Александр Щербаков

Сибирские мастера

Морской волк сошел на берег

Рисунки. И. Павлова

Пережидая однажды пургу в заполярном поселке Караул, в самом устье Енисея, я увидел в магазине необыкновенные хлебы: огромные, румяные, пышные. Хмельной и пряный их запах безраздельно царствовал над всеми остальными запахами. Казалось, хлебному духу в булках тесно — поджаристые корки их приотстали, точно шляпки боровиков.

У магазина то и дело останавливались оленьи и собачьи упряжки. В сакуях и малицах, неуклюже, как пингвины, рыбаки, охотники, оленеводы бросали в нарты мешки, набитые караульскими булками. Отбывая в далекие стойбища, они везли родным и друзьям караульский хлеб в качестве гостинца.

Не удержался я от соблазна — пошел в пекарню. Обычный для севера брусовой дом, утонувший по крышу в снегах. У входа — поленница дров. В сенях — поленница мешков с мукой, тугих, словно надутых. Вся незатейливая меблировка, как я увидел, состояла из деревянной скамьи и стола с выскобленной до желтизны столешницей. Единственной достопримечательностью была огромная, в половину комнаты, печь. В общем, обыкновенная русская печь, с челом, шестком, просторным подом и загнетой. Исключительными были только ее циклопические размеры.

Вот у этой великаньей печки и работали супруги Ишенковы — Александра Ивановна и Василий Васильевич.

Главный пекарь — Александра Ивановна. Женщина, так сказать, классически русская: круглолицая, полная, русоволосая, голубоглазая, чуть медлительная в движениях и с протяжным, истинно славянским говорком. Девичья фамилия у Александры Ивановны — малороссийская: Акуленко. Так вот эти Акуленки испокон веку пекарями были. Не только были, многие есть и по сей день. Пекут хлебы. Правда, отец, Иван Акуленко, уже вышел на пенсию, но брат и две сестры Александры Ивановны работают — кто в Оренбурге, кто на Урале, кто в Сибири. Так что многие люди в России едят хлеб акуленковской выпечки.

Мы с Александрой Ивановной сидели в пекарне на деревянной скамье и беседовали. А за булками, то и дело поглядывая в жерло печи, следил «подмастерье» — Василий Васильевич. Обрывая речь на полуслове, Александра Ивановна временами спрашивала его, не пора ли вынимать хлеб, на что Василий Васильевич неизменно отвечал: «Погоди еще, сам вижу».

— Нигде я специально делу пекаря не училась, — рассказывала Александра Ивановна. Мы жили на Саралинском руднике, на юге Краснодарского края. Когда отец в сорок втором году ушел на фронт, я осталась за него у печи. Мне было тогда восемнадцать лет. Отец, конечно, показывал мне, что к чему, и хлеб у меня сразу стал выходить неплохой. Вот только силенок было маловато, чтобы тесто месить, булки в печку сажать, дрова складывать. Руки болели по ночам.

Есть расхожая поговорка: была бы, мол, коровка, да курочка, состряпает и дурочка. Однако глубина этой мудрости сомнительна. В известной русской сказке находчивый солдат из топора суп сварил. И булки из одной муки не только выглядят, но и пахнут по-разному в каждом доме, селе и городе.

— Главное здесь, — итожит Александра Ивановна, стараясь меня приобщить к тайнам своего мастерства, — строгое соблюдение последовательности и продолжительности всех операций. Каждому делу свое время. У меня, положим, все идет через пять часов: дрожжи поставлю — через пять часов иду опару ставить, опара тоже созревает через пять часов. У других, может, другое время, а у меня вот такое. Бывает, сижу в кино или на концерте, вижу время опары подходит, поднимаюсь и ухожу с половины сеанса или представления.

Но главный ее секрет — умение сделать хорошие дрожжи из обыкновенной мучной заварки. Именно они придают особую пышность, ноздреватость и пружинистость караульскому хлебу.

Не менее ревниво следят Ишенковы и за самим процессом печения. Здесь Александра Ивановна спокойно полагается на Василия Васильевича. Он знает, как печь к приему хлебов приготовить; когда, каких и сколько подбросить дров. При этом берется на учет не только время года, но даже время дня.

Все эти тонкости, незнакомые и, быть может, неинтересные постороннему человеку, Василий Васильевич основательно усвоил за десять лет работы в караульской пекарне под началом своей мастерицы-жены.

А прежде он знал другое дело, был предан ему и думал сохранить верность до конца дней. Василий Ишенков в прошлом — капитан корабля, да не какой-нибудь речной «посудины», а настоящего морского…

Сложная штука — жизнь, и трудно планировать свое будущее. Скажи вы Василию Ишенкову всего десятилетие назад, когда он был опаленным солеными ветрами «морским волком», вольному, как эти ветры, холостяку, что впереди ждет его тихая пристань у теплой караульской печи, он рассмеялся бы. Но случилось именно так. Более того, Василий Васильевич перестал и тосковать по морю.

А виной всему — Александра Ивановна. Встретила, спокойно взяла за руку и свела с капитанского мостика, приручила. Впрочем, я, может быть, преувеличиваю роль Александры Ивановны. Василий ходил в море и после свадьбы. Но однажды, в отпускное время, приехал с женой в Караул, в гости к тестю. Старик Иван Акуленко, тогда караульский пекарь, еле справлялся со своими хлопотными обязанностями. Сугробы по пояс, пурга, в пекарне — холодище. Старик едва успевал вязанки дров подносить. Помощников — ни единого… Но ведь поселок не оставишь без хлеба.

Посмотрел, посмотрел Василий на это невеселое дело да и «списал» тестя на пенсию, а себя — на берег и встал вместе с женой у печи. Сначала — на время, старику в беде помочь. Потом… Мастерство — оно ведь, как колдовство. День поработал, поработал другой, увидел, как все горит в умелых руках Александры Ивановны, и самого потянуло к тайнам нового дела. Стал пекарем.

В этом «чине» я и встретил его. Рослый, с каленым лицом, он стоял у печи в белом берете, в белом халате с закатанными рукавами, приставив к ноге клюку, точно винтовку. Похоже было, что капитан по-прежнему несет свою вахту.

Не раз уже приходилось ему одному управляться в пекарне. Заболела как-то Александра Ивановна, положили ее в районную больницу. И целых два месяца караульские жители покупали хлеб, испеченный капитаном Ишенковым, не подозревая, что он выходит из рук «подмастерья». Может, только сама Александра Ивановна, ревниво пробуя утрами свежий хлеб в больнице, делала про себя некоторые критические замечания. Но в общем и она была довольна работой своего ученика.

Недавно узнал я, будто Ишенковы выехали на «материк» и теперь работают в одном из южных районов Красноярского края. Думаю, что если случится побывать в тех краях, по хлебу узнаю их точное место жительства.

Вспомните отрока Георгия

Пятистенный дом с крышей на четыре ската. Сельская столярная мастерская. Много мастеров знала она за годы колхозной жизни. Здесь работали когда-то и Ларион Белых, и Роман Бусоргин, и Афанасий Смертин, славные редким знанием этого ремесла. Нынче тоже трудятся неплохие столяры — Иван Калачев, Михаил Чичурин, Георгий Штумпф. Фургоны и сани, кошевки и телеги, бороны и прицепы, косяки и рамы, кружевные наличники и карнизы для новых домов — все могут сделать таскинские мастера.

Время отразилось и на этом древнем деревенском цехе. Пилы, сверлильные станки, точила вращает электрический ток. Это уже, так сказать, новый тип сельского мастерства, которое сочетает в себе и опыт старины и новейшие технические приемы.

Георгий работал прежде на Волге, в столярном цехе большого предприятия. Он столяр седьмого разряда.

— Что ты можешь сделать, Георгий? — спросил я его как-то.

— А все, что нарисуешь, — ответил он. — Нарисуй черта, я и черта сделаю.

— Какого же самого трудного черта тебе приходилось ловить за хвост?

— Самого трудного? Гм… Пожалуй, сложнейший заказ, который мне доводилось выполнять, поступил однажды из Киева, из Печерской лавры. Правда, это уже ближе к богу, а не к черту, но все же задача была чертовски каверзная: изготовить округлые фигурные рамы с орнаментом, нужные для реставрации собора. Так что, если будете в лавре и станет вам экскурсовод показывать рамы, изготовленные знаменитыми мастерами двунадесятого столетия, не усомнитесь, но вспомните и отрока Георгия из сибирского сельца Таскино.

— А еще?

— А еще недавно я сделал буфет. Правда, показать не могу. Брат увез к себе на Алтай. У него как раз не хватало буфета не то в рижском, не то в чешском гарнитуре.

У Георгия, при всем его своеобычном мастерстве, подход к делу промышленный и смело рационализаторский. Вы бы видели станок, на котором он работает! Уникальный. Собственной конструкции. Сплошное «по щучьему велению»: Электропилы под разными углами и с разными разводами, электрорубанки, электросверла и еще дюжина всяких «электро».

Раму, например, он сделает буквально на глазах, папиросу не успеете выкурить. Пазы вручную долбить не станет, на то у него пила со сменными дисками. И вообще в руки он берет только рейки или соковье и размахивает ими над гудящим станком, как волшебными палочками. А потом кладет перед вами готовое изделие. Без сучка, без задоринки…

Настоящий виртуоз, что же перенял он из опыта «старины»? А взял он от пращуров тонкое знание исходного материала и чутье к нему (если можно чутье перенять!). Кстати, материалы для своих изделий он по возможности заготовляет сам. Если на ступицу, то только березовый комель. Причем, не всякой березы, а той, которая уже не молода, но и не стара до трухлявости, которая растет не в болоте или логу, а на солнцепеке, на отшибе от густого леса. Б древесине такой березы волокна перекручены, как в веревке, расколоть ее ни вдоль, ни тем более поперек было невозможно.

На спицы тоже нужна не менее прочная древесина и тоже березовая. Привезли как-то в колхоз фургоны, купленные в кооперации. Спицы у колес были пихтовые. Георгий предложил заменить их, не мешкая. Не послушали сразу — были наказаны: уже через неделю спицы стали ломаться, как спички.

Зато если изделию надлежит служить в сырости — березу не поставит. Недаром пимокаты делают рубцы исключительно листвяжные. Лиственница к влаге более терпима. Ну, а ель, сосна? Для них тоже есть свое назначение. Но любой материал еще нужно уметь приготовить. Вовремя ошкурить, соблюсти строжайший режим сушки. Подержи-ка березу в коре да во влаге — скоро превратится в труху.

Как это часто бывает в жизни, уж если талантлив человек, то талантлив широко, и все ему как-то с руки, за что бы ни взялся. Георгий умеет не только столярничать, он и русскую печь складет, и голландку, сапоги сошьет, коробок сплетет, окно вставит… Ну, а кроме всего прочего он любитель-садовод. И здесь у него тоже все по науке. В домашней библиотеке — справочники, журналы, целые труды по садоводству. В саду — тоже не пусто, яблони пяти сортов, полукультурки, ранет. А прежде, как и у многих в селе (Сибирь-матушка!), одни дички росли с горошину величиной и горькие, как хина.

Все началось со случая. Заболел сынишка простудой. Купили ему пару яблок в магазине. Яблоки мальчишка съел, а семечки на тарелку сложил. Эти семечки, черные, ядреные, попались на глаза Георгию. Прибрал он их к месту, а время пришло — посадил. Когда выросло маленькое деревцо, взял «глазок» от него и привил к дичку. Почка прижилась, дала лист, ветвь, а потом плоды!

Удачное начало окрылило садовода. Вскоре к дичку-подвою он привил еще сорт яблони, потом еще и еще. Короче, добился того, что на одном корню у него сразу вызрели плоды пяти сортов.

И еще одного нельзя не сказать о Георгин. Он не из тех, кто прячет свое мастерство. У него всегда — ученики. К примеру, Иван Григорьев уже давно сам стал хорошим мастером. Сейчас у него самостоятельная мастерская в колхозной бригаде. Неплохо может по дереву и сын Георгия Виктор. Он, правда, закончил техникум, стал электромехаником, но столярное ремесло и ему не помешает в жизни.

Content

Александр Щербаков
Сибирские мастера

Морской волк сошел на берег

Вспомните отрока Георгия