет, чтобы позаботиться об этом. Ты хочешь поехать на кладбище?

Она на мгновение заколебалась, потом, вспомнив данное Люку обещание, покачала головой. С нее достаточно.

– Нет, не поеду. А ты поедешь?

Он огорченно кивнул.

– Почему?

Она знает ответ слишком хорошо. Потому что «так надо». Вот что убивало таких людей, как Тиффани. Эти «надо».

– Послушай, Кассия, мы должны…

Она не стала дожидаться конца фразы. Она просто поцеловала его в щеку и стала спускаться по ступеням.

– Я знаю, Эдвард. Береги себя.

Он хотел спросить ее, что она будет делать потом, но ему не представился удобный случай, к тому же он не хотел навязываться ей. Он никогда не навязывался. И казалось неправильным беспокоить ее. У нее своя жизнь, просто день выдался очень тяжелым. Таким тяжелым для него. Все так напоминает ему о Лиане. О том ужасном, невыносимом дне. Он посмотрел, как Кассия села в такси, и быстро вытер скатившуюся по щеке слезу. Когда она оглянулась, чтобы бросить взгляд на него через заднее стекло, он уже улыбался печальной, уместной к случаю улыбкой.

– Как все прошло? – Люк ждал ее с горячим чаем.

– Ужасно. Спасибо, дорогой. – Она глотнула чая, прежде чем снять свое черное пальто, и свободной рукой сбросила с головы темную норковую шляпу. – Это было просто кошмарно. Ее свекрови не хватило даже такта не приводить детей.

Но Кассия тоже была на похоронах своей матери. Может быть, так положено. Сделать все как можно болезненнее, чтобы все казалось реальным.

– Ты хочешь пойти куда-нибудь поужинать или предпочитаешь заказать что-нибудь на дом?

Она безразлично пожала плечами. Что-то беспокоит ее. Все беспокоит ее.

– Детка, в чем дело? Тебе было настолько тяжело? Я говорил тебе. – Он с несчастным видом посмотрел на нее.

– Я знаю, знаю. Но это выводит из равновесия. И возможно, что-то другое беспокоит меня. Я не знаю, что. Может быть, встреча со всеми этими ископаемыми, которые все еще думают, будто владеют мною. Может быть, я просто взрослею. Все будет в порядке. Я, вероятно, просто расстроена из-за Тиффани.

– Ты уверена, что нет ничего другого? – Он встревожился больше, чем она ожидала.

– Говорю тебе, я не знаю. Но это все ерунда. Просто в последнее время произошло столько изменений. Отказ от колонки, ну, ты знаешь. Настало время повзрослеть, а это всегда непросто.

Она попыталась улыбнуться, но он не ответил на ее улыбку.

– Кассия, это я делаю тебя несчастной?

– Ох, любимый, нет!

Она пришла в ужас. Какая нелепая мысль! Какого дьявола он сам волновался весь день, хотела бы она знать. Он выглядит отвратительно.

– Ты уверена?

– Конечно, уверена. Абсолютно уверена, Лукас. Правда.

Она потянулась поцеловать его и увидела печаль в его глазах. Может быть, это сострадание, но то, что она увидела, глубоко тронуло ее.

– Может быть, ты жалеешь, что отказалась от этой колонки?

– Нет, я рада. Правда рада. Просто чувствуешь себя странно, когда что-то меняется. Беззащитной. Во всяком случае, со мной это так происходит.

– Да.

Он кивнул и надолго замолчал. Она допила чай, ее черное платье придавало ей суровый вид. Он наблюдал за ней, и прошло немало времени, прежде чем он снова заговорил. А когда заговорил, в его голосе прозвучали странные нотки. Утренняя шутливость улетучилась.

– Кассия, я должен кое-что тебе сказать.

Она невинным взглядом посмотрела на него, пытаясь улыбнуться.

– Что, любовь моя? – потом пошутила: – Ты тайно женат и у тебя пятнадцать детей?

Она говорила с уверенностью женщины, которая знает, что у него нет от нее секретов.

– Нет, дурашка. Я не женат. Но есть кое-что другое.

– Намекни мне.

Но на этот раз она не волновалась. Это не может быть чем-то важным, иначе он не стал бы говорить об этом сейчас. Он знает, что она расстроена из-за Тиффани.

– Детка, я не знаю, как сказать тебе по-другому, кроме как выложить все напрямую. Но я должен это сделать. Это не может больше ждать. Они устраивают слушание о замене моего условно-досрочного освобождения на лишение свободы.

Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Все разлетелось вдребезги, и наступила тишина.

– Что?

Она, должно быть, не расслышала его. Ей это приснилось. Это один из его ночных кошмаров, который она по ошибке подслушала.

– Слушание. Мне назначили слушание. По поводу моего условного освобождения. Они хотят аннулировать его. За участие в организации беспорядков в тюрьмах. Другими словами, за агитацию.

– О господи, Лукас, скажи мне, что ты пошутил.

Она закрыла глаза и замерла на месте, словно ожидая чего-то. Он заметил, как задрожали ее стиснутые на коленях руки.

– Нет, детка, я не шучу. Хотел бы, но не могу.

Он потянулся и взял ее маленькие ручки в свои. Она медленно открыла глаза, утопающие в слезах.

– Как давно ты это знаешь?

– Такая опасность существовала уже некоторое время. Честно говоря, еще до того, как я познакомился с тобой. Но я никогда не верил, что это произойдет. Сегодня я получил подтверждение по поводу слушания. Я думаю, виной всему забастовка в Сан-Квентине. Это их окончательно достало, и они решили взять меня за задницу.

И еще убить Моррисея.

– Господи, что мы будем делать? – Ее лицо обмякло, по нему покатились слезы. – Они могут доказать, что ты к этому причастен?

В ответ он покачал головой, но не совсем уверенно.

– Нет. Поэтому они так и взбесились. Сейчас они постараются притянуть меня к ответу за все, что смогут нарыть. Но мы сделаем все, что в наших силах. У меня хороший адвокат. И мне повезло. Несколько лет назад нельзя было нанять адвоката для участия в слушаниях. Только ты и совет по освобождению. Так что подбодрись, все могло быть хуже. У нас хороший адвокат, и мы вместе. И они не могут возражать против нашего образа жизни, он безупречен. Просто придется сделать то, что делают в таких случаях. Дождемся слушания и будем бороться.

Но они оба знают, что ключевым моментом будет не забастовка и не их образ жизни. Его обвиняют в агитации. И это соответствует действительности.

– Ну же, Мама, держись.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и попытался обнять, но ее тело стало одеревеневшим и неподатливым, а лицо, по которому катились слезы, низко склоненным. Он увидел, как дрожат ее колени, и почувствовал себя так, словно убил ее. И в определенном смысле так оно и есть.

– Когда назначено слушание?

Она ожидала услышать, что на следующий день.

– До него еще больше шести недель. Восьмого января, в Сан-Франциско.

– И что потом?

– Что ты имеешь в виду?

Она сидела так неподвижно, что напугала его.

– Что, если они вернут тебя обратно в тюрьму?

– Этого не случится, – приглушенно сказал он.

– Но если случится, черт возьми, Люк? – Ее крик боли и страха взорвал тишину.

– Кассия, не случится!

Он понизил голос и попытался успокоить ее, в то же время сражаясь с собственным отчаянием. Все происходит совсем не так, как он планировал. Но чего он мог ожидать? Он должен был знать это с самого начала. Он ласково увел ее из ее собственного дома в свой дом, а теперь сидит здесь и сообщает ей, что их дом может сгореть. Она посмотрела на него таким взглядом, словно она опять осиротела. И боль, которую она испытывает, причинил он. Он почувствовал всю тяжесть этого, словно ему на сердце положили мешок с цементом.

– Дорогая, ничего такого не случится. А если случится – и это только «если», – мы будем жить с этим. У нас обоих хватит для этого мужества. Если нам придется.

Он знает, что ему хватит мужества. А ей? Судя по тому, как она выглядит, не сейчас.

– Лукас, нет! – прошептала она.

– Детка, мне так жаль…

Ему больше нечего ей сказать. То, чего он так долго боялся, наконец произошло. Но самое смешное в этом то, что до встречи с Кассией он боялся не так. Даже совсем не боялся. Он рассматривал это как потенциальную цену, которую придется заплатить, как возможное неудобство. Ему нечего было терять. А теперь он имеет все, и это «все» поставлено на карту. И она должна будет заплатить вместе с ним. Но он обязан был ей это сказать. Алехандро говорил ему это в течение нескольких недель, а он все откладывал, уклонялся и лгал сам себе. Но теперь ложь осталась позади. Скомканное извещение лежало на столе. Они взяли дело в свои руки. Одной рукой он ласково приподнял ее лицо за подбородок и нежно прижался губами к ее губам. Это все, что он может дать ей – то, что он чувствует, то, как он любит ее. У них все еще остается шесть недель. Если раньше его не убьют.

Глава 22

В День благодарения они ели горячие сэндвичи с индейкой в их гостиничном номере в Чикаго. Угроза грядущего слушания нависла над их головами, но они отчаянно старались игнорировать ее. Они редко обсуждали ее, разве что только иногда, поздно ночью. До слушания оставалось шесть недель, и Кассия решительно настроилась не давать этой угрозе разрушить их жизнь. Она старалась быть веселой с почти невыносимым упорством. Лукас знал, что с ней творится, но он ничего не мог с этим поделать. Он не может одним только своим желанием отменить это слушание. К нему вернулись его ночные кошмары, и он расстраивался из-за того, как выглядит Кассия. Она начала худеть. Но держалась стойко. Она шутила по-прежнему, и они неплохо проводили время. Внезапно они начали заниматься любовью два или три раза в день, иногда даже четыре, как бы про запас. Шесть недель – это так мало. Когда они вернулись в Нью-Йорк, у них оставалось пять недель.

… – Кассия, ты плохо выглядишь. Ты очень плохо выглядишь.

– Эдвард, дорогой, ты сводишь меня с ума.

– Я хочу знать, что ты затеяла.

Официанты кружились вокруг них, пополняя их бокалы с шампанским.

– Ты чрезмерно любопытен.

– Да, я любопытен.

Он выглядел угрюмым и старым. А она – уставшей и намного постаревшей по сравнению с совсем недавним прошлым.

– Хорошо. Я влюблена.

– Я так и предполагал. И он женат?

– Почему ты всегда предполагаешь, что все мужчины, с которыми я встречаюсь, обязательно женаты? Потому, что я предпочитаю быть скрытной? Черт, у меня есть на это право, я усвоила это за многие годы.

– Да, но у тебя нет права предаваться безрассудству.

Ну да, у меня есть только право на страдание, дорогой, и на ужасное невезение. Не так ли, Эдвард? Конечно. Или право на выполнение своих обязанностей и сердечную боль?

– Безрассудство в данном случае – это прекрасный мужчина, которого я обожаю. Мы уже больше двух месяцев живем и путешествуем вместе. И как раз перед Днем благодарения мы обнаружили, что… – Ее голос прервался, а сердце сжалось, когда она подумала, что делает. – Мы обнаружили, что он болен. Очень болен.

Эдвард внезапно осунулся.

– Чем болен?

– Мы еще не знаем. – Она уже вошла в роль. Она почти сама поверила в то, что говорит. Это легче, чем сказать правду, и это заставит его на время отцепиться от нее. – Они чем-то лечат его, но его шансы выжить – пятьдесят на пятьдесят. Поэтому я плохо выгляжу. Удовлетворен? – Ее голос был исполнен горечи, а глаза налились слезами.

– Кассия, мне так жаль. Он кто-нибудь из тех, кого я знаю?

Черта с два, дорогой. Ей почти захотелось рассмеяться.

– Нет. Мы встретились в Чикаго.

– Я так и подозревал. Он молод?

– Достаточно молод, но старше меня.

Она уже взяла себя в руки. В определенном смысле она сказала ему правду. Отправить Лукаса в тюрьму равносильно тому, чтобы обречь его на смерть. Слишком много людей любят и ненавидят его, он слишком хорошо известен. Сан-Квентин убьет его. Кто-нибудь убьет его. Если не заключенный, то охранник.

– Я не знаю, что и сказать. – Но его лицо сказало все, что он не смог облечь в слова. В его глазах отразился призрак. Призрак Лианы Сент-Мартин. – Этот человек, он приехал в Нью-Йорк?

Он попытался сформулировать вопрос, из-за которого Кассия не набросится на него с яростью, но не смог. В какую школу он ходил? Чем он занимается? Где он живет? Кто он? Кассия взорвется, задай он один из этих вопросов. Но он хочет это знать. Должен знать. Обязан, ради нее. И ради себя.

– Да, он приехал в Нью-Йорк. Он здесь со мной.

– Он живет в твоей квартире?

Он внезапно вспомнил, как она сказала, что они живут вместе. Господи, как она могла?

– Да, Эдвард. В моей квартире.

– Кассия, он…

Он хотел знать, приличный ли это человек, респектабельный, не охотник ли за приданым или «учитель», но он не смог спросить об этом, она не позволила бы ему. Эдвард почувствовал себя так, словно вот-вот навсегда потеряет ее. – Кассия…

Она подняла лицо, по которому катились слезы, и покачала головой.

– Эдвард, я не могу говорить об этом сегодня. Прости меня.

Она нежно поцеловала его в щеку, потом взяла свою сумочку и поднялась. Он не остановил ее. Не смог. Он проводил ее долгим взглядом и на мгновение крепко сжал руки в кулаки, прежде чем подать знак, чтобы ему принесли счет.

…Холодным зимним днем она ехала на метро в Гарлем. Алехандро единственный, кто может помочь. Она начала паниковать. Ей необходимо повидаться с ним.

Быстрым шагом она дошла от подземки до центра, не обращая внимания на то, как смотрится со стороны в длинном красном пальто из Парижа и большой белой норковой шляпе. Ей наплевать на то, как она выглядит. На улицах, где она обходила мусорные баки и бегающих детей, на нее смотрели как на чуждое явление. Дул пронизывающе холодный ветер, а в воздухе носились снежинки, поэтому всем было не до нее. Никто не стал с ней связываться.

Когда она вошла в офис Алехандро, там находилась девочка, и они над чем-то смеялись. Кассия остановилась в дверях. Она постучала, но их смех заглушал все звуки.

– Ал, ты занят? – Она называла его так только в редких случаях.

– Я нет. Пилар, ты извинишь меня?

Девочка спрыгнула со стула и пробралась мимо Кассии, глядя на нее с изумлением. Кассия показалась ей видением, картинкой из журнала «Вог» или кем-то из мира кино.

– Извини, что я так вломилась к тебе.

Она бросила на него страдальческий взгляд из-под белого меха.

– Все в порядке. Кассия?

Она ударилась в слезы и протянула к нему обе руки. Ее сумочка упала на пол. Она полностью утратила контроль над собой.

– Кассия, pobrecita![9] Детка, успокойся.

– О господи, Алехандро, я не могу этого выносить! – Она упала к нему в объятия и уткнулась лицом в его плечо. – Что нам делать? Они хотят забрать его обратно. Я знаю это. – Она всхлипнула и отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. – Они ведь заберут его, правда?

– Они могут это сделать.

– Ты ведь тоже так думаешь, разве нет?

– Я не знаю.

– Ты знаешь, черт возьми. Скажи мне! Кто-нибудь, скажите мне правду!

– Я не знаю правды, проклятие!

Она кричала, но он закричал еще громче. Стены, казалось, эхом отразили все, что накопилось у них в душе, – страх, злость, бессилие.

– Да, возможно, они вернут его в тюрьму. Но бога ради, леди, не сдавайся, пока они этого не сказали. Что ты собираешься сделать? Умереть прямо сейчас? Отказаться от него? Разрушить свою жизнь? Подожди, пока ты услышишь приговор, а потом будешь думать, что делать.

Его голос гремел на всю комнату, и она почувствовала, что он тоже находится на грани слез, но она успокоилась. Он привел ее в чувство, восстановил утраченный контроль.

– Может быть, ты прав. Я так чертовски напугана, Алехандро. Я не знаю, что делать, как держаться дальше. Меня постоянно охватывает паника наподобие тошноты.

– Ты ничего не можешь сделать, кроме как быть рассудительной и держаться. Старайся не паниковать.

– Что, если мы убежим? Ты думаешь, они найдут его?

– Да, в конце концов, найдут и убьют на месте. Кроме того, он никогда не пойдет на это.

– Я знаю. – Он снова подошел к ней и обнял. На ней по-прежнему были пальто и меховая шляпа, а лицо перепачкано размытой слезами тушью для ресниц. – Самый ужас в том, что я не знаю, как помочь ему. Он сейчас так напряжен.

– Ты не можешь этого изменить. Единственное, что ты можешь сделать, – это поддерживать его. И береги себя. Никому не поможет, если ты совсем расклеишься. Помни это. Ты не можешь отдать за него свою жизнь или здравый рассудок. И, Кассия, не сдавайся пока. Пока они не произнесут приговор, и даже тогда, держись.

– Да. – Она устало кивнула и облокотилась на стол. – Хорошо.

– Я не знал, что ты такая трусиха.

– Я не трусиха.

– Тогда не веди себя так. Соберись с мужеством, женщина. У тебя впереди нелегкая дорога, но никто не говорит, что это конец пути. Для Люка это не конец.

– Хорошо, мистер проповедник, я поняла тебя.

Она попыталась улыбнуться.

– Тогда начинай вести себя так, словно ты не собираешься сдаваться. Этот здоровенный мужик любит тебя без памяти. – Он снова подошел к ней и обнял ее. – И я тоже люблю тебя, малышка, я тоже.

Слезы снова покатились из ее глаз, и она покачала головой:

– Не надо быть таким милым со мной, а то я опять начну плакать.

Она рассмеялась сквозь слезы, а он погладил ее шляпу.

– Ты выглядишь фантастически, леди. Где ты была? Ходила по магазинам? – Он только сейчас обратил внимание на ее одежду.

– Нет, на обеде с другом.

– Глядя на тебя, можно уверенно сказать, что это был не чизбургер с кока-колой.

– Алехандро, ты бесподобен!

Они искренне рассмеялись, и он потянулся за своей курткой, висевшей на двери.

– Я провожу тебя домой.

– До самого дома? Не глупи! – Но она была тронута.

– Я уже достаточно поработал сегодня. Хочешь побездельничать со мной?

Он вдруг показался помолодевшим, в его глазах запрыгали чертики, а на лице засияла улыбка игривого мальчугана.

– Честно говоря, это звучит заманчиво.

Они вышли из центра рука об руку; ее красное пальто соседствовало с его тускло-коричневой армейской курткой с капюшоном. Он прижал к себе ее руку, и она засмеялась, глядя в его теплые глаза. Хорошо, что она пришла повидать его. Он нужен ей. Не так, как Люк, но почти настолько же сильно.

Они вышли из метро на Восемьдесят шестой улице и зашли в одну из немецких кофеен выпить чашку горячего шоколада «mit schlag»: с огромным облаком взбитых сливок. Оркестр старался изо всех сил, а снаружи уже сверкали рождественские огоньки. Они не упоминали слушание, но вспоминали о других временах. Рождество, Калифорния, его семья, ее отец. Странно, она в последнее время очень много думала об отце и хотела поговорить с кем-нибудь о нем. Но с Люком сейчас трудно разговаривать; любая тема приводила их к слушанию.

– Почему-то мне кажется, Кассия, что ты очень похожа на своего отца. Он, судя по всему, тоже не был таким уж конформистом, если приглядеться поближе.

Она улыбнулась, глядя, как сливки тают на горячем шоколаде.

– Нет, не был. Но, как мне рассказывали и насколько я помню, у него была потрясающая способность выкручиваться из затруднительных ситуаций. Я подозреваю, что его не так ставили перед выбором, как меня.

– Другие времена. И у него были другие выборы. Может быть, поэтому он был таким. А каков собой твой опекун?

– Эдвард? Он очаровашка. И до мозга костей точно такой, каким его воспитали. И я думаю, что он чертовски одинок.

– И влюблен в тебя?

– Не знаю. Я никогда об этом не задумывалась. Не думаю, что влюблен.

– Готов поспорить, что ты ошибаешься. – Он улыбнулся и сделал глоток теплого сладкого напитка, испачкав при этом губы в сливках. – Я думаю, что ты многого не видишь, Кассия. Ты не знаешь многого о себе и о том, какое оказываешь влияние на окружающих. В этом смысле ты очень наивна.

– Правда?

Она улыбнулась ему. С ним приятно проводить время. И ей нужен кто-нибудь, с кем она может поговорить. Много лет назад она так же говорила с Эдвардом, но не теперь. Странным образом Алехандро сейчас заменил его. Именно к нему она обращается всякий раз, когда не может поговорить с Эдвардом или даже с Люком. Именно Алехандро дарит ей утешение и дает отеческие советы. И тут ее посетила смешная мысль. Она посмотрела на него и хихикнула.

– Я полагаю, и ты тоже влюблен в меня?

– Может быть.

– Ты сумасшедший.

Они замолчали, слушая старомодную музыку. Ресторан был переполнен, но они сидели вдалеке от шума и движения, так же изолированы от внешнего мира, как старики, сидевшие в одиночку за столиками и читавшие немецкие газеты.

– Что вы с Люком собираетесь делать на Рождество?

– Понятия не имею. Ты же знаешь Люка. Я думаю, он еще не решил. А если и решил, то еще не сказал мне. Ты остаешься здесь?

– Да. Я хотел поехать домой в Лос-Анджелес, но у меня слишком много дел в центре, к тому же плата за проезд слишком высокая. Хотя есть одно заведение, которое я хотел бы посмотреть в Сан-Франциско. Может быть, следующей весной.

– Какого рода заведение?

Она зажгла сигарету и расслабилась в кресле. День вдруг стал казаться чудесным.

– Они называют это психотерапевтической клиникой. То же самое, что и наш центр, только пациенты живут там, что дает больше шансов на успех.

Он посмотрел на часы и удивился. Было всего лишь пять часов.

– Хочешь поужинать с нами?

Он с сожалением покачал головой:

– Нет. Оставлю вас, голубков, в покое. Кроме того, ближе к дому у меня есть одна красотка, которую я должен навестить.

Он лукаво хихикнул, а она фыркнула.

– Интрига в Гарлеме? Кто она?

– Подруга подруги. Она работает в дневном детском саду, и у нее, вероятно, огромные сиськи, неприятный запах изо рта и множество прыщей.

– Ты имеешь что-то против больших сисек? – Она снова улыбнулась.

– Нет. Только против неприятного запаха и прыщей. Но это определенный тип женщин. У нас в центре работают две или три такие. И согласен, я сноб в том, что касается женщин.

Он подал знак, чтобы им принесли чек.

Кассия рассмеялась.

– А почему у тебя нет подружки? – Она никогда раньше не спрашивала об этом.

– Или потому, что я слишком уродлив, или потому, что я слишком жаден. Я не уверен, по какой из этих причин.

– Чушь собачья. А на самом деле?

– Кто знает, hija[10]. Может быть, из-за моей работы. Ты права, в этом смысле у нас с Люком много общего. Дело на первом месте. Для женщины такая жизнь слишком тяжела, если только ее саму жизнь не побила. В любом случае я слишком разборчив.

– Не сомневаюсь. – И это, вероятно, правда. Потому что он, безусловно, ни уродлив, ни жаден. Она находила его на удивление привлекательным и дорожила отношениями, которые сложились у них. – Так что насчет этой леди сегодня вечером?

– Увидим.

Он мягко уклонялся от темы, но Кассию разобрало любопытство.

– Сколько ей лет?

– Двадцать один или двадцать два. Что-то в этом роде.

– Я уже ее ненавижу.

– У тебя есть все основания для беспокойства.

Он посмотрел на ее фарфоровую кожу, обрамленную белым мехом, на ее глаза, сверкающие как сапфиры.

– Да, я уже приближаюсь к тридцати. Это далеко от двадцати двух.

– Ты в гораздо лучшем положении.

Она подумала немного над этим и кивнула. В двадцать два года ей жилось не слишком весело. Веселье началось, когда она стала писать. А до этого все было ужасно. Она не понимала, куда направляется, что делает и кем хочет стать, при этом вынуждена была соблюдать видимость твердости и самообладания.

– Ты посмотрел бы на меня десять лет назад. Умер бы со смеху.

– Ты думаешь, мне было лучше в таком возрасте?

– Возможно. Ты был свободнее.

– Может быть, но все равно был не слишком счастливым. Черт, десять лет назад я делал стрижку «под ёжика» и закреплял прическу жиром. Вот и говори о смешном. Готов держать пари, что ты не носила прическу «под ёжика».

– Нет. «Под пажа». И жемчуг. Я была прелестна. Самая горячая штучка на рынке невест. Приходите и получите, дамы и господа. Нетронутая, незанятая, почти идеальная наследница. Она ходит, разговаривает, поет и танцует. Заведите ее, и она сыграет на арфе «Боже, благослови Америку».

– Ты играла на арфе?

– Нет, дурачок. Но я делала все остальное. Я была абсолютно «восхитииительнааа», но не очень счастлива.

– Значит, сейчас ты счастлива. За такое нужно быть благодарной.

– Я благодарна.

Ее мысли снова вернулись к Лукасу. И к слушанию. Алехандро заметил выражение ее глаз и поспешно попытался вернуть ее к настроению, в котором она была в течение последнего часа.

– Как случилось, что ты не играешь на арфе? Разве наследницам это не положено? – с невинным видом поинтересовался он.

– Нет, это ангелам положено. Это они играют на арфе.

– Ты хочешь сказать, что ангелы и наследницы – не одно и то же?

Она откинула голову и расхохоталась.

– Нет, дорогой. Категорически не одно и то же. Хотя я играю на фортепьяно. Именно это является непременным условием для наследниц. Некоторые играют на скрипке, но большинство начинают учиться игре на фортепьяно в раннем возрасте и забрасывают это к двенадцати годам. В основном играют Шопена.

– Я все равно хотел бы, чтобы ты играла на арфе.

– Иди в задницу.

Она улыбнулась, а он сделал вид, что шокирован.

– Кассия! И после этого ты называешь себя наследницей? Я в шоке! Идти куда?

– Ты слышал меня, мистер. А теперь пойдем домой. Лукас будет беспокоиться.

Они оделись, он положил на столик чаевые, и они вышли на холодный воздух рука об руку. Они неплохо провели время, и она почувствовала себя восстановленной.

Когда они пришли домой, Люк ждал их в гостиной со стаканом бурбона в руке и улыбкой на лице.

– Ну, и чем вы двое занимались?

Ему нравилось видеть их вместе, но Кассия заметила какое-то напряжение в его глазах. Ревность?

– Мы пили горячий шоколад.

– Очень правдоподобно. Но я вас прощаю. На этот раз.

– Это очень великодушно, дорогой.

Кассия подошла к нему и наклонилась, чтобы поцеловать.

Он обнял ее за талию, вытащил из кармана сигару и подмигнул Алехандро.

– Почему бы тебе не принести нашему другу пива?

– Вероятно, потому, что его вырвет после всего этого горячего шоколада, который он выпил mit schlag! – Она посмотрела на Алехандро и улыбнулась ему.

– Что это такое? – Голос Люка прозвучал непривычно громко. Словно он ужасно нервничает.

– Взбитые сливки.

– Фу! Нет, принеси ему пива.

– Лукас? – Она внезапно подумала, что он хочет что-то сказать Алехандро. Он выглядит таким странным – и каким-то загнанным.

– Иди же.

Кассия внимательно посмотрела на него и повернулась к Алехандро.

– Ты хочешь пива?

Он поднял руки и пожал плечами.

– Нет, но кто станет спорить с таким здоровенным мужичиной?

Все трое рассмеялись, и Кассия отправилась на кухню.

Включив свет, она громко объявила:

– Я сделаю тебе кофе. Я не могу выносить мысль о пиве после такого отменного шоколада.

– Хорошо.

Алехандро ответил каким-то рассеянным тоном, и Кассия попыталась понять, что происходит. У Лукаса вид маленького мальчика. Или вид мужчины, скрывающего секрет. Она улыбнулась, размышляя, имеет ли это отношение к ней. Может быть, подарок, что-нибудь нелепое, или какая-нибудь отчаянная вылазка, или просто ужин. Это очень в духе Люка. Она не позволила себе размышлять над тем, имеет ли это отношение к слушанию. Этого не может быть. Он выглядит слишком довольным собой и слегка на взводе.

Спустя несколько минут она вернулась в гостиную с двумя чашками кофе. Глядя на Люка, она решила, что кофе пойдет ему на пользу.

– Ты только посмотри на это, парень. Она хочет, чтобы мы протрезвели, – весело сказал Люк, но Алехандро явно не нуждался в том, чтобы протрезветь. Он выглядел напряженным и несчастным, как будто что-то ужасное произошло за те минуты, пока ее не было в комнате. Кассия внимательно посмотрела на него, потом на Люка, поставила чашки на стол и села на кушетку.

– О’кей, любимый, игра окончена. В чем дело? – Ее голос прозвучал нервно и надломленно, а руки начали дрожать. Это что-то, связанное со слушанием. Никакая не веселая затея. Теперь она это явственно осознала. – Что случилось?

– Почему, черт возьми, что-то должно был случиться?

– Во-первых, – она с извиняющимся видом посмотрела на Алехандро, – я прошу прощения, – и снова повернулась к Люку, – потому, что ты пьян, Лукас. Почему?

– Я не пьян.

– Нет, пьян. И ты выглядишь напуганным. Или разозленным. И я хочу знать, что, к чертям собачьим, происходит! Ты сказал Алу, теперь скажи мне.

– С чего ты решила, будто я что-то говорил Алу?

Теперь он явно занервничал, и Кассия начала злиться.

– Послушай, черт тебя возьми, не играй со мной в игры! Мне приходится так же тяжело, как и тебе, справляться со всем этим сумасшедшим дерьмом. А теперь скажи мне: в чем дело?

– О, бога ради! Тебе нравится все это слушать, Ал?

Он посмотрел на них с искусственной улыбкой на лице, потом закинул ногу на ногу, потом вернул ногу в прежнее положение.

Кассия отвела взгляд от Люка и посмотрела на Алехандро.

– О’кей, Алехандро, ты скажешь мне, что происходит?

Ее голос звенел уже на грани истерики. Но Лукас нетерпеливо вмешался, резко вскочил с кресла, мгновенно побледнев.

– Держи себя в руках, Мама, и я все скажу тебе сам.

Но когда он резко повернулся к ней, комната поплыла у него перед глазами, и он почти упал на колени. Алехандро кинулся к нему и взял у него из руки полупустой стакан. Большая часть бурбона пролилась на ковер, а лицо Люка стало пугающе бледным.

– Спокойнее, братишка. – Алехандро поддержал его одной рукой, в то время как Кассия тоже бросилась к нему.

– Лукас!

В ее глазах застыл ужас. Люк тяжело опустился на пол рядом с ней и положил голову на колени. Он не просто пьян, и он в шоке. Однако он медленно повернул к ней лицо с ласковым выражением.

– Мама, ничего особенного. Сегодня кто-то пытался застрелить меня. Пуля чуть-чуть не задела меня. – Он закрыл глаза, словно боясь посмотреть на нее.

– Кто-то что?

Она обеими руками повернула к себе его лицо, и он снова посмотрел на нее. По-видимому, до нее еще не дошел весь смысл сказанного.

– Я полагаю, что кто-то пытался убить меня, Кассия. Или до смерти напугать. Но все в порядке. Я просто немного зол, вот и все.

Она мгновенно вспомнила про Моррисея и почувствовала, что Лукас тоже подумал о нем.

– Бог мой, Лукас! Кто это мог быть?

Она села рядом с ним, дрожа всем телом и чувствуя неприятное волнение в желудке.

– Я не знаю, кто. Трудно сказать.

Он пожал плечами и внезапно стал выглядеть очень усталым.

– Ну-ка, братишка, пойдем уложим тебя в кровать. – Алехандро помог ему медленно подняться, не будучи уверенным, кто больше нуждается в его поддержке, Лукас или Кассия. Она сейчас выглядела даже хуже, чем он. – Ты можешь дойти до кровати, Люк?

– Ты шутишь? Я не ранен, парень. Я зол.

Гордо посмеиваясь, он направился в спальню. Алехандро покачал головой, тревожно нахмурившись, а Кассия стала поудобнее устраивать Люка на подушках.

– Бога ради, Кассия, я не умираю. Не надо перебарщивать. И принеси мне выпить, ладно?

– А тебе не хватит?

Он расхохотался и с улыбкой скорчил рожу.

– Ох, Мама, не хватит!

Она улыбнулась ему в первый раз за прошедшие десять минут, но при этом почувствовала, как дрожат ее колени. Она присела на краешек кровати.

– Господи, Люк, как это случилось?

– Не знаю. Я отправился в испанскую часть Гарлема потолковать с несколькими парнями, и мы шли по улице после собрания, и вдруг хлоп! – кто-то почти подстрелил меня. Ублюдок, по-видимому, метил мне в сердце, но паршиво прицелился.

Кассия сидела, глядя на него с недоверием. Все могло произойти как с Моррисеем. Он уже мог быть мертв. При мысли об этом у нее по спине пробежали мурашки.

– Кто-нибудь еще знал о собрании?

Алехандро выглядел испуганным, стоя рядом и глядя на своего друга.

– Несколько человек.

– Сколько?

– Достаточно много.

– О боже, Лукас, кто это сделал?

Внезапно Кассия уронила голову и начала рыдать. Люк потянулся к ней, обнял одной рукой и прижал к себе.

– Ну же, детка, успокойся. Это мог быть кто угодно. Какой-нибудь сумасшедший подросток, ради смеха. Или кто-нибудь, кто знает меня. Может быть, тяжеловес из правого крыла, который не одобряет тюремную реформу. Может быть, кто-то из левого крыла, разозленный тем, что я недостаточно поддерживаю их. Какая разница? Они попытались. У них не получилось. Я в порядке. Ты в порядке. Я люблю тебя. Так что не делай из этого трагедии, пожалуйста. О’кей?

Он снова откинулся на подушки с ослепительной улыбкой. Но ни Кассию, ни Алехандро эта бравада не успокоила.

– Я принесу тебе выпить.

Алехандро вышел из комнаты и направился в кухню, где сначала выпил сам. Дерьмо. Вот уже до чего дошло. Да еще с Кассией, замешанной в это. Потрясающе! Он глубоко вздохнул, возвращаясь в спальню с высоким стаканом неразбавленного бурбона для Люка. Когда он вошел в комнату, Кассия все еще плакала, но уже тихо. Мужчины обменялись взглядами поверх ее головы, и Люк медленно кивнул. День выдался непростым. И они оба подумали о том, не будет ли так продолжаться до самого слушания. Это мог быть даже полицейский, насколько они могли судить. И оба это понимали, хотя и не стали говорить этого Кассии. Но правда в том, что Лукас популярен только среди тех, с кем он работает на воле, и среди заключенных по всей стране, которые непосредственно получают выгоду от его деятельности. Другие же не очень его понимают. И как многие любят его, так же многие и ненавидят.

– Я собираюсь нанять тебе телохранителя.

Она посмотрела на него, хлюпнув носом. Люк сделал большой глоток бурбона, а Алехандро сел в кресло около кровати. Она по-прежнему сидела рядом с Люком.

– Нет, не наймешь, красотка. Никаких телохранителей и прочей чепухи. Это случилось один только раз. Больше такого не произойдет.

– Как ты можешь знать?

– Детка, не дави на меня. Позволь мне самому править бал. Все, чего я хочу от тебя, – это твоя прелестная улыбка и твоя любовь. – Он похлопал ее по руке и сделал еще один большой глоток бурбона. – Все, чего я от тебя хочу, ты мне уже дала.

– Да, но ты не хочешь моего совета. – Она произнесла это печальным тоном; ее плечи поникли. – Почему ты не позволяешь мне нанять телохранителя?

– Потому, что у меня уже есть один.

– Ты кого-то нанял?

Почему он больше ничего ей не рассказывает?

– Не совсем. Но уже некоторое время меня пасут полицейские.

– Полицейские? Почему они?

– А ты как думаешь, Мама? Потому что они считают меня угрозой. – Этот новый для нее взгляд на вещи ей очень не понравился. И внезапно она осознала, что в некотором смысле Люк считается изгоем, и, живя с ним, она тоже становится нежелательным лицом в глазах закона. Она как-то не полностью понимала свое положение до сих пор. – И не обманывай себя, милая, это вполне мог быть коп, который пытался прикончить меня сегодня.

– Ты это серьезно? – Ее лицо побледнело еще больше. – Они могут сделать такое, Люк?

– Даже не сомневайся. Если они смогут сделать это так, чтобы остаться безнаказанными, они это сделают моментально. И получат от этого удовольствие.

– О господи!

Полиция, стреляющая в Люка? Предполагается, что они обеспечивают защиту порядочным гражданам. Но в этом-то и все дело. И Кассия наконец это поняла. В глазах копов Люк не «порядочный». Такой он только в ее глазах, в глазах Ала и его друзей, но не в глазах закона.

Люк обменялся быстрым взглядом с Алехандро, который медленно и грустно покачал головой. Грядут несчастья, он почувствовал это.

– Но я скажу тебе одну вещь, Кассия. Я не хочу терпеть никаких твоих глупостей. С сегодняшнего дня ты делаешь только то, что я тебе скажу. Никаких визитов к Алу в Гарлем, никаких прогулок в парке в одиночестве, никаких поездок в метро. Ничего, кроме того что я тебе разрешу. Это ясно? – Он опять заговорил командным тоном. – Ясно?

– Да, но…

– Нет! – Он уже зарычал. – Просто послушай меня раз в жизни, будь ты проклята! Потому что, если ты меня не послушаешь, ты просто тупая наивная задница, потому что, – его голос задрожал, и Кассия опешила, увидев слезы в его глазах, – они могут убить тебя вместо меня. И если они это сделают… – Он опустил глаза и заговорил более мягким тоном: – Если они это сделают, я не смогу этого вынести!

Со слезами, катившимися по щекам, она обняла его и положила его голову себе на грудь. Они долго, казалось, что несколько часов, оставались в таком положении. Люк плакал в ее объятиях, и она не знала, что он мучительно плачет из-за того, что делает с ней. О господи, как он мог сделать такое с женщиной, которую любит! Наконец он заснул, и когда Кассия осторожно уложила его на подушку и потушила свет, она неожиданно вспомнила про Алехандро, сидевшего в кресле. Она повернулась, но он давно уже ушел, с болью в сердце и не имея никого, в чьих объятиях он может поплакать. И, как и Люк, он плакал по ней.

Глава 23

Люк повесил трубку с выражением растерянности на лице, и Кассия сразу все поняла.

– Кто это был?

Можно и не спрашивать. Она знала, кто бы ни звонил, какой бы город это ни был, это не имеет значения. У него всегда такое лицо и такие интонации в голосе, когда звонят по поводу тюрем. Но сейчас, в преддверии Рождества…

– Это был один из моих сумасшедших друзей в Чино.

– И?

Она не позволила ему увильнуть от ответа.

– И… – Он провел пятерней по волосам и зажал в зубах кончик сигары, лежавшей на столе. Была почти полночь, и он ходил по дому в одних шортах, босиком и с голой грудью. – И они хотят, чтобы я приехал. Ты справишься с этим, Мама?

– Ты имеешь в виду, поехать с тобой? – Он впервые предложил это.

– Нет, я имею в виду остаться здесь. Я вернусь к Рождеству. Похоже, я им нужен. Или, по крайней мере, они так думают.

Но в его голосе было что-то грубоватое, чисто мужское; настоящий мачо. И в его словах чувствовался азарт, как бы он ни пытался скрыть его. Он любит то, чем занимается. Встречи, люди, беспорядки, его Дело. Ему нравится мстить «свиньям» и помогать своим братьям. Именно для этого он живет. И в этом мире нет места для Кассии. Это мир мужчин, которые так долго жили без женщин, что могли обходиться без них, если нужно. Им трудно снова принять женщин в свою жизнь. И в этом вопросе Люк несгибаем. Ему и на секунду не пришло бы в голову взять ее с собой. Особенно если там поджидает опасность. И после того, что случилось в Сан-Франциско. И после того, как его едва не застрелили. Она знает: безумие надеяться, что он возьмет ее с собой на этот раз. Он не возьмет.

– Да, я справлюсь, Люк. Но я буду скучать по тебе. – Она постаралась спрятать свою печаль и страх, но он все понял. Она посмотрела на него и пожала плечами. – Что поделаешь. Ты уверен, что вернешься к Рождеству?

– Настолько, насколько можно быть уверенным. Они боятся, что могут начаться беспорядки. Но я думаю, мы сможем все уладить, прежде чем такое случится.

Может быть. Если. Ей интересно знать, действительно ли он этого хочет, или ему больше нравится играть с огнем. Но, наверное, нечестно так думать по отношению к нему.

– Мне очень жаль, Мама.

– Мне тоже, но со мной все будет в порядке.

Она подошла к нему и обняла за шею. Поцеловав его в затылок, она почувствовала пряный аромат сигары. Он отправляется на «войну». Опять.

– Лукас, – она не решалась заговорить об этом, но почувствовала, что должна.

– Что, детка?

– Ты сошел с ума, если собираешься взяться за это дело. Накануне слушания.

Она побоялась озвучить свои страхи, но он понял, о чем она думает. Он сам думал об этом.

– Господи, Кассия, не начинай все снова. – Он вырвался из ее объятий, встал и отошел в другой конец комнаты, полуголый, пыхтящий сигарой, со свирепым выражением лица. – Лучше позаботься о том, чтобы с тобой ничего не случилось. И какая, к черту, разница, чем я буду сейчас заниматься? У них и так накопилась целая куча всякого дерьма, которым меня будут забрасывать на слушании. Я занимался этими делами с момента, когда вышел из кутузки. Ты думаешь, еще один раз что-то изменит?

– Может быть. – Она неподвижно стояла и не отрываясь смотрела ему в глаза. – Может быть, этот один раз будет решающим в выборе между тюрьмой и свободой. Или между жизнью и смертью.

– Чепуха. И в любом случае я должен это сделать, вот и все.

Он ушел в спальню и захлопнул за собой дверь. Она стала размышлять над тем, насколько она близка к истине. Он не имеет права так поступать с ней, ставить на карту свою жизнь, а вместе с ней и жизнь ее самой. Если эта поездка будет стоить ему свободы или жизни, что, по его мнению, это сделает с ней? Или он об этом не думает? Ублюдок.

Кассия направилась вслед за ним в спальню и остановилась, глядя, как он достает из шкафа чемодан. Она наблюдала за ним с горящими глазами и со свинцовой тяжестью на сердце.

– Лукас. – Он не ответил. – Не уезжай, пожалуйста, Люк, не ради меня. Ради себя.

Он обернулся, чтобы взглянуть на нее, и она без слов поняла, что проиграла.

Двадцать третьего декабря она наконец получила от него звонок, которого боялась. Он не приедет домой на Рождество. Он не сможет вырваться еще по меньшей мере неделю. Четыре человека уже погибли в результате забастовки в Чино, и последнее, о чем он может думать, – это Рождество и дом. На очень короткое мгновение Кассии захотелось высказать ему, какой он негодяй, но она не смогла. Он не негодяй. Он просто Люк.

Она не захотела признаваться Эдварду, что собирается встретить Рождество в одиночестве. Это такое грустное признание, расписка в своем поражении. Он постарается быть с ней милым и будет настаивать, чтобы она провела Рождество с ним на Палм-Бич, одна мысль о чем ей ненавистна. Она хотела провести этот праздник с Люком, а не с Эдвардом или Хилари. Она поразмыслила над тем, не полететь ли ей в Калифорнию, чтобы удивить его, но сама знала, что ей будут не рады. Его не позабавит и не порадует ее выходка, кроме того, у него вряд ли найдется для нее время.

Итак, она одна. Со стопкой выгравированных приглашений и написанных красными и зелеными чернилами записок с предложением зайти выпить или заскочить на самую шикарную вечеринку. За такие приглашения большинство людей отдали бы все. Гоголь-моголь, пунш, шампанское, икра, паштеты, симпатичные маленькие сувенирчики от Бенделя или Кардена. Череда благотворительных балов, торжественный прием в Опере, праздник на коньках в Рокфеллер-центре в ознаменование бракосочетания Халперна Медли и Марины Уолтерс. «Эль-Марокко» будет насыщен атмосферой праздника. И всегда можно отправиться в Гштаад или Шамони, Куршавель или Клостерс, Афины, Рим, Палм-Бич. Но ничто не привлекает ее. Совсем.

Слегка поразмыслив над этим, она решила, что будет себя чувствовать менее одинокой в одиночестве, чем посреди пустого веселья. Она не настроена празднично. Она подумала, не пригласить ли кого-нибудь из друзей, чтобы составить ей компанию, но не смогла решить, кого именно она хотела бы позвать. Только Лукаса. И все другие будут заняты своими планами, как сейчас они заняты в Бергдорфе или Саксе, покупая жуткие розовые тапочки и зеленые платья, или попивая ром в Дубовой комнате, или помогая своим матерям подготовиться к празднику в Филадельфии, или Бостоне, или Бронксвиле, или Гринвиче. Все наверняка были очень заняты, а она совершенно одна. Она и целая армия швейцаров и прислуги, каждый из которых получил определенную сумму. Пятнадцатого декабря управляющий домом ненавязчиво прислал ей вместе с почтой их список. Двадцать два человека, ожидающих своей подачки. Веселого Рождества!

В полдень двадцать четвертого декабря Кассия поняла, что ей нечем заняться. Она разгуливала по квартире в кремовом атласном халате и улыбалась про себя. На улице земля была уже покрыта снегом.

– Счастливого Рождества, любовь моя.

Она прошептала это Лукасу. Он держал слово и звонил каждый день, и она знала, что он опять позвонит чуть позже. Рождество по телефону. Это лучше, чем совсем ничего. Но не намного. Завернутые в серебряную бумагу коробки, стоявшие на столе, были приготовлены для него: галстук, ремень, флакон одеколона, чемоданчик и две пары туфель. Набор банальных подарков, но она знает, что они заставят его от души посмеяться. Она разъяснила ему еще в начале их знакомства все правила, принятые в высшем свете, как бы делая перевод с языка, принятого в ее кругу. Все, что определяет статус владельца. Галстуки от Диора, туфли от Гуччи, чемодан от Вуиттона грязно-горчичного цвета, с безобразными буквами ЛВ, разбросанными по всей поверхности. Он очень смеялся, когда она рассказывала ему про все это. «Ты хочешь сказать, что все мужики носят одинаковые туфли?» Она в ответ тоже смеялась и кивала, потом добавила, что и женщины тоже носят только их. Один фасон для мужчин, другой фасон – для женщин. Разные фасоны вызвали бы неуверенность, поэтому все носили один и тот же. Можно, конечно, было выбрать цвет. И все это так ужасно оригинально, разве нет? Это стало для них любимой шуткой, и они не могли больше сохранять серьезное выражение лица, встречая на улице мужчин в туфлях от Гуччи или женщин в платьях от Пуччи. Элита от Гуччи-Пуччи. Еще одна ниточка, которая связывала их. Поэтому она купила ему все это на Рождество. Галстук от Пуччи, ремень от Гуччи, одеколон мсье Роша (который на самом деле ей очень понравился), чемоданчик от Вуиттона и незаменимые туфли от Гуччи из черной кожи, стандартного фасона, и, конечно же, вторую пару точно таких же, но из коричневой замши. Она улыбнулась при мысли о том, как он развернет свои подарки, и какое у него будет выражение лица.

Но ее улыбка стала еще шире, когда она подумала о настоящих подарках, которые купила ему и которые спрятала в кармашке чемоданчика. Это подарки, имевшие для нее особое значение, и наверняка они будут иметь особое значение и для него. Перстень с печаткой с темно-синим камнем, на котором выгравированы его инициалы, а с внутренней стороны – ее инициалы и дата. И тщательно завернутая в папиросную бумагу книга стихов в кожаном переплете, которая принадлежала ее отцу и занимала почетное место на его столе столько, сколько она помнила себя. Она была счастлива при мысли, что теперь эта книга будет принадлежать Люку. Это имеет большое значение для нее. Это традиция.

Она пила горячий шоколад, стоя у окна и глядя на снег. На улице было холодно, невероятно холодно, как бывает только в Нью-Йорке и еще в очень немногих городах. Стояла такая стужа, что, выходя за порог, человек чувствовал себя так, будто ему дали пощечину. Колючий ветер сбивал с ног и щипал щеки, а лед на подоконнике лежал красивыми кружевными узорами.

Внезапно тишину в комнате нарушил телефонный звонок. Это может быть Люк.

– Алло?

– Кассия? – Это не Люк, но она не могла узнать, чей это голос. В нем слышался очень легкий акцент. – Что ты делаешь дома?

– А-а, Алехандро!

– А ты кого ждала? Санта-Клауса?

– Почти. Я думала, что это Люк.

Он улыбнулся. Только она может отождествлять Люка с Санта-Клаусом.

– У меня было подозрение, что ты дома. Я видел газеты и представляю, что сейчас творится в Чино. И я прикинул, что он не возьмет тебя с собой. Итак, что ты собираешься делать? Посетить десять тысяч вечеринок?

– Нет. Ни одной. И ты прав. Он не захотел брать меня с собой. Он слишком занят.

– К тому же это не самое лучшее место сейчас, – мрачно сказал Алехандро.

– Да. Но это не лучшее место и для него тоже. Он глупец, что позволил втянуть себя во все это. Это добавит масла в огонь на слушании. Но Люк никогда не слушает советов.

– Так, а что еще новенького? Что ты делаешь на Рождество?

– Ну, я думаю, повешу свой чулок над камином, положу на стол печенье и поставлю молоко для Санты.

– Молоко? Какой ужас!

– А ты что предлагаешь?

– Текилу, конечно! Господи, если бедняге приходится путешествовать по всему свету, употребляя только молоко, удивительно, что он вообще выходит за порог.

Она рассмеялась и зажгла свет. На улице уже стало темнеть.

– Как ты считаешь, уже слишком поздно, чтобы раздобыть текилу?

– Детка, для этого никогда не бывает слишком поздно.

Она снова рассмеялась над серьезными интонациями в его голосе.

– А что ты делаешь на Рождество? Много работы в центре?

– Да, есть кое-что. Но это лучше, чем сидеть дома. В моей семье очень трепетно относятся к Рождеству. И я впадаю в депрессию вдали от всего этого, если не займу себя чем-нибудь. А как случилось, что ты не идешь на одну из этих фантастических вечеринок?

– Потому что тогда я впаду в депрессию. Я предпочту быть одна на этот раз.

Она снова подумала о слушании, назначенном на восьмое января. Хотя странно, в последнее время их отношения с Люком стали более или менее нормальными. Первый шок прошел, и слушание стало казаться почти чем-то нереальным. Просто собрание, на которое им придется сходить, и ничего более. Ничто не может разрушить магического круга, внутри которого находятся Кассия и Люк. И уж точно не какое-то слушание.

– Так, значит, ты сидишь дома совсем одна?

– Что-то в этом роде.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, хорошо. Да. Я совсем одна. Но я не лью горьких слез. Я просто наслаждаюсь покоем в доме.

– Несомненно. С подарками для Люка по всему дому, и с рождественской елкой, которую ты не потрудилась украсить. И ты даже не отвечала бы на телефонные звонки, если бы только не лумала, что звонит Люк. Послушай, леди, это отвратительно – так встречать Рождество. Я прав?

Он и сам знает, что прав. Он уже хорошо изучил ее.

– Только частично, отец Алехандро. Да уж, ты точно любишь читать проповеди! – Она рассмеялась над его тоном. – И подарки для Люка вовсе не «по всему дому», а аккуратно сложены на моем столе.

– А елка?

– Я не стала покупать елку.

Ее голос внезапно сделался кротким.

– Святотатство!

Она снова рассмеялась и почувствовала себя глупо.

– Хорошо. Я пойду куплю елку. И что мне делать дальше?

– Не делай ничего. У тебя есть попкорн?

– Хм, да. Как ни странно, есть.

У нее осталось немного попкорна после того раза, когда они с Люком жарили его на камине в спальне в три часа ночи.

– О’кей. Тогда приготовь попкорн, свари горячий шоколад или что-нибудь в этом роде, а я приеду через час. Или у тебя есть другие планы?

– Ни одного. Просто жду Санту.

– Он приедет на метро через час.

– Даже несмотря на то, что у меня в доме нет текилы?

Она поддразнивала его; она очень обрадовалась, что он приедет.

– Не беспокойся. Я привезу с собой текилу. Подумать только, нету елки! – В его голосе прозвучало дружеское возмущение. – О’кей, Кассия. Увидимся позже, – деловым тоном сказал он и повесил трубку.

Он появился через час, волоча за собой огромную сосну.

– В Гарлеме они дешевле, особенно в канун Рождества. У вас здесь она стоила бы двадцать долларов. А я купил ее за шесть. – Он выглядел замерзшим, взъерошенным и довольным собой. Он принес очень красивое дерево, на голову выше его, а когда он снял с него веревки, пушистые ветки раскинулись во все стороны. – Куда ее поставить?

Она указала на угол, а потом неожиданно поцеловала его в щеку.

– Алехандро, ты самый лучший друг на всем свете. Это великолепное дерево. Ты принес свою текилу?

Она повесила его куртку в шкаф и оглянулась посмотреть на дерево. Вот теперь уже стало похоже на то, что скоро Рождество. Поскольку Люка нет дома, она не стала делать ничего из того, что обычно делала с любовью. Ни дерева, ни венка, ни украшений, и никакого рожественского настроения.

– Бог мой, я забыл про текилу!

– О, нет! А как насчет коньяка?

– Я согласен на него.

Алехандро улыбнулся, услышав это предложение; он явно доволен.

Она налила ему коньяку в бокал и пошла доставать елочные украшения с верхней полки шкафа. Они были старыми, некоторые принадлежали еще ее дедушке. Она бережно вытащила их из шкафа и показала Алехандро.

– Мне они кажутся исключительно фантастическими.

– Нет, они просто старые.

Она выпила с ним коньяку, потом они вместе стали украшать дерево фонариками и игрушками, пока полностью не опустошили коробку.

– Оно действительно выглядит очень красиво, правда?

Ее лицо засияло как у ребенка, и он потянулся и обнял ее. Они сели рядышком на пол, поставив рядом бокалы с коньяком и огромную хрустальную вазу с попкорном.

– Я бы сказал, что мы проделали чертовски хорошую работу.

Он был уже слегка навеселе, и его глаза сделались мягкими и лучистыми.

– Ой, хочешь, сделаем венок?

Она вспомнила о тех венках, которые каждый год делала в детстве.

– Венок? Из чего?

– Нам понадобится одна ветка с дерева и немного фруктов. И, дай-ка подумать, проволока.

Она оглядывалась, прикидывая, что еще ей понадобится. Сходив на кухню, она принесла нож и ножницы.

– Отрежь одну ветку сзади, одну из нижних, чтобы не было заметно. А я сделаю все остальное.

– Слушаюсь, мадам. Это твоя затея.

– Подожди, скоро сам увидишь.

В его глазах появились заразительные огоньки, и ее глаза тоже засияли, пока она собирала все, что ей может понадобиться. У них будет настоящее Рождество! Через несколько минут все необходимое уже лежало на столе в кухне. Она вытерла руки о джинсы, закатала рукава своего свитера и принялась за работу, в то время как Алехандро с довольным видом наблюдал за ней. Сейчас она выглядела намного лучше, чем два часа назад. Она была такой печальной и потерянной, когда он пришел, и ему не понравился ее голос по телефону. Он отменил встречу, ужин и два обещания «заскочить», но он должен был сделать это ради Люка. И ради Кассии. Это же ненормально – она сидела одна в своей роскошной квартире, имея кучу друзей-миллионеров, и была совсем одинока. Как осиротевший ребенок. Он не мог позволить, чтобы дела обстояли так. Он рад, что отменил все свои планы и приехал к ней. Какое-то мгновение он сомневался, согласится ли она.

– Ты собираешься сделать фруктовый салат?

Перед ней, рядом с сосновой веткой, лежали яблоки, груши, грецкие орехи и виноград.

– Нет, дурашка. Сейчас увидишь.

– Кассия, ты сумасшедшая.

– Нет. Или может быть. Но, во всяком случае, я знаю, как делать венок. Я каждый год его делала.

– С фруктами?

– С фруктами. Говорю же тебе, сейчас сам увидишь.

И он увидел. Ловкими пальцами она согнула ветку в кольцо и закрепила ее проволокой, а потом аккуратно обмотала проволокой фрукты и привязала их к ветке. Получившееся изделие напоминало картины эпохи Возрождения. Толстая сосновая ветка украшена ровным кольцом из фруктов, с орехами, привязанными там и сям, и все вместе скреплено невидимой паутиной тонкой проволоки. Очень красивое украшение. Но еще больше Алехандро нравилось выражение ее лица.

– Вот, посмотри! Теперь куда мы это пристроим?

– Может быть, на тарелку? Мне это по-прежнему напоминает фруктовый салат.

– Ты просто варвар.

Он рассмеялся и обнял ее. В комнате было тепло и уютно.

– В нашем нищем квартале тебе не дали бы повесить такой венок. В течение часа с него содрали бы все съестное. Но должен признать, он мне нравится. Для фруктового салата это восхитительный венок.

– Задница.

– Точно. Я такой.

Пока они разговаривали, она все еще находилась в его объятиях. Она чувствовала себя в безопасности рядом с ним. С неохотой она отстранилась от него и со смехом посмотрела ему в глаза.

– Что насчет ужина, Кассия? Или ты подашь на стол венок?

– Только попробуй откусить что-нибудь, и я вышибу тебе мозги! Однажды брат одной из моих подруг проделал такое, и я плакала целую неделю.

– Должно быть, это был очень разумный малый, но я не выношу женских слез. Лучше закажем пиццу.

– На Рождество? – удивилась она.

– Ну, в этой части города не продают тако, или я предложил бы его. А ты можешь придумать что-нибудь получше?

– Разумеется!

У нее все еще оставались две домашние курицы, которые она берегла для Рождественского обеда с Люком. На случай, если он вернется домой.

– Что ты скажешь по поводу настоящего Рождественского ужина?

– Как насчет того, чтобы отложить это на завтра? Приглашение останется в силе?

– Уверен? Почему? Ты что, должен сейчас уйти?

Может быть, он спешит и поэтому предложил пиццу. Ее лицо внезапно осунулось, но она постаралась сделать вид, что ничего не произошло. Она хотела, чтобы он остался. Это был бы такой славный вечер.

– Нет, мне не нужно никуда идти. Но у меня появилась идея. Хочешь покататься на коньках?

– Я буду в восторге!

Она надела еще один свитер поверх того, который был на ней, натянула толстые красные шерстяные носки и коричневые замшевые ботинки, а поверх всего – полушубок из рыси и такую же шляпку.

– Кассия, ты выглядишь как кинозвезда.

Ее тип красоты очень нравился ему. Люку чертовски повезло.

Она оставила сообщение на автоответчике, уточнив, когда они вернутся, на случай, если позвонит Люк. А потом они вместе храбро отправились на ночную прогулку. Ветра не было, только пронизывающий холод, который обжигал легкие и щипал глаза.

Они сделали остановку, чтобы съесть гамбургеры с горячим чаем, и она рассмеялась, когда он рассказал ей о хаосе, творящемся в мексиканской семье перед Рождеством. Свора детей, путающихся под ногами, и все женщины заняты готовкой, а их мужья уже пьяны, и в каждом доме царит веселье. А она рассказала ему о том, что она любила в этом празднике в детстве.

– Знаешь, я так и не получила золотое платье, расшитое фиолетовыми бусинками.

Она до сих пор выглядела почти удивленной. Когда ей было шесть лет, она увидела такое платье в журнале и написала о нем Санта-Клаусу.

– А что ты получила взамен? Норковую шубу?

Он сказал это дразнящим тоном, без всякой зависти.

– Нет, дорогой, «Роллс-Ройс». – Она высокомерно посмотрела на него из-под полей пушистой шляпки.

– И, разумеется, с шофером.

– Нет, шофер появился позже, когда мне исполнилось семь лет. Естественно, мой личный, да еще с двумя ливрейными лакеями. – Она хихикнула, глядя на него из-под шляпки. – Черт, Алехандро, они высаживали меня за три квартала до школы, когда я была маленькой, а потом сопровождали меня. Но я должна была пройти пешком остаток пути, потому что они считали, что мне не к лицу подъезжать к школе с шофером.

– Это забавно. Мои родители рассуждали точно так же. Я должен был идти пешком. Детям часто приходится мириться с такими трудностями, не так ли?

Его глаза смеялись над ней.

– Ох, заткнись!

Он откинул голову и расхохотался. В холодном ночном воздухе из его рта шел пар.

– Кассия, я люблю тебя. Ты действительно сумасшедшая.

– Может быть.

Она подумала о Лукасе.

– Черт возьми, я жалею, что не купил текилы. На льду будет холоднее, чем в аду.

Она хихикнула с видом ребенка, у которого есть секрет.

– Я рад, что ты находишь это смешным. Я не ношу меха, и если я шлепнусь на задницу, что я непременно сделаю, у меня будет обморожение.

Она снова хихикнула и рукой в белой кашемировой рукавичке вытащила плоскую серебряную фляжку из кармана.

– Что это?

– Мгновенный обогреватель. Коньяк. Фляжка принадлежала моему дедушке.

– Он был малый не промах. Такая тонкая фляжка. Дьявол, ее можно носить в кармане пиджака, и никто ничего не заподозрит. Очень клево!

Рука об руку они вошли в парк и начали петь «Молчаливая ночь». Она открутила крышку у фляжки, и они сделали по глотку, потом она снова убрала фляжку в карман, чувствуя себя намного лучше. Это была одна из редких ночей в Нью-Йорке, когда город, казалось, вымер. Машины практически исчезли, автобусы попадались все реже и ехали тише, люди никуда не спешили и даже замедляли шаг на пару секунд, чтобы улыбнуться встречным прохожим. Все были либо дома, либо разъехались, или прятались от ночного мороза, но там и сям им попадались компании, гуляющие или поющие. Кассия и Алехандро улыбались парочкам, проходя мимо них, и время от времени кто-нибудь присоединялся к их дуэту. К тому времени, когда они вышли на лед на катке, они почти исчерпали весь запас рождественских песен и сделали по нескольку глотков из фляжки.

– Вот это я люблю – женщин, которые путешествуют во всеоружии. Фляга, полная коньяка. Точно, ты сумасшедшая. Но по-хорошему сумасшедшая, решительно по-хорошему.

Он с широкой улыбкой проехал мимо нее, рассчитывая похвастать своим умением, и вместо этого приземлился на задницу.

– Мистер, я думаю, что ты пьян.

– Тебе лучше знать, ты же мой бармен, – добродушно улыбнулся он, вставая на ноги.

– Хочешь еще немного?

– Нет. Я только что вступил в ряды Анонимных Алкоголиков.

– Зануда.

– Пьяница.

Они рассмеялись, запели «Украсьте зал» и, взявшись за руки, сделали несколько кругов. Каток был практически пустым, редкие катающиеся явно пребывали в рождественском настроении. Играла веселая и легкая музыка, Рождественские гимны вперемешку с вальсами. Чудесная ночь. Было уже больше одиннадцати часов, когда они решили, что с них достаточно. Несмотря на коньяк, их лица совсем замерзли.

– Как насчет полуночной мессы в Сент-Патрике? Или это не импонирует тебе? Ты ведь не католичка, нет?

– Нет. Епископальная церковь, но я ничего не имею против Сент-Патрика. Ваша месса не слишком отличается от нашей. Я действительно пойду с удовольствием.

На мгновение на ее лице появилось встревоженное выражение, когда она подумала, что пропустит звонок Люка. Но идея пойти в церковь очень понравилась ей, и Алехандро быстро потащил ее туда. Он знает, о чем она думает. И отправиться домой, чтобы ждать звонка, означает разрушить все, чего он достиг. Рождество получалось неплохим, и он не позволит ей его испортить. Даже ради Люка.

Они пошли по безлюдной Пятой авеню, мимо украшенных окон, огоньков и елок. В воздухе царило карнавальное настроение. Сент-Патрик был переполнен, там было жарко и сильно пахло ладаном. Они пристроились в проходе в самом конце; подойти ближе им бы не удалось, разве что пришлось бы пройти по головам собравшихся. Люди приехали издалека. Месса в Сент-Патрике для многих стала традицией.

Орган был мрачным и величественным. Церковь освещалась только светом от множества зажженных свечей. В половине второго они вышли из церкви.

– Устала?

Он поддерживал ее под руку, когда они спускались по ступеням. После душной теплоты церкви холодный воздух ударил в лицо, заставив их содрогнуться.

– Нет, просто хочу спать. Я думаю, это из-за ладана.

– Ну конечно, коньяк и катание на коньках здесь ни при чем.

Его глаза засмеялись над ней, но очень по-доброму. Он остановил такси; швейцар в ее доме, шатаясь, подошел к двери.

– Похоже, он весело провел время.

– Ты бы тоже повеселился от души, заграбастав столько денег, сколько он и остальные. Все из них получили по конверту от каждого жильца. – Она подумала о том, сколько зарабатывает Алехандро в своем центре, и передернулась от этого сравнения. – Зайдешь выпить?

– Наверное, не стоит. – Он знает, что она устала.

– Но ты зайдешь. Ну же, Ал, не будь занудой.

– Может быть, я зайду на минутку и съем немного фруктового салата.

– Тронь мой венок, и ты пожалеешь об этом! И не говори, что я тебя не предупреждала!

Она замахнулась на него почти пустой фляжкой, и он пригнулся. Держась за руки, они сонно захихикали, выходя из лифта. В квартире было тепло и уютно, и Рождественское дерево в углу выглядело чудесно с зажженными фонариками. Она направилась в кухню, а он сел на кушетку.

– Эй, Кассия!

– Что?

– Сделай горячего шоколаду!

Он выпил коньяку больше чем достаточно, да и она тоже.

– Я уже делаю.

Она вошла с двумя чашками горячего шоколада, поверх которого плавал и растворялся зефир, и они сели рядышком на пол, глядя на украшенное дерево.

– Счастливого Рождества, мистер Видал.

– Счастливого Рождества, мисс Сент-Мартин.

Наступил торжественный момент, и они оба очень долго молчали. Каждый вспоминал других людей, другие времена, и оба мысленно снова вернулись в настоящее и подумали о Люке.

– Знаешь, что ты должен сделать, Алехандро?

– Что? – Он растянулся на полу, закрыв глаза. На сердце у него было тепло. Он все больше проникался нежным чувствами к ней и был рад, что изменил свои планы. Рождество получилось великолепным. – Что я должен сделать?

– Спать на кушетке. Глупо с твоей стороны отправляться на другой конец города в такой час. Я дам тебе простыни и одеяло, и ты можешь остаться у меня.

И тогда мне не придется просыпаться в пустом доме завтра утром, и мы сможем вместе посмеяться и пойти на прогулку в парк. Пожалуйста, останься, пожалуйста!

– Тебе не доставит неудобств, если я останусь?

– Нет. Я буду очень рада.

Ее взгляд сказал ему, что она очень нуждается в его присутствии, и он тоже нуждается в ее обществе, сам не зная почему.

– Ты уверена?

– Абсолютно уверена. И я знаю, что Лукас не возражал бы.

Она знает, что может доверять ему. Кроме того, после такого чудесного вечера она отчаянно боится остаться одна. Рождество – время для семьи, друзей и людей, которых любишь. Время для детей и больших неряшливых собак, которые неуклюже вваливаются в дом и играют с обертками от подарков. Вместо этого она послала Эдварду набор бесцветных книг для его библиотеки, а тете Хил – комплект французских салфеток под тарелки вдобавок к огромной стопке уже имеющихся в ее лондонском бельевом шкафу. В свою очередь, Хилари прислала ей духи и шарфик от Харди Эймиса, а Эдвард вручил ей браслет, который был ей велик и совсем не в ее вкусе. А Тоти прислала ей шапочку, которую она связала и которая не подходила ни к одной вещи в ее гардеробе и, возможно, была бы ей впору, лишь когда ей было лет десять. Тоти постарела. Разве все они не постарели? И обмен подарками получился таким ничего не значащим в этом году, по почте, через магазины, людям, которым она должна сделать подарки в силу традиции и сложившегося ритуала, а совсем не от сердца. Она тихо порадовалась, что они с Алехандро не попытались всучить друг другу подарки. Они подарили друг другу нечто гораздо лучшее. Их дружбу. И теперь она хотела, чтобы он остался. Она неожиданно почувствовала, что, помимо Люка, он ее единственный друг.

– Ты останешься? – Она посмотрела на него, лежавшего на полу.

– С удовольствием. – Он приоткрыл один глаз и протянул ей руку. – Возможно, ты и сумасшедшая, но ты все равно красивейшая леди.

– Спасибо.

Она нежно поцеловала его в лоб и отправилась в холл, чтобы достать для него простыни. Несколькими минутами позже она осторожно закрыла за собой дверь, прошептав «счастливого Рождества», что означало «Спасибо».

Глава 24

Кассия вышла из дома, чтобы пройтись по магазинам. Она устала сидеть в своей квартире, бесконечно ожидая Люка. Это сводит ее с ума. Поэтому она слонялась по бутикам на Мэдисон-авеню больше часа, а когда вернулась домой, увидела чемодан Люка, содержимое которого было разбросано по полу. Зубная щетка, расческа, бритва, мятые рубашки, свитера, две сломанные сигары, запутавшиеся в ремне, и один ботинок, чья пара отсутствовала. Люк дома!

Он сидел за столом и говорил по телефону. Когда она вошла, он помахал ей рукой и расплылся в широкой улыбке. Она кинулась к нему, тоже восторженно улыбаясь, и обняла за широкие плечи. Как приятно снова прижаться к нему. Он показался таким огромным и красивым, его волосы пахли свежестью и казались шелковыми на ощупь. Как черный шелк и такие мягкие! Он повесил трубку и повернулся в кресле, чтобы обхватить руками ее лицо и заглянуть в глаза, которые он так любит.

– Господи, ты выглядишь великолепно, Мама.

Его глаза лихорадочно заблестели.

– Любимый, как я скучала по тебе!

– Детка, я тоже. Извини, что так получилось с Рождеством.

Он зарылся лицом в ее груди и нежно поцеловал одну из них.

– Я так рада, что ты дома. А Рождество было замечательным. Алехандро заботился обо мне как брат.

– Он хороший человек.

– Да.

Но ее мысли были далеки от Алехандро Видала. Они были заняты человеком, на которого она смотрела. Лукас Джонс – ее мужчина. А она – его женщина. Это самое чудесное чувство из всех, которые ей довелось испытать.

– Господи, как я скучала по тебе, Лукас!

Он рассмеялся с удовольствием, услышав, как у нее перехватило дыхание, и, вскочив с кресла, подхватил ее на руки, как ребенка. Поцеловав ее в губы и не сказав ни слова, он направился с ней прямо в спальню. Она хихикнула, а он перешагнул через чемодан, одежду, сигары, ногой открыл дверь и дал ей по-настоящему почувствовать, что он вернулся. Люк наконец дома.

Он привез ей прелестный бирюзовый браслет «Навахо», искусно сделанный, с замысловатым узором, и посмеялся над приготовленными ею подарками. Потом он замолчал, увидев книгу, которая принадлежала ее отцу. Он понял, как много это значит для нее, и почувствовал себя на грани слез. Он только посмотрел на нее серьезным взглядом и кивнул. Кассия нежно поцеловала его, и это соприкосновение губ подтвердило то, что оба и так знают – он любит ее, а она – его.

Спустя час он опять завис на телефоне с бокалом бурбона в руке. А спустя еще полчаса объявил, что ему нужно уйти. Домой он вернулся только к девяти часам, и снова взялся за телефон. Когда он наконец добрался до кровати, было уже два часа, и Кассия давно уснула. Когда же она проснулась на следующее утро, он уже встал и оделся. Настали лихорадочные дни. И очень напряженные. И теперь, где бы Люк ни появлялся, его сопровождали копы в штатском. Даже Кассия научилась их распознавать.

– Господи, дорогой, я чувствую себя так, будто мы даже не успели поговорить вчера. Ты что, снова уходишь?

– Да, но я вернусь рано сегодня. Просто у меня очень много дел, а через три дня нам уже нужно быть в Сан-Франциско.

Три дня. Почему она думала, что они смогут спокойно вдвоем провести время в Нью-Йорке? Что у них будет время погулять в парке, поговорить, полежать ночью в постели, обмениваясь мыслями, время улыбнуться друг другу, сидя у камина, и похихикать над вазой с попкорном. Все получается совсем не так. Слушание должно было состояться меньше чем через неделю, и по его настоянию она все время сидела дома. В этом он был непреклонен. У него и так хватало забот, чтобы еще волноваться из-за нее.

Он ушел спустя десять минут, и вернуться рано у него не получилось. Он появился только в десять часов, уставший, нервный и измотанный. От него пахло бурбоном и сигарами, а под его глазами образовались темные круги.

– Люк, ты можешь сделать передышку на один день? Тебе это необходимо.

Он покачал головой, бросая пальто на спинку кресла.

– Только на один день? Или вечер?

– Проклятие, Кассия! Не дави на меня! У меня и так чертовски много забот.

Мечта о тихом спокойном времени до слушания испарилась. Не будет ни спокойствия, ни времени побыть вдвоем, ни отдыха, ни ужинов при свечах. Люк будет приходить и уходить с опустошенным видом, вставая на рассвете, напиваясь к полудню и трезвея к вечеру. К концу дня он будет совсем без сил. И его опять будут мучить кошмары, когда он позволит себе несколько часов сна.

Между ними образовалась пропасть, которую она даже не пыталась пересечь. Он не позволит ей этого.

Настал их последний вечер в Нью-Йорке. Сидя за столом, она услышала, как Люк ключом открывает дверь, и повернулась на своем стуле. Он выглядел безумно уставшим.

– Привет, Мама. Чем занимаешься?

– Ничем, любимый. Ты выглядишь так, будто у тебя был тяжелый день.

– Да.

Его улыбка была полна раскаяния, морщины под глазами заметно углубились за несколько прошедших дней. Он упал в кресло совершенно измотанный.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

Он покачал головой. Но каким бы уставшим он ни был, в его глазах горели знакомые огоньки. Это выглядело так, словно прежний Люк наконец вернулся домой. Тот Люк, которого она ждала сначала неделями, а теперь изо дня в день. Он был измучен, опустошен, но трезв и в одиночестве. Она подошла к нему, и он обнял ее.

– Прости, что я был таким сукиным сыном.

– Нет, ты им не был. И я люблю тебя со всеми твоими проблемами.

Она посмотрела ему в глаза, и оба улыбнулись.

– Знаешь, Кассия, самое смешное в том, что, как бы ты ни бежал, от этого не убежишь. Но я многое успел сделать. По крайней мере, это что-то.

В первый раз он намекнул на то, что он тоже боится. Словно поезд едет им навстречу, а их ноги прикованы к шпалам, а поезд все приближается и приближается…

– Кассия…

– Да, любимый?

– Пойдем спать.

Он взял ее за руку, и они молча направились в спальню. Рождественское дерево все еще стояло в углу гостиной, роняя иголки на пол, с обвисшими под тяжестью украшений ветками.

– Я хотел вынести его на помойку на этой неделе.

– Мы сделаем это, когда вернемся.

Он кивнул и остановился в дверях спальни, глядя на что-то поверх ее головы, но продолжая держать ее за руку.

– Кассия, я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Они могут забрать меня прямо из зала, где проходит слушание. Я хочу, чтобы ты знала это и примирилась с этим, потому что, если это произойдет, значит, произойдет, и я не хочу, чтобы ты потеряла контроль над собой.

– Я не потеряю, – ответила она тихим и дрожащим голосом.

– Noblesse oblige? – сказал он со смешным акцентом, и она улыбнулась.

Эти слова означали «честь обязывает»; она всю свою жизнь придерживалась этого девиза, она выросла с ним. Обязательство не падать духом, даже если тебе отпиливают ноги, способность продолжать разливать чай, когда на тебя упадет крыша, мучиться от язвы желудка с улыбкой на лице. Noblesse oblige.

– Да, noblesse oblige, и может быть, кое-что еще. – Ее голос снова стал сильным. – Я думаю, что смогу выстоять, потому что очень сильно люблю тебя. Не волнуйся. Я не утрачу контроль.

Но она не так и смогла ни понять этого, ни принять. Это не может случиться с ними. И может быть, не случится. А может, и случится.

– Ты прекрасная леди, милая Кассия.

Он снова обнял ее, и они еще долго-долго стояли так в дверях спальни.

Глава 25

Их настроение в самолете было почти истерически праздничным. Они решили лететь первым классом.

– Первый класс, вот это да! Вот так девушка у меня!

Он с важным видом нес свой новый чемоданчик от Вуиттона и демонстрировал свои коричневые замшевые ботинки от Гуччи. Они оба пришли к мнению, что замшевые коричневые ботинки выглядят более дорого.

– Лукас, поставь ноги на место.

Она хихикнула, глядя, как он нарочно выставил одну ногу в проход.

– Тогда они не увидят мои ботинки.

Он закурил сигару и помахал галстуком от Пуччи перед ее носом.

– Ты чокнутый, мистер Джонс.

– И ты тоже.

Они обнялись как новобрачные, и стюардесса посмотрела на них с улыбкой. Они были красивой парой. И казались до смешного счастливыми.

– Хочешь шампанского? – спросил он, роясь в своем чемоданчике.

– Я не думаю, что они подадут его, пока мы не взлетели.

– Это их проблемы, Мама. Лично у меня есть свое шампанское.

Он широко улыбнулся ей.

– Лукас, неужели ты взял с собой бутылку?

– Совершенно верно.

Он вытащил из чемоданчика бутылку «Моэт э Шандо», два пластиковых стаканчика и маленькую баночку икры. За четыре месяца он проникся расположением к ее образу жизни, хотя и сохранил свои взгляды на нее и здоровую перспективу. Они вместе выбрали лучшее из их миров и создали свой. Большей частью «шикарные» атрибуты ее мира забавляли его, но были и такие, которые ему понравились. Например, икра. Или паштет. Туфли от Гуччи были шуткой, и она знала, как он отреагирует, поэтому и купила их.

– Ну что, хочешь шампанского?

Она кивнула и с улыбкой потянулась за пластиковым стаканчиком.

– Почему ты выглядишь такой загадочной?

– Кто, я? – Она рассмеялась и поцеловала его. – Потому, что я тоже захватила с собой шампанское.

Она раскрыла свою большую сумку и показала ему лежавшую сверху бутылку. «Луи Родерер» похуже качеством, чем то, что взял с собой он, но тоже неплохое.

– Дорогой, ну разве мы путешествуем не с шиком?

– Да это просто дегустационный зал!

Они украдкой выпили шампанского и с энтузиазмом прикончили икру. Во время показа фильма они целовались и обменивались старыми шутками, которые становились все глупее с каждым часом и с каждым выпитым стаканчиком. Все ощущалось так, словно они уезжают в отпуск. И он пообещал ей, что весь следующий день он будет в ее распоряжении. Никаких встреч, собраний и друзей. Они посвятят этот день друг другу. Решив шикануть, она забронировала номер в «Фэрмонте» – апартаменты в башне по сто восемьдесят шесть долларов в день.

Самолет плавно приземлился в Сан-Франциско около трех часов дня. У них впереди еще свободный вечер. Арендованный лимузин уже ждал их, и шофер забрал их квитанции на багаж, чтобы они могли налегке отправиться к машине. Люк, как и Кассия, старался не привлекать к себе внимания. Сейчас это было бы совсем не ко времени.

– Как ты думаешь, он заметил мои ботинки?

Она задумчиво посмотрела на них.

– Знаешь, может, стоило купить тебе красные?

– Может, мне стоило заняться с тобой любовью во время фильма? Никто бы не заметил.

– А как насчет машины?

Она поудобнее устроилась на своем сиденье и машинально нажала на кнопку, поднимающую стекло, отгораживающее салон от шофера, который все еще разыскивал их багаж.

– Детка, ты просто приглушила звуки музыки, но если мы соберемся заниматься любовью, у него все равно будет отличный обзор.

Она рассмеялась вместе с ним при этой мысли.

– Хочешь еще шампанского, Лукас?

– Ты хочешь сказать, что еще что-то осталось?

Она кивнула, улыбаясь, и достала оставшиеся полбутылки. Его бутылку они прикончили полностью. Он вытащил из чемоданчика пластиковые стаканчики и щедрой рукой разлил шампанское.

– Знаешь, Лукас, мы действительно можем похвастаться, что в нас есть класс. Или это щегольство? Возможно, стиль?

Она обдумывала это, опасно наклонив стаканчик набок.

– Я думаю, что ты пьяна.

– А я думаю, что ты великолепен, и более того, я думаю, что люблю тебя.

Она со страстью рванулась к нему, и он застонал, когда ее шампанское струей вылетело в окно, а его – пролилось на пол.

– Ты не только пьяная, ты еще и неряшливая. Вы только посмотрите на высокородную мисс Кассию Сент-Мартин!

– Почему бы мне не стать миссис Джонс?

Надувшись, она отодвинулась в уголок, держа в руках пустой стаканчик и ожидая, пока он снова наполнит его. Он долго с интересом разглядывал ее, потом склонил голову набок.

– Кассия, ты это серьезно, или ты просто пьяна?

Это очень важно для него.

– И то и другое. И я хочу выйти замуж.

Она посмотрела на него так, словно собиралась добавить «понял?», но она этого не сделала.

– Когда?

– Сейчас. Давай поженимся сейчас. Хочешь слетать в Вегас? – При этой мысли она оживилась. – Или нужно лететь в Рино? Я до сих пор ни разу не выходила замуж. Ты знал, что я старая дева?

Она чопорно улыбнулась, словно открыла ему восхитительный секрет.

– Господи, детка, да ты совсем надралась.

– Совсем нет! Как ты посмел сказать такое?

– Потому что сам наливал тебе шампанское. Кассия, будь серьезной хотя бы одну минуту. Ты действительно хочешь выйти за меня замуж?

– Да. Прямо сейчас.

– Нет. Не прямо сейчас, сумасшедшая. Может быть, позже на этой неделе. Зависит от… ну, в общем, там посмотрим.

Случайный намек на слушание не произвел на нее впечатления, и мысленно он поблагодарил ее за это. Хотя, кажется, она действительно мертвецки пьяна.

– Ты просто не хочешь жениться на мне.

Она была на грани пьяных слез, и он с трудом сдержал смех.

– Я не хочу жениться на тебе, когда ты так пьяна, глупышка. Это аморально.

Но на его лице играла особая улыбка. Господи, она хочет выйти за него замуж! Кассия Сент-Мартин, девушка со страницы газеты. И он сидит рядом с ней в лимузине, обутый в ботинки от Гуччи, на пути в их апартаменты в «Фэрмонте». Он почувствовал себя как ребенок, которому подарили десять электрических поездов.

– Леди, я люблю тебя. Даже когда ты надралась.

– Я хочу заняться любовью.

– Боже. – Люк закатил глаза, в то время как шофер устроился на своем сиденье.

Спустя мгновение лимузин выехал со стоянки. Ни Люк, ни Кассия не заметили неприметную машину, ехавшую позади них. За ними снова следят, но они уже привыкли к этому. Это стало для них частью пейзажа.

– Куда мы едем?

– В «Фэрмонт», помнишь такой?

– А не в церковь?

– Что, черт побери, нам делать в церкви?

– Пожениться.

– А, ты об этом. Позже. Как насчет того, чтобы обручиться?

Он посмотрел на перстень с печаткой на своем пальце. Он так доволен этим подарком. Но она увидела выражение его лица и поняла, о чем он думает.

– Ты не можешь подарить мне этот перстень. Потому, что это я подарила его тебе. Это не будет считаться настоящей помолвкой.

Она окинула его высокомерным взглядом, клонясь при этом набок.

– Я вообще не верю, что ты говоришь серьезно, Мама. Ну хорошо, если перстень не подойдет, давай остановимся и купим настоящее обручальное кольцо. Что ты сочтешь подходящим? Надеюсь, это что-нибудь поменьше, чем бриллиант в десять карат?

– Это будет вульгарно.

– Какое облегчение!

Он улыбнулся ей, и она тоже сменила высокомерный взгляд на улыбку.

– Думаю, что мне понравится что-нибудь синее.

– А-а, типа бирюзы?

Он дразнил ее, но она была слишком пьяна, чтобы понять это.

– Это было бы мило или ляпис пачули.

– Полагаю, ты имеешь в виду ляпис лазурит.

– Да, именно это. Сапфиры тоже очень милы, но они слишком дорогие и хрупкие. У моей бабушки был сапфир, который…

Он закрыл ей рот поцелуем, потом нажал кнопку, чтобы опустить стекло между ними и шофером.

– Здесь есть магазин Тиффани?

Теперь он знает названия всех «правильных» магазинов. Для человека, который четыре месяца назад не мог отличить Пуччи от Пуччини, он изучил светские правила с удивительной скоростью. Бендель, Картье, Парк Бернет, Гуччи, Пуччи, Ван Клиф и, конечно, Тиффани, любимый магазин для любителей бриллиантов и других таких же дорогих камней. Несомненно, у них найдется что-нибудь синее, не только бирюза.

– Да, сэр. Здесь есть Тиффани. На Гранд-авеню.

– Тогда отвезите нас сначала туда. Спасибо.

Он снова поднял стекло. Это правило он тоже усвоил.

– Господи, Лукас, неужели мы собираемся обручиться? По-настоящему?

Она улыбнулась, но на глазах у нее выступили слезы.

– Да, но ты останешься в машине. Газетам это очень понравилось бы. Кассия Сент-Мартин обручилась прямо в магазине у Тиффани, при этом невеста была чудовищно пьяна.

– Чудовищно надралась, – поправила она его.

– Прошу прощения.

Он осторожно отнял у нее пустой стаканчик, который она держала в руке, и поцеловал ее. Они поехали в центр города, тесно прижавшись друг к другу. Впервые за долгое время на его лице появилось выражение покоя.

– Счастлива, Мама?

– Очень.

– Я тоже.

Шофер остановил машину напротив серого мраморного фасада магазина Тиффани на Гранд-авеню. Люк быстро поцеловал ее и выскочил из машины с твердым наставлением, чтобы она оставалась на месте.

– Я моментально вернусь. Не уезжай без меня. И ни при каких обстоятельствах не выходи из машины. Ты сразу шлепнешься на задницу. – Потом, словно что-то припомнив, он засунул голову в окно и помахал пальцем перед ее затуманенными глазами. – И не трогай шампанское!

– Иди к черту!

– Я тоже тебя люблю.

Он быстро помахал ей рукой и скрылся в магазине. Казалось, прошло всего пять минут, когда он появился снова.

– Покажи мне, что ты купил!

Она была так возбуждена, что с трудом смогла усидеть на месте. В отличие от других женщин ее возраста, она еще ни разу не была помолвлена.

– Прости, детка. У них не было ничего, что мне понравилось бы, так что я ничего не купил.

– Ничего? – У нее вытянулось лицо.

– Нет. По правде говоря, у них не было ничего, что было бы мне по карману.

– Вот дерьмо!

– Любимая, мне очень жаль.

С удрученным видом он прижал ее к себе.

– Бедный Лукас, как это ужасно. Хотя мне не нужно кольцо.

Она внезапно оживилась и попыталась скрыть свое разочарование. Но поскольку она была сильно пьяна, ей с трудом удавалось контролировать себя.

– Ты думаешь, мы можем обручиться без кольца? – униженно пробормотал он.

– Конечно. Я провозглашаю тебя обрученным. – Она взмахнула воображаемой волшебной палочкой и со счастливым видом улыбнулась ему. – Как ты себя чувствуешь?

– Фантастически! Ой, посмотри, что я нашел в своем кармане! – Он извлек на свет маленький темно-синий бархатный футляр. – Это что-то синее, разве ты не этого хотела? Синяя бархатная коробочка.

– Ах, ты! Ты купил мне кольцо!

– Нет, только футлярчик.

Он уронил его ей на колени. Она открыла футляр и ахнула.

– Ох, Люк, оно великолепно! Оно невероятно! Мне оно безумно нравится! – Кольцо с аквамарином изумрудной огранки и маленькими бриллиантами по бокам. – Оно, должно быть, стоит целое состояние! Я его обожаю!

– Правда, детка? Оно тебе впору?

Он достал кольцо из футляра и аккуратно надел ей на палец. Это действие взволновало обоих, словно они ждали, когда кольцо наконец будет надето, произойдет что-то волшебное. Они помолвлены. Господи, вот это да!

– Оно впору!

Ее глаза искрились, когда она вытянула перед собой руку и рассматривала кольцо со всех сторон. Великолепный камень.

– Дерьмо. Похоже, оно на тебе болтается. Оно очень велико?

– Нет, не велико! Нет, не велико! Честно!

– Врунишка. Но я люблю тебя. Завтра мы его уменьшим.

– Я помолвлена!

– О, это удивительно, леди. Я тоже. Как вас зовут?

– Милдред. Милдред Шварц.

– Милдред, я люблю тебя. Хотя вот что странно, я думал, что тебя зовут Кейт. Разве тебя не звали так раньше?

Его взгляд стал нежным, когда он вспомнил их первую встречу.

– Разве я так представилась, когда мы познакомились? – Она слишком пьяна, чтобы быть в чем-либо уверенной.

– Именно так. Ты уже тогда была врунишкой.

– И я уже тогда влюбилась в тебя. Сразу, ну, почти сразу.

Она снова прильнула к нему, вспоминая первые дни их знакомства.

– Ты уже тогда меня полюбила?

Это удивило его. Он думал, что ей потребовалось больше времени. Вначале она была такой уклончивой.

– Угу. Я подумала, что ты просто супер. Но я боялась, что ты узнаешь, кто я такая.

– Ну, по крайней мере, теперь я это знаю. Милдред Шварц. А это, любовь моя, «Фэрмонт». – Они как раз остановились у входа, и два портье бросились к ним, чтобы помочь шоферу с их багажом. – Хочешь, чтобы я нес тебя на руках?

– Это делают только на свадьбе. А мы всего лишь обручены.

Она покрутила кольцом около его носа с улыбкой, которая очаровала его.

– Прошу простить мою дерзость, но я не уверен, что ты в состоянии идти сама.

– Прошу прощения, Лукас, но я, безусловно, в состоянии.

Но, едва ступив ногами на асфальт, она покачнулась.

– Просто держи рот на замке, Мама, и улыбайся. – Он подхватил ее на руки, кивнул портье и пробормотал что-то про слабое сердце и долгий перелет, в то время как она тихонько покусывала его за ухо. – Прекрати немедленно!

– Не прекращу.

– Прекратишь, иначе я брошу тебя. Прямо здесь. Как тебе понравится сломанный копчик в качестве подарка в честь помолвки?

– Пошел в задницу!

– Шш-ш, потише.

Но сам он был не намного трезвее, чем она; он просто покрепче ее.

– Поставь меня на ноги, или я подам на тебя в суд.

– Ты не можешь. Мы обручены.

Он уже дошел до середины вестибюля, держа ее на руках.

– К тому же это такое прелестное кольцо. Лукас, если бы ты знал, как я тебя люблю.

Она уронила голову ему на плечо и стала изучать кольцо. Он легко нес ее, как тряпичную куклу или очень маленького ребенка.

«Из-за больного сердца миссис Джонс и ее ослабленного состояния после перелета» не пришлют ли они регистрационные формы в их номер?

Парочка быстро поднялась в лифте наверх, при этом Кассия стояла прислонившись к стенке. Люк с улыбкой следил за ней.

– Я дойду до комнаты, спасибо.

Она окинула его царственным взглядом и споткнулась, выходя из лифта. Он подхватил ее прежде, чем она упала, и предложил ей свою руку, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное выражение лица.

– Мадам?

– Благодарю вас, сэр.

Они осторожно проследовали по коридору, при этом она практически повисла на руке Люка. Наконец они добрались до своих апартаментов.

– Знаешь, что самое смешное, Лукас?

Когда она была пьяна, всегда переходила на светский тон.

– Что, дорогая? – таким же тоном осведомился Люк.

– Когда мы поднимались на лифте, я чувствовала себя так, словно мы можем видеть весь мир, даже небо, «Золотые Ворота» – все-все. Так всегда бывает после помолвки?

– Нет. Так всегда бывает, когда едешь в стеклянном лифте по наружной стене здания в пьяном виде. Знаешь, типа спецэффекта.

Он одарил ее самой чарующей улыбкой.

– Иди к черту.

Портье ждал их около двери с багажом. Люк с торжественным видом вручил ему чаевые и закрыл за собой дверь.

– Предлагаю тебе лечь в постель или принять душ. Может быть, и то и другое.

– Нет, я хочу…

Она медленно направилась к нему с озорным блеском в глазах, и он рассмеялся.

– Честно говоря, Мама, я тоже…

– Эй, леди, на дворе прекрасный день.

– Что, уже рассвело?

– Давно.

– Я думала, что умру.

– Это похмелье. Я заказал для тебя кофе.

Он улыбнулся, глядя на ее лицо. Накануне они усугубили положение дел тем, что заказали к ужину уже третью за день бутылку шампанского. Тем вечером они долго праздновали, отмечая свою помолвку. Настоящее сумасшествие. Он прекрасно знал, что на следующий день может оказаться за решеткой. Именно поэтому он не ухватился за идею поехать в Вегас или в Рино. Он не может так поступить с ней. Если его снова посадят, этим все закончится. Он не собирается тащить ее за собой в пропасть как свою жену. Для этого он слишком сильно любит ее.

Она с трудом проглотила кофе, и только после душа почувствовала себя лучше.

– Может быть, я все-таки не умру. Я еще пока в этом не уверена.

– С таким слабым сердцем, как у тебя, никогда не знаешь наверняка.

– С каким слабым сердцем?

Она посмотрела на него как на сумасшедшего.

– Мне пришлось им так сказать, когда я нес тебя на руках через вестибюль.

– Ты нес меня?

– А ты этого не помнишь?

– Я не помню, чтобы меня несли. Я помню, что чувствовала себя так, словно лечу.

– Это было в лифте.

– Господи, должно быть, я была совсем в отключке.

– Хуже. Кстати, это навело меня на мысль, ты помнишь, что мы обручились?

– Несколько раз.

Она озорно улыбнулась ему и погладила его ногу.

– Я имею в виду, по-настоящему, с кольцом, распутная ты женщина. Как тебе не стыдно?

– Мне должно быть стыдно? Если я правильно все помню…

– Ладно, это не имеет значения. Так ты помнишь, что мы обручились?

Она увидела, насколько он серьезен, и выражение ее лица смягчилось.

– Да, любимый, помню. И кольцо невероятно красивое. – Она покрутила им перед его носом. – Это восхитительное кольцо.

– Для восхитительной женщины. Я хотел купить тебе сапфир, но он оказался слишком дорогим для меня.

– Мне это нравится больше. У моей бабушки был сапфир, который…

– Ох, только не это снова!

Он рассмеялся, и она с удивлением посмотрела на него.

– Разве я тебе это уже рассказывала?

– Несколько раз.

Она улыбнулась и пожала своими худенькими плечами. Из одежды на ней было только кольцо.

– Так что, мы будем сидеть здесь весь день, лениво занимаясь любовью, или все-таки куда-нибудь пойдем?

– Ты полагаешь, что нам стоит куда-нибудь идти?

По ее виду можно подумать, что первое предложение ей больше по вкусу.

– Это может пойти нам на пользу. А этим мы успеем заняться позже.

– Обещаешь?

– А тебе часто приходилось заставлять меня, любовь моя?

– Не то чтобы заставлять. – Она чопорно улыбнулась и направилась к шкафу. – Куда мы направляемся?

– А ты чего хочешь?

– Мы можем покататься на машине? Вдоль побережья или где-нибудь еще в том же духе?

– С шофером?

Эта идея не слишком ему понравилась. Только не с шофером.

– Нет, глупенький, конечно, одни. Мы можем арендовать машину через отель.

– Конечно, детка. Мне тоже нравится эта идея.

Кассия швырялась деньгами в этой поездке. Апартаменты в «Фэрмонте», полет первым классом, лимузин, изысканная еда, которую подавали в номер, а теперь еще и машина, чтобы доставить ему удовольствие. Она хотела, чтобы все было особенным. Она пыталась смягчить удар, которым может закончиться слушание, или хотя бы отвлечься от мыслей о том, зачем они приехали сюда. Под внешне праздничным настроением скрывалось веселье, которым окружают больных раком детей – цирк, кукольный театр, игрушки, цветной телевизор, Диснейленд, мороженое в любое время дня. Потому что скоро, очень скоро… Кассия с тоской вспомнила их первую поездку в Сан-Франциско и первые дни их совместного проживания в Нью-Йорке. Сейчас же все было неестественным, невероятно роскошным, но это не одно и то же. Это вынужденный праздник.

Консьерж арендовал для них машину, ярко-красный «Мустанг» с ручным переключением скоростей, что очень понравилось Люку. «Мустанг» громко ревел, взбираясь по холму к мосту.

Поездка получилась прекрасной. В Сан-Франциско никогда не бывает холодно. Дул ветерок, но воздух оставался теплым, и все вокруг было зеленым, в отличие от серого пейзажа того места, оттуда они приехали.

Они катались весь день, останавливаясь время от времени на побережье, прогуливаясь по холмам, сидя на камнях и разговаривая. Но ни один из них не упомянул о том, что грузом лежит на их сердцах. Уже слишком поздно обсуждать это, к тому же что они могут сказать? Они все уже сказали друг другу, всеми доступными ими способами – своими телами, подарками, поцелуями, взглядами. Все, что теперь им осталось, – это ждать.

Светло-зеленый «Форд» висел у них на хвосте весь день, и Люка угнетало то, что их преследуют на таком близком расстоянии. Он ничего не сказал Кассии, но что-то в ее манере заставило его заподозрить, что она и сама все знает. В их поведении сквозила бравада; они пытались успокоить друг друга, притворяясь, что не замечают сгущавшихся над ними туч и того, как быстро летит время. Слушание было уже на расстоянии вытянутой руки, и Лукас заметил, что копы держатся все ближе к ним, словно подозревают, что он внезапно ударится в бега. Но куда он может убежать? Он отлично знает, что этого делать нельзя. Сколько времени он сможет скрываться? К тому же он не сможет взять с собой Кассию. И не сможет оставить ее. Он у них в руках, и незачем дышать ему в спину.

На обратном пути они остановились поужинать в китайском ресторане, а потом направились в отель отдохнуть. В десять часов вечера им предстояло встретить самолет, которым прилетал Алехандро.

Самолет приземлился вовремя, и Алехандро одним из первых вышел из дверей.

– Эй, братишка, отчего такая спешка? – поинтересовался Лукас, лениво прислонившись к стене.

– Должно быть, дело в Нью-Йорке. Он меня достал. Как идут дела, парень?

Алехандро выглядел обеспокоенным и уставшим; он внезапно почувствовал себя не в своей тарелке, глядя на выражение их лиц – счастливое и расслабленное. Они уже слегка загорели, и от солнца их щеки покрылись румянцем. Казалось, будто он приехал к ним безо всякой причины. Что может случиться в жизни людей, которые так выглядят?

– Эй, знаешь что? – глаза Кассии сверкали. – Мы помолвлены!

Она протянула к нему руку, показывая кольцо.

– Очень красивое. Поздравляю! За это нужно выпить!

Люк закатил глаза, а Кассия застонала.

– Мы уже это сделали вчера вечером.

– «Мы», как бы не так! Она это сделала. Напилась в стельку.

– Кассия? – Алехандро удивился.

– Точно, напилась шампанского. Я одна выпила почти две бутылки.

Она сказала это с гордостью.

– Ты пила из своей фляжки?

Она рассмеялась, вспомнив их Рождество, и покачала головой. Потом они направились за его багажом. Их поджидал лимузин, на котором они приехали. «Мустанг» они уже вернули.

Их беседа в машине была легкой и непринужденной, с плохими шутками, глупыми воспоминаниями и с отчетом Алехандро о его перелете. В самолете у одной женщины начались роды, а другая, протащив тайком в салон пуделя, чуть не закатила истерику, когда стюардесса попыталась отобрать у нее собаку.

– Почему я всегда попадаю в такие переделки?

– Тебе стоит попытаться путешествовать первым классом.

– Точно, братишка, так и сделаю. Эй, а что это за кошмарные коричневые ботинки на тебе?

Кассия расхохоталась, а у Люка появилось обиженное выражение на лице.

– Парень, ты ничего не смыслишь в обуви! Это Гуччи.

– Мне они кажутся похожими на обувь в стиле фруит.

Все трое рассмеялись, в то время как лимузин остановился у входа в отель.

– Это, конечно, не высший класс, но мы считаем это свои домом.

Люк величественным жестом указал на громадную башню, в которой размещался отель.

– Вы, ребята, путешествуете с шиком, ничего не скажешь.

Они предложили ему остановиться у них и спать на кушетке в гостиной. Кушетка раздвигалась, превращаясь в удобную кровать.

– Знаешь, Ал, у них здесь есть маленький старичок, чья работа заключается в том, чтобы рисовать букву «Ф» на песке в пепельницах. – Алехандро закатил глаза, и все снова рассмеялись. – Такие вот мелочи существенно меняют дело.

– Иди в задницу!

– Пожалуйста, только не при моей невесте! – сказал Люк с притворной чопорностью.

– Вы действительно обручились? По-настоящему?

– По-настоящему, – подтвердила Кассия. – Мы собираемся пожениться.

В ее голосе прозвучали и сталь, и надежда, и жизнь, и слезы, и страх. Они поженятся. Если у них будет возможность.

Ни один из них не упомянул слушание, и только когда Кассия начала зевать, Люк сделался серьезным.

– Почему бы тебе не лечь в постель, детка? Я приду через пару минут.

Ему надо поговорить с Алехандро наедине, и легко понять, о чем именно. Почему он не может разделить свои страхи с ней? Но не стоит показывать свою обиду. Это ничего не даст.

– О’кей, дорогой. Но не сидите допоздна. – Она нежно поцеловала его в шею, потом послала воздушный поцелуй Алехандро. – И пожалуйста, не напивайтесь.

– Кто бы говорил! – рассмеялся Люк.

– Это совсем другое. Я праздновала свою помолвку.

Она попыталась посмотреть на них свысока, но рассмеялась, когда он легонько ее шлепнул.

– Я тебя люблю. А теперь иди спать.

– Спокойной ночи, ребята.

До трех часов ночи она лежала без сна, глядя на узкую полоску света под дверью спальни. Ей хотелось выйти к ним, сказать, что она тоже смертельно напугана. Но она не может сделать этого с Люком. Она должна проявлять выдержку. Noblesse oblige и прочее дерьмо.

На следующее утро она обнаружила, что Люк не ложился спать. В шесть часов утра он наконец заснул прямо там, где сидел. Алехандро потихоньку улегся на кушетке. А в восемь им нужно было уже встать.

Слушание назначили на два часа, и адвокат Люка обещал прийти в девять, чтобы провести с ним инструктаж. Возможно, это будет первый раз, когда Алехандро услышит обо всем без прикрас. Люк всегда темнил или отшучивался, стараясь не сильно пугать своих близких. Единственная серьезная фраза, которую он произнес, была «позаботься о Кассии в случае чего». Нелегкая задача. Если он потерпит крах, эта девушка воспримет все очень тяжело.

На какое-то мгновение, прежде чем уснуть, Алехандро почти пожалел, что прилетел сюда. Он не хочет этого видеть. Не хочет быть свидетелем того, как это случится с Люком, и не хочет видеть в этот момент лицо Кассии.

Глава 26

Адвокат появился в девять, принеся с собой атмосферу напряженности. Кассия церемонно сказала ему «доброе утро» и представила Алехандро: «Наш друг, мистер Видал». Она разлила кофе и заметила, что сегодня чудесный день. После этого все пошло наперекосяк. Адвокат коротко усмехнулся, и Кассия почувствовала, что ее нервы сдают. В любом случае он показался ей подозрительным. Он был известен своим умением вести подобные слушания и брал за свои услуги пять тысяч долларов. Лукас настоял на том, что сам заплатит ему из своих сбережений. Он специально откладывал деньги «на такой случай». Но Кассии не понравилось, как адвокат ведет себя. Он был слишком самоуверенным, слишком высокомерным и слишком дорогим. Он чересчур много возомнил о себе.

Адвокат огляделся по сторонам, чувствуя, как от Кассии исходят волны неприязни. Она действовала ему на нервы. Он ухудшил положение, глупо пошутив:

– В такое утро мой отец обычно говорил, что это «прекрасный день, чтобы умереть».

Ее лицо посерело, и она напряглась. Люк бросил на нее взгляд, говорящий: «Кассия, не вздумай взорваться!» И она не взорвалась, только выкурила в два раза больше сигарет, чем обычно. Люк перестал притворяться: в девять часов утра он уже пил неразбавленный бурбон. Алехандро пил холодный кофе, чашку за чашкой. Веселье закончилось.

Инструктаж продолжался два часа, и по окончании его они знали не больше чем до начала. Никто не услышал ничего нового. И как можно сказать что-нибудь наверняка? Все зависит от судьи. Никто не знает, что у него на уме. Лукасу грозит повторное заключение за то, что он подстрекал заключенных к «беспорядкам», за агитацию, за вмешательство в те дела, которые, по мнению совета по условному освобождению и тюремных властей, его не касались. Все об этом знали, даже пресса. Он был очень неосторожен в те годы, что провел на воле. Его выступления, его книга, его собрания, роль, которую он играл в подготовке моратория на тюрьмы, его влияние, которое чувствовалось в забастовках заключенных по всей стране. Он поставил жизнь на карту, сражаясь за свои убеждения, и теперь им предстояло узнать, какую цену ему придется заплатить. Хуже всего то, что по калифорнийским законам, если его посадят, власти смогут держать его в тюрьме столько, сколько им заблагорассудится. Заявление адвоката, что ему грозит «вероятно, не более двух или трех лет», только ухудшило их мрачное настроение. Никто из них не питал больших надежд. Кассия молчала.

Адвокат ушел от них после одиннадцати, договорившись встретиться с ними в суде в половине второго. До этого времени они свободны.

– Хотите, сходим пообедать? – спросил Алехандро.

– Кто сейчас в состоянии есть?

Кассии стало все труднее держать себя в руках. Она никогда не выглядела такой бледной, и внезапно ей захотелось позвонить Эдварду или Тоти, даже Хилари или Уиту. Кому-нибудь, кого она хорошо знает. Происходящее напоминало ожидание в коридоре госпиталя. Чтобы узнать, будет ли пациент жить, и что, если… что, если не будет. О боже!

– Ну же, ребята, пошли отсюда, – сказал Люк.

Он держал ситуацию под контролем, но его руки едва заметно дрожали.

Они отправились на обед в ресторан «У торговца Вика». Мило, симпатично и, как сказал Люк, «ужасно шикарно». Еда, должно быть, была превосходной, но никто из них этого не заметил. Все здесь было неправильным. Ресторан показался слишком вычурным и фальшивым. И они находились в мучительном напряжении, старясь сделать вид, что им наплевать, куда пойти поесть. Зачем нужен «Фэрмонт» или «У торговца Вика»? Почему бы им не съесть хот-дог, или не отправиться на пикник, или не продолжить жить после сегодняшнего дня? Кассия почувствовала, как на нее наваливается невероятная тяжесть. Она захотела вернуться в отель, чтобы лечь в кровать и расслабиться, поплакать или поделать что-нибудь, лишь бы не сидеть в этом ресторане и не есть десерт, вкуса которого она не чувствует. Они вели бесцельный разговор; все трое говорили ни о чем. К тому времени, когда подали кофе, они уже погрузились в молчание. Люк единственный нарушал тишину, негромко барабаня пальцами по столу. Только Кассия слышала этот звук. Он бил по ее нервам, как удары молота. Она почувствовала себя связанной с ним, с его мозгом, с его сердцем. Если они заберут его, почему бы им не забрать и ее тоже?

Алехандро посмотрел на часы, и Люк кивнул.

– Да. Уже пора.

Он подал знак, чтобы им принесли счет. Алехандро потянулся было за своим кошельком, но Люк сердито посмотрел на него и покачал головой. Сегодня не тот день, когда с ним можно спорить. Он положил деньги на маленькую плетеную тарелку, которую оставил официант вместе со счетом, и они поднялись из-за стола. Когда они вышли на улицу к лимузину, Кассии показалось, будто она слышит грохот барабанов. Она почувствовала себя приглашенной звездой во второсортном кино. Окружающие не могут быть настоящими людьми, это не может быть час перед началом слушания, это не может происходить с ними. Все кажется нереальным. И когда лимузин неумолимо тронулся с места, она начала смеяться, почти истерически.

– Что такого смешного?

Люк напрягся, а Алехандро промолчал. Ее смех звучал раздражающе. В нем было что-то невыносимо болезненное.

– Все смешно, Люк. Все. Это на самом деле абсурдно.

Она продолжала смеяться, пока он не взял ее руку и крепко не стиснул ее. Она остановилась, чувствуя, как глаза наливаются слезами. Все так абсурдно – эти смешные люди в ресторане – они собирались на концерт после обеда, или в парикмахерскую, или на совет директоров, или в гости на чай, или к портному. Они вели свою абсолютно нормальную жизнь. Но что было нормальным – их жизнь или ее? Ничто не имеет смысла. Смех рвался из ее горла, но она подавила его. Она поняла, что если опять рассмеется, то начнет плакать, а может быть, даже завоет. Вот то, что она хочет сделать. Завыть, как собака.

Они ехали сначала на запад, навстречу бледному зимнему солнцу, потом свернули на юг на Ван-Несс-авеню, мимо стареньких и новых машин, мимо синего пластика отеля «Джек Тар». Казалось, что поездка длится вечно. Люди на улицах были заняты своими делами – бежали, шли, просто жили. Очень скоро купол городской мэрии навис над ними. Он торчал вверх, как гордая позолоченная луковица. Подавляющее зрелище. Городская мэрия.

А всего в нескольких футах от них паркуются другие лимузины, в которых приехали те, кто собирается слушать симфонию в Оперном театре. Все бессмысленно. Все абсурдно.

Кассия почувствовала себя смущенной и сбитой с толку, почти что пьяной, хотя она пила только кофе. И только успокаивающее присутствие Люка, шедшего по одну сторону от нее, и Алехандро, шедшего по другую сторону, удерживало ее на ногах. Вверх по ступеням, в двери, мимо людей. О господи, нет!

– Мне нужно купить сигареты, – сказал Люк и пошел впереди них.

Они последовали за ним, через огромные мраморные залы, под нависшим над ними куполом. Он шел решительной походкой, которую она так любила. Она молча взяла Алехандро за руку.

– Кассия, ты в порядке?

Она ответила ему взглядом, в котором читалось: «Я не знаю. Разве я в порядке?»

– Да.

Она слабо улыбнулась ему и посмотрела вверх на купол. Как могут здесь происходить ужасные вещи? Все так напоминает Вену, или Париж, или Рим. Колонны и фризы, арки, горделивый купол, эхо, позолоченные листья. Но этот день неумолимо наступил. Восьмое января. Слушание. Теперь она столкнулась с ним вплотную. Столкнулась с жестокой действительностью.

Когда они поднимались в лифте, она крепко держала Люка за руку и стояла как можно ближе к нему. Ближе, еще ближе, еще. Ей хотелось слиться с ним воедино.

Лифт остановился на четвертом этаже. Они направились по коридорам в библиотеку, где их ждал адвокат. Они прошли мимо зала суда, и внезапно Люк оттолкнул ее, почти бросив в объятия Алехандро.

– Что?

– Проклятые ублюдки.

Лицо Люка вдруг покраснело и сделалось злым, и Алехандро раньше ее понял, в чем дело. Они ускорили шаг, и он обнял ее за плечи.

– Алехандро, что?

– Пойдем, детка, мы поговорим об этом позже.

Мужчины обменялись взглядами поверх ее головы, и когда она увидела телевизионные камеры, то все поняла. Значит, вот как обстоит дело. Лукас появится в новостях. Чем бы ни закончилось слушание.

Они незаметно обошли репортеров и проскользнули в библиотеку. Спустя несколько минут к ним присоединился адвокат. Выражение его лица выдавало напряженность; в руках он держал толстую папку. Что-то в его манере произвело на Кассию большее впечатление, чем при их первой встрече в отеле.

– Все готовы?

Он пытался казаться веселым, но это ему явно не удавалось.

– Сейчас? Уже?

До двух часов еще оставалось немного времени, но Кассия уже начала паниковать. Однако Алехандро все еще крепко обнимал ее за плечи. Люк ходил взад-вперед вдоль книжных полок.

– Нет. Еще есть несколько минут. Я приду сюда и сообщу вам, когда судья появится в зале.

– А есть какой-нибудь другой путь в зал суда? – обеспокоенно спросил Алехандро.

– Зачем? – удивился адвокат.

– Вы еще не проходили мимо зала?

– Нет еще.

– Там целые толпы репортеров. Телевизионные камеры и все в этом роде.

– Судья не допустит их в зал. Не беспокойтесь.

– Да. Но нам все равно придется пройти мимо них.

– Нет, не придется, – вмешался Люк, который снова присоединился к ним. – По крайней мере, Кассии, если тебя беспокоит именно это, Ал.

– Лукас, я обязательно туда пойду!

При всей своей миниатюрности она, казалось, готова в запале ударить его.

– Нет, не пойдешь. И покончим с этим. – Выражение его лица ясно дало понять, что спорить с ним бесполезно. – Я хочу, чтобы ты оставалась здесь. Когда все закончится, я приду и заберу тебя отсюда.

– Но я хочу быть там, вместе с тобой.

– На экранах телевизоров? – В его голосе прозвучала ирония, а не доброта.

– Ты слышал, что он сказал. Их не будет в зале суда.

– Им и не нужно там быть. Достаточно, что они увидят, как ты входишь и выходишь. А тебе это совершенно не нужно. И мне тоже. Я не собираюсь спорить с тобой, Кассия. Ты или останешься здесь, в библиотеке, или можешь вернуться в отель. Прямо сейчас. Это ясно?

– Хорошо.

Адвокат ушел, и Люк снова принялся расхаживать по комнате. Внезапно он остановился и медленно направился к ней, неотрывно глядя ей в глаза. Все в нем было таким близким и дорогим, но казалось, что из него вдруг вынули стержень. Алехандро почувствовал его настроение и отошел подальше от них, к последнему ряду книг в бордовых с золотом переплетах.

– Детка…

Люк остановился всего в нескольких сантиметрах от нее, но он не сделал попытки до нее дотронуться. Он только изучающе смотрел на нее, словно стараясь запомнить каждую волосинку на ее голове, каждую ниточку в ее платье. Его глаза, казалось, заглядывали ей в душу.

– Лукас, я люблю тебя.

– Мама, я никогда не любил тебя больше, чем сейчас. Ты ведь это знаешь?

– Да. А ты знаешь, как я люблю тебя?

Он кивнул, продолжая пристально смотреть на нее.

– Почему они делают это с нами?

– Потому, что я решил поставить все на карту давным-давно, еще до того, как узнал тебя. Я думаю, что поступил бы по-другому, если бы уже был знаком с тобой. А может быть, и нет. Я прирожденный смутьян, Кассия. Ты это знаешь. Я это знаю. И они тоже это знают. Я поступаю так во имя благого дела. Я всегда считал, что, если мне удастся изменить что-нибудь к лучшему, я буду готов заплатить любую цену. Но тогда я не знал, что ты окажешься втянутой во все это.

– И ты по-прежнему готов заплатить любую цену, не беря в расчет меня?

Его ответ удивил ее.

– Да.

Его взгляд не дрогнул, но это был печальный взгляд, взгляд старого человека. Такого взгляда она никогда не видела у него. Это был человек, который платит очень высокую цену, даже если они не посадят его. Ему и без этого уже многое пришлось пережить.

– Даже сейчас, Лукас, ты считаешь, что дело того стоило?

– Да. Даже сейчас. Единственное, из-за чего я чувствую себя последним подонком, – это ты. Я не должен был втягивать тебя во все это. Я с самого начала это знал.

– Лукас, ты единственный мужчина, которого я любила и люблю. Может быть, вообще единственный из всех людей. Если бы ты не «втянул» меня в это, моя жизнь ничего бы не стоила. И я переживу все, что бы ни случилось.

На мгновение она почувствовала себя такой же сильной, как и Люк, словно он вливал в нее эту силу.

– А что будет, если меня посадят?

– Этого не произойдет.

Я не допущу, чтобы это произошло…

– Это вполне может случиться.

Он казался совершенно бесстрастным, словно был готов идти туда, куда придется.

– Тогда я постараюсь справиться с этим.

– Только держись, малышка. Ты единственная женщина, которую я так люблю. Я не позволю ничему разрушить твою жизнь. Даже самому себе. Помни об этом. И как бы я ни поступал, ты должна понимать: я знаю, что лучше для нас обоих.

– Любимый, что ты имеешь в виду?

Ее голос понизился до шепота. Она испугалась еще больше.

– Просто доверься мне. – Внезапно он схватил ее в объятия и так крепко прижал к себе, что у нее перехватило дыхание. – Кассия, даже сейчас я считаю себя счастливейшим из людей. Даже здесь.

– Самым любимым.

На ее глазах выступили слезы, и она уткнулась лицом ему в грудь. Они забыли об Алехандро, все, что их окружало, исчезло. Единственное, что осталось реальным и имеет значение, – это их любовь друг к другу.

– Готовы?

Лицо адвоката показалось им призрачным видением из плохого сна. Ни один из них не слышал, как он подошел. Не видели они и Алехандро, который наблюдал за ними со слезами, катящимися по щекам. Он вытер слезы и подошел к ним.

– Да, я готов.

– Лукас…

Она прильнула к нему на мгновение, но он нежно отстранил ее.

– Спокойнее, Мама. Я вернусь через несколько минут.

Он криво улыбнулся ей и крепко сжал ее руку. Она отчаянно захотела вцепиться в него, не дать ему уйти, остановить все это, прижать его к себе и никогда не отпускать!

– Нам лучше… – Адвокат многозначительно посмотрел на часы.

– Уже идем.

Люк подал знак Алехандро, в последний раз крепко обнял Кассию и направился к двери. Его друг и его адвокат последовали за ним. Кассия осталась стоять там, где он оставил ее.

– Лукас! – Ее голос эхом прокатился по комнате, и он обернулся. – Храни тебя Господь!

– Я люблю тебя.

Дверь за ним закрылась, но эти три слова долго звучали в ее ушах.

В библиотеке было тихо, не слышно даже тиканья часов. Ничего. Тишина. Кассия села на стул с прямой спинкой и уставилась на солнечный лучик на полу. Она не курила. Не плакала. Просто ждала. Это были самые длинные тридцать минут в ее жизни. Стул был очень неудобным, но она этого не замечала. Она ни о чем не думала, ничего не чувствовала, ничего не видела и не слышала. Даже звука приближающихся шагов. Она словно впала в оцепенение.

Она увидела ботинки, которые остановились рядом с ее туфлями. Но это были не те ноги, не те ботинки – другого цвета и слишком маленькие. Ботинки Алехандро. Где же Люк?

Она перевела взгляд с ботинок на его лицо. Он посмотрел на нее темными и потухшими глазами. Он ничего не сказал, просто остановился рядом с ней.

– Где Лукас? – спросила она негромко. Казалось, что жизнь покинула ее тело.

– Они аннулировали его условное освобождение. Он арестован, – выпалил Алехандро на одном дыхании.

– Что? – Она вскочила на ноги. События начали разворачиваться слишком быстро. – Господи, Алехандро! Где он?

– Он все еще в зале суда. Кассия, нет, не ходи туда!

Она побежала к двери, стуча каблучками по серому мраморному полу.

– Кассия!

– Иди к черту! – Она распахнула дверь, но он поймал ее за руку. – Прекрати это, будь ты проклят! Я должна увидеть его!

– О’кей. Тогда пошли. – Крепко держа ее за руку, он побежал с ней по коридору. – Может быть, его уже там нет.

Она не ответила, только побежала быстрее. Каблучки застучали в такт биению ее сердца. Репортеры уже начали расходиться. Они получили свою новость. Лукас Джонс на пути в Сан-Квентин. Этим все закончилось. Бедняга.

Кассия протиснулась между двумя мужчинами, загораживавшими вход в зал. Алехандро проскользнул вслед за ней. Судья встал из-за стола, собираясь уходить. Кассия увидела мужчину, сидевшего тихо в одиночестве, к ней спиной, глядя прямо перед собой.

– Лукас?

Она замедлила шаг и подошла к нему. Он повернул к ней застывшее лицо, похожее на маску. Это был не тот человек, которого она знала. В его глазах угадывались слезы, но взгляд был отрешенным.

– Дорогой, я люблю тебя.

Она обняла его, и он прижался к ней, уронив голову ей на грудь. Его тело сразу обмякло. Но он не шевельнул руками, чтобы тоже ее обнять, и она только в этот момент заметила, что он в наручниках. Они не теряли времени. Его кошелек и мелочь лежали перед ним на столе, там же были и ключи от квартиры в Нью-Йорке и перстень, который она подарила ему на Рождество.

– Лукас, почему они это сделали?

– Они должны были так поступить. А теперь иди домой.

– Нет. Я останусь с тобой, пока ты не уйдешь. Не разговаривай. О господи, Лукас, я люблю тебя.

Она боролась со слезами. Он не увидит, как она плачет. Он сильный, но и она тоже. Однако внутри у нее все оборвалось.

– Я тоже тебя люблю, так что сделай одолжение и уходи. Черт побери, уходи отсюда, понятно?

На глазах у него больше не было слез. Вместо ответа она прижалась губами к его губам. Она склонилась над ним и обвила его своими худенькими руками, словно он ребенок, который стал слишком большим и уже не умещается у нее на коленях. Почему они это сделали? Почему она не может оградить его от этого? Почему она не подкупила их? Почему? Вся эта боль, весь этот ужас и наручники. Почему она ничего не может поделать? Проклятый суд, проклятый судья!

– О’кей, мистер Джонс.

Голос раздался прямо за ее спиной, а слово «мистер» прозвучало с издевкой.

– Кассия, иди!

Это была команда победителя, а не просьба побежденного.

– Куда они тебя ведут?

Ее глаза широко распахнулись от злости и от страха. Она почувствовала, как Алехандро обнял ее за плечи, пытаясь удержать.

– В окружную тюрьму. Алехандро знает, где это. Потом в Квентин. А теперь быстро убирайся отсюда. Сейчас!

Он поднялся на ноги и посмотрел на охранника, собиравшегося увести его.

Она быстро встала на цыпочки и поцеловала его, а потом, ничего не видя перед собой, позволила Алехандро увести ее из зала суда. Несколько мгновений она стояла в холле, потом увидела, как вдали от нее Лукас идет между двумя охранниками, держа перед собой руки в наручниках. Он ни разу не оглянулся, и ей показалось, что прошло много времени после его ухода, когда она услышала истошный вопль. Кричала женщина, но она не знала кто. Это не могла быть какая-нибудь ее знакомая. Воспитанные люди так не кричат. Но крик не утихал, и она почувствовала, как кто-то крепко держит ее за плечи. Внезапно вспышки фотокамер ослепили ее, и чужие голоса зазвучали со всех сторон.

Потом она почувствовала, как летит над городом в стеклянной кабине. И кто-то привел ее в незнакомую комнату и уложил в постель. Она замерзла. Ужасно замерзла. Какой-то мужчина укрыл ее одеялами, а другой мужчина, в смешных очках и с усиками, сделал ей укол. Она начала смеяться, потому что он выглядел таким забавным, но потом снова раздался этот ужасающий звук. Кричала женщина. Но кто? Долгий, бесконечный вопль. Он заполнил всю комнату и стих лишь тогда, когда она провалилась в темноту.

Глава 27

Когда Кассия проснулась, она увидела Алехандро, сидевшего в комнате и наблюдавшего за ней. Было темно. Он выглядел уставшим и взъерошенным, рядом с ним стояли пустые чашки. Он выглядел так, словно провел ночь в кресле, как оно и было на самом деле.

Она долго смотрела на него. Ее глаза были открыты, но ей было трудно моргать. Глаза казались чересчур большими.

– Ты проснулась? – хриплым шепотом спросил он. Пепельница была полна окурков.

Она кивнула.

– Я не могу закрыть глаза.

Он улыбнулся ей.

– Я думаю, это потому, что ты еще находишься под действием лекарства. Почему бы тебе еще не поспать?

Она только покачала головой, и слезы выступили на ее широко открытых глазах. Но даже это не помогло ей закрыть их.

– Я хочу встать.

– Зачем? – занервничал он.

– Чтобы пойти пописать.

Она хихикнула и тут же поперхнулась. Она почувствовала, что ее душат слезы.

– А-а.

Он улыбнулся устало и нежно.

– Знаешь что? – Она с любопытством посмотрела на него.

– Что?

– Ты выглядишь ужасно. Ты, наверное, не спал всю ночь?

– Я дремал. Не беспокойся обо мне.

– Почему бы нет?

Она с трудом поднялась с кровати и направилась в туалет, но в дверях остановилась.

– Алехандро, когда я смогу увидеть Люка?

– Только завтра.

Значит, она все помнит. Он боялся, что после сделанного укола она все забудет и ему придется рассказывать ей все с самого начала. Укол ей сделали накануне вечером, а сейчас уже шесть утра.

– Ты имеешь в виду сегодня или завтра?

– Я имею в виду завтра.

– Почему я не могу увидеть его раньше?

– В окружной тюрьме только два приемных дня. Среда и воскресенье. Завтра среда. Таковы правила.

– Ублюдки.

Она захлопнула за собой дверь в ванную, а он закурил очередную сигарету. Четвертая пачка за ночь. Тяжелая ночь. А она еще не видела этого дерьма в газетах. Эдвард звонил четыре раза этой ночью. Он увидел новости в Нью-Йорке и сходил с ума.

Вернувшись из ванной, она села на краешек кровати и взяла сигарету из его пачки. Она была бледна и выглядела уставшей и осунувшейся. Загар, казалось, улетучился и вокруг глаз образовались черные круги.

– Леди, ты выглядишь не слишком хорошо. Я считаю, что тебе лучше лежать в постели.

Она не ответила, но продолжила сидеть, отвернувшись от него, качая ногой и покуривая сигарету.

– Кассия?

– Да?

Она повернулась к нему, и он увидел, что она снова плачет. Он обнял ее, и она почувствовала себя маленьким ребенком.

– О боже, Алехандро. Почему? Как они могли так поступить с нами? С ним?

– Потому что так иногда случается. Можешь называть это судьбой, если хочешь.

– Я назову это дерьмом.

Он устало улыбнулся, потом вздохнул.

– Детка…

Она должна все знать, но ему так не хочется говорить ей это.

– Да?

– Не знаю, помнишь ли ты, но газетчики сделали кучу снимков, когда Люка уводили.

Он затаил дыхание и внимательно посмотрел на нее. Судя по ее лицу, она этого не помнила.

– Вот подонки! Почему они не могли оставить ему хоть немного самоуважения? Жалкие, грязные…

Алехандро покачал головой.

– Кассия, они фотографировали тебя.

Эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

– Меня?

Он кивнул.

– Господи.

– Они решили, что ты просто его подружка. Я попросил адвоката Люка позвонить им и попросить не публиковать эти снимки. Но к тому времени они уже узнали, кто ты такая. Кто-то узнал тебя на фотографиях, когда они их проявляли. Жутко не повезло.

– Они опубликовали их?

Она замерла на месте.

– Здесь ты на первых страницах. В Нью-Йорке – на четвертых. И Эдвард звонил несколько раз этой ночью.

Кассия откинула голову и рассмеялась. Нервный, истерический смех, и это вовсе не та реакция, которую он ожидал.

– Да, парень, на этот раз мы попались. Эдвард, должно быть, при смерти, бедняжка.

Но в ее голосе не было сочувствия. Она сказала это как-то рассеянно.

– Это мягко сказано.

Алехандро стало почти жаль его. Он был так потрясен. Словно его предали.

– Ну что ж, любишь кататься, люби и саночки возить, как говорят. И насколько ужасны эти снимки?

Настолько, насколько он вообще могут быть ужасны. Когда репортеры заметили их, она была в истерике. Алехандро вытащил из-под кровати вечерний номер газеты «Экземинер» и протянул ей. На первой странице была фотография Кассии, обмякшей в объятиях Алехандро. Она съежилась, увидев ее, и прочитала подпись под снимком: «Светская львица Кассия Сент-Мартин, тайная подружка бывшего заключенного Лукаса Джонса, бьется в истерике у выхода из зала суда, в котором…» Это даже хуже, чем она опасалась.

– Я думаю, Эдварда больше интересует, в каком ты сейчас состоянии.

– Вот засада! Не сомневаюсь. Он, должно быть, на грани сердечного приступа из-за этой истории. Ты не знаешь Эдварда.

Она сказала это как ребенок, который боится своего отца. Это показалось Алехандро очень странным.

– А он знал про Люка?

– Нет. Он знал, что я брала у него интервью. Еще он знал о том, что в моей жизни кто-то появился в последние месяцы. Ну что ж, рано или поздно все должно было выплыть наружу. Нам и так везло до сих пор. Хотя жаль, что это произошло именно так. А газетчики не звонили?

– Несколько раз. Я сказал им, что у нас нет комментариев и что ты сегодня улетаешь в Нью-Йорк. Я думал, это заставит их отстать от тебя и заняться слежкой в аэропорту.

– И в вестибюле отеля.

Об этом он не подумал. Какая же у нее ненормальная жизнь!

– Нужно будет позвонить менеджеру, чтобы он помог нам незаметно выбраться отсюда. Я хочу переехать в «Ритц». Там они нас не найдут.

– Возможно, но ты можешь рассчитывать на их заинтересованность завтра, если захочешь повидать Люка в тюрьме.

Она поднялась и посмотрела на него ледяным взглядом.

– Нет, не «если», а «когда». И если они захотят вести себя по-свински, пусть катятся ко всем чертям.

* * *

День медленно тянулся в полном молчании и в сигаретном дыму. Их переезд в «Ритц» прошел незамеченным. «Подарок» менеджеру в виде пятидесяти долларов воодушевил его на то, чтобы вывести их через черный ход и потом держать рот на замке. Очевидно, он так и сделал. В «Ритц» им никто не звонил.

Кассия сидела, погрузившись в свои мысли, почти не разговаривая. Она думала о Люке, о том, как он выглядел, когда его уводили, и как он выглядел в библиотеке перед этим. Тогда он был свободным человеком, в эти последние бесценные мгновения.

Она позвонила Эдварду из «Ритца» и с трудом выдержала короткий, мучительный разговор. Они оба плакали. Эдвард все время повторял: «Как ты могла так поступить?» Он оставлял слова «со мной» несказанными, но они все равно подразумевались. Он хотел, чтобы она вернулась домой или позволила ему прилететь к ней. Он взорвался, когда она отказалась.

– Эдвард, пожалуйста, ради бога, не поступай так со мной. Не дави на меня сейчас!

Она прокричала это сквозь слезы и на мгновение задумалась, почему они без конца швыряют друг в друга обвинения. Какая разница, «кто с кем так поступает». С ней так поступили, с Люком, но Эдвард в этом не виноват. И она ничего не сделала Эдварду, во всяком случае, намеренно. Их смяла неумолимая машина правосудия, и никто не может им помочь или остановить это безумие.

– Ты должна вернуться домой, Кассия! Подумай, что они с тобой там сделают!

– Они уже это сделали, и если вся история попала в газеты в Нью-Йорке, какая разница в том, где я нахожусь. Господи, я могу улететь в Танжер, и они все равно будут охотиться за мной.

– Это просто невероятно. Я до сих пор не понимаю. Кассия, бог мой, девочка, ты должна была знать, что это с ним случится. И та история про то, что он болен, ты ведь это имела в виду, не так ли?

Она молча кивнула, и он еще резче переспросил:

– Разве не так?

– Да. – Ее голос прозвучал очень тихо, он был надломленным и полным боли.

– Почему ты мне не рассказала?

– Как я могла?

Наступило долгое молчание. Оба понимали, что это правда.

– Я все равно не понимаю, как ты могла впутаться в такое дело. В своей статье о нем ты сама упоминала о возможности такого исхода.

– Ох, ну заткнись, Эдвард! Да, черт возьми, я это писала. Вот и все, писала. И перестань квохтать, как курица-наседка. Я это писала, и теперь мне причинили боль, нам обоим причинили боль. И поверь мне, ему сейчас в тюрьме намного больнее.

Последовало молчание, потом Эдвард сказал ядовитым тоном, что было так чуждо его характеру.

– Мистер Джонс привык к тюрьме, Кассия.

Она захотела немедленно бросить трубку, но не посмела. Прервав разговор, она окончательно разрушит их отношения, которые ей пусть и немного, но нужны. В некотором смысле Эдвард единственный близкий ей человек, не считая Люка.

– Хочешь сказать еще что-нибудь?

Ее тон стал почти таким же ядовитым. Ей хотелось ударить его, но не хотелось окончательно потерять.

– Да. Возвращайся домой. Немедленно.

– Я не вернусь. Что-нибудь еще?

– Не знаю, как привести тебя в чувство, Кассия, но предлагаю тебе как можно скорее приложить усилия и поразмыслить трезво над создавшейся ситуацией. Возможно, ты всю оставшуюся жизнь будешь жалеть об этом.

– Я буду жалеть, но не по тем причинам, которые ты имеешь в виду, Эдвард.

– Ты не представляешь, как такая ситуация может поставить под угрозу…

Последовала мучительная пауза. Сейчас Эдвард обращался не к ней, а к призраку ее матери. Теперь Кассия убедилась. Теперь она поняла, почему он рассказал ей о ее материи и учителе. Теперь она знает все.

– Поставить под угрозу что? Мое «положение»? Мою «значимость», как сказала бы тетя Хил? Поставить под угрозу возможность найти себе мужа? Ты думаешь, меня сейчас волнует все это? Я люблю Люка, Эдвард. Я люблю Лукаса Джонса!

Она снова повысила голос.

За три тысячи миль вдали от нее молчаливые слезы покатились по щекам Эдварда.

– Дай мне знать, если я чем-нибудь смогу помочь тебе.

Это был голос ее адвоката, ее доверенного лица, ее опекуна. Но не голос друга. Что-то окончательно оборвалось. Между ними образовалась пропасть, которая ширилась с пугающей быстротой.

– Хорошо.

Не прощаясь, Эдвард повесил трубку. Кассия долго сидела с умолкнувшей трубкой в руке, а Алехандро наблюдал за ней.

По ее щекам катились слезы. Слезы прощания. Двое за два дня. Она потеряла сразу двоих мужчин, которых любила, не считая отца. Трое любимых мужчин за ее недолгую жизнь. Она знает, что только что потеряла Эдварда. Она предала его. То, что он всеми силами пытался предотвратить, все-таки случилось.

Эдвард, сидевший в своем офисе, тоже понял это. Он медленно подошел к двери, тщательно закрыл ее на замок, потом вернулся к столу и нажал на клавишу интеркома. Сухим тоном он отдал распоряжение секретарше, чтобы его не беспокоили до дальнейших указаний. Потом, аккуратно отодвинув стопку с почтой, он положил голову на руки и зарыдал. Он потерял ее, потерял их обеих! Уступил их таким недостойным соперникам. Он не мог понять, почему две единственные женщины, которых он любил, обладали такими порочными наклонностями. Учитель, а теперь этот уголовник. Этот никто! Он неожиданно прокричал последнее слово вслух и, удивившись сам себе, прекратил плакать, поднял голову, откинулся в кресле и уставился на вид из окна. Он медленно покачал головой, высморкался и принялся разбирать почту.

Ей позвонил Симпсон и выразил свое сочувствие. Но агент Кассии не мог помочь делу, ставя себе в вину то, что познакомил ее с Люком. Она заверила его, что он сделал ей лучший в ее жизни подарок. Однако слезы, звучавшие в ее голосе, не утешили ни его, ни ее.

Алехандро попытался уговорить ее прогуляться, но она отказывалась сдвинуться с места и просто сидела в комнате с наглухо задернутыми шторами, пила чай, кофе, воду, виски, почти не ела, только о чем-то думала. Ее глаза утопали в слезах, а тонкие руки дрожали. Теперь она боялась выйти, боялась прессы, боялась пропустить звонок Люка.

– Может быть, он позвонит.

– Кассия, он не может позвонить из окружной тюрьмы. Ему не позволят.

– Может быть, позволят.

Спорить с ней бесполезно; она словно никого не слышала. А что слышала, на то не обращала внимания. Единственные звуки, которые находили отклик, – ее внутренний голос и эхо голоса Люка.

Только в полночь Алехандро удалось уложить ее в кровать.

– Что ты делаешь?

Она посмотрела на его силуэт в кресле в углу. Ее голос стал до странности старческим.

– Я просто подумал, может, посижу здесь немного. Это мешает тебе заснуть?

Ей захотелось протянуть руку и коснуться его руки. Она не смогла найти слов, только покачала головой и заплакала. Это был невыносимый день, не такой напряженный, как предыдущий, но более изматывающий. Бесконечная, изнуряющая боль.

Он услышал, как она рыдает, уткнувшись в подушку, и, подойдя к ней, сел на краешек кровати.

– Кассия, не нужно.

Он погладил ее по волосам, по плечам, по рукам. Тело ее сотрясалось от рыданий. Она плакала по Люку.

– Ох, детка, малышка, почему это случилось с тобой?

Она так не готова к этому, так непривычна к ситуации, которую не может контролировать. Она никогда не сталкивалась ни с чем подобным. На его глазах снова выступили слезы, но она их не увидела.

– Это случилось не со мной, Алехандро. Это случилось с ним.

Ее голос был усталым и полным горечи.

Он очень долго гладил ее по волосам, и наконец она заснула. Он поправил одеяло и нежно коснулся ее щеки. Во сне она снова выглядела очень юной; выражение злости исчезло с ее исхудавшего лица. Столкновение с жестокой реальностью этого большого, несправедливого мира стало шоком для нее. Страшный удар потряс до основания все ее существо.

Он услышал, как она осторожно стучит в его дверь, и оторвал голову от подушки. Он долго не мог заснуть этой ночью, а сейчас было всего шесть часов утра.

– Кто там?

– Это я, Кассия.

– Что-нибудь случилось?

– Я просто подумала, может быть, нам пора вставать?

Сегодня она сможет увидеть Лукаса. Алехандро устало улыбнулся, и, натягивая на ходу брюки, пошел открывать дверь.

– Кассия, ты сумасшедшая. Почему бы тебе не поспать еще немного?

Она стояла перед ним в голубой фланелевой ночной сорочке и белом атласном халате, босиком, с распущенными длинными черными волосами. Ее глаза снова ожили, но лицо оставалось очень бледным.

– Я не могла спать и проголодалась. Я разбудила тебя?

– Нет, нет, конечно, нет. Я всегда встаю в шесть утра. На самом деле я не сплю уже с четырех часов.

Он с упреком посмотрел на нее, и она рассмеялась.

– О’кей, о’кей, я тебя поняла. Как ты думаешь, сейчас слишком рано, чтобы заказать тебе кофе, а мне чай?

– Дорогая, мы не в «Фэрмонте». Ты действительно так отчаянно спешишь?

Она кивнула.

– Когда я смогу увидеть его?

– Я не думаю, что они разрешают посещения раньше чем в одиннадцать или в двенадцать.

Господи, они могли поспать еще четыре часа. Алехандро молча пожалел об утраченных часах сна. Он чувствовал себя полумертвым от усталости.

– Ну что ж, мы уже встали. Можем с таким же успехом и пободрствовать.

– Замечательно. Именно это я и хотел услышать. Кассия, если бы я так сильно не любил тебя и если бы твой дружок не был таким здоровяком, я думаю, что дал бы тебе пинка под зад.

Она восторженно улыбнулась ему.

– Я тоже тебя люблю.

Он улыбнулся ей, потом сел и зажег сигарету. Она тоже закурила, и он увидел, что ее руки все еще дрожат. Но, несмотря на дрожащие руки и бледное, заострившееся лицо, она выглядела лучше. В ее глазах улавливался огонек, как признак жизни и возвращения былой Кассии. Эта девушка – настоящий боец, в этом надо отдать ей должное.

Он отправился в ванную и вышел оттуда причесанный, с почищенными зубами и в свежей рубашке.

– О, ты выглядишь прехорошеньким.

Она совсем проснулась и настроилась шутить. Это сильно отличалось от ее состояния прошлым утром. По крайней мере хоть какое-то облегчение.

– Ты напрашиваешься на неприятности сегодня утром? Разве никто не учил тебя, что нельзя дразнить мужчину, пока он не выпил свою первую чашку кофе?

– Pobrecito!

Он погрозил ей пальцем, и она рассмеялась.

– А теперь, когда ты вытащила меня из теплой постели, я полагаю, что ты будешь два часа одеваться.

Он жестом указал на ее сорочку и халат.

– Дай мне пять минут.

Она сдержала слово. Она вообще делала все очень быстро этим утром, словно ребенок, которого в первый раз собираются отвести в цирк. Который вскакивает с рассветом, нервничает, не находит себе места и устает уже к завтраку. И им до свидания с Люком нужно убить еще пять часов.

Мысли Алехандро теперь все время возвращались к Люку. Как он там справляется? Все ли с ним в порядке? О чем он думает? Вернулся ли он к царившему в тюрьме безразличию, к холодному равнодушию, к утраченным надеждам, или остался прежним Люком? И если он снова вернулся к тому, кем когда-то был, насколько это шокирует Кассию? И как она перенесет это свидание? Алехандро слишком хорошо знал, как это все происходит, но она-то этого не знает. Сидеть отгороженной толстым стеклом, разговаривать по телефону с Люком, одетым в грязный помятый оранжевый комбинезон, рукава которого едва доходят до его локтей, а брюки – до колен. Он, должно быть, сидит в камере с полудюжиной других заключенных, ест фасоль, заплесневелый хлеб и что-то, отдаленно напоминающее мясо, пьет жидкий кофе и справляет нужду без туалетной бумаги. Кассии это место покажется жутким. Сидеть рядом с сутенерами, проститутками, ворами, потерявшими рассудок матерями, девчонками-хиппи с детьми на руках или на спине. Там будет шум, и вонь, и страдание. Сколько она в состоянии вынести? Как далеко в этот мир заведет ее Люк? А теперь все это свалилось ему на шею. Она стала его ребенком. Он должен позаботиться о Кассии.

Его тяжелые раздумья прервал стук в дверь. Снова Кассия. Одетая и готовая к выходу.

– Господи, ты выглядишь таким мрачным!

Очевидно, его мысли отразились на лице.

– Утро – не мое любимое время дня. Хотя не могу сказать того же о тебе. Ты выглядишь готовой для того, чтобы выпить чаю на стоянке грузовиков.

Она, как обычно, была одета очень дорого. И в ней чувствовалось нездоровое оживление, которое заставило его занервничать. Что, если она сломается?

– Не стоит ли нам вызвать такси?

Они отказались от лимузина, когда заселились в «Ритц», заплатив огромные чаевые шоферу за его молчание.

– Мы можем пройтись пешком. Я знаю одно местечко недалеко отсюда.

Они вышли на промозглую улицу и направились на юг, рука об руку спускаясь по крутым холмам.

– Это действительно восхитительный город, не правда ли, Ал? Может быть, мы сможем отправиться на прогулку сегодня.

Он надеялся, что этого не произойдет. Он надеялся, что Люк заставит ее вернуться в Нью-Йорк сегодня же. К концу недели его переведут в Квентин, и ей нет смысла оставаться. В любом случае, она не сможет навещать его, пока не будут соблюдены все формальности, а это может занять несколько недель. И рано или поздно, ей все равно придется отправиться домой. Лучше рано, чем поздно.

Стоянка грузовых автомобилей была заполнена, но в кафе было не слишком многолюдно. В помещении было тепло, уже играл музыкальный автомат. Аромат кофе смешивался с запахом, исходившим от усталых мужчин, с дымом от сигар и сигарет. Она оказалась там единственной женщиной, но не привлекла к себе особенного внимания.

Алехандро заставил ее заказать завтрак, и она поморщилась. Но он был непреклонен. Яичница из двух яиц, бекон, картофельные оладьи и тосты.

– Бога ради, Алехандро, я столько не съедаю даже в обед.

– По тебе это заметно. Тощая светская дама.

– Ну, не будь снобом.

Она съела один кусочек бекона и поиграла с тостом. Нетронутая яичница смотрела на нее желтушными глазами.

– Ты ничего не ешь.

– Я не голодна.

– И ты слишком много куришь.

– Да, папочка. Что еще?

– Иди в задницу. Послушай, если ты не будешь заботиться о себе, я настучу боссу.

– Ты расскажешь Люку?

– Если придется.

На ее лице промелькнуло выражение беспокойства.

– Послушай, Алехандро, серьезно…

– Да?

Он рассмеялся над тем, как она занервничала.

– Я совершенно серьезна. Не расстраивай Люка ничем. Если он видел безобразные фотографии в газетах, это уже достаточно плохо.

Алехандро кивнул, перестав смеяться и поддразнивать ее. Они оба уже прочитали небольшую заметку на третьей странице утреннего выпуска газеты «Хроникал»: мисс Сент-Мартин еще не вернулась в Нью-Йорк; предположительно, она «прячется» где-то в городе. В заметке даже приводились предположения, что она госпитализирована с диагнозом «нервное расстройство». И на фотографиях, безусловно, она выглядела так, что это предположение казалось весьма обоснованным. Они также предположили, что если она все еще в городе, то, возможно, появится в тюрьме в приемный день, чтобы повидать Люка, «если только мисс Кассия Сент-Мартин не пустила в ход свое влияние, чтобы обеспечить себе некоторые привилегии в виде частного порядка посещения мистера Джонса».

– Ух ты, я даже об этом не задумывалась.

– Хочешь попробовать? Это поможет тебе избежать неприятностей с прессой. Похоже, они определенно будут ждать тебя в приемные дни.

– Ну и пусть. Я пойду навещать его в тот же день, что и все остальные.

Алехандро кивнул. Оставшееся время до начала визита в тюрьму тянулось бесконечно. Казалось, прошло несколько недель, пока часы не показали без четверти двенадцать.

Глава 28

– Готова?

Она кивнула и взяла в руки сумочку.

– Кассия, ты выглядишь потрясающе.

Перед ним стояла очень красивая молодая женщина, у которой не было никаких забот. Немного помог и макияж, но в основном все дело в ее осанке и в маске, которую она надела на лицо.

– Благодарю вас, сэр.

Она казалась напряженной, но очаровательной, и совсем не походила на ту женщину, которая рыдала в его объятиях двумя днями ранее в коридоре городской мэрии. Перед ним стояла до кончиков ногтей аристократка, полностью контролирующая свои действия.

Только дрожащие руки выдавали ее. Если бы не это, она выглядела бы совершенно невозмутимой. Алехандро задумался, глядя на нее. Значит, вот как проявлялась принадлежность к высшему классу. Не показывать своих чувств, словно у тебя никогда не было поводов для огорчений, быть всегда элегантно причесанной, с напудренным носиком и улыбкой на лице. Разговаривать тихо, не забывать говорить «спасибо» и «пожалуйста» и улыбаться швейцару. Признаки хорошего воспитания. Как породистая собака или хорошо выученная лошадь.

– Ты идешь, Алехандро?

Она спешила скорее покинуть отель.

– Господи, женщина, я с трудом могу собраться с мыслями, а ты стоишь здесь так, словно собралась в гости на чаепитие. Как тебе это удается?

– Привычка. Это образ жизни.

– Но это же нездорово.

– Согласна. Поэтому половина моих сверстников стали алкоголиками. А оставшиеся живут на таблетках, и через несколько лет они все умрут от инфаркта. Некоторые уже ухитрились умереть. – Воспоминание о Тиффани промелькнуло в ее голове. – Ты всю жизнь скрываешь свои чувства и однажды просто взрываешься.

– А как же ты?

Он спускался следом за ней по плохо освещенной лестнице.

– Я в порядке. Я выпускаю пар, когда пишу. И я могу быть самой собой с Люком, а теперь и с тобой.

– И больше ни с кем?

– До настоящего времени ни с кем.

– Но так жить невозможно!

– Знаешь, Алехандро, – сказала она, когда они сели в такси, – вся беда в том, что, постоянно притворяясь, забываешь, какая ты на самом деле и что ты чувствуешь. Ты становишься просто истуканом.

– А как же ты не превратилась в истукана, детка?

Но, глядя на нее, он задумался, правда ли это? Она выглядела пугающе хладнокровной.

– Я полагаю, дело в том, что я могу писать. Это помогает выплеснуть эмоции. Дает мне возможность быть собой. Если бы не это, рано или поздно такая жизнь убила бы мою душу.

Она снова подумала о Тиффани. Именно это с годами произошло с ней и со многими другими. Со времени окончания колледжа две подруги Кассии уже покончили с собой.

– Ну, в любом случае Люк почувствует себя лучше, когда увидит тебя.

И это уже кое-что. Но Алехандро знает, почему она надела безупречно сшитое черное пальто, черные габардиновые брюки и черные замшевые туфли. Не для Люка. А чтобы следующая фотография в прессе запечатлела ее полностью владеющей собой. Элегантной, строгой и утонченной. В тюрьме она не сломается.

– Думаешь, там будут репортеры?

– Я не думаю, я знаю.

И она не ошиблась. Кассия и Алехандро вышли из такси у главного входа дома 850 на Брайант-стрит. Дворец правосудия. В отличие от величественной городской ратуши это было невыразительное серое здание. Дежурившая снаружи пара часовых из «Экземинера» провозгласила ее прибытие. Еще одна пара ходила взад-вперед у черного хода. У Кассии был нюх на них, как у Люка – на полицию. Она крепко сжала руку Алехандро с таким видом, словно едва касается его. Со слабой улыбкой на лице она неторопливо надела темные очки.

Она быстро прошла мимо репортера, выкрикнувшего ее имя, в то время как другой репортер что-то заговорил в карманный передатчик. Алехандро вгляделся в ее лицо, пока охранник обыскивал ее сумочку. Она выглядела удивительно спокойной. В отделанном розовым мрамором вестибюле фотограф снял их на камеру, когда они, наклонив головы, быстро входили в лифт. Кассии пришло в голову, что цвет мрамора напоминает цвет гладиолусов на итальянских похоронах, и она рассмеялась.

На шестом этаже Алехандро быстро провел ее через еще одну дверь, после чего они поднялись по лестнице, по которой гулял сквозняк.

– Наверное, это ветерок с реки Стикс?[11]

В ее голосе прозвучали ирония и озорство. Алехандро никак не мог прийти в себя. Неужели это та Кассия, которую он знает?

Она не стала снимать очки, и, взявшись за руки, они встали в очередь. Мужчина, стоявший перед ними, дурно пах и был пьяным. Плачущая чернокожая женщина впереди него страдала ожирением. Еще дальше от них стояли несколько детей, а группа хиппи, смеясь, обосновалась у стены. Они заняли свое место в длинной очереди на лестнице. Наверху люди по одному подходили к столу на лестничной площадке. Установление личности посетителя, имя заключенного, выдача розового билетика с номером окна и жетона с римскими цифрами, указывающими номер группы. Они попали в группу II. Первую группу уже запустили внутрь. Лестница была заполнена людьми, но репортеров не было видно.

Потом они вошли в освещенную неоновыми лампами комнату, в которой находились еще один стол, двое охранников и три ряда скамеек. Позади этой комнаты виднелся большой зал с окнами по одну сторону, длинной полкой с телефонами, стоявшими в нескольких футах друг от друга, и со стульями для посетителей. Крайне неудобная и тяжелая обстановка. Группа I уже разговаривала по телефону, до конца посещения у них оставалось пять минут – или двадцать, в зависимости от настроения охранников. Лица у всех были взволнованными, женщины хихикали, потом плакали, заключенные выглядели напряженными и полными стоицизма, и только при виде малолетних сыновей лица некоторых их них расслаблялись. Вся эта картина разрывала сердце.

Алехандро смущенно посмотрел на Кассию. Но она показалась ему невозмутимой. Никаких проявлений чувств. Она улыбнулась ему и зажгла новую сигарету. И вдруг неожиданно их окружили фотографы. Три оператора и два репортера, среди них даже местный представитель журнала «Женская мода».

Алехандро почувствовал нечто вроде клаустрофобии. Как она может терпеть такое? Остальные посетители изумились; некоторые отодвинулись подальше, другие, наоборот, попытались подойти поближе, чтобы узнать, в чем дело. Внезапно вокруг них поднялась суматоха. Кассия оказалась словно в эпицентре шторма, с темными очками на глазах, плотно сжатыми губами, суровая и непоколебимо спокойная.

«Вы пьете транквилизаторы? Общались ли вы с Люком Джонсом после слушания? Вы не… вам… не хотите ли… почему?»

Она ничего не отвечала, только покачала головой.

– У меня нет никаких комментариев. Мне нечего сказать.

Стоя рядом с ней, Алехандро почувствовал себя совершенно бесполезным. Она оставалась на своем месте, низко склонив голову, словно, если она их не будет видеть, они исчезнут. Но вдруг она встала и произнесла тихим, сдержанным голосом:

– Я полагаю, что на сегодня достаточно. Я уже сказала, у меня нет никаких комментариев.

Ее ослепили вспышки телекамер, и два охранника пришли к ней на помощь. Пресса должна ждать снаружи, они беспокоят посетителей. Даже заключенные, говорившие по телефону, прервали разговор и стали наблюдать за толпой, собравшейся вокруг Кассии, и за вспышками, освещавшими комнату каждые несколько секунд.

Охранник позвал ее к столу, и фотографы с репортерами неохотно покинули помещение. Алехандро, который с начала этой атаки не произнес ни слова, присоединился к ней. Он растерялся от всей этой суматохи. Он никогда даже не предполагал, что ему придется столкнуться с чем-то подобным. Но Кассия держалась хорошо. Это удивило его. В ее поведении не было и намека на панику, но, с другой стороны, все это для нее не в новинку.

Старший охранник наклонился к ним с предложением. Охранник может сопровождать их, когда они будут уходить. Они смогут спуститься на лифте в подземный этаж, оборудованный под гараж для полиции, и там их будет ждать такси. Алехандро ухватился за эту идею, и Кассия с благодарностью согласилась. Сейчас она стала еще бледнее, чем прежде, а ее руки задрожали сильнее. Атака папарацци дала себя знать.

– Не могла бы я увидеться с мистером Джонсом в какой-нибудь отдельной комнате наверху?

Она быстро распрощалась с намерением отказаться от особых привилегий. Любопытная толпа действовала на них почти так же угнетающе, как и пресса. Но ей отказали. Тем не менее неподалеку от нее поставили молодого охранника.

Чей-то голос провозгласил окончание свидания, и охрана проводила группу I в специальное помещение, где можно подождать лифта, не мешая следующим посетителям. На лицах уходящих отразились самые разные чувства – боль, шок, покорность судьбе. Их мгновения радости закончились. Женщины держали в руках клочки бумаги, на которых записали просьбы заключенных – зубная паста, носки, имя адвоката, которого посоветовал сосед по камере.

– Группа II!

Голос ворвался в ее мысли, и Алехандро взял ее за локоть. В руке она держала помятый и влажный розовый билетик, и они еще раз посмотрели на него, чтобы уточнить, у какого окна должны ждать Люка.

С обеих сторон, в непосредственной близости от них будут сидеть другие посетители, но обещанный охранник встал рядом с ними. Ожидание показалось слишком долгим. Десять минут, может быть, пятнадцать. И наконец они появились. Из дальней стальной двери потянулась вереница грязных помятых оранжевых комбинезонов, небритых лиц, нечищеных зубов и широких улыбок. Люк шел пятым в этой очереди. Алехандро хватило одного взгляда не него, чтобы убедиться, что он в порядке. Потом он снова переключил свое внимание на Кассию.

При виде него она машинально поднялась с места и стояла, выпрямившись во весь свой небольшой рост, с сияющей улыбкой на лице. Ее глаза ожили. Она казалась невероятно красивой. Особенно она должна была показаться такой Люку. Их взгляды встретились, и она почти начала пританцовывать на месте. Пока наконец он не подошел к телефону.

– Зачем этот придурок стоит позади тебя?

– Лукас!

– Ну, хорошо, охранник.

Они обменялись улыбками.

– Неприятности?

– Папарацци.

Люк кивнул.

– Кто-то сказал, что приехала кинозвезда, и куча репортеров фотографировали ее. Полагаю, это про тебя?

Она кивнула.

– Ты в порядке?

– В полном.

Он не подверг ее слова сомнению, а если бы и подверг, она никогда бы не призналась, что ей плохо. Он посмотрел на Алехандро, и тот кивнул и улыбнулся.

– Твои фотографии в газетах были просто кошмарными, Мама.

– Да уж.

– Я взбесился, когда увидел их.

– Не будь идиотом. Я снова в полном порядке.

– Эта новость уже дошла до Нью-Йорка?

Она снова кивнула.

– Господи. Ты, должно быть, услышала обо всем от Эдварда.

– Можно сказать и так. Но он это переживет.

Она грустно улыбнулась.

– А ты?

Она кивнула, в то время как он внимательно изучал ее лицо.

– Что он сказал?

– Ничего неожиданного. Просто беспокоился.

– Жаль, что тебе пришлось пройти через все это, в придачу ко всему остальному.

Было странно так разговаривать с ним, словно они сидят бок о бок на кушетке.

– Ерунда. Лукас, нам и так очень везло до настоящего момента. Все это могло произойти намного раньше.

– Да, но мы могли попасть в центр внимания прессы при гораздо лучших обстоятельствах.

Она кивнула и улыбнулась, горя желанием переключиться на другие темы. У них так мало времени.

– С тобой все нормально, любимый? В самом деле?

– Детка, я привык к этому дерьму. И со мной все нормально.

– Знаете, мистер Джонс, мы все еще помолвлены.

– Мама, я люблю тебя.

– Я тебя обожаю.

Ее лицо засияло, она словно растворилась в его взгляде.

Они обсудили юридические формальности, и он продиктовал ей список телефонов, по которым нужно позвонить. Но в основном он уладил все свои дела еще до того, как они поехали на слушание. Он лучше ее знал, каковы его шансы остаться на свободе.

Оставшееся время посещения они потратили на банальности, шутки, поддразнивания, саркастическое описание еды. Но он выглядел на удивление хорошо. Мрачность этого заведения не была для него чем-то новым. Несколько минут он разговаривал с Алехандро, потом опять указал на Кассию. Она снова сняла клипсу с уха и взяла трубку, в то время как Люк обернулся на голос, который ей не был слышен.

– Похоже, это все. Свидание почти закончено.

– Ох, – ее глаза потускнели. – Люк…

– Послушай, детка, я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня. Я хочу, чтобы сегодня же ты улетела в Нью-Йорк. Я уже сказал это Алехандро.

– Лукас, почему?

– Что ты собираешься делать здесь? Околачиваться, пока меня не переведут в Квентин? И потом ждать три недели, пока мне не оформят разрешение на свидания? А после этого видеться со мной один час в неделю? Не будь дурочкой, детка. Я хочу, чтобы ты отправилась домой.

Помимо всего прочего, это безопаснее. Хотя теперь ей уже опасность не грозит. Теперь, когда он уже за решеткой, все интриги вокруг него стихли. Кассия не представляет интереса. Тем не менее он не хочет рисковать.

– Отправиться в Нью-Йорк, и дальше что, Люк?

– Будешь делать то, что обычно делаешь. Писать, работать, жить. Это не ты в тюрьме, а я. Не забывай об этом.

– Лукас, дорогой, я хочу остаться здесь, в Сан-Франциско.

Она была настойчива, но он был еще более настойчив, чем она.

– Ты уезжаешь. А меня в пятницу переведут в Квентин. И я оформлю необходимые документы, чтобы тебе можно было меня навещать. Когда все будет улажено, ты сможешь вернуться и навещать меня. Рассчитывай, что это займет недели три. Я дам тебе знать, когда именно.

– Могу я писать тебе?

– Может ли леопард сменить свои пятна?

– Лукас! – Ее напряженность растворилась в смехе. – Ты, должно быть, в порядке.

– Верно. И я хочу, чтобы и ты была в порядке. И скажи моему безмозглому дружку, чтобы он лучше заботился о тебе, не то, когда я выйду, на одного убитого мексиканца станет больше.

– Прелестно. Я уверена, что он будет в восторге.

И на этом все внезапно оборвалось. Охранник, стоявший по другую сторону от стекла, что-то сказал. Другой охранник, стоявший на стороне Кассии, объявил, что свидание закончено. Она почувствовала, как Алехандро взял ее под руку. Люк поднялся со своего стула.

– Это все, Мама. Я тебе напишу.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Казалось, что с этими словами все вокруг замерло. Словно он, одно за другим, вкладывал их ей в сердце. Он произнес их и обнял ее взглядом, после чего осторожно положил трубку. Ее глаза неотрывно смотрели на него, пока он шел к двери. Но на этот раз он обернулся с беспечной улыбкой и помахал ей. Она в ответ храбро улыбнулась и тоже помахала ему. Через мгновение он исчез за стальной дверью.

Охранник, стоявший позади них, отвел их в сторону и проводил до служебного лифта. Такси уже вызвали, и оно ожидало их в гараже. Репортеров не было видно.

Теперь ей нечего ждать. Свидание закончилось. Его слова звучали в ее ушах, а его образ стоял перед глазами. Ей захотелось остаться одной, чтобы предаться воспоминаниям об их давнем и недавнем прошлом. Аквамарин поблескивал на ее дрожавшей руке, когда она закурила сигарету, стараясь взять себя в руки.

– Он хочет, чтобы мы вернулись в Нью-Йорк.

Она сказала это хриплым голосом, не глядя на Алехандро.

– Я знаю.

Он ожидал, что она станет возражать, и удивился, когда она резко спросила:

– Ты готов тронуться в путь?

Лишь бы она сама была готова, только бы скорее убраться отсюда, чтобы она могла вернуться к прежней жизни дома, а не ждала у моря погоды в «Ритце».

– Я готов. По-моему, есть рейс в четыре часа. Давай попытаемся успеть на него.

– Нам придется очень поспешить.

Он посмотрел на часы, а она деликатно высморкалась.

– Мне кажется, что мы можем успеть.

Ее голос звучал так, словно она находилась за тысячу миль от него. Это были последние слова, которыми они обменялись, пока не сели в самолет.

Глава 29

Голос по телефону стал для нее привычным и родным.

– Я проголодался. Может, покормишь меня?

Это Алехандро. Прошла уже неделя с того дня, когда они вернулись в Нью-Йорк. Всю эту неделю он постоянно звонил ей, внезапно навещал, дарил ей маленькие букетики цветов и просил ее помощи в разрешении проблем, возникших у него. С извинениями и чуткостью он придумывал разные уловки.

– Полагаю, смогу приготовить тебе тунца с сюрпризом.

– Это то, что едят на Парк-авеню? Блин, я питаюсь лучше у себя на окраине. Но там нет такой приятной компании. Кроме того, у меня возникла проблема.

– Еще одна? Чепуха. Правда, дорогой, я в порядке. Тебе нет нужды снова приезжать сюда.

– А если мне хочется?

– Тогда я буду рада удовольствию видеть тебя.

Она улыбнулась про себя.

– Как официально. И при этом предлагаешь тунца с сюрпризом. Есть новости от Люка?

– Да. Два больших толстых конверта с письмами. И анкета, которую я должна заполнить, чтобы посещать его. Аллилуйя! Еще пятнадцать дней – и я увижу его!

– Сохраняй спокойствие. Он еще что-нибудь написал? Или просто кучу приторных фраз, которые я не хочу слышать?

– Кучу приторных фраз. И еще он пишет, что делит с еще одним заключенным камеру размером четыре фута на девять. Звучит очень уютно, правда?

– Очень. Еще хорошие новости есть?

Ему не понравились интонации в ее голосе. На место скорби постепенно стала приходить горечь.

– Ничего особенного. Он посылает тебе свою любовь.

– Я задолжал ему одно письмо. Пошлю на этой неделе. А что ты делаешь сегодня? Написала что-нибудь сексуальное?

Она рассмеялась при этой мысли.

– Точно. Я написала очень сексуальную рецензию на книгу для «Вашингтон пост».

– Фантастика. Ты сможешь мне ее прочитать, когда я приеду.

Он появился через два часа с маленьким растением и пакетом каштанов.

– Как дела в центре?

Она очищала горячие каштаны, сидя у камина.

– В центре все не так уж плохо. Бывало и похуже.

Но не намного. Он не хочет сейчас говорить ей об этом. При том, как развиваются события, ему придется покинуть центр через месяц, может быть, через два. Но у нее и так слишком много перемен в жизни за последнее время, не хватает еще ей выслушивать его жалобы.

– Итак, что это за мнимая проблема, которую ты хотел обсудить со мной?

– Проблема? Ах, та проблема!

– Лгунишка, но очень милый лгунишка. И хороший друг.

– Хорошо. Признаюсь. Мне нужен был повод, чтобы повидаться с тобой.

Он склонил голову, как ребенок.

– Лесть, дорогой Алехандро, я обожаю лесть.

Она улыбнулась и кинула ему еще один каштан. Он наблюдал за ней, за тем, как она откинулась на стуле, грея ноги у огня. На ее губах заиграла улыбка. Но в глазах уже не было блеска. С каждым днем она выглядела все хуже. Она сильно похудела, стала смертельно бледной, и ее руки непрерывно дрожали. Не сильно, но все равно заметно. Ему это не нравилось. Совсем не нравилось.

– Когда ты в последний раз выходила, Кассия?

– Куда?

– Не притворяйся дурочкой со мной. Ты знаешь, что я имею в виду. Из дома. На улицу. На свежий воздух.

Он прямо посмотрел на нее, но она постаралась избежать его взгляда.

– Ах, это. Честно говоря, некоторое время не выходила.

– Как долго длится это «некоторое время»? Три дня? Неделю?

– Не знаю, наверное, пару дней. В основном я боюсь, что на меня накинется пресса.

– Ерунда. Ты три дня назад сказала мне, что они тебе больше не звонят. И они не околачиваются возле твоего дома. Эта байка больше не годится, и ты сама знаешь это. Так что удерживает тебя дома?

– Апатия. Усталость. Боязнь.

– Боязнь чего?

– Я сама еще не разобралась в этом.

– Послушай, детка, в твоей жизни многое изменилось, при этом слишком быстро и слишком жестоко. Но тебе придется к этому приспосабливаться. Выходи из дома, встречайся с людьми, дыши свежим воздухом. Черт возьми, походи по магазинам, если ты от того тащишься, но не запирайся здесь. Ты уже позеленела.

– Как невероятно шикарно.

Но она услышала его.

– Хочешь пойти погулять?

Она не хотела, но понимала, что ей это нужно.

– О’кей.

В молчании они добрели до парка, держась за руки и опустив глаза. Они почти дошли до зоопарка, когда она заговорила:

– Алехандро, что мне делать?

– С чем?

Он отлично знал, с чем, но хотел услышать это от нее.

– С моей жизнью.

– Дай себе время приспособиться. Потом будешь разбираться. Пока рана слишком свежа. В некотором смысле ты все еще находишься в состоянии шока.

– Похоже на то. Хожу, словно в тумане. Я забываю поесть, забываю забрать почту, не могу вспомнить, какой сейчас день недели. Я сажусь работать, потом мои мысли начинают блуждать, а когда я спохватываюсь и смотрю на часы, уже прошло два часа, а я не закончила предложения, которое начала печатать. Это сумасшествие. Я похожа на тех старух, которые закрываются в своем доме, и кто-то должен напоминать им надеть второй чулок или доесть суп.

– Ты еще не так плоха. Каштаны ты прикончила быстро.

– Да, но я становлюсь все хуже, Алехандро. Я чувствую себя такой рассеянной и такой потерянной.

– Единственное, что ты можешь сделать, – это начать заботиться о себе и ждать, пока не придешь в себя.

– Возможно, а тем временем я разглядываю его вещи в шкафу. Лежу в постели и жду, когда же повернется его ключ в замке входной двери. Притворяюсь, что он в Чикаго и вернется утром. Это сводит меня с ума.

– Неудивительно. Послушай, детка, он еще не умер.

– Не умер. Но его нет рядом. А я стала так полагаться на него. За свои тридцать лет, или, во всяком случае, за последние десять лет моей взрослой жизни, я никогда не полагалась на мужчин. Но с Люком я словно раскрылась, я разрушила все барьеры. Я привыкла опираться на него, а теперь я чувствую себя так, будто вот-вот развалюсь на мелкие части.

– Прямо сейчас? – попытался поддразнить ее Алехандро.

– Ох, заткнись.

– Хорошо, поговорим серьезно. Факт остается фактом – его нет, а ты есть. Тебе придется снова налаживать свою жизнь. Рано или поздно.

Она кивнула, засунула руки поглубже в карманы, и они пошли дальше. Они дошли до карет, стоявших рядом с отелем «Плаза».

– Должно быть, это роскошное место, – сказал Алехандро. Отель немного напомнил ему «Фэрмонт».

– А ты ни разу сюда не заходил? Просто, чтобы посмотреть?

Она удивилась, когда он покачал головой.

– Нет. Не было повода. Это не совсем моя часть города.

Она улыбнулась и взяла его под руку.

– Ну что ж, тогда пошли.

– На мне нет галстука, – занервничал он.

– А я выгляжу как неряха. Но они меня знают, поэтому нас впустят.

– Не сомневаюсь.

Он рассмеялся, и они поднялись по ступеням к входу с таким видом, будто ради забавы решили купить этот отель.

Они прошли по пальмовому дворику, мимо напудренных престарелых дам, поедающих пирожные под звуки скрипок, и Кассия уверенно повела его по таинственным залам. Они услышали японскую речь, испанскую, шведскую и французскую. Музыка напомнила Алехандро старые фильмы с Гретой Гарбо. «Плаза» была грандиознее «Фэрмонта» и намного оживленнее.

Они остановились у какой-то двери, и Кассия осторожно заглянула внутрь. Открывшаяся их взгляду комната была большой и богато обставленной, с дубовыми панелями, которые и дали ей название. Из окон открывался красивый вид на парк, а барная стойка была длинной и изысканной.

– Луи?

Она подала знак метрдотелю, и он с улыбкой подошел к ним.

– Мадемуазель Сент-Мартин, comment sa va! Quel plaisir![12]

– Привет, Луи. Вы не могли бы найти для нас какой-нибудь столик подальше от глаз? Мы не одеты для такого случая.

– Aucune importance[13]. Нет проблем! – великодушно заверил он.

Глядя на него, Алехандро решил, что они могли прийти и совсем голыми, и, может быть, стоило попробовать это сделать.

Они уселись за маленький столик в уголке, и Кассия потянулась за орешками.

– Ну как, тебе здесь нравится?

– Да уж. – Он казался немного ошеломленным. – Ты часто сюда приходишь?

– Нет. Раньше бывала довольно часто, насколько это было возможно. Женщин пускают только в определенные часы.

– Холостяцкий бар?

– Почти. – Она хихикнула. – Геи, мой дорогой, геи. Полагаю, можно сказать, что это самый элегантный в Нью-Йорке бар для геев.

Он рассмеялся и огляделся вокруг. Она права. Вокруг них сидели геи, а когда он лучше присмотрелся, то увидел, что их очень много. Они были намного элегантнее остальных мужчин, которые казались скучными и похожими на солидных бизнесменов.

– Знаешь, Кассия, когда я попадаю в такое место, я понимаю, почему ты запала на Люка. Меня это удивляло. Не то чтобы он чем-то плох. Но я бы ожидал, что ты скорее будешь встречаться с каким-нибудь адвокатом с Уолл-стрит.

– Я пыталась одно время. Он был геем.

– Господи!

– Угу. Но что ты имел в виду, говоря про «такое место»?

– Только то, что мужчины в твоем кругу меня не впечатляют.

– А-а. Ну, меня они тоже не впечатляют. В этом и была вся проблема.

– И что теперь? Вернешься к старой жизни?

– Не знаю, смогу ли, да и зачем? Думаю, что я просто буду ждать, пока Люк не освободится.

Он ничего не сказал, и они заказали еще по одному виски.

– А что с твоим другом Эдвардом? Ты с ним помирилась?

Он содрогнулся при вспоминании об истерическом голосе в телефонной трубке, когда они сидели в «Фэрмонте» после слушания.

– В определенном смысле. Я не думаю, что он когда-нибудь простит мне этот скандал. Это заставило его почувствовать себя неудачником, поскольку он фактически сам воспитал меня. Но, по крайней мере, газетчики поостыли. И люди все забывают. Это все уже старые новости. – Она пожала плечами и сделала глоток виски. – Кроме того, мне позволено многое. Если у тебя есть деньги, люди назовут тебя эксцентричной и будут думать, что ты забавна. Если у тебя нет денег, тебя назовут извращенцем и задницей. Как ни отвратительно, но это правда. Ты пришел бы в ужас, если бы узнал, что сходило с рук некоторым моим друзьям. По сравнению с этим моя «скандальная» связь с Люком – просто проза жизни.

– А тебя задевает, когда окружающие возмущаются по поводу Люка?

– Не особенно. Это мое дело, а не их. Многое изменилось за последние несколько месяцев. Особенно я. И это к лучшему. Эдвард, например, все еще считает меня ребенком.

Алехандро хотел сказать «и я тоже», но промолчал. Она действительно кажется ребенком, возможно, из-за роста и кажущейся хрупкости.

После третьей порции виски на голодный желудок они ушли, оба порядочно пьяные.

– Знаешь, что самое смешное?

Она так отчаянно захохотала, что едва удержалась на ногах.

– Что самое смешное?

– Не знаю, все…

Она продолжала смеяться, вытирая выступившие от холода слезы.

– Эй, хочешь прокатиться в карете?

– Да!

Они забрались в карету, и Алехандро дал кучеру адрес Кассии. Это был уютный экипаж, со старой меховой полостью из енота. Они устроились поудобнее, накинув мех на ноги, и продолжали смеяться всю дорогу, согретые виски и енотовым мехом.

– Могу я сказать тебе кое-что по секрету, Алехандро?

– Конечно. Я обожаю секреты.

Он крепко прижал ее к себе, чтобы она не выпала из кареты. Это было хорошим предлогом.

– Я напиваюсь каждый вечер с тех пор, как мы вернулись.

Он посмотрел на нее сквозь затуманенные выпивкой глаза и покачал головой:

– Это глупо. Я не позволю тебе так поступать с собой.

– Ты такой славный человек, Алехандро. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Весь оставшийся путь до ее дома они проехали в молчании, прижавшись друг к другу. Он заплатил извозчику, и они поднялись в ее квартиру, хихикая в лифте.

– Знаешь, я слишком пьяна, чтобы готовить.

– Вот и хорошо. Я слишком пьян, чтобы есть.

– Да, я тоже.

– Кассия, ты должна есть.

– Позже. Придешь завтра на ужин?

– Обязательно. С наставлениями.

Он попытался выглядеть серьезным, но ему это не удалось, и она снова рассмеялась.

– Тогда я тебя не впущу.

– Тогда «я как дуну, я как двину, я вас всех из дома выну…»[14].

Они скорчились от смеха, и он поцеловал ее в кончик носа.

– Мне пора идти. Но мы увидимся завтра. И пообещай мне…

– Что?

– Что больше не будешь пить сегодня. Обещаешь, Кассия?

– Угу, о’кей.

Но она не собиралась сдержать это обещание.

Она проводила его до лифта и весело помахала на прощание. Потом вернулась на кухню и достала вчерашнюю бутылку виски. Она удивилась, что виски в бутылке осталось совсем мало, на два пальца. Странно. Когда она вылила остатки в стакан и бросила туда кубик льда, перед ее глазами встала картина похорон Тиффани. Глупый способ умереть, но все остальные способы были такими неопрятными. Или нет? Но ей на самом деле все равно. Она улыбнулась и осушила стакан.

Зазвонил телефон, но она не потрудилась ответить на звонок. Это не может быть Люк. Даже пьяная, она это понимает. Люк уехал на Таити на сафари, а там нет телефонов, но он вернется в конце недели. Она в этом уверена. В пятницу. И дайте-ка подумать, что у нас сегодня? Вторник? Понедельник? Четверг! Он вернется домой завтра. Она открыла новую бутылку. На этот раз бурбон. За Люка. Он скоро вернется домой.

Глава 30

– Детка, ты ужасно похудела.

– Марина назвала меня «божественно стройной». Они с Халперном только что прошли мимо.

Их свадьба состоялась в Палм-Бич во время новогодних каникул.

Эдвард сел рядом с ней. Их первый обед за два месяца. То, как она изменилась, шокировало его.

Ее глаза ввалились, кожа на скулах натянулась, и там, где раньше полыхал огонь, не осталось даже блеска. Какую цену ей пришлось заплатить! И за что? Все это до сих пор приводило его в ужас, но он обещал ей не поднимать эту тему. Это условие, на котором она приняла его приглашение на обед. А ему так хотелось увидеть ее! Может быть, все-таки у них еще есть шанс возродить то, что они потеряли.

– Извини за опоздание, Кассия.

– Не беспокойся, дорогой. Я немного выпила, пока ждала тебя.

Это тоже явилось для него новостью. Но, по крайней мере, она по-прежнему безупречно ухоженна. Даже более чем обычно. Она выглядит почти официально. Норковая шубка, которую она так редко носила, брошена на спинку стула.

– Почему ты так парадно одета, дорогая? Идешь куда-то после обеда?

Обычно она старалась выглядеть скромнее, но не сегодня. Такое редкое появление норковой шубы удивило его.

– Я собираюсь начать все с чистого листа. Как говорят, вернуться на свой насест.

Этим утром она получила письмо от Люка, в котором он настаивал, чтобы она вернулась к прежней жизни. Это лучше, чем сидеть дома и горевать – или пить, новая привычка, о которой он не знал. Она решила попробовать последовать его совету. Поэтому приняла приглашение Эдварда и вытащила из шкафа шубку. Но она почувствовала себя идиоткой. Или такой же, как Тиффани, которая старалась за мехами и мятными освежителями дыхания спрятать свое горе.

– Что ты имеешь в виду под «чистым листом»?

Он не рискнул упомянуть историю с Люком Джонсом; чтобы не вспугнуть ее. Он подал знак официанту, чтобы им подали их обычное шампанское «Луи Родерер». Официант выглядел сбившимся с ног, но улыбкой показал, что он понял.

– Ну, скажем просто, что я делаю усилие, чтобы стать милой девушкой и снова встречаться со старыми друзьями.

– С Уитни? – озадаченно спросил Эдвард.

– Я сказала – милой девушкой, а не смешной, дорогой. Нет, я просто решила «вернуться» и осмотреться.

Подали шампанское, и официант налил немного в бокал Эдварда. Тот попробовал шампанское и кивнул в знак одобрения. Официант разлил шампанское по бокалам, и Эдвард поднял свой в знак приветствия.

– Тогда позволь мне выпить за твое возвращение.

Ему захотелось спросить, усвоила ли она урок, но он не посмел. Возможно, усвоила, а может, и нет. В любом случае ее несчастное приключение, безусловно, состарило ее. Она стала выглядеть лет на пять старше своего возраста. Особенно в простом сиреневом шерстяном платье и с восхитительным жемчужным ожерельем, доставшимся ей от бабушки. И тут он заметил кольцо. Он внимательно посмотрел на него и одобрительно кивнул.

– Очень симпатичное кольцо. Новое?

– Да. Люк купил его для меня в Сан-Франциско.

На его лице промелькнуло что-то – то ли горечь, то ли злость.

– Понимаю.

Больше комментариев не последовало, и Кассия прикончила свое шампанское, пока Эдвард потихоньку потягивал свое.

– Как тебе пишется сейчас?

– Более-менее. Я некоторое время не писала ничего, что мне бы понравилось. И да, Эдвард, я знаю. И не надо так смотреть на меня, черт побери. Это ничего не изменит. Я и так все знаю. – Внезапно ей надоело смотреть на то, как он постоянно неодобрительно приподнимает брови. – Ну ладно, дорогой, я пишу не так хорошо, как следовало бы. Я похудела на двенадцать фунтов с нашей последней встречи. Я заперлась дома, потому что боюсь репортеров. И я выгляжу на десять лет старше. Я все об этом знаю. Мы оба знаем, что мне пришлось нелегко. И мы знаем, почему. Поэтому прекрати бросать на меня шокированные и неодобрительные взгляды, черт тебя возьми! Мне это до смерти надоело!

– Кассия!

– Что, Эдвард?

И тут он увидел по ее глазам, что она выпила гораздо больше, чем он думал. Он был так ошеломлен этим, что повернулся на своем стуле и уставился на нее.

– О’кей, дорогой, что теперь? У меня тушь потекла?

– Ты пьяна. – Его голос понизился до шепота.

– Да, я пьяна, – с горькой улыбкой ответила она, тоже шепотом. – И я собираюсь напиться еще больше. Как это тебе нравится?

Он со вздохом откинулся на своем стуле, пытаясь найти слова, чтобы ответить ей, но тут он заметил эту женщину. Журналистку из «Женской моды», которая наблюдала за ними из дальнего конца зала.

– Проклятье.

– И это все, что ты можешь сказать мне, дорогой? Я превращаюсь в алкоголичку, и все, что ты можешь сказать, – это «проклятье»?

Она играет с ним, злонамеренно, низко, но она ничего не может с собой поделать. И она очень удивилась, почувствовав, как он вцепился ей в руку.

– Кассия, там эта женщина из «Женской моды», и если ты сделаешь хоть что-то, что может привлечь ее внимание или настроить ее против нас, ты об этом пожалеешь.

Кассия рассмеялась свободным грудным смехом и поцеловала его в щеку. Она решила, что все это забавно, и Эдвард с замиранием сердца почувствовал, как события развиваются независимо от его участия и он не может их контролировать. Она хочет подразнить окружающих, а вовсе не «вернуться на свой насест». Она даже не знает, где ее насест. Она оказалась еще хуже, чем Лиана. Намного бесстыднее, сильнее, жестче, упрямее и намного красивее. Он никогда не любил ее сильнее, чем в этот момент. Ему захотелось потрясти ее или дать пощечину. А потом заняться с ней любовью. Прямо в «Ла Гренуй». Мысли, проносившиеся в его голове, шокировали его самого, и он потряс головой, словно желая освободиться от них. И тут он почувствовал, как Кассия похлопывает его по руке.

– Не бойся глупой старушки Салли, Эдвард, она тебя не укусит. Она просто ищет материал для заметки.

Он подумал, не стоит ли им уйти прямо сейчас, не дожидаясь заказанного обеда. Но это тоже может спровоцировать сцену. Он почувствовал себя словно в ловушке.

– Кассия. – Он почти дрожал от страха. Единственное, что он может сделать, – это взять ее за руку, посмотреть ей в глаза и помолиться, чтобы она вела себя прилично и не устраивала сцен. – Пожалуйста.

Кассия увидела боль в его глазах, и ее словно обожгло раскаленным железом. Она не хочет видеть его чувства, только не сейчас. Она со своими-то не может справиться.

– Хорошо, Эдвард. Хорошо.

Она сказала это приглушенным голосом и отвела глаза. Журналистка из «Женской моды» что-то писала в своем блокноте. Но она сможет написать только то, что их видели вдвоем, и больше ничего. Кассия не станет вызывать скандал. С них и так достаточно неприятностей.

– Прости меня.

Она сказала это со вздохом, как ребенок, и откинулась на стуле. Эдвард почувствовал облегчение, и нежность снова захлестнула его.

– Кассия, я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Никто не может. – На ее ресницах задрожали слезы. – Просто постарайся смириться с тем, что ты ничего не можешь сделать для меня сейчас. Настоящего не изменишь, прошлое уже случилось, а будущее? Я не слишком хорошо представляю его себе. Может быть, в этом вся беда.

Она теперь часто задумывалась о том, не так ли чувствовала себя и Тиффани. Как будто кто-то украл у нее будущее. Ей оставили большое кольцо с изумрудом и жемчуга, но никакого будущего. И трудно объяснить это Эдварду. Он всегда так уверен во всем. Это тоже отдаляет его от нее.

– Кассия, ты жалеешь о прошлом?

Но, увидев ее реакцию, он похолодел от ужаса. Он снова сказал не то. Господи, как трудно говорить с этой девушкой. Просто адская мука.

– Если ты имеешь в виду Лукаса, Эдвард, то я конечно же не жалею об этом. Время, проведенное с ним, стало самым счастливым за последние десять или двадцать, а может быть, и все тридцать лет. О чем я жалею, так это о том, что он снова оказался в тюрьме. И я ничем не могу помочь ему. Никто не может. Нельзя подать апелляцию по поводу отмены условно-досрочного освобождения. Это совершенно бессмысленно.

– Понимаю. Я не думал, что ты все еще настолько замешана в этой истории. Я думал, что после…

Она с раздражением прервала его:

– Ты ошибался. И чтобы ты не умер от шока, прочитав об этом в газете, ставлю тебя в известность, что скоро полечу к нему.

– Господи, зачем?

Он произнес эти слова очень тихо, чтобы никто не услышал, но Кассия и не подумала приглушить свой голос.

– Чтобы навестить его, разумеется. И я уже говорила тебе, что не хочу это обсуждать. И знаешь что, Эдвард? Я нахожу, что неуместно обсуждать эту тему с тобой. И вообще, наш обед кажется мне весьма утомительным. Честно говоря, дорогой, с меня хватит.

Она возвысила голос, и Эдвард почувствовал, как накрахмаленный воротничок словно душит его. Он ненавидел каждую минуту этой встречи. Она осушила свой бокал, огляделась по сторонам и потом посмотрела на него странным взглядом.

– Кассия, ты в порядке? Ты так побледнела.

Он выглядел очень обеспокоенным.

– Я в полном порядке.

– Может, попросить вызвать тебе такси?

– Да, может быть, мне лучше уйти. Сказать по правде, я чувствую себя напряженной до предела. Эта сучка из «Женской моды» все время наблюдает за нами, и мне стало казаться, что все окружающие сморят на меня, чтобы понять, в каком я состоянии. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не встать и не сказать им, чтобы они шли к чертям собачьим.

Эдвард побледнел.

– Нет, Кассия, я не думаю, что тебе стоит это делать.

– Дьявол, почему бы и нет? Ради смеха?

Она снова играет с ним, и так жестоко. Почему? Почему она так поступает с ним? Разве она не знает, что он любит ее? Что у него сердце разрывается, когда он видит ее такой, что он не состоит только из белых сорочек и темных костюмов. Что под элегантной одеждой скрывается сердце, тело, мужчина. Слезы жгли его глаза, но он спокойно поднялся и взял ее под руку. Теперь он выглядел совсем другим, и она почувствовала это. Игра закончена.

– Кассия, ты прямо сейчас уходишь.

Он произнес это очень тихо, но она поняла смысл его слов, даже если бы они сидели по разным сторонам комнаты. Ее прогоняли, как провинившегося ребенка.

– Ты очень рассердился? – прошептала она, когда он помог ей надеть шубку.

Теперь она испугалась. Она только хотела поиграть, хотела причинить боль. Они оба знают это.

– Нет. Мне просто очень жаль. Тебя.

Он направился с ней к дверям, крепко держа ее за локоть. У нее не должно остаться шансов устроить сцену, пока они идут от столика к выходу. Веселье закончилось. И она почувствовала себя до странности безропотной рядом с ним. Он холодно улыбался посетителям, пока они проходили мимо них. Он не хочет, чтобы кто-нибудь подумал, будто у них что-то не в порядке. А Кассия выглядела ужасно.

Они немного задержались в гардеробной, пока ему подавали пальто и шляпу.

– Эдвард, я…

Она начала плакать и крепко вцепилась в его руку.

– Кассия, только не здесь.

С него достаточно. Он больше не может этого выносить.

Она смахнула слезы рукой в черной замшевой перчатке и попыталась холодно улыбнуться.

– Куда ты сейчас поедешь? Надеюсь, домой, чтобы лечь в постель.

И взять себя в руки. Он этого не сказал, но можно было прочитать эти слова в его глазах.

– Вообще-то я хотела поехать на собрание по поводу бала для больных артритом. Но не знаю, в состоянии ли я.

– Думаю, что нет.

– Да, но я так давно там не была.

И теперь, после смерти Тиффани, освободилось место светской пьяницы. Проклятые старые перечницы. Она почувствовала, как все поплыло у нее перед глазами, и подумала, что сейчас потеряет сознание или ее стошнит. Это действительно покажется интересным читателям «Женской моды».

Эдвард снова взял ее под локоть и вывел на улицу. Холодный воздух, казалось, немного протрезвил ее. Она глубоко вздохнула и почувствовала себя лучше.

– Ты хотя бы представляешь, каково это – смотреть, как ты так поступаешь с собой? И из-за… из-за… – Она испытующе посмотрела на него, но он уже не мог остановиться: – Из-за ничего. Из-за этого ничтожества. Кассия, ради бога, остановись. Напиши ему, скажи, что больше не хочешь его видеть. Скажи ему!

Ее слова оборвали его.

– Ты хочешь сказать, что ставишь меня перед выбором? – Она замерла на месте, наблюдая за ним.

– Что ты имеешь в виду? – Он похолодел.

– Ты отлично знаешь, что я имею в виду. Это выбор, Эдвард? Твоя дружба или его любовь?

Нет, малышка, моя любовь или его. Но он не может сказать ей этого.

– Потому что, если ты это хочешь сказать, тогда я говорю «прощай».

Прежде, чем он смог ответить, она подняла руку и остановила проезжавшее мимо такси. Машина с визгом затормозила у входа в ресторан.

– Нет, Кассия.

– До встречи, дорогой.

Она чмокнула его в щеку, не дав ему опомниться, и поспешно села в машину. Мгновение – и она исчезла из виду. Исчезла. «Тогда я говорю «прощай». Как она могла? Так бессердечно, так бесчувственно!

Но он не знал, что она не может отказаться от Люка. Ни ради кого. Даже ради него. Люк дал ей возможность уйти от того мира, который преследовал ее. Люк показал ей выход. А теперь она не может бросить его. Она не может повернуть назад. Даже ради Эдварда. И, сидя в одиночестве в такси, она поняла, что хочет умереть. Она сделала это. Убила его. Убила Эдварда. Это все равно что убить своего отца или Тиффани. Почему кто-то обязательно должен стать жертвой, подумала она, с трудом сдерживая рыдание. И почему Эдвард? Почему он? У него никого, кроме нее, нет, и она это знает. Но, может быть, так должно случиться. Она не может бросить Люка, и если вопрос заключается в преданности долгу. Эдвард переживет это. Он стойкий. Он всегда мог вытерпеть то, что нужно было вытерпеть. В этом ему следовало отдать должное. Он все понимает.

Кассия так и не узнала, что весь остаток дня Эдвард бродил по улицам, заглядывая в лица прохожих, смотря на женщин и думая о ней.

…Такси остановилось около дома на Пятой авеню. Она приехала как раз к началу. Члены комитета должны были уже собраться. Расплачиваясь с шофером, она подумала о них: эти лица и норковые шубы, сапфиры и изумруды. Она почувствовала, как ее охватывает паника. Обед с Эдвардом вымотал ее, и она почувствовала, что не в состоянии справиться с новым испытанием. Она остановилась на минуту у входа в здание. И поняла, что не может войти. С нее достаточно любопытных взглядов в «Ла Гренуй». Но, по крайней мере, там все держались на расстоянии. Женщины в комитете не станут соблюдать дистанцию. И все сразу же набросятся на нее с ехидными вопросами и насмешливыми улыбками. Конечно же, все они видели фотографии в газетах, когда она потеряла контроль над собой в здании мэрии. И читали каждое слово в репортажах. Этого она не в силах вынести.

Снег заскрипел под ее ногами, когда она пошла к углу здания, собираясь остановить еще одно такси, чтобы уехать домой. Ей захотелось скорее убежать отсюда. Она бездумно снова шагнула в ту сумасшедшую жизнь, которую вела до встречи с Люком. И одного дня хватило, чтобы лишить ее присутствия духа. Из такси в такси, от обеда к собранию, и пить, пить, пить. Что она, бога ради, делает?

Шел снег, а на ней не было шапки и теплых сапог. Она плотнее завернулась в норковую шубу и сунула руки в карманы. До ее дома всего двенадцать кварталов, и ей нужен свежий воздух.

Она с трудом тащилась всю дорогу, в промокших замшевых туфлях и с покрытыми снегом волосами. Когда она наконец добралась до своего дома, ее щеки горели, а ноги закоченели. Но она снова почувствовала себя живой и трезвой. Она распустила волосы, и они мокрыми прядями рассыпались по ее плечам.

Увидев ее сквозь завесу снега и темноты, швейцар бросился к ней со сломанным зонтиком, но она рассмеялась, когда он подбежал к ней.

– Нет, нет, Томас. Я в порядке.

Она снова почувствовала себя ребенком, и промокшие туфли ей нипочем. В детстве за такие выходки ее ругали несколько дней. Тоти могла даже пожаловаться Эдварду. Но Тоти теперь осталась в прошлом, как и Эдвард. Сегодня она это поняла. Теперь она может ходить по снегу хоть всю ночь, если ей этого хочется. На самом деле это не имеет никакого значения. Ничто не имеет значения. Кроме Люка.

Но, по крайней мере, голова ее перестала гудеть, плечи больше не казались тяжелыми, сознание прояснилось. Холод и снег помогли ей протрезветь.

Когда она стащила с себя мокрые чулки и подставила замерзшие ноги под горячую воду в ванной, в дверь позвонили. Ее ноги покраснели, она почувствовала покалывание и боль. Размышляя, открыть ли ей дверь, она решила не открывать. Это наверняка был лифтер с пакетом; если бы это был какой-нибудь гость, ей позвонили бы снизу, спрашивая ее разрешения впустить этого человека. Но звонок не умолкал, и, вытерев ноги полотенцем с монограммой, она наконец подбежала к двери.

– Да? Кто там?

– Сезар Чавес.

– Кто?

– Это Алехандро, глупышка.

Она открыла дверь.

– Господи, ты похож на снеговика. Ты шел пешком?

– Всю дорогу. – Он казался очень довольным собой. – Я думаю, что все-таки люблю Нью-Йорк. Во всяком случае, когда идет снег. Разве это не здорово?

Она с улыбкой кивнула, соглашаясь с ним.

– Входи же.

– Я надеялся, что ты это скажешь. Они долго звонили снизу, а ты не отвечала. Но швейцар сказал, что ты дома. Я, должно быть, выглядел порядочным, или замерзшим, потому что он разрешил мне подняться наверх.

– У меня в ванной шумела вода. – Она посмотрела вниз на свои голые ноги, которые стали почти пунцовыми от горячей воды и возобновления циркуляции крови. – Я тоже шла домой пешком. Это было потрясающе.

– А что случилось? Не могла найти такси?

– Нет. Мне просто захотелось пройтись пешком. День выдался сумасшедший, и мне нужно было развеяться.

– А что произошло?

Он немного обеспокоился.

– Ничего особенного. Я пошла на обед с Эдвардом в один из невыносимо модных ресторанов, и это было ужасно. Он тщетно пытался скрыть свое неодобрение, а окружающие глазели на нас, не говоря уже о репортере из «Женской моды». У меня чуть нервы не сдали. Хуже всего то, что после этого я отправилась на собрание благотворительного комитета и сбежала, даже не войдя в здание. И тогда я решила пойти домой пешком.

– Похоже, тебе это было необходимо.

– Точно. Я просто не могу больше играть в старые игры. Я даже не могу начать вести ту двойную жизнь снова, и я этого не сделаю. Такая жизнь мне не подходит. Я лучше буду сидеть дома в одиночестве.

– Ты намекаешь, чтобы я ушел?

– Не будь идиотом.

Он рассмеялся, а она взяла его промокшую куртку и повесила ее на дверь кухни.

– Должен признаться, твои похождения кажутся действительно неудачными.

– Хуже: «…но, дорогая, ты божественно выглядишь, это, должно быть, «мокрый вид» от Кардена, ах, и твое кольцо!» – Она взяла его за руку, указывая на большой грубый перстень из бирюзы. – «Ну, кольцо от Дэвида Уэбба, разумеется, его нова-а-а-а-я коллекци-и-и-и-я, дорога-а-а-а-я? И конечно же, кроссовки от Мэйси. Какая замечательная идея!» – Она поморщилась и закатила глаза. – Я хочу сказать, Алехандро, как можно дышать среди всего этого дерьма?

– Взять в рот дыхательную трубку для подводного плавания.

– Ты невозможен. Я же говорю серьезно.

– Прости. – Он устроился на кушетке, бросив свои кроссовки на кухню сушиться. – Черт, ты же раньше жила такой жизнью вполне успешно, разве нет?

– Да. Пока я могла ездить в метро, чтобы встретиться со своим любовником в Сохо, или летать в Чикаго к Люку. Кроме того, я должна была выискивать темы для этой мерзкой колонки.

– Чепуха. Ты не «должна была», ты этого хотела, иначе бы не делала.

– Так бывает не всегда. В любом случае я не хочу больше этого делать, и не буду. Кроме того, теперь все знают, что я больше не собираюсь играть по правилам, так к чему притворяться? Вопрос в том, что мне делать? Я не гожусь для старой жизни, а Люка здесь нет, и все это заставляет меня чувствовать себя такой бесцельной. Думаю, это слово подходит больше всего. У тебя есть какие-нибудь предложения?

– Да. Дай мне чашку горячего шоколада, и тогда я решу все твои проблемы.

– Договорились. Добавить в шоколад бренди?

– Нет, спасибо. Я выпью его неразбавленным.

Он не хочет давать ей повода для пьянства. Она, конечно, в поводах не нуждается, но он подумал, что она постесняется пить в одиночку. И оказался прав.

– С тобой не повеселишься. В таком случае я тоже не буду разбавлять шоколад. Думаю, что в последнее время я слишком много пью.

– Неужели? И когда ты пришла к этой мысли? После того, как тебе позвонили из общества Анонимных Алкоголиков и предложили бесплатно вступить в их ряды? Или до того?

– Не будь таким злобным.

– А что ты предлагаешь мне делать? Помалкивать, пока ты не заработаешь цирроз печени?

– Звучит заманчиво.

– Бог мой, Кассия, это даже не смешно. Ты меня просто бесишь!

Он на самом деле разозлился, и Кассия поспешила скрыться на кухне.

Она появилась через несколько минут с двумя чашками горячего шоколада.

– А как прошел твой день?

– Омерзительно, спасибо. У меня вышла небольшая ссора с моим советом директоров. По крайней мере, они решили, что ссора небольшая. Я чуть не уволился.

– Правда? А что случилось?

– Обычные дрязги. Распределение средств. Я разозлился и сказал им, что беру два дня отпуска.

– Это, должно быть, их обрадовало. И что ты собираешься делать эти два дня?

– Полечу с тобой в Сан-Франциско, чтобы повидать Люка. Когда ты собираешься отправиться туда?

– Господи, Алехандро! А ты можешь позволить себе это?

Она пришла в восторг, но он и так потратил кучу денег, когда прилетел на слушание.

– Конечно, могу. Но не первым классом. Ты готова сидеть со всякой деревенщиной в последних рядах салона?

– Думаю, я это выдержу. Ты играешь в нарды? Я могу взять с собой дорожный набор.

– Как насчет покера?

– Идет. Сказать правду, я очень рада, что ты будешь со мной. Я размышляла об этом утром и пришла к выводу, что смертельно боюсь этой поездки.

– Почему? – Это удивило его.

– Сан-Квентин. Это звучит так ужасно. Я никогда не бывала в подобном месте.

– Это, конечно, не увеселительная поездка. Но и не спуск в подземелье. С тобой все будет в порядке.

Но на всякий случай он тоже полетит с ней. Люк настоятельно попросил его об этом. И Алехандро знает, что он не стал бы просить, если бы у него не было веской причины. Что-то случилось.

– Слушай, ты хочешь лететь со мной, потому что решил, будто я боюсь лететь одна?

Она удивилась.

– Не будь эгоисткой. Он и мой друг тоже. – Она слегка покраснела, и он дернул ее за прядку спутанных волос. – К тому же, когда я увидел, сколько ты в состоянии вынести, мне кажется, что, если в тебя будут стрелять поверх головы из винтовки, ты только поправишь сережки в ушах, наденешь перчатки и спокойно направишься туда, куда собиралась.

– Неужели я настолько плоха?

– Не плоха, детка – импозантна. Дьявольски импозантна. Кстати, пока мы там будем, я хочу справиться о работе в психотерапевтической клинике, о которой я тебе как-то рассказывал.

– Ты серьезно хочешь найти себе новую работу?

Сразу столько изменений!

– Пока не знаю. Но поинтересоваться стоит.

– Что ж, какие бы у тебя причины ни были, я рада, что мы полетим вместе. И Люк будет так рад видеть тебя! Это будет потрясающим сюрпризом для него!

– Когда отправляемся?

– А когда ты можешь взять этот отпуск?

– В любое время, когда захочу.

– Как насчет завтрашнего вечера? Люк написал мне, что все формальности относительно моего посещения будут улажены через два дня. Так что завтра мне очень подходит. А как тебе?

– Годится.

Они уютно устроились на кушетке с чашками горячего шоколада в руках и стали рассказывать друг другу разные истории и говорить о Люке. Она от души смеялась, чего с ней не случалось уже несколько недель, а в полночь уговорила его поиграть с ней в кости. Игра затянулась на час.

– Знаешь, что я больше не в состоянии терпеть?

– Да, кости. Леди, ты играешь отвратительно.

Но ей нравилось играть, и он тоже с удовольствием проводил время за этим занятием.

– Нет, заткнись. Я говорю серьезно.

– Прошу прощения.

– Нет, правда. Я не могу терпеть притворства, и тот образ жизни, среди которого я выросла, теперь кажется мне сплошным притворством. Я не могу открыто говорить о Люке, не вызвав скандал. Я не могу показать никому, что мне больно. Я не могу даже быть собой. Я должна быть высокородной Кассией Сент-Мартин.

– Может быть, это оттого, что ты и есть высокородная Кассия Сент-Мартин? – поигрывая костями, спросил он.

– Да, но я не «та самая» высокородная Кассия Сент-Мартин. Больше нет. Я – это я. И я боюсь, что в один прекрасный момент выскажу все, это или назову кого-нибудь задницей, или швырну кому-нибудь в лицо лимонный пирог.

– Интересная мысль. Почему бы не попробовать?

Она расхохоталась.

– Когда-нибудь я, может быть, и попробую. Но это, друг мой, будет окончательным грандиозным финалом. Представляешь, что напишут в журнале «Тайм»? «Кассия Сент-Мартин сорвалась во время приема в пятницу и бросила лимонный пирог с безе в гостей, испачкав пятерых из них. Жертвами временного помешательства мисс Сент-Мартин стали графиня фон…» и так далее, и так далее.

– Неужели на этих приемах подают лимонный пирог с безе? – поинтересовался он.

– Нет. Полагаю, придется довольствоваться запеченным тортом безе с мороженым.

Он хмыкнул, потом протянул руку и погладил ее по теперь уже сухим волосам. Они сидели на полу возле камина, и ее волосы были теплыми от огня.

– Кассия, любовь моя, тебе нужно немного поправиться.

– Да, я знаю.

Они обменялись улыбками, потом с озорным блеском в глазах он побренчал костями, дунул на них и с закрытыми глазами бросил их на пол.

– Ловись, рыбка, большая и маленькая.

Кассия рассмеялась, увидев результат, ущипнула его за нос и прошептала ему на ухо:

– На этот раз, мистер Видал, рыбка очень маленькая. Ну же, дурашка, открой глаза.

Но вместо этого он неожиданно протянул руку и обнял ее за талию.

– Что ты делаешь, сумасшедший?

Его лицо почти касалось ее лица, и она решила, что это забавно. Но он так не считал.

– Что я делаю? Валяю дурака, разумеется.

Он открыл глаза и состроил рожу. Потом посмотрел на кости и пожал плечами. Но в его глазах промелькнула боль. Как она может быть настолько недогадливой? Но, возможно, это к лучшему.

Он поднялся с пола и потянулся, глядя, как огонь пожирает поленья. Он стоял, повернувшись спиной к Кассии, которая продолжала хихикать.

– Знаешь что, малышка? Ты права. Я тоже не могу больше терпеть притворства.

– Это ужасно, правда? – сочувственно спросила она, жуя печенье. Это был первый вечер за несколько недель, когда она ничего не пила.

– Да, ужасно. «Притворство» – какое правильное слово ты нашла.

Она подумала, что он имеет в виду свою работу.

– В этом вопросе я эксперт. – Но она не была настроена на серьезный разговор. Только не с ним, ведь у них был такой веселый вечер. – Что это вдруг тебе пришло на ум?

Она поперхнулась крошками, потом посмотрела на него, но он продолжал стоять спиной к ней.

– Да так, подумалось.

Глава 31

Они летели эконом-классом, и полет был очень скучным. Фильм, который показывали, она уже смотрела с Люком, а Алехандро взял с собой несколько профессиональных журналов. Они разговаривали, когда им подали еду, но в остальное время он предоставил ее самой себе. Он знал, как она напряжена, но на этот раз ему было совсем не весело, когда она достала фляжку.

– Кассия, я не думаю, что тебе стоить пить.

– Почему нет? – Она почти обиделась.

– Выпьешь то, что тебе подадут, этого будет достаточно.

Он не читал ей нотаций, но его голос прозвучал твердо. Интонации, с которыми он это произнес, смутили ее больше, чем слова, и она убрала фляжку. Когда подали напитки, она выпила один скотч и отказалась от второго.

– Доволен?

– Это не моя жизнь, сестренка. Это твоя.

Он снова погрузился в чтение, а она – в свои мысли. Временами он ведет себя так странно. Он независимый, преданный своему делу, но уделяет ей столько внимания. Она догадывалась, что он полетел в основном из-за нее, чтобы проследить за тем, что она в порядке. А ведь из-за этого он может потерять работу.

Они забронировали номер в «Ритце», и она почувствовала волнение, когда они подъезжали к городу. Они арендовали машину в аэропорту, и Алехандро сел за руль. Внезапно за поворотом им открылась панорама города. Новый современный собор на Гофф-стрит, коричневый силуэт здания Банка Америки, и клочки тумана, тянувшиеся с залива. Она только в этот момент осознала, как ей хотелось все это снова увидеть. Залив, и мост «Золотые Ворота», и Саусолито, и Бельведер, и Тибурон, которые, если не было сильного тумана, в ночи переливались огоньками, как целый лес рождественских елок. А если туман, она может закрыть глаза, вдохнуть свежий морской воздух и услышать одинокие гудки туманных горнов. Она знает, что, когда она их услышит, Люк тоже будет слышать их.

Алехандро наблюдал за ней, пока они ехали в машине, и его тронуло выражение ее лица. Взволнованное и напряженное. Она взглядом прочесывала город, словно искала какую-то драгоценность, оставленную здесь ею.

– Ты тоже любишь этот город, Кассия?

– Да.

Она с таким удовольствием любовалась городом, словно сама его построила.

– Потому, что Люк привозил тебя сюда?

– Отчасти. Но отчасти и из-за чего-то другого. Дело в самом городе, мне кажется. Он так дьявольски красив.

Он с улыбкой посмотрел на нее.

– Дьявольски?

– О’кей, о’кей, смейся надо мной. Все, что я знаю, – это то, что здесь я счастлива.

Несмотря на кошмарные вещи, которые здесь с ними произошли, она любила этот город. В нем было что-то, чего нет в других городах. Ее мысли снова вернулись к Люку, и она не смогла сдержать улыбки.

– Знаешь, кажется неправдоподобным, что я прилетела за три тысячи миль, чтобы час побыть с ним.

– Что-то мне подсказывает, что ты полетела бы и за шесть тысяч миль.

– Может быть, даже за двенадцать.

– Даже двенадцать? Ты уверена?

Он снова поддразнивал ее, и ей это понравилось. Он отличный спутник, с ним ей очень легко.

– Алехандро, ты вредина. Но славная вредина.

– Я тоже тебя люблю.

В Сан-Франциско был час ночи, а по нью-йоркскому времени – уже четыре часа, но они не хотели спать.

– Может, пойдем куда-нибудь выпить?

– Нет, я предпочел бы просто покататься.

– У меня здесь личный представитель общества трезвости. Как восхитительно. – Она поджала губы, и он рассмеялся. – Не лезь в чужие дела. Давай отправимся к заливу, когда оставим вещи в отеле.

– К вашим услугам, мадам. Разве ты не к этому привыкла?

– И да, и нет. Но одно могу сказать определенно – я не привыкла иметь таких замечательных друзей, как ты. Ты действительно удивительный человек. – Она сказала это очень тихо и мягко. – Не думаю, что кто-нибудь еще сделал для меня столько, сколько ты. Даже Эдвард. Он заботился обо мне, но я никогда не чувствовала себя с ним так легко, как с тобой. Я люблю его, но по-другому. Он всегда ожидал от меня слишком многого.

– Например?

– Ну, соответствовать своему статусу, полагаю.

– И ты соответствуешь.

– Нет, не совсем. Кое-что во мне не отвечает его стандартам.

– Ты не понимаешь самого главного. Что имеет значение, так это твои мозги, твоя душа и твое сердце.

– Нет, дорогой. Это ты не понимаешь самого главного. Это приемы, на которые ты ходишь, одежда, которую ты носишь, в каком комитете ты заседаешь.

– Ты сумасшедшая.

– Больше нет. Но была ею.

Она на мгновение сделалась серьезной, но мгновение быстро прошло. Когда они приехали в «Ритц», их встретила Эрнестина, одетая в зеленый клетчатый фланелевый халат. Она с некоторым неодобрением посмотрела на то, что Кассия приехала с Алехандро, а не с Люком. Но то, что они поселились в отдельных номерах в разных концах коридора, удовлетворило ее. Она отправилась спать, а Алехандро с Кассией вышли на улицу и сели в машину.

– К заливу! – Он был так же взволнован, как и она.

– Спасибо, Дживс.

– К вашим услугам, мадам.

Они захихикали. Машина ехала по холмам вдоль Дивисадеро-стрит. Они чувствовали себя как на американских горках, когда резкие подъемы и спуски отрывали их от сидений.

– Хочешь, остановимся и съедим тако?

Она в ответ улыбнулась и кивнула.

– Меня вдохновляет вид залива, а тебя – тако. Добро пожаловать домой.

– И никаких пиццерий вокруг.

– Разве здесь не делают пиццу?

В ответ он поморщился.

– Делают, но мы это держим под контролем. Не как в Нью-Йорке. Когда-нибудь сумасшедшая волна пиццерий совсем захлестнет этот город.

Он сделал страшное лицо, и она рассмеялась.

– Ты сам сумасшедший. Господи, посмотри на эту машину!

Они подъехали к закусочной на Ломбард-стрит, где у раздаточного окна стояла машина с высоко задранным задом.

– Они не боятся вывалиться лицом в грязь?

– Конечно, нет. Ммм, какая красавица! – Он издал восхищенные звуки и широко улыбнулся. – Разве ты никогда такой не видела?

– Не припоминаю. Я бы точно запомнила, если бы видела. Разве что только в кино. Какое уродство!

– Уродство? Вымой свой рот с мылом! Это красавица!

Она рассмеялась.

– Только не говори мне, что у тебя была такая же! Я буду шокирована!

– Точно, была. «Лоурайдер». Моя первая машина. После этого я попортил свои имидж и купил подержанный «Фольксваген». С тех пор моя жизнь никогда уже не была прежней.

– Как трагично.

– Да уж. А когда ты была подростком, у тебя была машина? – Она покачала головой, и он недоверчиво посмотрел на нее широко раскрытыми глазами. – Не было? Господи, в Калифорнии все подростки к шестнадцати годам уже имеют свою машину. Готов поспорить, что ты врешь. Готов поспорить, что у тебя был «Роллс-Ройс». Ну же, скажи правду!

Она хихикнула и затрясла головой. Они уже подъехали к раздаточному окну.

– Позвольте проинформировать вас, мистер Видал, что у меня не было «Роллс-Ройса». Я одалживала старенький раздолбанный «Фиат», когда бывала в Париже, и это все. У меня никогда в жизни не было своей машины.

– Какой позор! Но у твоей семьи ведь была машина?

Она кивнула.

– Ага! И это был… – Он выжидательно сделал паузу.

– Ну, просто машина. Знаешь, четыре колеса, четыре двери, рулевая колонка все как обычно.

– Так ты сознаешься, что это был «Роллс»?

– Нет, не был. – Она широко улыбнулась и взяла несколько порций тако, которые ей протянули из раздаточного окна. – Это был «Бентли». Но у моей тети есть «Роллс», если это тебя удовлетворит.

– Вполне. А теперь давай сюда тако. Ты, возможно, проделала три тысячи миль, чтобы повидать своего дружка, а лично я приехал за тако. «Бентли». Господи!

Он откусил кусочек тако и блаженно вздохнул. Кассия расслабленно откинулась на сиденье. С ним она чувствует себя комфортно; ей не нужно притворяться. Она может быть самой собой.

– Знаешь, Алехандро, что самое смешное?

– Да. Ты. – Он начал поглощать третью порцию тако.

– Нет, я серьезно.

– Да ну? С чего бы вдруг?

– Господи, только дай тебе тако, и ты уже начинаешь важничать.

– Нет. Просто у меня начинает пучить живот.

– Алехандро!

– Правда. А у тебя никогда не пучит живот? Или твое воспитание этого не допускает?

Она покраснела и рассмеялась.

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос на том основании, что…

– Готов поспорить, что ты пукаешь в кровати.

– Алехандро, ты невозможен. Это в высшей степени неподобающее замечание.

– Pobrecita.

Находясь в хорошем настроении, он непрерывно дразнил ее, но ей это нравилось. В самолете он был слишком молчаливым, однако сейчас атмосфера снова стала праздничной.

– Я хотела сказать тебе, до того, как ты начал оскорблять меня…

– Оскорблять? Подумать только!

Он переключился с тако на корневое пиво и сделал большой глоток.

– Я хочу сказать тебе, – она понизила голос, – что, как это ни странно, ты стал мне нужен на самом деле. Разве это не удивительно? Я имею в виду, что без тебя я чувствовала бы себя совершенно потерянной. Приятно знать, что ты где-то рядом.

Он помолчал, взгляд его сделался каким-то отрешенным.

– Да. Я тоже так себя чувствую, – сказал он наконец. – Я испытываю беспокойство, если не вижу тебя два дня. Я хочу знать, что с тобой все в порядке.

– Мне приятно, что ты беспокоишься обо мне. Похоже, я чувствую то же самое, и это здорово. И когда ты не звонишь, я начинаю переживать – вдруг кто-нибудь убил тебя в метро.

– Знаешь, что я больше всего в тебе люблю?

– Что?

– Твой неистребимый оптимизм. Твою веру в человечество. Убит в метро. Ну и чушь. Почему я должен быть убит в метро?

– Всех там убивают. Почему бы и не тебя?

– Ха. Потрясающе. Знаешь, что я думаю, Кассия?

– Что?

– Что ты пукаешь в кровати.

– Ох, ты опять за свое? Алехандро, ты задница. И при том грубая, возмутительная задница. А теперь отвези меня к заливу. И, кроме того, я не пукаю в кровати.

– Пукаешь!

– Нет!

– Пукаешь!

– Спроси у Люка!

– И спрошу!

– Только посмей!

– Ага! Боишься, что он скажет правду, не так ли? Ты пукаешь!

– Нет! Иди к черту!

Спор продолжался, пока они выезжали со стоянки, и закончился тем, что оба расхохотались. Они хмыкали, и хихикали, и дразнили друг друга всю дорогу, пока не подъехали к заливу. И тут они замолчали. Залив открылся перед ними, как огромное полотнище темно-синего бархата с нависшей над ним завесой тумана, спустившейся не настолько низко, чтобы закрывать вид на противоположный берег, а лишь слегка задевающий высокие пилоны моста. Где-то вдалеке печально прозвучал туманный горн, а огоньки вдоль берегов мерцали и переливались.

– Леди, когда-нибудь я вернусь сюда.

– Не вернешься. Ты любишь свою работу в Гарлеме.

– Это ты так думаешь. Все это дерьмо уже кажется не стоящим того, чтобы изо дня в день заниматься им. Здесь люди не такие сумасшедшие. И никогда не знаешь – вдруг это собеседование, на которое я собираюсь сходить, выльется во что-нибудь.

– И что тогда?

– Увидим.

Она печально кивнула, расстроившись при мысли, что он может уехать из Нью-Йорка. Но, возможно, это лишь одни разговоры, чтобы выпустить пар. Она решила проигнорировать то, что он сказал. Так ей спокойнее.

– Когда я все это вижу, мне хочется остановить время и остаться в этом мгновении навсегда.

– Глупышка. Разве не все этого хотят? А ты когда-нибудь приходила сюда на рассвете? – Она покачала головой. – В это время здесь еще прекраснее. Город, он как красивая женщина. Он меняется, у него бывают разные настроения, он бывает мрачным, с опухшими глазами, а потом вдруг снова становится восхитительным, и ты опять влюбляешься в него.

– Алехандро, а кого ты любишь?

Она не думала об этом с того дня, когда они пили шоколад у нее дома. Он почти всегда был один или с ней.

– Странный вопрос.

– Нет, не странный. Разве у тебя никого нет? Даже какой-нибудь пассии в прошлом?

– Нет, ничего такого. Я не знаю, Кассия. Я люблю многих людей. Некоторых детей, с которыми я работаю, тебя, Люка, других друзей, мою семью. В общем, много кого.

– Слишком много. Так безопасно любить многих. Гораздо труднее любить кого-то одного. Я никогда не любила так до Люка. Он так многому меня научил. Он не так боится любить, как я и, может быть, как ты. Неужели нет ни одной женщины, которую ты бы любил? Может быть, даже нескольких?

У нее не было права расспрашивать его, и она это понимала, но ей очень хотелось узнать.

– Нет. Только не в последнее время. Может быть, однажды я кого-нибудь встречу.

– Тебе следует подумать об этом. Может быть, ты найдешь кого-нибудь здесь.

Но в глубине души она надеялась, что этого не случится. Он заслуживает самой лучшей женщины, которая сможет дать ему столько же, сколько он способен отдать. Он этого заслуживает. Но по секрету она мечтала, чтобы это еще долго не произошло. Она не готова потерять его. Ей с ним так хорошо сейчас. А если у него кто-то появится, она его потеряет, это будет неизбежно.

– О чем ты задумалась, малышка? Ты кажешься такой печальной.

Он думал, что знает, почему, хотя на самом деле не знал.

– Да так, всякие глупости лезут в голову. Ничего особенного.

– Не переживай так. Завтра ты его увидишь.

Она лишь улыбнулась ему в ответ.

Глава 32

Они увидели его сразу за поворотом автострады. Сан-Квентин. На противоположном берегу узкого ответвления залива, который клином врезался в сушу, у самой воды стояло здание тюрьмы, уродливое и грубое. Всю оставшуюся дорогу Кассия не выпускала его из виду, пока оно наконец снова не исчезло, когда они свернули на старую извилистую проселочную дорогу.

Когда они снова увидели громадную крепость, в которой размещалась тюрьма, у Кассии перехватило дыхание. Она почувствовала себя так, словно на нее навалилась огромная тяжесть, как гигантское злобное существо из ночного кошмара. Она словно стала карликом вблизи этих башен и бесконечных уходивших ввысь стен с маленькими окошками. Крепость цвета прогорклой горчицы походила на подземелье. Она не только наводила страх, но, казалось, излучала злобу и ужас, одиночество, печаль, горечь утраты. Высокое металлическое ограждение, сверху обнесенное колючей проволокой, отгораживало ее от остального мира. Повсюду виднелись вышки, на которых стояли вооруженные охранники. У входа тоже стояли охранники, и у выходивших из крепости людей были печальные лица; некоторые вытирали глаза носовыми платками или салфетками. Это было место, которое, раз увидев, невозможно забыть. Там даже имелся длинный пересохший ров с подъемными мостами, перекинутыми от вышек до стен, который ограждал охрану от возможного «нападения».

Глядя на все это, Кассия удивилась, почему охранники боятся нападения. Кто может выбраться из такого места? Хотя время от времени некоторым это удавалось. И она внезапно поняла, почему люди были готовы рискнуть всем, даже жизнью, лишь бы обрести свободу. Теперь она осознала, почему Люк делал то, что он делал, чтобы помочь тем, кого он называл братьями. Необходимо, чтобы кто-нибудь помнил о таких узниках. Только жаль, что этим «кем-нибудь» стал Люк.

Она также увидела ряд аккуратных домиков с цветочными клумбами, стоявших у подножия крепости в тени вышек и отгороженных от нее колючей проволокой. Она догадалась, что это дома охранников, в которых они живут со своими женами и детьми. Она поежилась при этой мысли. Это все равно что жить на кладбище.

Стоянка для машин была испещрена выбоинами и усыпана мусором. Когда они подъехали к ней, там оставалось только два свободных места. От главных ворот, огибая караульное помещение, тянулась длинная очередь посетителей, и Кассия с Алехандро простояли в ней два с половиной часа, прежде чем их небрежно обыскали и направили к следующим воротам, чтобы там охранники еще раз вывернули их карманы.

Они прошли мимо вышки с охраной и подошли к главному зданию, чтобы вместе с другими посетителями устроиться в прокуренной, чересчур нагретой комнате ожидания, похожей на железнодорожный вокзал. В комнате не было слышно ни смеха, ни обрывков разговора. Только время от времени звякали монеты, которые опускали в кофейный автомат, шипел фонтанчик с водой или раздавалось чирканье спички. Каждый посетитель был погружен в свои собственные страхи и сумрачные мысли.

Кассия думала только о Люке. С тех пор как они вошли в комнату ожидания, Кассия и Алехандро не промолвили ни слова. Им нечего было сказать. Как и все остальные, они просто ждали. Еще два часа прошло, пока они сидели на скамейке. Она так давно не видела его, не дотрагивалась до его руки, до его лица, не целовала его, не обнимала и не замирала в его объятиях. С ним все было не так, как с остальными. Он был мужчиной, которым она могла восхищаться. Первым мужчиной, которым она восхищалась.

Они с Алехандро прождали почти пять часов, и наконец голос по внутренней селекторной связи громко объявил его имя.

– Посетители к Джонсу. Лукасу Джонсу.

Она вскочила и подбежала к двери, за которой находилась комната для свиданий. Люк уже был там; он стоял в дверях и спокойно улыбался. Обстановка была скудной – часы на стене и длинные узкие столы, за которыми с одной стороны сидели посетители, а с другой – заключенные. Вооруженная охрана следила за присутствующими. Можно поцеловаться при встрече и при прощании, а во время свидания держаться за руки. И это все. Обстановка была такой мрачной, что все казалось каким-то нереальным.

Это не может происходить с ними. Люк жил вместе с ней на Парк-авеню, за столом он пользовался ножом и вилкой, шутил, целовал ее в затылок. Он не вписывается в эту атмосферу. Все это так бессмысленно.

У остальных заключенных лица были грубыми и жестокими, злыми, усталыми и измученными. Но и Люк теперь выглядел так же. Что-то изменилось. Когда она прильнула к нему, у нее сдавило горло от ужаса и клаустрофобии, словно они затерялись в этой гробнице. Но, оказавшись в объятиях Люка, она почувствовала себя в безопасности. Все окружающее словно исчезло. Она не видела ничего, кроме его глаз. Она совершенно забыла про Алехандро, стоявшего рядом с ней.

Люк подхватил ее и так крепко прижал к себе, что у нее перехватило дыхание. Он некоторое время держал ее на весу, потом нежно поставил на ноги и жадно впился губами в ее губы. В нем чувствовалось какое-то молчаливое отчаяние, его руки исхудали. Там, где несколько недель назад были мускулы, теперь остались одни лишь кости. Он был одет в синие джинсы и рабочую рубашку. Грубые башмаки казались слишком маленькими для его ног. Они переслали все его вещи в Нью-Йорк. Кассия как раз была дома, когда пришла посылка. Вся его одежда была помята, а рубашка сильно порвана. Можно было представить себе, как он снимал ее. Не с помощью камердинера, а под дулом пистолета. Тогда она плакала, но сейчас у нее не было слез. Она слишком рада видеть его. Только у Алехандро выступили слезы на глазах, когда он смотрел на них. Лицо Кассии светилось восторженной улыбкой, за которой скрывалась паника, а в глазах его друга застыла мучительная тоска. На мгновение Люк перевел на Алехандро взгляд, в котором читалась благодарность. Такого взгляда Алехандро никогда не видел у него. Как и Кассия, он почувствовал, что что-то изменилось, и вспомнил настоятельные просьбы Люка, чтобы он приехал вместе с Кассией. Алехандро понял – что-то назревает. Но он не знал, что именно.

Люк взял Кассию за руку и подвел к одному из столов, потом обошел стол и сел напротив. Алехандро устроился на стуле рядом с Кассией. Она еще радостнее улыбалась, наблюдая за Люком.

– Господи, как приято просто смотреть, как ты ходишь. Любимый, я так по тебе соскучилась!

Люк сдержанно улыбнулся и нежно дотронулся до ее лица загрубевшей рукой, покрытой мозолями от тяжелой работы.

– Я люблю тебя, Лукас.

Она произнесла это так, словно каждое слово было подарком, который она вручала ему. Его глаза странно заблестели.

– Я тоже люблю тебя, детка. Сделай мне одолжение.

– Какое?

– Распусти волосы.

Она улыбнулась и быстро вынула шпильки из прически. Она могла так немного сделать для него, поэтому каждый самый мельчайший жест приобретал особое значение.

– Ну вот, так лучше.

Он погладил ее мягкие шелковые волосы с видом человека, который прикасается к величайшей драгоценности.

– Мама, как я люблю тебя!

– С тобой все в порядке?

– Разве ты сама не видишь?

– Я не уверена.

Но Алехандро все видел. Он заметил многое из того, чего не замечали они, видевшие только то, что хотели видеть.

– Похоже, ты в порядке, только похудел.

– Кто бы говорил. Ты выглядишь дерьмово.

Но его глаза говорили о том, что она прекрасна.

– По-моему, ты говорил мне, что будешь заботиться о ней, Ал.

Он переводил взгляд с одной на другого, и наконец в его глазах появились давно забытые смешинки. Он показался почти прежним Люком.

– Слушай, парень, ты разве не знаешь, как тяжело справляться с этой женщиной?

– Только мне этого не говори.

Мужчины рассмеялись и обменялись улыбками, совсем как прежде. И глаза Люка засияли, когда он снова посмотрел на Кассию. Она так крепко держала его за руки, что ее пальцы онемели.

Это было странное свидание, полное противоречивых эмоций. Люк, казалось, испытывает страстное желание и отчаянную нужду в Кассии, и эти чувства взаимны. В то же время его словно что-то сдерживало. Она почувствовала это, но не могла понять, что именно. Какая-то минутная неуверенность, даже отдаление, а потом он снова говорил ей что-нибудь, и она опять купалась в его любви.

Час пролетел незаметно. Охранник подал сигнал, и Люк быстро поднялся и повел ее к выходу, где они обменялись дозволенным прощальным поцелуем.

– Любимый, я снова приду к тебе, как только мне позволят.

Она раздумывала над тем, не остаться ли ей в Сан-Франциско на неделю, чтобы еще раз навестить его. Но сейчас почему-то она занервничала при виде вооруженного охранника, и Алехандро подошел к ней поближе. Все происходит слишком быстро. Она хотела провести больше времени с Лукасом, но счастливые мгновения уже в прошлом.

– Мама, – глаза Люка, казалось, старались запомнить каждую черточку ее лица. – Ты больше не придешь сюда.

– Тебя переводят в другое место?

Он покачал головой.

– Нет. Но ты больше не сможешь сюда приходить.

– Это нелепо. Что, какие-то бумаги не в порядке?

Она внезапно пришла в ужас. Она должна иметь возможность приходить к нему. Ей необходимо видеть его. Они не имеют права так поступить.

– Бумаги в порядке. На сегодня. Но вечером я удалю тебя из списка лиц, которым разрешено меня посещать.

Он сказал это так тихо, что она едва услышала его. Но Алехандро все слышал и знал, зачем Люк это делает. Теперь ему стало понятно, почему он так просил его приехать.

– Ты сошел с ума? Почему ты хочешь удалить меня из списка?

Горячее слезы обожгли ее глаза, и она судорожно уцепилась за его руки. Она ничего плохого не сделала. И она любит его.

– Потому, что тебе здесь не место. И это не та жизнь, которая тебе подходит. Детка, ты многое поняла за прошедшие несколько месяцев, ты сделала многое, чего не стала бы делать, если бы не встретилась со мной. Кое-что пошло тебе на пользу, но не это. Я знаю, чем все это может кончиться для тебя. К тому времени, когда я выйду отсюда, ты совсем потеряешь волю к жизни. Посмотри, какая ты уже стала – худая, нервная, ты почти развалина. Возвращайся к тому, что ты должна делать. И делай это хорошо.

– Лукас, как ты можешь так поступить?

– Я обязан это сделать, потому что люблю тебя. А теперь будь хорошей девочкой и уходи.

– Нет, я не уйду. И я вернусь. О, Лукас! Пожалуйста!

Люк посмотрел на Алехандро поверх ее головы и едва заметно кивнул. Потом, наклонившись, быстро поцеловал ее, сжал ее плечи и так же быстро отвернулся и сделал шаг по направлению к охраннику.

– Лукас! Нет!

Она протянула руки, чтобы схватиться за него, и он обернулся к ней с каменным лицом.

– Прекрати это, Кассия. Не забывай, кто ты.

– Я ничто без тебя.

Она шагнула к нему, глядя ему в глаза.

– Вот в этом ты ошибаешься. Ты – Кассия Сент-Мартин, и ты знаешь, кем она стала теперь. Обращайся с ней хорошо.

Он кивнул охраннику и направился к выходу. Железная дверь захлопнулась за человеком, которого она любит. Он ни разу не обернулся, чтобы бросить на нее последний взгляд или сказать «Прощай». Уходя, он ничего не сказал и Алехандро. Ему не нужно ничего говорить. То, как он кивнул ему, сказало ему все. Он поручает ее его заботе. Он будет знать, что она в безопасности, и это все, что он может для нее сделать. Это последнее, что он может ей дать.

Кассия стояла в комнате для свиданий, оцепеневшая, не чувствующая обращенных на нее взглядов. Эта сцена оказалась мучительной для всех, кто стал ее невольным свидетелем. Она заставила заключенных поежиться, а их посетителей – побледнеть. Это может случиться и с ними. Но не случилось. Это случилось с ней.

– Я… Алех… Я… можно…

Она была сбита с толку, ошеломлена и растеряна.

– Пойдем, дорогая, нам пора домой.

– Да, пожалуйста.

За эти несколько кошмарных минут она словно сжалась. Ее лицо сделалось пугающе бледным. Он знал, что сейчас нет смысла спрашивать ее, в порядке ли она. Легко видеть, в каком она состоянии.

Он вывел ее из здания и через главные ворота так быстро, как только смог. Он хотел убраться с ней подальше отсюда до того, как она утратит контроль над собой. На стоянке он аккуратно провел ее между рытвинами и помог сесть в машину. Он был почти в таком же шоке, как и она.

Он почувствовал – что-то не так. Он не имеет представления о том, что задумал Люк. Он также знает, насколько Люку дьявольски трудно было так поступить. Она нужна Люку, ему нужны свидания с ней, ее любовь, ее поддержка. Но он также знал, чем это закончится для нее. Это могло тянуться годами, разрушая ее. Она может даже начать пить, ожидая его, пока не умрет от пьянства. Так не могло продолжаться, и Люк понял это. Кассия и так уже стала много пить. Лукас Джонс был человеком невероятного мужества. Алехандро подумал, что сам он не смог бы так поступить. Очень мало кто смог бы. Но и мало кто оказывался в том положении, в котором сейчас находился Люк, – ему нужно выжить в том месте, где он уже помечен смертью. И, учитывая, кем была Кассия, сначала могли добраться до нее. Это самый страшный кошмар для Люка, но теперь он позади. Для Люка все теперь уже позади.

– Куда мы едем?

Кассия, казалось, не понимала, где они находятся. Алехандро завел машину.

– Домой. Мы едем домой. И все будет хорошо.

Он говорил с ней так, как разговаривают с очень маленьким ребенком или с очень больным. Но в тот момент она была и тем, и другим.

– Знаешь, я собираюсь вернуться сюда. Я вернусь. Ты же это знаешь, правда? На самом деле он говорил не всерьез. Алехандро?

В ее голосе не было огня, только замешательство. Алехандро знал: она не вернется. Люк – человек слова. В этот же день ее имя будет неумолимо вычеркнуто из списка его посетителей. Это не оставит ему выбора. Ему позволят снова внести ее в список только через шесть месяцев, а за это время многое может измениться. За шесть месяцев в жизни могут произойти большие изменения. Кассия познакомилась с Люком всего шесть месяцев назад.

Когда они выруливали со стоянки, она уже не плакала. Просто сидела, словно застыв на месте. Так же она сидела и позже, в номере отеля, где он оставил ее под присмотром горничной, когда сам отправился на собеседование, на котором уже не мог сосредоточиться. День выдался слишком тяжелым, чтобы еще волноваться о таких мелочах. Он быстро покончил со своими делами и вернулся в «Ритц». Горничная сказала, что Кассия не шелохнулась и не проронила ни слова. Она просто сидела в том же кресле, куда он ее усадил, и смотрела невидящим взглядом в пустоту.

С некоторыми опасениями он забронировал билеты на шестичасовой рейс и молил Бога, чтобы она не вышла из состояния шока, пока не окажется дома в своей кровати. Она была похожа на ребенка, пребывающего в трансе. И он меньше всего хотел, чтобы они все еще находились в Сан-Франциско, когда она придет в себя. Он должен отвезти ее в Нью-Йорк.

Когда стюардесса поставила перед ней поднос, Кассия не притронулась к еде. Алехандро предложил ей наушники, чтобы она могла послушать музыку, и Кассия безучастно кивнула. Он аккуратно надел их ей на голову, но спустя пять минут она так же безучастно их сняла. Некоторое время она пела что-то про себя, потом снова погрузилась в молчание. Стюардесса исподволь наблюдала за ней, и Алехандро кивал и улыбался, молясь про себя, чтобы никто не узнал ее. Хотя узнать ее было довольно трудно, настолько отрешенной и растерянной она сейчас выглядела. Ему и так нелегко с ней, не хватало еще неприятностей с прессой. Они могли вызвать у нее неожиданную реакцию, заставить ее снова окунуться в действительность, от чего она спасается, оставаясь в шоке. Она казалась пьяной, или накачанной таблетками, или просто ненормальной. Полет обернулся кошмаром, и Алехандро хотел поскорее проснуться.

Этот день стал для всех последней соломинкой, и ему доставляло боль воспоминание о Люке. Как больно думать о них обоих.

* * *

– Вот ты и дома, Кассия. Теперь все в порядке.

– Я очень грязная. Мне нужно вымыться.

Она села в кресло в своей гостиной и, похоже, не понимала, где находится.

– Сейчас я приготовлю тебе ванну.

– Тоти сделает это.

Она рассеянно улыбнулась.

Он нежно искупал ее, как когда-то давным-давно купал своих племянниц. Она сидела, безразлично уставившись на богато отделанные позолотой краны на белой мраморной стене. Ему хотелось достучаться до нее, обнять, но ее словно не было здесь. Она находилась в каком-то далеком мире, в другом измерении, где скрывалась от жестокой реальности.

Он завернул ее в полотенце, потом она послушно надела ночную сорочку, и он повел ее в спальню.

– А теперь ты будешь спать, хорошо?

– Да. А где Люк?

Она посмотрела на него отсутствующим взглядом, но что-то в нем его насторожило. Казалось, что она вот-вот сломается.

– Он вышел.

Она не готова иметь дело с действительностью, да и он тоже.

– О! Это славно.

Она вяло улыбнулась и неуклюже, как ребенок, забралась на кровать, путаясь ногами в простынях. Он помог ей, потом погасил свет.

– Кассия, хочешь, я приглашу Тоти?

Если это будет необходимо, он найдет номер ее телефона в телефонной книге Кассии. Он размышлял, не поискать ли ему номер ее врача, но все, казалось, было под контролем. По крайней мере, в настоящий момент.

– Нет, спасибо. Я подожду Люка.

– О’кей. Позови меня, если я тебе понадоблюсь. Я буду рядом.

– Спасибо, Эдвард.

Его шокировало то, что она даже не понимает, кто находится рядом с ней.

Он устроился на кушетке на свое ночное дежурство, ожидая крика, который, как он был уверен, скоро раздастся. Но крика не последовало. Вместо этого она поднялась в шесть часов и пришла в гостиную в одной сорочке и босиком. Она, как видно, не собиралась интересоваться тем, как очутилась дома, или тем, кто уложил ее спать. И он был потрясен, увидев, что она совсем пришла в себя.

– Алехандро, я люблю тебя. Но я хочу, чтобы ты уехал домой.

– Почему?

Он боялся оставить ее одну.

– Потому что я уже в полном порядке. Я проснулась в четыре часа и все это время размышляла о том, что случилось. Я понимаю, что произошло, и мне лишь остается научиться жить с этим. И начать я должна прямо сейчас. Ты не можешь все время сидеть здесь и обращаться со мной как с инвалидом, дорогой. Это не очень здорово. Тебе есть чем заняться в жизни, кроме этого.

Ее взгляд сказал ему, что она говорит очень серьезно.

– Нет, если я тебе нужен.

– Не нужен, не так. Послушай, пожалуйста. Уходи. Я должна побыть одна.

– Хочешь сказать, что выставляешь меня за дверь?

Он хотел, чтобы его слова прозвучали шутливо, но ему это не удалось. Они оба слишком устали для игр. Она выглядела еще хуже, чем он, а ведь он даже не спал.

– Нет, я не выставляю тебя, и ты сам это знаешь. Я говорю тебе, что ты должен вернуться к своей жизни. И позволить мне сделать то же самое.

– Что ты собираешься делать? – испугался он.

– Ничего безрассудного. Не беспокойся об этом. – Она опустилась в одно из обитых голубым бархатом кресел и взяла сигарету из его пачки. – Я думаю, мне не хватит смелости покончить с собой. Я просто хочу на какое-то время остаться одна.

Он устало поднялся с кушетки. У него болело все тело: каждая косточка, каждый мускул, каждый нерв.

– Хорошо. Но я позвоню тебе.

– Нет, Алехандро, не звони.

– Я должен. Будь я проклят, если буду сидеть в своей берлоге и размышлять о том, жива ты или нет. Если ты не хочешь разговаривать со мной, записывай на автоответчик, как у тебя дела. – Взяв в руки куртку, он повернулся и посмотрел на нее.

– Почему это имеет значение? Потому, что Люк просил тебя об этом? – Она впилась в него взглядом.

– Нет. Потому, что я сам этого хочу. Может быть, ты пока этого не замечала, но я очень беспокоюсь о том, что случится с тобой. Можно даже сказать, что я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, но я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

– Если я это сделаю, ты позвонишь мне?

– Да, через какое-то время. Когда немного приду в себя. Я думаю, в глубине сердца я знала, что все кончено, когда он вышел из библиотеки во время слушания. Именно тогда все должно было закончиться. Но ни у него, ни у меня не хватило мужества поставить точку. Во всяком случае у меня. И самый ужас заключается в том, что я все еще люблю его.

– Он тоже любит тебя, иначе он не сделал бы того, что сделал вчера. Я думаю, он так поступил из любви к тебе.

Она помолчала и отвернулась от него, чтобы он не увидел ее лица.

– Да, и единственное, что мне остается, – научиться жить с этим.

– Ну что ж, если тебе захочется поговорить, только свистни. Я тут же прибегу.

– Ты всегда это делал.

Она обернулась к нему со слабой улыбкой, которая тут же исчезла.

Он надел пиджак и куртку, взял чемодан, который брал в поездку, и направился к двери. На пороге он оглянулся и на какие-то доли секунды почувствовал то же, что должен был чувствовать Люк, отсылая ее прочь.

– Береги себя.

– Да. Ты тоже.

Он кивнул, и дверь мягко закрылась за ним.

Она пила сутки напролет в течение пяти недель. Даже уборщица перестала приходить к ней, а в первую же неделю она отпустила свою секретаршу. Она осталась наедине с пустыми бутылками и тарелками с засохшей едой. Все это время она не снимала своего грязного халата. Ее постоянным посетителем был лишь посыльный мальчуган из магазина спиртных напитков. Он дважды звонил в дверь и оставлял пакет на пороге.

Алехандро не звонил ей, пока не увидел новости в газете. Теперь он должен ей позвонить. Он должен знать, в каком она состоянии. Когда он позвонил, она была пьяна, и он сказал, что немедленно приедет. Он взял такси в ужасе оттого, что она может увидеть это в газетах до его приезда. Но, подойдя к ее двери, он увидел стопку непрочитанных газет, сложенных на лестничной площадке. Он был ошеломлен тем, во что превратилась квартира, когда-то бывшая ее домом. Теперь она больше напоминала сарай. Бутылки, грязь, тарелки, пепельницы, набитые окурками, – повсюду хаос. И Кассия. Она даже отдаленно не напоминала ту девушку, какой была раньше. Лицо ее опухло от слез; она была пьяна и с трудом держалась на ногах. Но она пока еще ничего не знала.

Он долго приводил ее в чувство, прежде чем сказать. Он старался как мог. Он заставил ее выпить четыре чашки кофе и открыл окна, чтобы проветрить помещение. И тут ее взгляд упал на газету, и она прочитала заголовки. Она посмотрела на него, и ее взгляд сказал ему, что она все поняла. Но хуже ей стать уже не может.

Люк мертв. Как сообщали газеты, его зарезали в тюремном дворе. «Расовые беспорядки… хорошо известный борец за тюремные реформы, Лукас Джонс…» Его сестра забрала тело, и похороны должны состояться в Бакерсфилде в этот самый день, когда Кассия увидела новости в газете. Но это не имеет значения. Это ничего не меняет. Похороны не в духе Люка. Так же, как и наличие сестры. Он ни разу не упомянул о ней. Единственное, что имеет значение, – это то, что его больше нет.

– Алехандро, ты знаешь, когда он умер?

Она все еще казалась пьяной, но он знал, что она все понимает.

– Это имеет какое-то значение?

– Да.

– Я не знаю точно. Полагаю, что могу это выяснить.

– Я и так знаю. Он умер в зале суда, во время слушания. Они убили его. Но в тот день, когда он по-настоящему умер, он умер прекрасным, гордым и сильным. Он пришел на это слушание мужественно, как настоящий мужчина. Что они сделали с ним после этого, останется на их совести.

– Полагаю, что ты права.

Слезы покатились по его щекам. Он плакал из-за того, что случилось с Люком. И с ней. Так же как и Люк, она по-своему тоже мертва. Пьяная, грязная, больная, усталая, опустошенная воспоминаниями. А теперь еще и убитая его смертью. Он вспомнил тот день, когда они стояли в библиотеке перед тем, как Люк отправился на слушание. Она права, он пошел туда бесстрашным и гордым. И рядом с ним она была такой уверенной, такой сильной. Между ними было что-то, чего он раньше никогда не видел. А теперь один мертв, а другая умирает. Ему стало плохо при мысли об этом. Это похоже на ночной кошмар. Его лучший друг мертв, а сам он любит его женщину. И теперь он не сможет сказать ей об этом. Теперь, когда Люка не стало.

– Не плачь, Алехандро. – Она провела рукой по его щекам, чтобы вытереть слезы, и погладила его по волосам. – Пожалуйста, не плачь.

Но он оплакивал не только их, но и себя, хотя она не может этого знать. Вдруг она приподняла его лицо за подбородок и положила руки ему на плечи так нежно, что он почти не почувствовал ее прикосновения. Потом заглянула ему в глаза, медленно, осторожно склонилась над ним и поцеловала его в губы.

– Самое смешное, что и тебя я тоже люблю. Все так запутанно. На самом деле я люблю тебя уже очень давно. Разве это не странно?

Она все еще была пьяна, и он не знал, что и ответить. Может быть, от шока и от горя она не в себе. Может быть, она окончательно помешалась. Или помешался он сам. Может быть, она вовсе не целовала его, может быть, ему это только приснилось.

– Алехандро, я люблю тебя.

– Кассия?

Ее имя позвучало как-то странно в его устах. Она принадлежала Люку. А Люк мертв. Но как он может быть мертвым? И как она может любить их обоих? Все это полное сумасшествие.

– Кассия?

– Ты слышал, что я сказала. Я люблю тебя. Я в тебя влюблена.

Он смотрел на нее очень долго, а его щеки все еще были мокрыми от слез.

– Я тоже тебя люблю. Я полюбил тебя в тот же день, когда он познакомил нас. Но я никогда не думал…

– Я тоже никогда не думала. Все это напоминает ту чепуху, о которой читаешь в плохих романах. И это приводит меня в замешательство.

Она села на кушетку рядом с ним, положила голову на спинку и закрыла глаза.

– Меня это тоже приводит в замешательство, – сказал он, глядя на нее.

– Тогда почему бы нам не оставить друг друга в покое на какое-то время?

– Чтобы ты могла побыстрее упиться до смерти?

Его голос неожиданно прозвучал очень громко в тишине комнаты. В нем послышалась горечь. Она только что подарила ему все, чего он хотел, и тут же собирается разрушить это. Какая ужасная шутка.

– Нет. Чтобы я могла подумать.

– Без выпивки?

– Не лезь не в свое дело.

– Тогда катись к черту, леди. Просто катись к черту! – Он вскочил на ноги и закричал: – Я не для того люблю тебя, чтобы наблюдать, как ты умираешь! Чтобы смотреть, как ты совершаешь самоубийство, как какая-нибудь сопливая алкоголичка! Если ты так хочешь распорядиться своей жизнью, тогда оставь меня в покое! Господи, Кассия! Будь ты проклята!

Он рванул ее к себе и начал трясти, пока ей не стало казаться, что все вокруг трясется. Она запротестовала:

– Прекрати! Оставь меня!

– Я тебя люблю! Разве ты этого не понимаешь?

– Нет. Я этого не понимаю. Я больше вообще ничего не понимаю. Я тоже тебя люблю. И что? Мы привяжемся друг к другу, станем любить друг друга, нуждаться друг в друге, а потом все снова рухнет? Кому это нужно, черт возьми? Кому это нужно?

– Мне. Ты нужна мне.

– О’кей, Алехандро, о’кей, а теперь сделай мне одолжение и просто оставь меня одну. Пожалуйста.

Ее голос задрожал, а на глазах снова выступили слезы.

– О’кей, детка. Теперь все зависит от тебя.

Дверь тихо закрылась за ним, а через пять минут в квартире раздался звук разбивающегося стекла. Это она взяла газету с ужасной заметкой на первой станице и с такой силой бросила ее в окно, что оно разбилось.

– Будь все проклято! Катись весь мир к чертям!

Глава 33

В конце недели Алехандро увидел в газете ту же фотографию, что и Эдвард. Глядя на нее, Эдвард испытал боль, а Алехандро – потрясение. Эдвард и до этого все знал. Фотография появилась также в журнале «Женская мода». Кассия Сент-Мартин садится в самолет, направляющийся в Женеву, «чтобы отдохнуть от утомительного светского сезона». Газеты, похоже, уже забыли о ее связи с Люком. Как быстро люди забывают.

В газетах сообщалось, что она планирует покататься на лыжах, но где именно, они не уточнили. Поля шляпы закрывали лицо Кассии, и Алехандро никогда не узнал бы ее, если бы не подпись под фотографией. Глядя на нее, он снова удивился – как это им удалось избежать внимания прессы на пути в Сан-Франциско и обратно. Она была тогда в таком состоянии, что могла вызвать сенсацию.

Он долго сидел в своем маленьком рабочем кабинете с облупившимися стенами, глядя на фотографию, на низко надвинутую шляпу, на это слово – Женева. И что теперь? Когда он снова получит от нее весточку? Он все еще вспоминал их поцелуй тем утром, когда они виделись в последний раз. Прошло всего несколько дней. А теперь она далеко. Он почувствовал, как на него навалилась тяжесть, которая словно пригвоздила его к стулу. Он как будто стал таким же одряхлевшим, как и это здание. Вся его жизнь пошла прахом. Работа ему опротивела, этот город он ненавидит, его лучший друг мертв, а сам он любит девушку, которая никогда не будет ему принадлежать. Даже если Люк этого хотел, как подозревал Алехандро. Было что-то в его настоятельных просьбах приехать вместе с Кассией. Люк знал, что ей понадобится помощь. Но им не суждено быть вместе. Он знает это, и Кассия тоже знает. Все это сумасшествие, и ему нужно разобраться со своей жизнью. Но он продолжал сидеть, уставившись с ненавистью на это слово: Женева.

– Алехандро, вас здесь спрашивают.

Он поднял голову и увидел одного из подростков, заглядывающего в дверь его офиса.

– Да? И кто?

– Инспектор. Я думаю, из-за Перини.

– Скажи ему, чтобы убирался к черту.

– Нет, что, правда? – Парнишка пришел в восторг.

– Конечно, нет, бестолочь. Дай мне пять минут, а потом проводи его сюда.

– И что мне делать с ним эти пять минут?

– Не знаю, черт возьми! Делай что хочешь. Избей его, ограбь, спусти с лестницы. Сделай ему кофе. Мне наплевать, что ты будешь делать.

Алехандро смял газету и швырнул ее в корзину для мусора.

– О’кей, босс, о’кей. Не злитесь.

Он никогда не видел Алехандро таким, и это его напугало.

Отель в Вилларс-Сур-Оллон идеально подошел ей. Он был расположен высоко в горах, в городке, в котором очень много школ. Там практически не было туристов, за исключением родителей учеников, приехавших повидать своих детей. Огромный отель оказался почти необитаемым. Она пила чай в обществе семи пожилых дам под звуки скрипок и виолончели. Ходила на долгие прогулки, пила горячий шоколад, рано ложилась спать и много читала. Только Симпсон и Эдвард знали, где она находится. Но она сказала обоим, чтобы они оставили ее в покое. Она пока не планировала писать, и даже Эдвард с пониманием отнесся к ее просьбе. Он писал ей раз в неделю с отчетом о ее финансовых делах и не ожидал ответа, что было очень кстати, поскольку она и не сбиралась отвечать. Только к середине апреля она почувствовала, что готова снова вернуться к активной жизни.

Она отправилась на поезде в Милан, остановилась там на ночь, а потом поехала во Флоренцию. Смешавшись с толпой туристов, ходила по музеям, бродила по магазинам, гуляла по берегу Арно и старалась ни о чем не думать. То же повторилось и в Риме, но к тому моменту ей уже стало легче. Наступил май. Солнце пригревало, люди казались оживленными, уличные музыканты – забавными, и она повстречала нескольких друзей. Она пообедала с ними и обнаружила, что ей больше не хочется вскочить и истошно закричать. Потихоньку она выздоравливала.

В начале июня она арендовала «Фиат» и отправилась на север, в Умбрию, а оттуда – в Сполето, где чуть позже должен был состояться музыкальный фестиваль. После этого она проехала через Альпы и очутилась во Франции.

В июле она танцевала в Сан-Тропе, играла в казино в Монако, провела уик-энд на яхте у друзей в Сен-Жан-Кап-Ферра, а в Каннах купила себе новые чемоданы от Гуччи. Путешествуя по Провансу, она снова начала писать и провела три недели в крошечном отеле, где ее кормили бесподобным террином, показавшимся вкуснее всех паштетов, которые она когда-либо пробовала.

Там и застала ее посылка с книгой Люка, которую вместе с рецензиями не без колебаний отправил ей Симпсон. Одним прекрасным утром, стоя на крошечном балконе босиком и в ночной сорочке, она, ничего не подозревая, вскрыла пакет. Почти час она просто сидела на полу балкона, глядя на расстилавшиеся перед ней холмы и поля и держа на коленях книгу. Она поглаживала обложку, но открыть книгу не решалась. Дизайн обложки был хорошим, а на обороте была напечатана чудесная фотография Люка. Ее сделали еще до того, как она с ним познакомилась. Но такая же фотография стояла на ее рабочем столе в Нью-Йорке. Он был снят идущим по улице Чикаго в белой водолазке и распахнутом плаще с растрепавшимися на ветру черными волосами. Приподняв одну бровь, он саркастически смотрел в камеру, а на губах его играла легкая усмешка. Увидев у него эту фотографию, она сразу же выхватила ее у него из рук.

– Зачем она тебе, черт возьми, понадобилась?

– Люк, ты выглядишь на ней таким сексуальным.

– Господи. Ты ненормальная. Надеюсь, что мои читатели так не подумают.

– Почему?

Она с удивлением посмотрела на него, и он поцеловал ее.

– Потому что я должен выглядеть блистательным, а не сексуальным, глупышка.

– Ну, ты выглядишь здесь и тем, и другим. Можно мне оставить у себя этот снимок?

Он смущенно махнул рукой и пошел отвечать на телефонный звонок. Но она забрала у него фотографию и вставила ее в серебряную рамку. Фотография давала представление о настоящем Люке, и Кассия обрадовалась, что ее поместили на обложку. Люди должны увидеть, каким он был на самом деле.

Ей показалось, что прошло несколько часов, когда она наконец подняла голову. Книга все еще лежала у нее на коленях, а слезы, которых она не чувствовала, катились по ее щекам, застилая туманом открывавшийся перед ней вид. Но она смотрела в прошлое, а не на распростертые вдалеке поля.

– Ну что ж, детка, вот, держи!

Она произнесла эти слова вслух и улыбнулась сквозь слезы. Потом вытерла лицо подолом ночной сорочки. Она видела перед собой лицо Люка, который улыбался ей. И больше не имеет значения, где она находится. Она всегда носит его образ в своем сердце. Но не с той горечью, как раньше. Теперь она может улыбаться ему. Теперь он все время с ней, навеки. В Нью-Йорке, в Швейцарии, во Франции. Теперь он стал ее частью. Очень важной частью.

Она посмотрела вдаль и пожала плечами. Потом прислонилась спиной к ножкам стоявшего позади нее стула, все еще держа книгу на коленях. Какой-то голос словно заставлял ее открыть книгу, но она не могла. Она снова посмотрела на фотографию на обложке, как будто ожидая, что Люк сейчас пойдет по этой давно забытой улице в Чикаго. И ей показалось, что его лицо сделалось серьезным, и он покачал головой с недовольством.

– Ну же, Мама, открой ее, черт тебя возьми!

И она открыла – осторожно, нерешительно, боясь вздохнуть, боясь это увидеть. Она знала это, знала, едва дотронувшись до книги. Но увидеть – это совсем другое дело. Она размышляла, сможет ли она это вынести. Но она должна это сделать. Теперь она хотела это увидеть и знала, что Люк тоже этого хотел. Он никогда не говорил ей об этом, но ей казалось, что она всегда это знала. Книга посвящена ей.

Когда она прочитала посвящение, слезы снова покатились по ее щекам. Но они не были горькими. Это были слезы нежности, слезы благодарности, слезы любви. Именно эти сокровища он подарил ей, а не печаль. Люк не выносил печали. Он был слишком живым, чтобы задумываться о смерти. А печаль – это смерть.

«Посвящается Кассии, которая всегда поддерживает меня во всем. Мое утешение, мой друг. Отважная леди, ты явилась лучом света, который я так долго искал. И теперь наконец мы обрели свое пристанище. Я хочу, чтобы ты гордилась этой книгой, потому что сейчас это самое лучшее из того, что я могу дать тебе, с моей благодарностью и моей любовью.

Л. Дж.»

«…теперь наконец мы обрели свое пристанище». Так и случилось.

Стоял конец августа, и ей предстояло пройти последнее испытание. Марбелья. И Хилари.

– Господи, дорогая, ты выглядишь божественно! Такая здоровая и загорелая! Где ты была все это время?

– Там и сям.

Она рассмеялась и убрала волосы, упавшие ей на глаза. Они стали еще длиннее, а суровая угловатость лица смягчилась. В уголках глаз появились крошечные морщинки, от солнца или от чего-то еще, но выглядела она хорошо. Очень хорошо.

– Как долго ты поживешь у меня? В своей телеграмме ты даже не намекнула, что собираешься приехать, шалунья!

Да, она вернулась в свой привычный мир. Дорогая, любимая Хилари. Но ее повеселило, что она назвала ее шалуньей. Черт, а почему бы и нет? В конце июля у нее был день рождения. Ей исполнилось всего тридцать лет.

– Я бы осталась у тебя на несколько дней, тетя Хил, если ты найдешь для меня местечко.

– И все? Но дорогая, это ужасно. Конечно же, у меня найдется для тебя место. Какой абсурд! – В настоящий момент у нее были свободны как минимум четырнадцать комнат, не считая помещений для прислуги. – А почему бы тебе не побыть у меня подольше?

– Мне пора вернуться.

Она взяла из рук дворецкого холодный чай со льдом. Они стояли возле теннисного корта, на котором играли остальные гости.

– Вернуться куда? Смотри, Джонатан улучшил свою подачу, правда?

– Несомненно.

– Конечно, как глупо с моей стороны. Ты ведь с ним незнакома. Замечательный джентльмен.

Он казался точной копией Уитни. Это заставило Кассию улыбнуться.

– Так куда ты собираешься вернуться?

Потягивая сильно охлажденный мартини, Хилари снова переключила внимание на Кассию.

– В Нью-Йорк.

– В это время года? Дорогая, ты сошла с ума!

– Возможно, но я отсутствовала почти пять месяцев.

– В таком случае еще один месяц не имеет значения.

– Мне нужно вернуться, чтобы сесть за работу.

– Работа? Что за работа? Благотворительность? Но, помилуй бог, летом в городе никого нет. Кроме того, ты ведь не работаешь.

На мгновение Хилари пришла в замешательство. Кассия кивнула.

– Я работаю. Пишу.

– Пишешь? Господи, чего ради?

Она была глубоко озадачена, и Кассия с трудом удерживалась от смеха. Бедная тетя Хил!

– Полагаю, что пишу, потому, что это мне нравится. На самом деле очень нравится.

– Это что-то новенькое?

– Нет, не совсем.

– А ты можешь писать? Я имею в виду, хорошо писать?

На этот раз Кассия не сдержалась и рассмеялась.

– Не знаю. Безусловно, я стараюсь. Я раньше вела колонку Мартина Холлама. Но это была не лучшая из моих работ.

На губах у Кассии появилась озорная улыбка, а тетя Хил ахнула.

– Что ты делала? Ты с ума сошла! Бог мой, Кассия, как ты могла!

– Это меня забавляло. А когда мне это надоело, я ушла в отставку. И не надо выглядеть такой расстроенной. Я никогда не писала ничего плохого о тебе.

– Нет, но, Кассия, ты действительно изумляешь меня.

Она взяла у дворецкого еще один мартини и уставилась на племянницу. Девочка действительно была очень странной. И всегда была. А теперь еще и это.

– В любом случае я считаю, что глупо возвращаться в Нью-Йорк в августе. – Хилари все еще не могла прийти в себя. – И эта колонка больше не выходит.

Кассия хихикнула. Казалось, Хилари хочет заставить ее признаться, что она на самом деле не писала этого. Но она просто пыталась принять желаемое за действительное.

– Я знаю, но я должна вернуться, чтобы обсудить договор на издание книги.

– Книги, основанной на сплетнях? – Хилари побледнела.

– Конечно, нет. Это книга на политические темы. На самом деле это долго объяснять.

– Понимаю. Что ж, я буду в восторге, если ты захочешь остаться подольше, при условии, что ты пообещаешь не писать ничего скандального о моих гостях. – Она мило улыбнулась, когда ей пришло в голову, что она тоже сможет славно посплетничать на эту тему. «Дорогой, знаете, что Мартин Холлам – это моя племянница?»

– Не беспокойся, тетя Хил. Я больше не пишу таких вещей.

– Как жаль. – Третий мартини смягчил удар. Кассия наблюдала за ней, взяв у дворецкого второй бокал чая со льдом. – Ты уже виделась с Эдвардом?

– Нет. Он здесь?

– А ты не знала?

– Нет, не знала.

– Ты была вдали от мира все это время? Кстати, где ты все-таки была?

Хилари снова стала следить за подачей Джонатана.

– В Эфиопии, Танзании. В джунглях. В раю. В аду. Все как обычно.

– Как славно, дорогая, очень славно. Не видишь здесь никого из знакомых? – Но Хилари была слишком поглощена игрой Джонатана, чтобы интересоваться ответом. – Пойдем, я познакомлю тебя с Джонатаном.

Но прежде чем она увела ее, появился Эдвард. Он очень тепло, но с некоторой настороженностью поздоровался с Кассией.

– Я не ожидал увидеть тебя здесь!

Это было странное приветствие после всего, что произошло.

– Я тоже не ожидала тебя увидеть.

Она рассмеялась и обняла его, что напомнило ему о былых временах.

– Как ты?

– А как я выгляжу?

– Именно так, как я хочу. Загорелая, здоровая и отдохнувшая.

И к тому же трезвая, с облегчением подумал он.

– И именно так я себя и чувствую. Это были очень долгие пять месяцев.

– Да. Понимаю. – Он чувствовал, что никогда не узнает всех подробностей, но вся эта история едва не погубила ее. – Ты останешься на какое-то время?

– Всего на несколько дней. Потом мне нужно вернуться в Нью-Йорк. Симпсон ведет переговоры по поводу книги, которую я собираюсь писать.

– Но это же замечательно!

– Я тоже так думаю.

Она улыбнулась, взяла его под руку, и они отправились на прогулку.

– Ну а теперь расскажи мне об этом. Пойдем посидим вон там, под деревьями.

Он взял с серебряного подноса два бокала с холодным чаем и повел ее к беседке, стоявшей вдалеке от теннисного корта. Им предстоит многое наверстать, и впервые за многие годы она, кажется, рада поговорить. Он сильно скучал по ней, но это время пошло и ему на пользу. Он наконец осознал, кем она для него является и кем никогда не сможет быть. Он также примирился сам с собой и с окружающими людьми. Настолько, насколько мог. Главное, он смирился со своей ролью. Принимать. Понимать. В то время как поезд жизни проносится мимо него. Он просто последний одинокий джентльмен, оставшийся стоять на платформе.

Кассии впервые в жизни было почти жаль покидать Марбелью. За месяцы, проведенные в одиночестве, она похоронила тысячи призраков, не только Люка, но и многих других. Ее даже больше не беспокоил призрак матери. Наконец. А теперь ей пора возвращаться домой.

Сидя в самолете, летевшем из Испании в Нью-Йорк, она вспомнила то, что ей когда-то давно говорил Алехандро.

«Вся эта жизнь является частью тебя, Кассия. Ты не можешь отречься от нее».

И хотя она больше не собирается жить этой жизнью, теперь она и не собирается от нее отрекаться. Она стала свободной.

Полет был приятным, а когда она приземлилась в Нью-Йорке, он показался ей раскаленным, и душным, и прекрасным, и волнующим. Хилари не права. Этот город восхитителен даже в августе.

В аэропорту ее не ждали фотографы; ее вообще никто не встречал, только Нью-Йорк. И этого достаточно. Ей предстоит столько всего сделать. Был поздний вечер пятницы. Ей нужно добраться до дома, распаковать вещи, вымыть голову, а утром первым делом она отправится на метро в Гарлем. Первым делом. Она вернулась домой из Испании из-за книги, но и для того, чтобы повидать Алехандро. Время пришло. Во всяком случае для нее. Она уже давно спланировала это. И она готова. Для него. Для себя. Он часть ее прошлого, но не та часть, которую она хочет оставить позади. Он часть, которую она приберегла для настоящего.

А настоящее кажется прекрасным. Она почувствовала себя свободной, ничем не связанной и счастливой. Она улыбнулась, предвкушая то, что ждет ее впереди: новые люди, новые места, книги, которые она напишет. Ее старый мир лежит побежденным у ее ног, а теперь ей предстоит завоевать другие миры. Главное, она победила саму себя. Теперь у нее есть все. Чего ей бояться? Ничего, и в этом заключается вся прелесть ее новой жизни. Она больше не принадлежит никому: ни светскому обществу, ни мужчине, никому. Кассия принадлежит только Кассии. Навсегда.

Дни, проведенные с Люком, она будет хранить в памяти как самое дорогое сокровище. Но наступил новый рассвет. Серебристо-голубое утро, наполненное светом. И в нем найдется место и для Алехандро, если он захочет. А если не захочет, с гордостью и со смехом она одна встретит новый день.

Сноски

1

Честь обязывает (фр.).

2

В Библии – один из праотцев человечества, прославившийся своим долголетием: он прожил 969 лет.

3

Рассказ Эдгара Аллана По.

4

Герой цикла романов П. Г. Вудхауза о молодом британском аристократе Берти Вустере и его находчивом камердинере Дживсе.

5

Вымышленный герой, американский маршал в городе Додж-Сити в штате Канзас.

6

Сумасшедший (исп.).

7

Глава (исп.).

8

Дорогая (исп.).

9

Бедная (исп.).

10

Дочка (исп.).

11

Так древние греки называли главную реку подземного царства, семь раз опоясывающую ад.

12

Как поживаете? Какое удовольствие! (фр.)

13

Это неважно (фр.).

14

Реплика волка из сказки «Три поросенка».

Content

Даниэла Стил
Обещание страсти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Сноски