Сергей Смородкин

Последний караван

1. Вместо вступления

Фото автора

— Плохо дело, — сказал я себе на перевале Терс-Агар, бережно поставил кофр с пудовой японской фотоаппаратурой, сбросил рюкзак и повалился на гальку. Был черный понедельник — 13 сентября. Сыпала редкая ледяная крупа. Снег на ближних склонах лежал синий, как снятое молоко.

Олег Макаров ходил вокруг меня. Он ходил неторопливо, но я все равно чувствовал, как не терпится ему помчаться дальше. Здесь, на перевале, снимать нечего. Сколько часов еще идти до кишлака Алтын-Мазар, где стоит караван, собиравшийся вот-вот выйти к зимовщикам на леднике Федченко — неясно. А я лежу на гальке, и вид мои говорит сам за себя.

Макаров рвался вперед. Только тактичность коренного ленинградца мешала ему сказать все, что он думает обо мне. А мне было все равно, что он думает.

«Тутек, наверное, — думал я вяло. — Горная болезнь. Это все Кара-су и сердечность Худойбердиева. И мое легкомыслие».

Из Дараут-Кургана — поселка в Алайской долине до урочища Кара-су довез нас на машине директор совхоза «Чон-Алай» Худойбердиев. В Кара-су нас должны были ждать лошади и проводник из Алтын-Мазара. Радиограмму на метеостанцию «Алтын-Мазар» мы дали еще вчера.

Ни лошадей, ни проводника в урочище, где началась дорога, весьма смутно напоминавшую дорогу, не было. Хуже того, на маленьких пастбищах среди камней не оказалось ни одной юрты. Чабаны, у которых можно было попросить лошадей, откочевали.

— Поспешность — дело шайтана, — покачал головой Худойбердиев. — Зачем торопиться? Спешить надо в трех случаях: когда угощаешь гостя, выдаешь девушку замуж и хоронишь умершего. Вернемся назад. Найдем лошадей. Поедете в Алтын-Мазар послезавтра. Зачем по горам идти пешком? Зачем идти без проводника?

Я посмотрел на Макарова. Лицо его было непроницаемо.

— Надо торопиться, — сказал он сухо. — Караван может уйти без нас. Пусть это будет четвертым случаем.

Макаров был прав. Караван к зимовщикам на ледник Федченко ходит раз в год. Если мы опоздаем сегодня, надо ждать следующего года.

— Хорошо-хорошо, — сказал Худойбердиев и кивнул шоферу. Тот пошел к машине и вернулся со свертком. В нем были лепешки, вяленое мясо, чеснок. Шофер расстелил платок и каким-то неуловимым движением достал из глубин стеганого халата бутылку.

— Зачем это? А? — поморщился Макаров. — Что за праздник?

Худойбердиев посмотрел на меня и в глазах у него была детская растерянность. Перед этим он только что рассказывал о нашем коллеге, который приезжал в Дараут-Курган, разыскивая одного легендарного чабана. У этого чабана, якобы, пас отару прирученный волк. Коллега не нашел волка, пасущего овец, но, как выразился Худойбердиев, он «снял с лица гостя тень печали». Худойбердиев отправил его к своему младшему брату чабану. И тут уж наш коллега доказал, что никакая неудача не может вышибить из седла настоящего журналиста.

— Палван, — приговаривал Худойбердиев и лицо его становилось задумчивым. — Такой худой, а богатырь. Настоящий палван. Сколько было тостов и все выдержал. Вот это понимаю — журналист…

Макаров сделал вид, что не слышал последней фразы. Что мне оставалось делать? Цеховую честь надо защищать…

Мы попрощались с Худойбердиевым и, растроганные, побрели вдоль правого берега Алтын-Дары. Было тепло и сухо. Подъем почти незаметен. Река весело прыгала с камня на камень.

«Прекрасна наша профессия, прекрасна наша жизнь», — думал я, когда кофр фирмы «Никон», который мы несли по очереди, тащил Макаров.

Потом был затяжной подъем, и я лежал на гальке у перевала Терс-Агар, проклиная себя за легкомысленную защиту цеховых интересов. Шуршащий шум обволакивал меня со всех сторон. Вместо крупы пошел легкий снежок, а я все не мог заставить себя подняться. Не хватало только заночевать на такой высоте без палатки и спальных мешков.

— Надо идти, — мягко сказал Макаров. — Давай рюкзак…

Этого я допустить уж никак не мог: чтобы Олег тащил кроме японских камер и своего мешка еще и мой рюкзак. Я встал на ватные ноги, поднял рюкзак. Мне показалось, что он набит камнями. Шагов через сто высота стала меньше.

В Алтын-Мазар мы свалились сразу после захода солнца. Свалились, как снег на голову, потому что тропинка то и дело терялась и мы скатывались по осыпям куда-то во тьму. В сумеречной воде, заливавшей все вокруг, мы вышли на луг, который после бугров и склонов, показался нам паркетом. На лугу паслись серые лошади и чернело несколько строений.

— Корреспонденты? — спросил нас высокий человек, лицо которого было не разглядеть. — Радиограмму вашу только что получили.

Мы молчали, тяжело дыша.

«Самое смешное во всей этой истории, если караван уже ушел», — думал я.

Макаров думал о том же. Тщательно подбирая слова, он спросил о караване.

— Здесь, — ответил человек — Сентябрь, а плащей — нет. Ватников — нет. Можно идти на ледник без тулупа?

Мы согласились, что идти на ледник без тулупа — не дело.

— О чем в Душанбе думают? А?

На этот вопрос ничего путного мы ответить не могли.

— Ладно, — сказал высокий. — Пошли чай пить.

Он открыл дверь в кибитку.

На кошмах сидели и лежали люди. Они сказали нам обычные слова приветствия и, ни о чем не спрашивая, налили в пиалы черный чай. Сделав несколько глотков, мы начали было путано объяснять, кто мы и зачем пришли в Алтын-Мазар, но старик с очень широкими и очень прямыми плечами остановил нас:

— Завтра, — сказал он. — Зачем сегодня говорить о делах? И завтра будет день.

2. Разговор о леднике, звездах и письмах

Это были дни терпения. Мы ждали в Алтын-Мазаре, когда из Душанбе придет «добро» на выход каравана. Все было в тумане, как долина Муксу, в которой мы сидели. Не было известно: а) когда будет погода; б) когда управление гидрометеослужбы «выбьет» вертолет; в) когда он начнет перебрасывать грузы из Джиргиталя на ледниковый «язык»; г) когда эти грузы начнут поступать в Джиргиталь.

Что оставалось делать? Ждали караванщики. Терпеливо ждали мы. Галя — техник-радиооператор — кормила нас жареной картошкой и тоже ждала погоды. Несколько дней назад начальник станции улетел в этот самый Джиргиталь на несколько часов и застрял там. Он рассчитывал вернуться к вечеру, но ни в‘ этот вечер, ни в последующие попасть к себе на станцию не мог: горы плавали в тумане.

Сидим в маленькой чистой комнате метеостанции. Такую подчеркнутую чистоту я встречал только на кораблях да еще на маяках. Галя передает в Душанбе результаты наблюдений и ее сухонькое птичье личико кажется за работой почти красивым. Комната наполнена морзянкой, атмосферными разрядами, всякой радиосуетой.

— То Афганистан мешает. То Ташкент. То Индия, — говорит Галя, снимая наушники. — Будто они рядом, в соседней комнате…

Она улыбается, садится к столу, на котором лежит лист бумаги, исписанный до половины.

— Сестре письмо пишу, — говорит Галя.

— О чем же?

— Хотите узнать? Секретов нет. Читайте, пожалуйста.

«Я живу ничего себе, — писала Галя. — Климат здесь хороший. Почти курорт. Работа, в общем, не сложная. Только ночью просыпаться трудно, когда надо идти снимать показания с приборов. Рядом с нами живут караванщики. Они угощают меня пловом. Скоро караван повезет на ледник продукты. Караванщики весну, лето и осень живут здесь, в нашем Алтын-Мазаре, а на зиму уезжают в город Ош. Они рассказывали мне, что там есть большая скала Тохт-и-Сулеймон — «Трон Соломона», и если у женщин нет ребенка, то надо проползти на животе вокруг вершины этой скалы. Какая-то чепуха, правда?

У нас тут много зайцев. Они совсем не боятся людей. Сидят и смотрят на тебя. Не убегают, пока на них не крикнешь. Саша, мой начальник, рассказал мне, что зимой арыки разливаются, замерзают и можно кататься на коньках, как у нас в Новосибирске. Так что вышли мне коньки. Они лежат в кладовке на правой верхней полке.

Саша женат. У них будет ребенок скоро и Саша припас шампанское. Ждет радиограммы. Жена поехала рожать в Россию. Там, в Калуге, у нее мама. Караванщики смеются: «Вернется Сашина жена — ревновать будет…» Я не верю. А вдруг и правда».

Гале девятнадцать лет. В Алтын-Мазаре она всего несколько месяцев. Приехала сюда после окончания техникума в Новосибирске.

— Собралась ехать на Камчатку, — говорит Галя. — А потом посмотрела на карту и решила: поеду на юг, в Таджикистан.

— Не жалеете?

Галя задумывается и опять лицо ее становится привлекательным, как в те мгновения, когда она передавала сводку.

— Знаете, я здесь ко многим вещам стала по-другому относиться. Ну, как объяснить? Вот — разговор… Я меньше говорить стала. Саша — начальник станции — больше молчит. Караванщики — тоже говорят мало. Я подумала и знаете что решила? Надо говорить тогда, когда хочешь сказать что-то важное… Самое главное, что ли. Об остальном и говорить, наверное, не стоит. Правда?

Или взять письма. Написал письмо, сунул в синий почтовый ящик и жди ответа. А здесь я по-другому все вижу. «Чувствую» каждое письмо. Вот представьте: написали вы письмо из Алтын-Мазара. Проходит время, кто-то едет в Дараут-Курган, захватывает письмо с собой. Письмо везет лошадь в переметной суме. Потом из Дараут-Кургана письмо едет в район на машине. Оттуда летит в Ош и уж тогда в Новосибирск. Я прямо вижу, как движется мое письмо по земле. Через горы, через реки, через долины. Летит над ночными городами.

Я слушаю девушку и думаю, что это все не так просто: уехать из большого города, где ты вырос, и попасть в маленькую географическую точку, где живет всего семь человек. И то, о чем Галя так откровенно говорит, наверное, уже передумано не раз.

— На той неделе над станцией очень высоко пролетел большой самолет. И я подумала: «Сидят в самолете люди. Пьют чай. Читают сегодняшние газеты. Говорят о погоде. Или спят. А внизу наш Алтын-Мазар. Три домика. И никто из тех людей в самолете, наверное, и не знает об Алтын-Мазаре».

Галя о чем-то задумывается, берет ручку, долго молчит. Будто нас вовсе и нет в комнате.

— Иногда ночью, когда идешь на площадку в темноте, кажется, еще шаг — и край мира. Прямо боишься шагнуть. Но идти надо. Наблюдение пропустить нельзя. Смотришь на небо. Такие же звезды как в Новосибирске. Только здесь чище. И по-другому называются: Большая Медведица — Семь Престолов, Полярная звезда — Железный Кол. Это мне караванщики сказали. Они звезды хорошо знают.

Галя замолкает. Потом пишет несколько фраз на листочке. Мы уходим, чтобы не мешать. Сегодня первый ясный день. Горы, долина реки полны света — какого-то торжественного живого света.

«Как будто в рай какой-то попали. После льдов и скал, камней и пыли мы въехали в зеленую лощину, сплошь заросшую молодым густым ивняком. Ивовые кусты со всех сторон протягивали к нам свои стройные прутья и волновались от ветра, как море. Ручейки ярыков пересекали всюду эту ивовую рощу, а за рощей пасся скот…»

Эти строки написаны почти полвека назад. Наверное, в такой же ясный день. Написал их в своем путевом дневнике Николай Васильевич Крыленко, прокурор республики, отличный альпинист. Он специально взял отпуск, чтобы принять участие в первой памирской высокогорной экспедиции, организованной Академией наук. 16 сентября 1928 года спустились с ледника Федченко советские и немецкие ученые, которых тоже пригласили участвовать в экспедиции.

«Изучена неисследованная область, лежавшая в юго-западном направлении от пика Ленина и озера Кара-Куль вплоть до Рушана и Дар-ваза. Определены высоты десятков перевалов и высочайших вершин. Открыт величайший в мире ледник — ледник Федченко. Составлены геологическая и географическая карты района. Собраны минералы и руды, коллекции пшениц и ячменей, записаны десятки легенд и сказок, проводились опыты по скрещиванию памирских овец с архарами… Все исполнено на сто процентов. Опровергнута ложь буржуазных ненавистников СССР об якобы деградации научной мысли и культурном одичании СССР», — говорится в том давнем отчете памирской экспедиции.

Отблеск тех яростных и прекрасных лет лежит и на крошечном кишлаке Алтын-Мазар. И отсюда начиналось исследование Памира, который за годы Советской власти из забитого уголка стал одним из наиболее изученных высокогорных районов мира. Академики А. Е. Ферсман, Д. В. Наливкин, С. Ф. Ольденбург, Д. Н. Прянишников, Н, И. Вавилов, Е. Н. Павловский и целое «созвездие» молодых ученых бросили в те годы первые семена, которые во многом предопределили сегодняшний расцвет промышленности, сельского хозяйства, науки Таджикистана и всей Средней Азии. Академик Ферсман не случайно подчеркивал, что именно памирские экспедиции продемонстрировали совершенно новый, комплексный метод изучения больших территорий.

Переправа

«Этот новый метод широкого географического охвата должен быть перенесен на всю работу по изучению всей Советской страны, ее производственных сил и их использования».

Все последующие географические исследования в нашей стране базировались в какой-то степени на опыте памирских экспедиций 30-х годов.

«Утром посмотри на горы, чтобы душа величия преисполнилась. А вечером на воду, чтобы преисполниться покоя», — говорили древние персы.

Мы смотрим на горы. Там, за горами, ледник Федченко. И где-то на нем — метеостанция. Попадем ли мы туда?

Интересна, кстати, история создания этой станции. Летом 1932 года решили построить на леднике самую высокогорную станцию страны. Ее наблюдения должны были помочь найти ответ на вопрос: где источники питания памирского оледенения, существующего в кольце величайших пустынь Земли?

Для станции сконструировали специальный разборный дом и построили его в Ташкенте. Вместе со снаряжением и приборами перебросили дом в Алтын-Мазар, где была основная база экспедиции. Оттуда-то и выступил на ледник огромный караван: 188 верблюдов и 60 лошадей с грузами, вскоре верблюдов пришлось отправить обратно: на леднике они были беспомощны. Вся работа пала на выносливых киргизских лошадей. Наблюдения метеорологи начали сразу, как только добрались до места. Экспедиция жила в палатках, а рядом строился дом. Наступившая зима прервала работы, строительство было прекращено, и ледник снова стал безлюдным. На следующий год, к 7 ноября 1933 года, строительный отряд закончил сооружение станции «Ледник Федченко». С этого времени на леднике постоянно живут зимовщики.

С ледника бежит река Муксу. Вернее, три ее притока — Сельдара, Каинды, Сауксай. Сколько тысяч лет несут они свои кристально чистые воды?! И сколько еще будут нести? День за днем, год за годом.

Мы идем по берегу. На самом высоком месте долины — необтесанный камень с темно-зеленым отливом. Надпись выбита криво, мелко, видно, — второпях зубилом:

«Первая жертва

Искусства Памиру

художник

А. Н.

Зеленский

26/…

33 год».

Кто был этот человек? Как он попал на Памир? Почему умер здесь, в Алтын-Мазаре? Несчастный случай? Внезапная болезнь? Почему так бьет по сердцу эта одинокая русская могила, вырытая поодаль от мусульманского кладбища? Может, потому, что в других местах стараешься не думать о кладбищах и могилах? Или потому, что беда, сиротство, смерть всегда бередят душу?

Мы постояли с Макаровым около могилы. Один из нас по извечной привычке сказал, что в общем-то вовсе неплохо вот в таком месте, в кольце гор, лежать. Такой вид, такие вершины: Музджилга — 6289 метров, Сандал — 6080. А какая изумрудная вода в Муксу? А как она поэтично шумит? Вечный покой. У кого из нас рядом будут такие высотные памятники?..

— Мальчики! Радиограмма! Идите сюда.

Рысью мы бежим к домику метеостанции. На крыльце стоит Галя, машет белым листочком.

— Ну, скорее же, — кричит она весело. — Опоздаете. Караван уйдет.

Читаем вслух: «Вертолет начал заброску груза на «язык». Сообщите, когда караван выйдет из Алтын-Мазара. Мачигин».

Мы перечитали текст несколько раз, а потом, волнуясь, пошли к караванбаши. Маркамыл-ага Мирзобадалов, тот самый седобородый человек с очень широкими и очень прямыми плечами, достал очки, надел их и долго изучал текст. Потом передал радиограмму Манту Хаитову — высокому, самому молодому караванщику, встретившему нас в тот первый вечер, когда мы свалились в Алтын-Мазар. Потом радиограмму взял Азимджан Бувахалов, повертел ее в темных узловатых пальцах, положил на кошму. Все молчали. Караванбаши смотрел на трепещущий огонек в керосиновой лампе. Гладил рыжего откормленного кота.

— Где полушубки? — не выдержал Хаитов. — Еще весной договаривались…

Мирзобадалов быстро взглянул на него, и Хаитов осекся. Пока старший молчит, младшему говорить не положено. Хаитов опять взял радиограмму, словно за те минуты, пока она лежала на кошме, в ней что-то могло измениться.

— Надо идти, — негромко сказал караванбаши. — Скоро снег. Люди на леднике ждут. Пойдем завтра.

Он также гладил кота и тоже смотрел не на нас, а на язычок пламени в керосиновой лампе.

— Почему ни слова о теплых вещах? — спросил Хаитов. — Ведь обещали…

— Душанбе, Душанбе… Ой, далеко. Разве оттуда видно, у кого есть в Алтын-Мазаре полушубок, у кого нет, — сказал Азимджан, почему-то виновато улыбаясь.

— Верно говорят: в доме барабана не слышно голоса соловья, — машет рукой Хаитов.

— Надо идти. Скоро снег, — повторяет Мирзобадалов. — Галя, дай радиограмму Мачигину: «Караван готов. Выходим завтра».

Пригибаясь, чтобы не стукнуться о притолоку, шагаем через порог. Над Музджилгой стоит первая вечерняя звезда. Она не мерцает: горит ровно, ярко.

— Надо же, — удивилась Галя. — Через неделю и правда ожидается снег. Я сейчас только долгосрочный прогноз по району приняла. Как Маркамыл-ага угадал за неделю, а? Просто фантастика какая-то.

3. О чем думает караванбаши

— Небось страшные вещи описывать будешь? — спросил Хаитов, когда мы прощались.

Он смотрел на меня понимающе, и плоское широкое его лицо осветилось насреддиновской улыбкой. И когда я вернулся и сел за машинку, Хаитов нет-нет да и появлялся передо мной, со своей хитрой ухмылкой, со своими редкими усиками, как бы проверяя: так ли все было, как я описываю. Оглядываясь на «тень» Хаитова, постараюсь возможно точнее изобразить действительный ход событий.

Прежде всего надо сказать, что романтического в караванщиках и караване было немного. Пожалуй, что и вовсе не было. Во всяком случае, в том значении этого слова, которое пережевывается в туристских самодеятельных песнях, сочиненных большей частью в городских квартирах.

Много было совсем другого, о чем в песнях не поется: ледяного ветра и холодных ночевок, когда зуб на зуб не попадает; слепящего солнца, от которого болят глаза, а кожа трескается и трещины эти долго не заживают; десятки тонн груза, каждый килограмм которого несколько раз проходит через руки; и, наконец, то постоянное напряжение, знакомое альпинистам, морякам, испытателям, космонавтам — вообще, всем тем, кто ежедневно, ежечасно ждет любых неожиданностей. Это нервное напряжение выматывает человека.

«Переводчик моего друга из свежего и бодрого человека стал стариком. Люди седеют от тревог, начинают бояться пространства, — так писал о Памире Андрей Евгеньевич Снесарев, профессор Военной академии РККА, известный советский востоковед. — В одном месте мне пришлось отстать, и когда я вновь догнал спутников, то застал наших двух переводчиков плачущими. Они говорили: «Туда страшно идти, мы там умрем…»

Конечно, с того времени, как написаны были эти строки, многое изменилось. Памир сегодня сравнительно легко доступен. Памирский тракт прорезал его стремительной линией. День и ночь, зимой и летом, в любую погоду мчат по нему машины, надрываясь на перевалах. Но есть на Памире места, и их немало, куда попасть можно только на лошади или пешком. Есть места, где и пешком не пройдешь без специальной альпинистской подготовки и снаряжения.

Караван на леднике

В пятидесятых годах мир в который раз заинтересовался снежным человеком. Англичане и американцы направили специальные экспедиции в Гималаи. Наши ученые выехали на Памир для проверки слухов о найденных следах снежного человека в бассейнах реки Баляндкиик и Сарезского озера. Оба района исключительно труднодоступны и необитаемы. Всех интересующихся результатами этой экспедиции отсылаю к книге К. В. Станюковича «По следам удивительной загадки», а от себя добавлю, что наш караванбаши Мирзобадалов был участником экспедиции. Не один раз заводил я разговор о снежном человеке, но Маркамыл-ага отмалчивался. В конце концов он удовлетворил мое любопытство:

— Если хочешь — есть снежный человек. Не хочешь — нет.

Станция «Ледник Федченко» находится в среднем течении ледника у его левого борта на скалистом утесе-ригеле. Утес как бы врезается в тело ледника, возвышаясь над его поверхностью на 200 метров.

Считается, что от «языка», где разбит наш табор, до станции «Ледник Федченко» — около сорока километров. Это резиновые километры. Каждый день они становятся то длиннее, то короче, в зависимости от количества трещин, ручьев и озер, которые приходится обходить каравану.

Подъем то в пять, то в шесть утра. Ложимся не раньше двенадцати. Караванщики встают еще и ночью: кормят лошадей. Днем лошади не получают ни клока сена, ни горсти ячменя — быстрее, быстрее вперед, доставить груз на станцию. Разгрузиться и на рысях — вниз. До темноты надо проскочить самый опасный участок больших трещин.

Приторочить груз — тяжелый труд и искусство. Тут нужны безошибочный расчет, ловкость и физическая сила. Специальных грузовых седел всего два. Лошадей восемнадцать. Один из нас держит пятидесятикилограммовый мешок или ящик на уровне груди, а другой в это время приторачивает его к седлу. Первый раз мы с Макаровым груз приторочили криво.

— Собьешь спину, — проворчал Маркамыл-ага, перевязывая наш неудачный вьюк. Я слежу за его неторопливыми движениями, вытираю со лба пот.

— Тяжело? — спрашивает караванбаши.

Я киваю головой. А сам думаю: «Мне тяжело, а каково самому? Маркамыл-аге пошел шестьдесят второй год. Или Азимджану вот-вот будет шестьдесят. Азимджан — воевал. Дважды был ранен — под Воронежем и в конце войны под Варшавой.

Попили чай с лепешками — и в путь. Каждое утро меню одно и то же: лепешки и чай. Обед — на станции. Ужин — поздно вечером, когда возвращаемся к своему табору.

Ужинаем у костра. Долго у него не усидишь. То животу жарко — спина мерзнет. Живот леденеет — спина в тепле. Крутимся вокруг костра как грешники в аду. Быстро съедаем плов или шурпо, заползаем в старые с прорехами спальные мешки.

И снова подъем в пять или шесть. Снова приторачиваем груз. Снова чай с лепешками и — в седло.

Что можно сказать о пути? Кони на подъемах храпят. Они мокрые, хоть выжимай. А уж на последнем подъеме, перед самой станцией, лошади дышат как собаки, когда им жарко. Дышат, кажется, даже боками.

Ручьи текут прямо по льду. Где можно обойти — обходим. Но зачастую ручей не обойдешь. Перед каждым ручьем лошади «выступают», нервничают, бросаются из стороны в сторону, обрываясь и скользя копытами. Лошади хорошо знают, что такое ледяная вода, и не хотят в нее лезть. Спешиваемся, переводим лошадей в поводу.

У одного из ручьев изо льда торчат лошадиные ноги. Азимджан отворачивается. В этом месте он провалился в трещину вместе с тремя лошадьми. Его и лошадь вытащили. Две лошади погибли. Одна везла уголь, другая — баллоны с пропаном. Красные баллоны просвечивают сквозь ледяную зеленоватую толщу. Вторую лошадь не видно. Только далеко-далеко внизу темнеет маленькое темное пятнышко.

Что мы везем? Муку, картошку, стулья, психрометры, уголь, лук, бензин, сапоги, зеркало, крупу гречневую и крупу манную, сигареты «Памир», ломы, бумагу писчую, валенки, капроновый фал, патроны, счеты канцелярские, ватники, лавровый лист, очки противосолнечные, меховые шапки, консервы. Мы везем все то, что необходимо человеку, где бы он ни жил — на леднике, в городе или маленьком селе. Но есть и одно отличие, о котором мы, живя в обычных условиях, нередко забываем: вещей у человека не должно быть много. Их должно быть ровно столько, сколько нужно — как у зимовщиков на леднике.

Я удобно устроился на вьючном седле, подложив под себя два ватника для мягкости. Везу «культуру» — банки с кинолентами. Справа у меня «Черное солнце» и «Следы уходят за горизонт». Слева «Пышка» и «Сердца четырех». «Черное солнце» время от времени врезается в но?у. Терплю ради искусства.

Ближе и ближе ригель. Черные точки на глазах вырастают и превращаются в человеческие фигурки, машущие нам руками. Зимовщики что-то кричат. Наконец, расслышали:

— Кино привезли?

Я наливаюсь гордостью: как-никак именно я привез банки с кинолентами.

Ступаем на каменистую площадку перед домом, напоминающим разрезанный вдоль цилиндр. Площадка окурена жизнью как старая трубка: сделаны скамейки, какие-то таблички с именами и фамилиями, у валунов стол для пинг-понга. Только отцветшие эдельвейсы говорят о высоте — 4169 метров над уровнем моря!

Зимовщики первой развьючивают мою лошадь, бережно несут банки, читая на ходу названия:

— «Пышка». Про любовь!

— «Следы уходят за горизонт». Наверное, не про любовь.

— «Сердца четырех». Это уж точно — про нее…

Поспешный обед — и на рысях вниз. И снова кривые лезвия ручьев, подъем и спуск, и усталые лошади, срывающиеся вниз, приседающие на спусках на задние ноги. Тяжелое дыхание животных и людей, наверное, слышно далеко по ледяной реке. Уже в темноте возвращаемся к нашему табору. Ужинаем, сидя у костра на брезенте. Маркамыл-ага подбрасывает в костер арчу. Костер разгорается жестким блестящим пламенем и жжет лицо. Лошади, хрумкающие ячмень, фыркают, поворачиваются к костру. В глазах у них вспыхивают зловещие огоньки. Я вспоминаю тот далекий красноватый отблеск пропановых баллонов в толще ледяного купола, встаю, подсыпаю лошадям в торбы зерна.

Лица караванщиков неподвижны. За весь день я едва ли слышал от них полдесятка фраз. О чем они думают? О том, что сегодня захромала Васька — серая многоопытная кобыла, которая ходит по леднику всю жизнь и чует самые хитрые трещины за метр? А может, они думают о больших городах, о том, как вечером на улицах светло от огней, как торопятся люди в театр или медленно гуляют по асфальту под деревьями? А может, они думают о разбитом психрометре, за который вычтут из зарплаты? О семье, оставшейся в Оше? Или о том, что вот-вот начнутся метели, а они успели забросить зимовщикам только половину грузов? Кто знает, о чем они думают?

Ударил ветер с крупинками снега, заметалось пламя костра, захрапели лошади, будто почувствовали в темноте невидимую нами опасность. Поднялся караванбаши, прищурившись, вгляделся в тьму:

— Зима скачет, — сказал он, — Скачет к нам на коне…

И какое-то подобие улыбки увидел я впервые за все время на его лице.

4. Люди на «крыше мира»

Эту историю я узнал сначала от Анатолия Ивченкова — начальника станции «Ледник Федченко». Потом мне рассказал кое-что караванбаши Мирзобадалов, который в ту зиму оставался в Алтын-Мазаре, ухаживая за больными лошадьми.

— Наша работа, признаться, довольно однообразна, — начал рассказ Ивченков. — Изо дня в день, из ночи в ночь — одно и то же. Каждые полтора часа, круглый год, мы ведем наблюдения за солнечной радиацией, режимами ветра, влажности, давления, температуры, накоплением снега и льда, движением ледника и его температурным режимом. В конечном счете, от этой ежедневной, кропотливой, требующей добросовестности и аккуратности работы зависят в какой-то мере долгосрочные прогнозы. А с ними и жизнь многих миллионов людей…

В рассуждениях А. Ивченкова нет ни капли преувеличения. Ледниками на нашей планете покрыто всего десятая часть земной суши. Но почти все запасы пресной воды — 97 процентов — заморожены в горных ледниках и полярных шапках.

Что касается ледника Федченко, то в его систему входят 127 больших и малых ледников. Здесь начинается великая среднеазиатская река Аму-Дарья. Будут жить ледники, будет и вода, а с ней и жизнь.

Ученых остро интересует: отступают ледники и, в конечном счете, Средняя Азия усыхает или же нет? За тридцать последних лет четыре памирских ледника (Федченко, Бивачный, Косиненко и Малый Танымас) потеряли около 1700 миллионов кубометров льда. А климат за прошедшие годы практически не изменился.

Климат не изменился, а ледники тают. В чем тут дело? Видимо, это связано с процессами горообразования. С поднятием и опусканием гор и их отдельных частей. К этому выводу пришли ученые, работавшие на леднике Федченко во время Международного геофизического года.

Станция «Ледник Федченко»

«Понижение абсолютной высоты территории, — говорится в монографии «Ледник Федченко», — обусловливает потепление и, следовательно, уменьшение оледенения. Согласно данной гипотезе, мнение некоторых авторов об истощении запасов влаги в горах Средней Азии, в частности на Памире, оказывается неверным. После очень длительного перерыва, который может продолжаться миллион лет, роль активного аккумулятора влаги примут на себя нагорья Восточного Памира… Западнопамирские долины пересекут ледник Федченко и в конечном счете протянутся на Восточный Памир. По этим артериям на равнины Средней Азии по-прежнему будет идти влага, ежегодно пополняемые запасы которой на Памире неисчерпаемы».

Некоторые ученые настроены не столь оптимистично. Они придерживаются теории «умирания ледников», а с ними и жизни в долинах. Не последнюю роль в этом жизненно важном для нас споре играют наблюдения метеорологов «Ледника Федченко».

— Это была моя третья зимовка, — продолжал Ивченков. — Две прошли ничего. Без приключений и отпуска. Жизнь, конечно, не больно веселая. Сидишь на ригеле как попугай на табурете. Задуют метели — а их у нас хватает, — только на площадку и высовываешь нос. Поневоле все время в доме, в одних и тех же комнатах бок о бок с ребятами. Иной раз так хочется побыть одному — все бы отдал. Зимовка она и есть зимовка. К концу, особенно, многое уже раздражает. Тот ест не так. Другой не так смеется. Тут надо держать себя в руках. Сорвешься — потом не поправишь.

— Как, спрашиваете, держать себя? Первое — работа. Второе — работа. И третье — тоже работа. Я лично так думаю: трудолюбие, высокая квалификация и любовь к своему делу. Иначе на зимовке не удержишься.

Зимовал со мной Р. второй раз. Тоже в отпуск не пошел, хоть я ему и говорил, что надо передохнуть. Р. — веселый парень, на гитаре играл. Бывало, возьмет гитару да запоет — глядишь и отойдет сердце.

Любая весть из дому воспринимается на зимовке как бы через огромное увеличительное стекло. В обычных условиях и внимания не обратишь. А тут — конец света прямо. Запоет, значит, парень — и легче. Пес мой его любил очень. Собаки чувствуют человека: кто добрый, а кто злой. Это я точно заметил. Одного зимовщика невзлюбил. Бросается — и все. А пес здоровый — датский дог. Один раз укусил, другой. Вижу, дело плохо, изуродует парня. Пришлось с псом расстаться. А вы бы как поступили на моем месте?

Так вот про Р. Не выдержали у него нервы. Сначала почти месяц из дому вестей не получал. Потом радиограмма пришла, да какая-то суховатая. Вроде протокола профсоюзного собрания: «Дескать, живы-здоровы, общее течение жизни признаем удовлетворительным».

Просыпаемся в одно зимнее утро — Р. нет. Он как раз в ночь дежурил. Начали искать. Кинулись, конечно, в сторону перевала Кашал-Аяк. Ригель здесь обрывается круто вниз, как раз недалеко от метеостанции. Может Р. оступился в темноте и лежит под скалой? Был такой случай лет двенадцать назад.

Все облазили — следов нет. Тогда только кинулись о другую сторону, смотрим — лыжня. Больше некому: Р. пошел вниз. Двинулись по следу. Как две строчки печатные: здесь он торопился, спешил, чтобы до рассвета уйти, пока мы не хватились. Дороги не разбирал. Проваливался в трещины несколько раз. До сих пор удивляюсь: как он без ледоруба из трещин вылезал? Все хотел его спросить потом, да не пришлось к случаю. Потом Р. лыжи бросил — лыжник он был так себе, — пешком пошел. За весь день только раз и передохнул. Шел, шел и шел…

Фору он нам большую дал — не догнали. Да и к лучшему. Черт знает, что могло случиться: ребята очень злы были на него в первый момент, могли сгоряча… Одним словом, лучше, что не встретились тогда. Повезло, как говорится, обоим.

Р. дошел. Один. Зимой. По леднику.

Повезло, что Мирзобадалов зимовал в Алтын-Мазаре и встретил его с лошадьми: Р. на дежурстве дал за моей подписью радиограмму в Алтын-Мазар, чтобы его встретили у «языка». Вроде он с моего разрешения со станции ушел. Ну, его и встретил караванбаши, привез в Алтын-Мазар, а оттуда в Дараут-Курган проводил.

Через пару дней сидел наш дорогой коллега со своей семьей в Перми в малогабаритной двухкомнатной секции и смотрел цветной телевизор, который мы с ним вместе покупали, когда я в Пермь к нему из отпуска заезжал. А мы кукуем на леднике: работы ровно на четверть прибавилось. Зимовало нас тогда всего четверо. Такие пирожки.

Как вы думаете, чем кончилась эта история? Вернулся беглец! В начале лета собрали на стол, обедать сели и как в кино: появляется Р. Отмахал километров сто пятьдесят по горам. Мирзобадалов на станцию отказался его везти, помня обман, ну и пришлось ему на своих двоих.

Пришел значит. Пригласили обедать. Ложками по тарелкам возим, о погоде, как московские таксисты, говорим. Про главное ни он, ни мы — молчок.

Покурили после обеда. Пошел я на площадку зачем-то. Р. со мной. Говорит: «Обратно пришел. Возьмешь?»

Злости на него у меня лично никакой не было — прошла. Я его знаю давно: в Киргизии работали вместе. Это же тоже не всякий может на старое место вернуться, а?

— Ладно, — говорю, — надо с ребятами сначала посоветоваться. Тут, сам понимаешь, один я ничего решить не могу.

Проспорили до позднего вечера. Двое против одного решили просить управление взять Р. обратно. Когда мы радиограмму дали в Душанбе, Р. будто в спортлото выиграл. Опять гитару свою взял, ударил по струнам. Я ему тихо говорю: «Ямщик, не гони лошадей…» Дескать, погоди, что еще Душанбе решит…

А он рукой машет:

— Главное, что вы решили, ребята. Вот что главное.

Получаем ответ на нашу радиограмму: «Такой-то пусть немедленно покинет станцию». Принес я ему листок, он повертел его в руках. Лицо у него стало белее бумаги. На следующее утро простился и ушел вниз. Больше я Р. не встречал.

Единственное, что я мог для него сделать, — просить Мирзобадалова встретить Р. у «языка» с лошадьми. Веришь, восемь радиограмм дал, прежде чем старика уломал. Нет — и все. Железный старик. Ты с ним поговори, как он с Р. встретился. Мне не сказал. Может, тебе скажет.

Маркамыл-ага был немногословен.

— Знаешь, как это бывает? Вот растет хлопок. Его греет солнце. Он думает, что всегда будет белым цветком. Потом приходит осень. Хлопок думает, что он еще цветок. Но только хлопок один так думает. На самом деле он уже гузапая — сухая черная палка.

5. Светлая родина

Последние часы на леднике. Сегодня густой туман, и караван не вышел на станцию. Караванщики привыкли к нам. Стали разговорчивее. Только караванбаши по-прежнему молчалив. Макаров завел за обедом длинную беседу, если можно назвать беседой монолог Олега о преимуществах разговорчивости перед молчанием. Маркамыл-ага, сидя на кошме, слушал не вступая в разговор. Только однажды пробормотал что-то похожее на стихи. Хаитов перевел мне с пятого на десятое: «Пока человек молчит, его достоинства и недостатки скрыты. Кустарник не думает, что он может стать местом охоты. Но может статься, что в нем будет дремать барс».

Я пересказываю, в свою очередь, этот текст Макарову. Он качает головой:

— Ничего не понял. А ты?

Мы смеемся, караванбаши неожиданно говорит по-русски:

— У вас тоже есть поговорка: слово — медь, молчание — золото.

— Верно, — соглашается Олег. — Только все не медь. Слово дороже ценится: серебро — так в поговорке.

— Пусть так, — кивает головой караванбаши. — А все не золото…

Я думаю о ребятах на станции. Толя Помазной, Володя Колбасин, Юра Кашников, Саша Гусельников будут зимовать впервые. Ивченкова с ними не будет. Он берет отпуск и собирается в Ялту, где его ждет жена и пятилетняя дочь Верочка. На станцию придет новый начальник.

Нелегко жить и работать на высоте, где давление воздуха две трети атмосферы, где 240 дней лежит снег, а средняя годовая температура около минус десяти градусов. Вот почему почти каждый год прибывают на станцию новые зимовщики. Они работают год-другой и возвращаются в долину нередко с расширением сердца, разбитым на ледяных перевалах.

К изучению и прогнозированию деятельности ледников теперь подключились и космонавты. Экипаж «Салюта-3» проделал важную работу, сняв обширные районы Памира и Тянь-Шаня.

«Фокусы», которые не раз уже выкидывали ледники, грозят опасностями тысячам и тысячам людей. Достаточно вспомнить быстрые передвижения ледников Медвежьего и Дидаля, когда только своевременный прогноз, составленный учеными, и быстрое оповещение жителей позволили избежать человеческих жертв.

На станцию, как и год, и два, и десять, и двадцать лет назад, зимовщиков поднимает караван. Караванщики Маркамыл-ага, Мирзобадалов, Дехкан Абдылдаев, Азимджан Бувахалов, Маит Хаитов работают бессменно много лет. Что же держит их здесь, на пронизывающем горном ветру, на головокружительных высотах, в вечном безмолвии снега и льда? Может быть, заработки? Но в долине они получали бы, пожалуй, не меньше, чем здесь, в горах. Средний заработок у караванщиков чуть больше 120 рублей. Азимджан по специальности механик, Дехкан — чабан, Маит — шофер. Маит, между прочим, дважды бросал караван, работал в Оше на хлебокомбинате, потом на «скорой помощи», но все равно возвращался к каравану.

Маркамыл-ага которую осень подряд говорит, что последний раз прошел с лошадьми. Но наступает весна, и он опять ведет караван на ледники. Тридцать два года ходит он на великие снежные перевалы.

В чем тут дело? В привычке? В верности редкой профессии?

Я спросил об этом караванщиков. Они пожали плечами.

Потом, уже дома, вспомнил я короткий разговор с Мирзобадаловым в тот день, когда мы выходили из Алтын-Мазара на ледник.

Был прозрачный высокий день. Горы ползли в синее небо. Наши лошади шли рядом.

— Ты говоришь, что много ездишь, — сказал Маркамыл-ага. — Видел ты что-нибудь светлее моей родины?

Недавно в газетах была напечатана маленькая заметка. Вот ее текст: «Самым высокогорным местом посадки вертолетов в стране стала метеостанция «Ледник Федченко». Около месяца шла работа по строительству в заоблачной выси посадочной площадки для вертолетов. Метеорологи сумели сделать значительный для высокогорья объем работ, в том числе взрывных, раньше намеченного срока. «МИ-4» доставил зимовщикам продукты, свежие овощи, новые приборы».

И я представил на мгновенье, сколько же рейсов сделал Маркамып-ага Мирзобадалов и его караван, чтобы обеспечить зимовщиков всеми необходимыми для этой работы материалами. Сколько раз он и его товарищи рисковали жизнью. Сколько сил они отдали тому, чтобы новая тонкая ниточка связала метеорологов с «большой землей».

Мир тебе, караван! Салам алейкум!

Content

Сергей Смородкин
Последний караван

1. Вместо вступления

2. Разговор о леднике, звездах и письмах

3. О чем думает караванбаши

4. Люди на «крыше мира»

5. Светлая родина