Сара Груэн

Дом обезьян

Всем человекообразным обезьянам, и особенно Панбанише

1

Самолет еще только оторвался от земли, а Осгуд, фотограф, уже мирно похрапывал. Его место было в центре ряда между Джоном Тигпеном и женщиной в кофейного цвета чулках и удобных туфлях на низком каблуке. Осгуд кренился в сторону последней. Женщина опустила подлокотник и постепенно сливалась со стеной. Осгуд пребывал в счастливом неведении. Джон глянул в его сторону и почувствовал укол зависти. Их редактор в «Филадельфия инквайер» не любила оплачивать отели и настояла на том, чтобы посещение Лаборатории по изучению языка человекообразных обезьян заняло ровно один день. Поэтому, несмотря на то, что Джон, Кэт и Осгуд все вместе были на новогодней вечеринке, в шесть утра того же дня они уже летели в Канзас-Сити. Джон был бы рад прикорнуть на несколько минут, даже рискуя при этом прижаться к Осгуду, но ему надо было распечатать свои записи, пока детали не ускользнули из памяти.

Колени Джона не умещались в предоставленное пространство, и он развернул их в проход. Кэт сидела у него за спиной, так что о том, чтобы откинуть спинку кресла, нельзя было и мечтать. Он прекрасно представлял себе, в каком она настроении. В ее распоряжении оказался весь ряд – невероятная удача, – однако она только что попросила стюардессу принести двойной джин-тоник. Очевидно, трех свободных кресел недостаточно, чтобы компенсировать перенесенную травму, – вместо ожидаемого знакомства с шестью человекообразными обезьянами Кэт вынуждена была весь день изучать лингвистические тексты. Она, конечно, постаралась заранее справиться с симптомами простуды, а остаточные явления выдать за аллергию, но все напрасно – Исабель Дункан, ученый, которая их встречала, мгновенно все поняла и отослала ее на факультет лингвистики. Кэт пустила в ход свои знаменитые чары, которые придерживала для самых крайних случаев, но Исабель была непреклонна. У бонобо и человека девяносто восемь и семь десятых процента совпадений ДНК, сказала она, то есть они уязвимы для одних и тех же вирусов. И она не может рисковать, тем более что одна из бонобо беременна. К тому же на факультете лингвистики появились очень интересные данные о системе голосовых сигналов у бонобо. В результате больная, разочарованная и расстроенная Кэт провела день в Блэйк-Холле, пытаясь усвоить информацию о динамике формы и движений языка, в то время как Джон и Осгуд гостили у обезьян.

– Вы же все равно были за стеклом, так? – возмущалась Кэт в такси на обратном пути в аэропорт.

Она втиснулась между Осгудом и Джо; и тот и другой смотрели каждый в свое окно, тщетно стараясь избежать контакта с микробами.

– Не понимаю, как я могла чем-нибудь заразить их через стекло. Если бы она попросила, я бы встала в дальнем конце комнаты. Черт, да я бы противогаз надела. – Кэт сделала паузу, чтобы впрыснуть африн в обе ноздри, а потом мощно высморкалась в бумажный платок. – Вы хоть представляете, через что я сегодня прошла? – продолжила она. – Они щебечут на каком-то особом языке. Хватило одного «дискурса», чтобы сразу выбить меня из колеи. Дальше, насколько я помню, были то «пример неклишированного высказывания», то «морально допустимая модальность» и прочая бла-бла-бла.

На «бла-бла-бла» Кэт энергично взмахнула руками, причем в одной она держала бутылочку с африном, в другой – смятый носовой платок.

– Когда речь дошла до «системы лексических связей», я практически перестала их понимать. Будто слушаешь вонючего болтливого дядюшку. Да неужели же они рассчитывают, что я смогу превратить это в материал для газеты?

Узнав, как распределены места на обратный путь, Джон и Осгуд с облегчением переглянулись. Джон не знал, что именно вынес из сегодняшнего опыта Осгуд – они ни секунды не оставались наедине, – но сам он чувствовал, что нечто важное.

У него состоялся настоящий разговор с человекообразными обезьянами. Он говорил на английском, а они отвечали ему на американском языке жестов. Это было особенно примечательно, потому что из этого следовало, что они владеют обоими языками. Одна из обезьян, Бонзи, могла общаться с помощью компьютера, используя специально разработанный набор лексиграмм, стало быть, знала даже три. За одно посещение Джон не смог понять всю сложность природного языка обезьян, но они отчетливо продемонстрировали способность передавать голосом конкретную информацию. Например, сообщали о вкусе йогурта или о местонахождении спрятанных предметов, даже если не имели возможности видеть друг друга. Когда он смотрел им в глаза, у него ни на секунду не возникало сомнений, что перед ним понимающие, разумные существа. Это было совсем не похоже на рассматривание животных через прутья клетки в зоопарке, и это настолько глубоко изменило его восприятие мира, что он до сих пор не мог выразить это словами.

Одобрение Исабель Дункан было лишь первым шагом на пути к дому обезьян. После того как Кэт была отправлена в Блэйк-Холл, Осгуда и Джона отвели в административный офис, где пришлось ждать результата переговоров с обезьянами. Джон к тому времени уже узнал, что последнее слово остается за бонобо, и еще ему сказали, что те славятся непостоянством – за два года они разрешили войти к себе в дом только половине добивающихся этого визитеров. Учитывая все это, Джон постарался по возможности повысить свои шансы до максимума. В Интернете он изучил вкус каждой обезьяны и для каждой персонально купил рюкзак, куда сложил их любимые лакомства и игрушки – резиновые мячи, флисовые одеяла, ксилофоны, разборных человечков из серии «Мистер Картофельная Голова», всякие вкусности и все то, что, на его взгляд, могло показаться им забавным. Потом написал Исабель Дункан по электронной почте и попросил передать бонобо, что везет им подарки. Несмотря на эти приготовления, когда Исабель вернулась, проконсультировавшись с обезьянами, Джон почувствовал, что на лбу у него выступили капельки пота. Исабель принесла весть, что обезьяны не только позволили им с Осгудом зайти в гости, но даже настаивали на этом.

Потом она провела их в зону наблюдения, которая была отгорожена от зоны обитания бонобо стеклянной перегородкой. Исабель взяла рюкзаки, исчезла в коридоре и появилась по другую сторону перегородки и там передала рюкзаки обезьянам. Джон с Осгудом наблюдали за тем, как бонобо распаковывают их дары. Джон стоял так близко к перегородке, что буквально упирался лбом и носом в стекло. Он даже забыл о существовании перегородки, поэтому, когда на свет были извлечены «M&M» и Бонзи кинулась к нему с поцелуями, он чуть не рухнул на спину.

Джон уже знал, что у бонобо разные вкусовые предпочтения (например, излюбленным лакомством Мбонго был зеленый лук, а слабостью Сэма – горошек), но все равно был поражен, насколько они отличаются друг от друга, насколько они «по-человечески» разные. Бонзи, матриарх и неоспоримый лидер, была спокойной, уверенной и рассудительной, если не брать в расчет страсть к «M&M». Сэм, старший самец, – дружелюбен и харизматичен и абсолютно уверен в своем магнетизме. Джелани, молодой самец, оказался беззастенчивым хвастуном с неисчерпаемым запасом энергии, он обожал запрыгивать на стену, а потом кувырком лететь вниз. Макена, беременная бонобо, была без ума от Джелани, но ее любовь также простиралась на Бонзи. Любовь выражалась в продолжительных периодах чистки, она могла подолгу сидеть и тихо копаться в волосах старшей обезьяны, в результате чего растительности на голове Бонзи было заметно меньше, чем у остальных сородичей. Детеныш Лола была просто прелестна, но в то же время – самая настоящая хулиганка. Джон своими глазами видел, как, пока Сэм отдыхал, она выдернула у него из-под головы одеяло и тут же с криками: «Плохой сюрприз! Плохой сюрприз!» – бросилась под защиту к Бонзи. По словам Исабель, у бонобо покушение на порядок в чужом гнезде – наисерьезнейший проступок. Но существовало еще одно правило, совершенно непререкаемое, – в глазах матери детеныш бонобо не может совершить проступок в принципе. Мбонго, еще один взрослый самец, был меньше Сэма и с более чувствительной натурой. Он отказался общаться с Джоном, после того как тот ненароком неверно интерпретировал правила игры «Охота на монстров». Мбонго был в маске гориллы, а Джон, решив, что обезьяна демонстрирует акт устрашения, позволил ему себя преследовать. К несчастью, никто не предупредил Джона, а ему и в голову не пришло, что Мбонго в маске, и когда тот в конце концов ее снял, он рассмеялся. Это настолько выходило за всякие рамки, что Мбонго повернулся к Джону спиной и с этого момента знать его не желал. Исабель удалось его все-таки развеселить, она-то играла правильно, но до конца визита Мбонго не шел ни на какой контакт с Джоном. У Джона осталось ощущение, будто он ударил ребенка.

– Простите.

Джон поднял голову и увидел в проходе человека, которому его ноги мешали пройти. Он придвинул ноги к Осгуду, тот недовольно хрюкнул. Когда человек прошел, Джон снова выставил ноги в проход, и тут его взгляд упал на сидящую через три ряда женщину. Женщина читала книгу. Джон узнал обложку и сразу почувствовал прилив адреналина. Это был дебютный роман его жены, правда, с недавних пор она запретила ему использовать это определение, поскольку все клонилось к тому, что первый роман будет и последним. Когда «Речные войны» только вышли в свет, а Джон с Амандой были полны надежд, они выдумали термин «наблюдение в дикой природе», он был заготовлен для случайного человека, обнаруженного за чтением книги Аманды. До сих пор такая возможность рассматривалась чисто теоретически. Джону хотелось бы, чтобы жена испытала это первой. Ей отчаянно нужна была поддержка, ее было необходимо подбодрить, а Джон уже готов был признать, что в этом вопросе он бессилен. Он поискал взглядом стюардессу, она оказалась в кухонном отсеке, тогда он быстро достал сотовый, привстал в кресле и сделал снимок.

Вернулась тележка с напитками, Кэт купила еще одну порцию джина, Джон заказал кофе, а Осгуд продолжал утробно храпеть, хотя человек, служивший ему подушкой, злобно на него зыркал.

Джон достал лэптоп и открыл новый файл.

«Внешне похожи на шимпанзе, только более худые, конечности у них длиннее, нос более приплюснут. Черные или темно-серые морды, губы – розовые. Черные волосы с прямым пробором. Глаза выразительные. Голос резкий и высокий. Отношения матриархальные, эгалитарные, миролюбивые. Чрезвычайно любвеобильны. Крепкие связи между самками».

Хоть Джон и знал кое-что об импульсивности бонобо, все же в первые минуты их частые сексуальные контакты, в особенности между самками, его шокировали. Быстрое поглаживание гениталий было для них таким же обычным делом, как рукопожатие среди людей. В какие-то моменты это было предсказуемо, например, перед тем как они делились едой, но в большинстве случаев Джон не мог понять ни причин, ни закономерности подобного поведения.

Джон пил кофе и размышлял. Первым делом надо было записать интервью с Исабель, пока он еще мог вспомнить и откомментировать не выраженные словами детали – ее жесты и мимику и моменты неожиданные и милые, когда она переходила на язык жестов. Джон подключил наушники к диктофону и начал печатать.

И. Д.: Так, значит, сейчас мы будем говорить обо мне?

Д. Т.: Да.

И. Д. (нервно смеется): Великолепно. А мы не можем поговорить о ком-нибудь другом?

Д. Т.: Нет. Извините.

И. Д.: Этого-то я и боялась.

Д. Т.: Итак, что побудило вас заняться подобной работой?

И. Д.: Я училась вместе с Ричардом Хьюзом, это основатель нашей лаборатории. Он кое-что рассказывал о своей работе, и я почувствовала невероятный интерес к этому делу.

Д. Т.: Он недавно умер, не так ли?

И. Д.: Да. (Пауза.) Рак поджелудочной железы.

Д. Т.: Примите мои соболезнования.

И. Д.: Спасибо.

Д. Т.: Но вернемся к вашей учебе. Что вы изучали? Лингвистику? Зоологию?

И. Д.: Психологию. Психологию поведения.

Д. Т.: И диплом защитили по этой теме?

И. Д.: Первый – да. Вообще-то вначале я думала, что это поможет мне понять моих родных… Подождите, это можно стереть?

Д. Т.: Что стереть?

И. Д.: Кусок о моей семье. Вы можете его убрать?

Д. Т.: Конечно. Без проблем.

И. Д. (заметно, что испытывает облегчение): Уфф, спасибо. Хорошо, так вот, сначала я была молоденькой первокурсницей совсем без мозгов, потом услышала о проекте с человекообразными обезьянами и заинтересовалась. А когда увидела их, я уже не представляла, что смогу посвятить свою жизнь чему-нибудь другому. Честно говоря, я не могу объяснить это толком. Я упрашивала, просто умоляла доктора Хьюза, чтобы он дал мне хоть какую-нибудь работу, любую. Я была готова мыть полы, чистить туалет, стирать, все что угодно, лишь бы быть рядом с ними. Просто они… (Долгая пауза, задумчивый взгляд в пустоту). Не знаю, смогу ли я это описать. Просто это… так. Я чувствую, я уверена, что мое место здесь.

Д. Т.: Значит, он принял вас на работу.

И. Д.: Не сразу. (Смеется.) Доктор Хьюз сказал, что, если я за лето пройду полный курс лингвистики, прочитаю все его работы и вернусь, бегло владея языком жестов, он подумает.

Д. Т.: И вы все это сделали?

И. Д. (кажется удивленной): Ну да. Сделала. Это было самое трудное лето в моей жизни. С таким же успехом можно предложить человеку за четыре месяца выучить японский. Американский язык жестов – уникальный язык с уникальным синтаксисом. Обычно он контекстуально детерминирован, но, как и в английском, возможны варианты. Например, вы можете сказать (начинает жестикулировать) – вчера я ел вишню, или вы можете сказать – вчера ел вишню я. Но это не значит, что в американском языке жестов отсутствует жесткий порядок слов – подлежащее-сказуемое-дополнение. Просто в нем не используются глаголы длящегося состояния.

Д. Т.: Вы меня запутали.

И. Д. (смеется): Извините.

Д. Т.: Итак, вы вернулись, сразили его наповал, и он принял вас на работу.

И. Д.: Не знаю насчет сразила…

Д. Т.: Расскажите про обезьян.

И. Д.: Что вы хотите услышать?

Д. Т.: Сегодня я видел с ними вас, потом говорил с ними сам, а потом умудрился даже оскорбить одну из них, и это было для меня настоящим открытием.

И. Д.: Он вас простил.

Д. Т.: Нет, не простил. Но отдаете ли вы себе отчет, насколько все это странно для обычного, среднего человека? Сама мысль, что в процессе общения ты можешь оскорбить животное, и животное будет решать – прощать тебя или не прощать? И, возможно, решение будет отнюдь не в твою пользу. То, что ты можешь беседовать с обезьянами не на каком-нибудь, а на человеческом языке, и они общаются с тобой, просто потому что хотят этого?

И. Д.: Боже правый, кажется, вы поняли!

Д. Т.: Полагаю, я это заслужил.

И. Д.: Простите. Но именно в этом смысл нашей работы. Обезьяны овладевают языком через непосредственное общение и благодаря желанию контактировать с людьми, точно так же, как человеческие дети. Но я бы хотела пойти дальше.

Д. Т.: То есть?

И. Д.: У бонобо есть свой язык. Вы видели это сегодня – Сэм сообщил Бонзи, где спрятаны ключи, хотя они были в разных комнатах и не могли видеть друг друга. Бонзи не стала искать, а сразу пошла за ключами. Скорее всего мы никогда не сможем освоить их систему сигналов, так же как они не смогут пользоваться разговорным английским. У нас слишком разные речевые аппараты, и, как мы думаем, причина – в генной последовательности HAR1. Но я считаю – пришло время попытаться расшифровать язык бонобо.

Д. Т.: А секс?

И. Д.: Что – секс?

Д. Т.: Просто его так много. И они такие… виртуозы в этом деле. Понятно, что они занимаются этим не ради продолжения рода.

И. Д.: Абсолютно верно. Бонобо, а также дельфины и люди – единственные из известных нам животных, которые занимаются сексом ради удовольствия.

Д. Т.: Зачем они это делают?

И. Д.: А вы?

Д. Т.: Ох… Ладно, идем дальше.

И. Д.: Нет уж, простите. Это не пустой вопрос. Мы полагаем, что для них это способ снять напряжение, разрешить конфликт, так они подтверждают дружбу, при этом размер клитора у самок тоже имеет значение, как и то, что их сексуальная восприимчивость не зависит от периода течки. Формирует это или отражает культуру бонобо – по этому вопросу в ученом мире нет единого мнения, но известно несколько факторов, которые имеют отношение к их сексуальности. В ареале их обитания пища в изобилии, таким образом, самки не конфликтуют из-за того, чтобы накормить детенышей. У них формируются крепкие дружеские связи, а сами они организуются в группы, чтобы корректировать агрессивных самцов. Агрессивность уходит из генофонда бонобо, и самцы в отличие от самцов шимпанзе не практикуют детоубийство. Возможно, это происходит потому, что самец понятия не имеет, какой из детенышей его. А может, самцам, которых допускают к воспитанию потомства, это безразлично, и эта особенность передается следующим поколениям. А может, так происходит потому, что самки могут просто разорвать самца в клочья. Как я уже вам сказала, в ученом мире нет по этому поводу единого мнения.

Д. Т.: Как вы считаете, обезьяны знают, что они обезьяны, или они думают, что они люди?

И. Д.: Они знают, что они обезьяны, но я не считаю, что это означает то, что вы думаете.

Д. Т.: Поясните.

И.Д.: Они знают, что они бонобо, и знают, что мы люди, но это не предполагает ни превосходства, ни преимуществ, ни чего-нибудь еще в этом роде. Мы, все мы, сотрудничаем. Можно сказать, мы – семья.

Джон отключил диктофон и закрыл крышку лэптопа. Ему хотелось бы развить линию о семье Исабель, но коль скоро она сразу от нее отказалась, он не стал настаивать. Очень интересно, что позднее она назвала своей семьей бонобо. Может быть, в следующем интервью она будет откровеннее. Между ними определенно возникла какая-то связь, он даже сперва испугался, что эта связь перерастет во флирт, но с каждым пройденным вместе шагом это тревожило его все меньше. Вне всяких сомнений, Исабель была привлекательной женщиной – стройная и спортивная, длинные, почти до талии, прямые светлые волосы. Но при этом красота ее была естественной и совсем не легкомысленной – она не пользовалась косметикой, не носила никаких украшений, и Джону казалось, что она даже не осознает собственной привлекательности. Дружеское расположение, так можно было бы определить чувства, которые они испытывали друг к другу, и Джон надеялся, что когда-нибудь Исабель откроется и поведает ему сложную историю своей семьи. Читатели любят такого рода подробности, хотя даже в этом куске было достаточно многообещающих моментов. Исабель сделала еще один любопытный комментарий, когда надела маску гориллы и продемонстрировала Джону, как правильно играть в «Охоту на монстров». После того как она «поймала» Мбонго, они катались по полу, щекотали друг друга и смеялись. Ее смех звучал высоко и громко, смех бонобо больше походил на тихий свист, но на физиономии было ясно написано – он смеется. Они устроили такую свалку, что Джон был просто потрясен, он знал, что работа с человекообразными обезьянами – чрезвычайно опасное занятие. Конечно, он читал, что бонобо отличаются от других обезьян, но все равно не ожидал, что Исабель настолько близка с ними физически. Должно быть, его изумление не осталось незамеченным, потому что, когда игра закончилась, Исабель сказала: «С годами они становятся все ближе к человеку, а я – к бонобо». И в этот момент Джон ощутил нечто вроде понимания, ему как будто позволили на секунду подсмотреть что-то в щелку.

2

Исабель заглянула в дверной проем и издали обследовала тележки с обедом. Никто не обратил на нее внимания, только двухлетняя Лола кинула быстрый взгляд в ее сторону. Тоненькая, как все детеныши бонобо, она висела на Бонзи, ухватившись за ее шею и грудь, и то хватала материнский сосок губами, то позволяла ему выскользнуть.

Бонобо лениво развалились в сооруженных из одеял гнездах и смотрели «Грейсток: Легенда о Тарзане, повелителе обезьян».

Бонзи к построению гнезда относилась педантичнее всех, использовала она всегда ровно шесть одеял, складывала их в форме водоворота и подворачивала так, чтобы внешний край получился толстым и мягким. Исабель, которая сама была склонна к педантизму, любила наблюдать за тем, как Бонзи, прежде чем похлопать себя по груди раскрытыми ладонями и дать знак Лоле «иди ко мне, малыш», старательно укладывает и подтыкает одеяла.

Джелани и Макена голова к голове лежали на своих одеялах, в поисках воображаемых насекомых они длинными пальцами лениво обследовали физиономии и грудь друг у друга. Когда Джон Клейтон, седьмой граф Грейсток, обнял мисс Джейн Портер и полупрозрачная ночная сорочка соскользнула с ее плеч, они приподняли головы и томно поцеловались.

Сэм лежал на спине, положив руки под голову и закинув ногу на ногу, и покачивал ступней. Он только что закончил объедать арбузную корку и теперь выковыривал из зубов остатки сладкой мякоти. Мбонго устроил свое гнездо в противоположном углу комнаты. Его рюкзак увеличился в объеме, и он плотно обернул его одеялом, чтобы Сэм не заметил ничего подозрительного. Дело в том, что Мбонго, едва получив свой мяч, сразу его проколол и поэтому «позаимствовал» мяч у Сэма. Мбонго сверкал впечатляющего вида клыками и нервно поглядывал то на Сэма, то на укрытое под флисовым одеялом сокровище, потом он приподнял уголок одеяла, заглянул под него и сразу поскорее снова «замаскировал» раздувшийся рюкзак. Он так радовался своему секрету, что было ясно: пройдет еще немного времени – и Сэм все поймет.

Исабель не хотела мешать просмотру фильма и тихо, без слов, по одной укатила пустые тележки из комнаты в кухню. Там она выбросила из пластиковых мисок остатки фруктов и овощей в мусорное ведро, в то время как девятнадцатилетняя Селия, интерн с волосами цвета маджента, складывала их в стопки. Наконец, когда Исабель помыла руки, Селия спросила:

– Ну и как прошел визит больших гостей?

– Хорошо, – ответила Исабель. – Много разговоров, много фотографий. У фотографа была цифровая камера, так что частично я их просмотрела.

– Знакомые лица?

– Они из «Филадельфия инквайер». Кэт Дуглас и Джон Тигпен. Заканчивают серию репортажей о человекообразных обезьянах.

Селия фыркнула.

– Женщина-кошка и Мужчина-хрюшкен! Вот это да! Ну а как обезьяны к ним отнеслись?

– Я только Джона пропустила. Женщина оказалась простужена, так что я отослала ее к лингвистам.

– Дэвид и Эрик были в лаборатории? В Новый год?

– У них там появился новый анализатор диапазона, с ним никакой Новый год не сравнится.

– И как все прошло?

Исабель улыбнулась, глядя на тарелку, которую держала в этот момент в руках.

– Скажем так – теперь я у них в долгу. Эта женщина способна стать настоящей проблемой.

– Ха! А Мужчина-хрюшкен владеет языком жестов?

– Его зовут Джон. Нет, не владеет. Я переводила ему их ответы. – Исабель выдержала паузу и добавила: – Почти все.

Селия приподняла одну из украшенных пирсингом бровей.

– Мбонго назвал его «грязный плохой туалет», – пояснила Исабель. – Пришлось это немного перефразировать.

Селия рассмеялась.

– И чем же он это заслужил?

– Игра в «Охоту на монстров» прошла просто ужасно.

Селия вертела в руках пластиковую тарелку и разглядывала ее под разными углами, пытаясь определить – помыта она или вылизана.

– Мужчина-хрюшкен и не мог хорошо играть через стекло.

– Все было гораздо хуже. Но мы показали ему, как это делается, – сказала Исабель. – «Охоту на монстров», «Ужасную щекотку», «Поиски яблок» – все показали. Фотограф был счастлив.

– Питер сегодня приходил?

«Вот так поворот», – подумала Исабель и украдкой взглянула на Селию.

Девушка смотрела на раковину, уголок губ чуть приподнялся в усмешке. Видимо, за прошедшие сутки в какой-то момент доктор Бентон стал для интерна Питером.

– Нет, я его не видела, – осторожно ответила Исабель.

Накануне на новогодней вечеринке Исабель, что было совсем на нее не похоже, быстро «вышла из строя». Виной тому были ужин (четыре крохотных кубика сыра) и три крепких коктейля. «Это «Гленда Бенда»!» – пояснил хозяин вечеринки и муж Гленды, передавая ей бокал с ледяной голубой жидкостью. Обычно Исабель не пила – на самом деле в этот вечер она, чтобы не идти в гости с пустыми руками, купила свою первую бутылку водки, но это была первая после смерти Ричарда Хьюза вечеринка коллектива Лаборатории по изучению языка человекообразных обезьян, и все старались изобразить веселье. Это было мучительно. Исабель пыталась держаться, но, когда она забрела в туалетную комнату и увидела в зеркале свое раскрасневшееся от алкоголя лицо, впечатление было сильнее, чем предполагаемый ужас от маски гориллы в «Охоте на монстров». Она увидела раннюю версию собственной матери. Исабель не привыкла пользоваться косметикой и умудрилась размазать по щеке губную помаду. Волосы, которые раньше были аккуратно зачесаны назад, распались на отдельные пряди. Чтобы не пасть еще ниже, она выплеснула остатки третьей «Гленды Бенды» в раковину, смыла голубоватые кубики льда водой из крана. Питер, который был не только преемником доктора Хьюза, но еще и женихом Исабель, обнаружил ее в коридоре. Босая, она медленно оседала по стене на пол, а туфли на высоком каблуке болтались в руке. Увидев Питера, она расплакалась.

Он присел на корточки и приложил ладонь к ее лбу. Взгляд у него был озабоченный. Потом ушел наверх и вернулся с мокрой холодной салфеткой. Этой салфеткой он промокнул ей лицо.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? – спросил он позже, помогая ей сесть в такси. – Давай я поеду с тобой.

– Все в порядке, – заверила она и тут же высунулась из машины.

Ее вырвало. Водитель с тревогой наблюдал за происходящим в зеркало заднего вида. Питер поддернул брюки и осмотрел свои ботинки, потом пристально посмотрел на Исабель. Брови его сошлись к переносице, лоб наморщился. Он помолчал и пришел к решению.

– Я еду с тобой, – заявил он. – Подожди, только за пальто схожу.

– Нет, правда все в порядке.

Исабель порылась в сумочке в поисках платка. Ей было не по себе от того, что он видит ее такой.

– Оставайся, – настойчиво попросила она и махнула рукой в сторону вечеринки. – Со мной все будет хорошо. Оставайся и позвони в новом году.

– Ты уверена?

– Абсолютно, – она шмыгнула носом, кивнула и расправила плечи.

Он какое-то время молча смотрел на нее, а потом сказал:

– Пей больше воды. И прими тайленол.

Исабель кивнула. Даже под действием алкоголя она видела, что он колеблется – целовать ее или нет. Она сжалилась и захлопнула дверцу, прищемив при этом подол своего платья, и махнула водителю, чтобы тот ехал.

Исабель и представления не имела, что происходило на вечеринке после ее отъезда. Вечеринка не была романтической, но определенная траектория все же чувствовалась. Завуалированная печаль, неисчерпаемые запасы алкоголя плюс недовольство некоторых назначением Питера создавали странную и непредсказуемую атмосферу. Питер работал в лаборатории всего год, и некоторые считали, что этот пост должен занимать человек, связанный с проектом гораздо дольше.

Прошло уже около двадцати часов, а Исабель все еще мутило. Она прислонилась животом к раковине и еще раз украдкой взглянула на Селию. Несмотря на то что стоял январь, девушка, как ни странно, ходила в оранжевом вязаном жилете, через который просвечивал ярко-красный лифчик, и весь ее роскошный татуаж от плеча до кисти был выставлен напоказ. Исабель бы нисколько не удивило, если бы Селия предприняла на вечеринке маневры определенного свойства. Немного танцев, немного флирта, возможно, даже попытка под конец одарить Питера полуночным поцелуем.

Исабель вздохнула. Они с Питером еще не обнародовали свои отношения, и она не могла рассматривать это как что-то личное. Прошло всего несколько дней с тех пор, как Питер сделал ей предложение. Этому предшествовал лишь краткий период ухаживаний. Никогда еще Исабель не сдавала свои позиции так быстро и так бесповоротно, но по разным причинам, включая его жестокую битву за опеку над детьми с бывшей женой и беспокойство по поводу того, как это воспримут коллеги, Питер считал, что до тех пор, пока они не съедутся, не стоит афишировать отношения. Кроме того, и Селия, конечно, об этом не знала, Питеру она не нравилась.

Селия перестала очищать раковину от овощных шкурок.

– Что? – спросила она и оглядела свою руку.

Исабель поняла, что стоит, уставившись на татуировку Селии. Она перевела взгляд на посуду.

– Ничего, просто голова болит.

Из-за угла появилась Бонзи и, ступая на все четыре лапы, приблизилась к ним. Верхом на ней в позе жокея, вцепившись тоненькими пальцами в мамины плечи, сидела Лола.

Селия глянула через плечо и крикнула:

– Бонзи, ты пробовала поцеловать гостя?

Бозни счастливо улыбнулась, села на попу и, оттолкнувшись от пола ногой, крутнулась вокруг оси. Потом прикоснулась пальцами к губам, к щекам, после чего скрестила руки на груди и знаками показала: «Целуй, целуй, Бонзи любит».

Селия рассмеялась.

– А Мбонго что? Он тоже полюбил гостя?

Бонзи подумала немного, потом почесала подбородок, опустила руку и показала: «Грязно плохо! Грязно плохо!»

– Мбонго думает, что гость – тупая задница? – продолжала выспрашивать Селия, складывая чистую посуду в стопки.

– Селия! – перебила ее Исабель. – Следи за языком!

Именно по этой причине Питер совсем не обрадовался, когда доктор Хьюз из полудюжины достойных кандидатов выбрал именно Селию и приветил ее в интернатуре. Его беспокоила ее невоздержанность на язык. Если кто-то из бонобо выучит эти оскорбительные словосочетания и необходимое число раз употребит их в правильном контексте, они войдут в их лексикон. Одно дело, когда бонобо по собственной воле выдает оскорбление типа «грязный плохой туалет», и совершенно другое, когда заимствует оскорбление «тупая задница» у человека.

Бонзи разговаривала с Селией, но теперь напряженно посмотрела на Исабель. На ее физиономии появилось выражение беспокойства.

«Улыбнись, обними, – показала она. – Бонзи любит гостя, поцелуй, поцелуй».

– Не волнуйся, Бонзи. Я на тебя не сержусь, – сказала Исабель, одновременно показывая слова жестами.

Она многозначительно посмотрела на Селию, а потом снова обратилась к Бонзи:

– Ты не хочешь досматривать кино?

«Хочу кофе».

– Ладно, могу тебе сделать.

«Хочу сладкий кофе. Исабель идет. Быстро дает».

Исабель рассмеялась и притворилась, будто обиделась.

– Тебе не нравится мой кофе?

Бонзи села на корточки и робко посмотрела на Исабель. Лола забралась ей на плечо и растерянно заморгала.

– Туше. Мне тоже не нравится, – сдалась Исабель. – Ты хочешь карамельный маккиато?

Бонзи возбужденно вскрикнула.

«Вкусно. Дает быстро».

– Хорошо. Хочешь сверху алтей? – спросила Исабель, используя термин бонобо для описания сладкой пены на кофе.

«Улыбка, улыбка, обнять, обнять».

Исабель перекинула влажное кухонное полотенце через плечо и вытерла все еще скользкие руки о бедра.

– Хочешь, я схожу? – вызвалась Селия.

– Конечно. Спасибо. А я пока тут закончу.

Предложение Селии было сюрпризом для Исабель, и, принимая во внимание головную боль, она была ей даже благодарна – формально смена интерна закончилась четверть часа назад.

Селия подождала, пока Исабель выстроит тележки вдоль стены, и тихонько кашлянула.

– Что? – спросила Исабель.

– Можно я возьму твою машину? Моя в магазине.

Тайна разгадана. Исабель чуть не рассмеялась. Селия хотела смотаться домой под конец вечера.

Исабель похлопала по карманам, пока не звякнула связка ключей.

«Сделай картинку», – сказала Бонзи.

– Не забудь видеокамеру, – напомнила Исабель и предельно точно перебросила ключи Селии. – Только точно закажи кофе. И не забудь про молоко.

Селия кивнула и поймала ключи.

Все бонобо, а Бонзи в особенности, любили смотреть видео, где люди выполняли их просьбы. Раньше бонобо в некоторых случаях выезжали вместе с сотрудниками лаборатории, но два года назад этому был положен конец. Тогда Бонзи вздумалось порулить, и машина чуть не врезалась в фонарный столб. Бонобо вдруг взяла и схватилась за руль. Исабель успела затормозить до столкновения, но с дороги все же съехала. А меньше чем за неделю до этого, когда машина доктора Хьюза медленно ползла в очереди от окошка «Макдоналдса», шофер микроавтобуса, который маячил перед ними, углядел в зеркало заднего вида Мбонго, сидевшего на переднем сиденье с желанным чизбургером в руках. Через минуту и дети, и взрослые облепили машину доктора Хьюза и, пытаясь засунуть руки в окно, орали: «Обезьяна! Обезьяна!» Мбонго в результате нырнул под заднее сиденье, а доктор закрыл все окна в машине. Это был первый звоночек, затем последовал водительский порыв Бонзи, и это уже был похоронный звон по выездам бонобо из лаборатории.

Бонобо тосковали по контактам с внешним миром (хотя, когда их спрашивали, они выражали абсолютную уверенность в том, что двойное электрическое ограждение игрового двора и ров за ним служат для того, чтобы не впускать к ним людей и кошек, а не наоборот), так что с некоторых пор Исабель и другие сотрудники приносили им внешний мир на видео. Владельцы местных магазинов не имели ничего против того, чтобы их снимали на радость соседям-обезьянам.

– Постарайся раздавить по пути парочку протестующих, – сказала Исабель.

– Снаружи сейчас никого, – ответила Селия.

– Неужели? – удивилась Исабель.

За воротами уже около года каждый день собиралась толпа манифестантов. Они не кричали, а просто держали плакаты, на которых было изображено, каким чудовищным процедурам подвергаются человекообразные обезьяны. Но поскольку протестующие явно не были в курсе, чем занимаются в лаборатории, Исабель старалась их игнорировать.

Селия открыла видоискатель, щелкнула переключателем и проверила батарейки.

– Лари-Харри-Гари и фрик с зелеными волосами болтались там до обеда, но, когда я выходила покурить, их уже не было.

– Фрик с зелеными волосами? И это говорит девушка с ярко-розовой шевелюрой?

– Какой же это ярко-розовый, – возразила Селия и потеребила эльфийский завиток возле уха. – Это фуксия. И я не имею ничего против цвета его волос. Я просто думаю, что он сам – жопа с ручкой.

– Селия! Придержи язык!

Исабель быстро оглянулась и с облегчением обнаружила, что Бонзи вернулась в комнату досматривать фильм и, стало быть, упустила шанс обогатить свой словарный запас.

– Тебе следует быть более осмотрительной. Выбирай выражения, я серьезно.

– А что такого? – Селия пожала плечами. – Они же меня не слышали.

Исабель поймала себя на том, что снова разглядывает Селию. Татуировки девушки одновременно завораживали и отталкивали. Обнаженные тела и русалки спускались по ее плечам, резвились на предплечьях, их волосы и грудь обвивали чешуйчатые конечности каких-то адских существ. То тут, то там были вытатуированы подковы и черепа с маргаритками в глазницах. И все это исполнено в красном, желтом, фиолетовом и могильном сине-зеленом тонах. Исабель была всего на восемь лет старше Селии, но ее собственный юношеский бунт ограничился тем, что она с головой зарылась в книги и постаралась как можно скорее умчаться подальше от дома на поезде образования.

– Ладно. Я отчаливаю, – заявила Селия и сунула под мышку видеокамеру.

Исабель вернулась к посуде. Через несколько секунд она услышала, как открылась входная дверь. Исабель резко развернулась и крикнула:

– Подожди! А у тебя есть права…

Дверь захлопнулась. Исабель какое-то время смотрела в сторону двери, потом взяла под мышку бутылочку с «Лубридермом» и пошла смотреть окончание фильма. Сэм уже вернул себе право владения мячом, а Мбонго в одиночестве дулся в своем гнезде. Он надел на плечи свой новый рюкзак, объем рюкзака выдавал отсутствие мяча. Мбонго ссутулился и скрестил руки на груди. Исабель присела рядом и положила руку ему на плечо.

– Сэм забрал свой мяч обратно? – спросила она.

Мбонго скорбно смотрел прямо перед собой.

– Тебя обнять? – спросила Исабель.

Сначала он не ответил, а потом быстро-быстро показал: «Целовать, обнять. Целовать, обнять».

Исабель подалась вперед, взяла голову Мбонго в руки и поцеловала его в сальный лоб, а потом расправила его длинные черные волосы.

– Бедный Мбонго, – сказала она и обняла его за плечи. – Вот что я тебе скажу, завтра я принесу тебе новый мяч. Только не таскай его в зубах. Ладно?

Бонобо перестал обиженно выпячивать губы, улыбнулся и с готовностью кивнул.

– Тебя помазать маслом? Дай-ка я проверю твои руки, – сказала Исабель.

Мбонго послушно протянул ей ладони. Исабель взяла одну его руку и провела пальцами по ладони. Несмотря на то что зимой увлажнители воздуха в лаборатории работали постоянно, он не шел ни в какое сравнение с воздухом в родном для бонобо бассейне реки Конго.

– Так я и думала, – сказала Исабель.

Она выдавила на ладонь шарик «Лубридерма» и втерла его в длинную и узкую кисть бонобо.

Все бонобо одновременно повернулись в сторону входной двери.

– Что такое? – удивилась Исабель.

«Гость», – показала Бонзи.

Остальные бонобо не двигались и смотрели в одном направлении.

– Нет, это не гость. Гости уехали. Гостей нет, – сказала Исабель.

Обезьяны продолжали смотреть в одну сторону. Волосы у Сэма встали дыбом. У Исабель возникло ощущение, будто у нее по шее и по голове забегали крохотные паучки, она встала и приглушила звук телевизора.

Наконец и она услышала тихое шуршание.

Сэм вытянул губы и закричал:

– Уав! Уав! Уав!

Бонзи подхватила Лолу под мышку. Из стены на разных уровнях выступали платформы. Бонзи свободной рукой ухватилась за пожарный шланг и запрыгнула на самую нижнюю. Макена прыгнула следом, она цеплялась за других самок и нервно улыбалась.

Шуршание прекратилось, но все – и человек, и обезьяны – продолжали смотреть в сторону коридора. Вскоре вместо шуршания послышалось тихое позвякивание. Сэм настороженно раздул ноздри, повернулся к Исабель и показал: «Гость, дым».

– Нет, это не гость. Это, наверное, Селия, – сказала Исабель, но тревогу в голосе ей скрыть не удалось.

Селия не успела бы за такое короткое время купить кофе и вернуться. Кроме того, Селии незачем было возиться у дверей, она бы сразу вошла. Сэм встал на задние лапы.

Самки перебрались выше и прижались спиной к стене. Мбонго и Джелани на четырех лапах выскочили из комнаты и скрылись за углом.

Исабель прошла за перегородку, которая отделяла внутреннее помещение бонобо от остальной лаборатории, остановилась и убедилась, что дверь за ней закрылась. За восемь лет работы в лаборатории она еще никогда не видела, чтобы бонобо так себя вели. Их возбуждение передавалось, как инфекция.

Исабель включила свет. В коридоре не было ничего странного. Шум, откуда бы он ни исходил, стих.

– Селия? – неуверенно позвала Исабель.

Ни звука в ответ.

Она прошла к двери, которая вела на парковку. Оглянувшись, она увидела, как мимо входа в групповую комнату галопом проскакала черная мускулистая фигура. Это был Сэм.

Исабель потянулась было к двери, но отдернула руку. Вся подалась вперед, ее лоб едва не касался двери.

– Селия? Это…

Взрыв целиком вырвал дверь из коробки. Пока дверь несла Исабель спиной вперед по коридору, она успела осознать, что движущей силой является стена клубящегося огня. В голове было ясно, она как будто по кадрам просматривала видео. Времени сделать что бы то ни было не было, оставалось только фиксировать происходящее.

Врезавшись в стену, она отметила, что череп перестал двигаться до того, как перестал работать мозг. Когда дверь зафиксировала ее в вертикальном положении, она отметила, что левая сторона ее лица, та, которой она прижималась к двери, приняла на себя удар. А когда перед глазами вспыхнули искры и рот наполнился кровью, она заархивировала эти факты на будущее. Не в силах что-либо предпринять, она наблюдала за тем, как огненный шар с шипением покатился в сторону, где обитали бонобо. Когда дверь наконец упала вперед, перестав прижимать ее к стене, Исабель рухнула на пол. Она не могла дышать, но не горела. Ее взгляд переместился в сторону дверного проема.

Смутные фигуры в черных костюмах и масках-балаклавах проникли в коридор и разошлись в стороны. Они двигались молча, и это особенно пугало.

Монтировки разбивали стекла, но люди сохраняли молчание. Так продолжалось до тех пор, пока один из них не опустился на одно колено рядом с ее головой.

– Вот дерьмо! – выругался он.

Исабель его не слышала, но смогла прочитать ругательство по приплюснутым прорезиненной тканью губам. Она все еще не могла дышать. Но пыталась держать глаза открытыми и боролась с невероятной тяжестью, навалившейся на грудь.

Черно-белое мерцание, жужжание миллионов пчел пробивались под ее дрожащие веки. Мимо пробежали чьи-то ноги в ботинках. Исабель лежала на спине, голова была повернута вправо. Она пошевелила распухшим, как морской слизень, языком и вытолкнула из уголка рта сначала один, потом второй, потом третий зуб. Снова мерцание, на этот раз более продолжительное. Потом ослепительная вспышка и невыносимая боль. Она задыхалась. Глаза ее медленно закрылись.

Она не знала, как долго пролежала в таком положении, потом кто-то дернул ее за плечо. Чей-то едкий латексный палец проник ей в рот, яркий луч фонарика осветил внутреннюю сторону ее век. Она резко открыла глаза.

Над ней склонились какие-то люди и напряженно о чем-то переговаривались. Их голоса доносились до нее, как сквозь шум морского прибоя. Руки в перчатках разрезали ножницами ее футболку и лифчик. Кто-то собрал вместе ее рот и нос и накрыл их маской.

– …респираторный дистресс. Слева дыхание не прослушивается.

– У нее трахеальное смещение. Вставляйте трубку.

– Вошел. Есть крепитация?

Чьи-то пальцы массировали ей грудь. Внутри что-то скрипело и лопалось, как пузырчатая упаковка.

– Крепитация установлена.

Исабель попыталась вдохнуть, но смогла только сипло прохрипеть.

– С вами все будет хорошо, – сказал голос, который принадлежал руке, удерживающей кислородную маску. – Вы понимаете, где находитесь?

Исабель попыталась вдохнуть, и боль, как тысяча ножей, пронзила ей грудь.

Над ней появилось мужское лицо.

– Сейчас вы почувствуете холод на коже. Мы должны ввести иглу, чтобы вы смогли дышать.

Ледяной мазок антисептиком, длинная игла взлетела вверх и вонзилась ей в грудь. Боль была мучительной, но в то же мгновение наступило облегчение. Воздух с шипением прошел через иглу и наполнил легкие. Исабель снова задышала. Она с такой жадностью хватала ртом воздух и всасывала его в себя, что маска прилипла к лицу. Она попыталась ее сорвать, но рука удержала маску. Исабель обнаружила, что маска, несмотря ни на что, продолжает поставлять ей кислород. Маска пахла поливинилхлоридом, как дешевые занавески для ванной или игрушки, которые она старалась не покупать для бонобо. Когда-то она прочитала, что такого рода игрушки при поломке выделяют искусственные эстрогены.

– Положите ее на спинодержатель.

Руки подхватили ее с боков и под голову и переложили на спину. Где-то на заднем плане бормотала рация.

– У нас пострадавшая женщина. Двадцать пять – тридцать лет, жертва взрыва. Пневмоторакс, на месте проведена декомпрессия. Лицевая и челюстная травмы. Травма головы. Неустойчивое сознание. Готовы к эвакуации, расчетное время прибытия – семнадцать минут.

Исабель позволила себе закрыть глаза, и снова зароились пчелы. Весь мир закружился, к горлу подкатил ком. Когда морозный воздух ударил ей в лицо, она резко открыла глаза. Каталка вздрагивала от движения по гравию.

На парковке сверкали фотовспышки и выли сирены. Ремни на липучках не давали Исабель повернуть голову, поэтому она перевела взгляд в сторону стоянки. Селия кричала, плакала и умоляла пожарных пропустить через ограждение. Она все еще держала в руках поднос с большими карамельными маккиато. Когда она увидела каталку, поднос и кофе полетели на землю. Видеокамера качалась на ремешке у нее на запястье.

– Исабель! – душераздирающе закричала она. – О господи! Исабель!

И только тогда Исабель поняла, что с ней произошло.

Когда колеса каталки соприкоснулись с фургоном и сложились под ней, Исабель заметила в кроне дерева темный силуэт, потом еще один, потом еще и еще. Она замычала сквозь маску. По крайней мере, половине бонобо удалось спастись.

На месте звездного неба возник потолок салона «Скорой помощи», и глаза ее закрылись. Кто-то поднял ей сначала одно веко, потом другое и посветил в глаза. На фоне интерьера «Скорой» она видела лица, униформу, руки в медицинских перчатках, пакеты с жидкостью для внутривенных вливаний и путаницу прозрачных трубок. Гудели голоса, шипела рация, кто-то звал ее по имени, но она была не в силах преодолеть уносящее ее течение. Исабель старалась оставаться с людьми – это было бы вежливо, учитывая, что они знали, как ее зовут, – но не могла. Голоса людей становились все тише, она проваливалась в пропасть, которая была по ту сторону шума и непроглядной черноты. Это было абсолютное отсутствие чего бы то ни было.

3

Джон открыл дверь в свой дом и встал как вкопанный. Его выбил из колеи запах «Пайн-Сола».

Девять недель назад смерть кота столкнула его жену в пропасть, откуда, казалось, ей уже не выбраться. Но это был итог долгого пути, а началось все больше года назад, еще до того, как Джон получил работу в «Инквайере» и они из Нью-Йорка переехали в Филадельфию.

Джон понимал, что для Аманды переезд будет трудным делом. Она еще не отошла от почти одновременной потери контрактов на две свои книги и утраты агента. То, что прежде эвфемистически называлось экономическим спадом, превратилось в селевую лавину и без следа смыло ее издателя. На агента Аманды это произвело столь ошеломляющее впечатление, что она бросила этот бизнес и открыла бутик одежды из натуральных тканей и оставила ее в буквальном смысле сиротой.

Джон как мог старался вселить в жену оптимизм. Кто устоит перед кухней, красотами и архитектурой Филадельфии? Но Аманда устояла. Она скучала по своим друзьям. Скучала по Нью-Йорку. Она даже с тоской вспоминала об их квартире на шестом этаже в доме без лифта, при этом, казалось, она напрочь забыла о том, что на лестнице постоянно сновали мыши. Джон надеялся, что в их новом доме в Квин-Виллидж с садиком и аллеей Аманда почувствует прилив энергии и воспрянет духом. Это и произошло, она так отчаянно хотела вырвать победу из пасти поражения, что сразу приклеилась к своему лэптопу и с головой ушла в завершение второго романа. Аманда работала в полной изоляции, у Джона было ощущение, что она выбрала добровольное заточение. Он надеялся, что жена обзаведется новыми знакомыми и друзьями, но она с внушающей тревогу стремительностью всей душой влюбилась в кота.

Это существо звали Магнификэт, но на самом деле это был старый одноухий мейн-кун весом двадцать три фунта, с неисправимо изогнутым хвостом. Еще у него была петехиальная сыпь, из-за чего у него там и сям встречались шелушащиеся проплешины, с чем можно было бы смириться, не упорствуй он в своем стремлении спать вместе с хозяевами. Он вытягивал свою «великолепную» тушу между их подушками и бодался, если они недостаточно его гладили. Аманда не понимала, почему Джон так нервничает из-за какой-то горстки перхоти на подушке. А он не мог объяснить, что в принципе ожидал, что она заведет какого-нибудь питомца, но рассчитывал, что это будет маленький детеныш, а не жуткая зверюга со слезящимися глазами и постоянно высунутым языком, потому что зубов, чтобы держать язык там, где положено, у него не осталось. И все же, когда через восемь месяцев у Магнификэта отказали почки и они вынуждены были его усыпить, Джон горевал не меньше Аманды. Тогда они целых двадцать минут сидели в машине и, обнявшись, плакали над опустевшей кошачьей клеткой, и только тогда Джон более-менее успокоился, чтобы вести машину. Дома Аманда задернула шторы, забралась в постель и пролежала там три дня. Это просто убивало Джона, он не мог видеть ее в таком состоянии. На сто миль вокруг у нее не было ни одного друга, карьера ее рухнула, кот умер, а он ничем не мог ей помочь. Когда он предложил завести другого кота, она посмотрела на него в ужасе, как на последнего предателя. Предложение Джона проконсультироваться у врача было встречено еще хуже, хотя даже он видел, что у нее самая настоящая депрессия.

Аманда практически ничего не ела. Она не могла спать, хотя для того, чтобы встать с постели, ей требовалось все больше и больше времени. Но даже встав, она не одевалась, а просто перебиралась с кровати на диван и устраивалась там с лэптопом на коленях. Шторы всегда были задернуты, комнату освещал только голубой свет монитора.

До тех пор, пока это не началось, Джон даже не представлял, какой объем домашней работы выполняла Аманда. В его ящике больше не появлялись чистое белье и носки. В углу шкафа скапливались грязные рубашки и лежали там горой, пока Джон не относил их в прачечную. Жирная паутина ползла по плинтусам и грозила схватить своими серыми щупальцами нижние части мебели. Стол в холле практически исчез под грудами счетов, каталогов и предложений кредитных карт. Джон до определенной степени поддерживал порядок на кухне, но в раковине всегда стояла грязная посуда, да и на столе тоже. На этом этапе Аманда ограничивалась только тем, что прыскала лимонным «Пледжем» в туалете и, если появлялась угроза прихода гостей, переворачивала полотенца.

Увы, но «гостями» всегда были его родители. Обдумывая переезд, он как-то не учел близость их проживания, и это упущение дорого им обходилось.

Почти год после их переезда Патриция и Пол Тигпен старались заманить Джона и Аманду в свою церковь. Если бы это делал кто-то другой, Джон мог бы посчитать, что они задались целью познакомить их с новыми людьми. Но он даже представить себе не мог, что его родители будут мелькать пусть и на периферии их с Амандой круга общения. Казалось, что старики Тигпены сдались, но теперь они заявлялись в полдень каждое воскресенье, чтобы пересказать проповедь и поведать о том, какими милыми и восхитительными были дети. Скорбные вздохи и напряженные паузы доводили Джона до такого состояния, что он готов был свернуться калачиком и взвыть. Аманда терпела их с равнодушным благородством. Смирилась она или чувствовала себя выше, Джона это не волновало. В семье Аманды было принято разрешать конфликтные ситуации при помощи битья посуды, поэтому он в любом случае был ей благодарен.

По мере того как дом приходил в упадок, Патриция все чаще поджимала губы и недовольно сверкала глазами. Воскресенье за воскресеньем Джон смотрел, как она пытается испепелить Аманду взглядом. Он знал, что должен как-то защитить жену, но его роль в семье не предполагала, что он сможет среагировать на обвинения матери по поводу того, кто виноват в том, что в доме бардак и нет детей, и не вызвать при том ее неудовольствия. Дело в том, что если мужчины в семье Тигпен и выступали единым фронтом, то их девизом было: «Нельзя расстраивать маму». Его братья даже не представляли, как им повезло, что они живут на других континентах. А может, как раз и представляли.

И вот Джон, держась рукой за притолоку, еще раз с опаской принюхался. Помимо «Пайн-Сола» он уловил аромат свечей, жареной говядины и пены для ванной. Он взял себя в руки, вошел в дом и закрыл за собой дверь.

Аманда была в гостиной, она склонилась над кофейным столиком и укладывала на блюдо с колотым льдом вскрытые устрицы. Тут же стояли две бутылки «Перрье Жуэ» и два хрустальных фужера, а на фарфоровой тарелке из их свадебного сервиза возвышалась аккуратная горка черной икры. Аманда стояла босиком на чистом полу, на ней был подаренный Джоном на Рождество шелковый халат. Этот подарок – исполненный надежды и отчаяния жест, неуклюжая попытка побороть ее возрастающее нежелание покидать постель. Насколько Джону было известно, она надела его впервые. Он вдруг почувствовал легкое головокружение. В последний раз, когда он пришел домой и попал в такую же обстановку, Аманда продала «Речные войны». Что теперь? Нашла другого агента? Кто-то купил ее вторую книгу?

– Ух ты, – сказал он.

Аманда обернулась к нему и улыбнулась.

– Я не слышала, как ты вошел.

Она схватила со стола бутылку шампанского и подошла к Джону. Ее волосы – густые непослушные кудри цвета, который он называл «золотой Боттичелли», а она – «оранжевый Макдоналдс», – были забраны в небрежный узел на затылке. Маникюр был молочно-розового цвета, в тон шелку халата, на веках поблескивали тени.

– Потрясающе выглядишь, – заметил Джон.

– В духовке говядина «Веллингтон», – отозвалась она.

Аманда поцеловала Джона и передала ему шампанское. Он снял фольгу, скатал ее в шарик на ладони, а потом освободил горлышко от проволоки.

– Что случилось?

Аманда кокетливо улыбнулась, как будто робея.

– Сначала про тебя. Как прошла поездка?

Вспышка радости заставила забыть о первоначальных опасениях. Джон засунул холодную бутылку под мышку и выудил из кармана сотовый.

– Вообще, – сказал он, водя пальцем по экрану, – это было потрясающе…

И с видом триумфатора выставил перед собой телефон.

– Та-да-да-да!

Аманда прищурилась и подалась вперед, потом вскинула голову и спросила:

– Что это?

– Подожди.

Джон снова развернул к себе телефон и увеличил фото незнакомки из самолета, которая читала «Речные войны».

– Вот.

Аманда наконец-то поняла, на что смотрит, и выхватила у Джона телефон.

– Наблюдение в дикой природе! – радостно улыбаясь, провозгласил Джон.

Он открыл шампанское и выжидающе посмотрел на Аманду.

Она держала телефон обеими руками и без малейшего намека на ликование смотрела на экран. Улыбка Джона погасла.

– Все в порядке?

Аманда шмыгнула носом, вытерла уголок глаза и кивнула.

– Да, да, все хорошо, – сдавленным голосом ответила она. – Вообще-то у меня есть для тебя новости. Давай сядем.

Джон прошел за ней к дивану. Аманда сидела с прямой спиной, сцепив руки. Он, ничего не понимая, разглядывал ее профиль. Не было никаких сомнений – Аманда приготовилась отметить какое-то событие, но в то же время он видел, что она готова расплакаться. Беременна? Вряд ли, если к шампанскому приготовила два фужера. Джон постарался не обращать внимания на появившийся во рту металлический привкус страха и, наклонившись вперед, разлил шампанское по фужерам. Фужеры он трогать не стал, а вместо этого взял ее руку в свою. Пальцы у нее были холодными, ладонь – влажной. Аманда упорно смотрела на край стола.

– Милая, – сказал он, – в чем дело?

– Я нашла работу, – тихо ответила она.

Джон поморщился. Просто не смог сдержаться. Он старался дышать ровно и сохранять спокойное выражение лица. Было неясно, как реагировать – притвориться, что рад такой новости, или попытаться ее разговорить? Писать книги – вот чего всегда хотела Аманда, и она только что закончила «Рецепт несчастья», так что сейчас было совсем не время сдаваться. Но, с другой стороны, работа – повод вставать по утрам, а это было бы для нее полезно. Вместо того чтобы сидеть дома и получать письма с отказами из разных редакций, она могла начать контактировать с внешним миром и завести новых друзей.

Аманда ждала его ответа.

– Где? Какую? – наконец спросил он.

– Ну, это самое сложное, – сказала она. – Работа в Лос-Анджелесе.

– Где-где? – переспросил Джон, ему показалось, что он ослышался.

Она придвинулась ближе и крепко сжала его руки.

– Знаю – это может показаться безумием. Я понимаю. И знаю, что сначала ты захочешь сказать «нет», но, пожалуйста, не отвечай сразу. Может, даже лучше подожди до утра. Хорошо?

Джон выдержал паузу в несколько секунд и ответил:

– Хорошо.

Аманда напряженно смотрела ему в глаза. Потом сделала глубокий вдох и продолжила:

– Мы с Шоном написали синопсис сценария. На прошлой неделе он уже побывал на предварительной встрече с представителями Эн-би-си. Сегодня нам дали зеленый свет. Выпустят четыре эпизода. А там видно будет.

Комната «снялась с якоря». Потолок закружился, как вода в унитазе. Джон уперся ногами в ковер и напомнил себе, что он никуда не плывет. Что еще за Шон? И что такое «синопсис»?

Аманда все разъяснила. В чате для писателей она познакомилась с одним человеком. Его зовут Шон. Они переписывались несколько недель. Джон не должен ни о чем волноваться – она прекрасно знает об опасностях общения в онлайн-чатах и открыла ящик для почты под вымышленным именем. Они с Шоном начали обмениваться реальной информацией, только когда она убедилась, что он не врет о себе. Шон уже не один год работает в Сети, подбирает сценаристов для разных телевизионных проектов. На этот раз проект его собственный, и он хочет взять ее в команду. Шон читал «Речные войны», и ему очень понравилось. Он считает, что роман незаслуженно обойден вниманием прессы, потому что, если бы это случилось иначе, любое другое издательство оторвало бы ее второй роман с руками. У нее сложилось самое хорошее впечатление об этом проекте, она убеждена, что сюжет зацепит огромную зрительскую аудиторию – сорокалетние или около того женщины свободных нравов занимаются беспорядочным сексом. (Очевидно, поколение бэби-бумеров предпочитает думать о себе как о сорокалетних, а не шестидесятилетних.) Они вместе работали над синопсисом, и если в Эн-би-си после первых четырех серий решат продолжить работу над проектом, она будет получать по пятнадцать тысяч за серию. Она не рассказывала об этом раньше, потому что не хотела его обнадеживать.

В какой-то момент Джон понял, что Аманда уже не говорит, а пристально смотрит ему в глаза и ждет ответа.

– Ты не хочешь, чтобы я этим занималась, – наконец сказала она.

Он пытался выдавить из себя какой-нибудь ответ, чтобы выиграть время на осмысление полученной информации.

– Я этого не говорил. Просто это слишком неожиданно, вот и все.

Аманда ждала, что он скажет дальше.

– А как же «Рецепт несчастья»?

– Мне отказали сто двадцать девять агентов.

– Но они не соглашались, чтобы ты прислала им книгу. На самом-то деле ее же никто не читал.

– Это неважно. Никто и не прочитает. Скорее всего.

– Объясни, почему ты хочешь связаться с этим проектом.

– Я хочу писать. Это тоже способ писать.

– Книги. Ты хотела писать книги.

– И мне отказали все агенты, профессионально работающие в этой области.

Джон резко встал и начал мерить шагами комнату. Что, если она права? Он гнал от себя мысль, что Аманда когда-нибудь откажется от своего призвания, но, с другой стороны, упорство в определенный момент может перерасти в мазохизм.

– Давай все как следует обдумаем. Чем я буду заниматься в Лос-Анджелесе? В газетах для меня там места нет. Придется найти другую работу. Мне повезло, что хоть эта есть.

– Вот об этом и поговорим.

Последовала пауза, достаточно долгая, чтобы он понял – то, что она собирается сказать, ему не понравится.

– Тебе не обязательно ехать прямо сейчас. Ты можешь остаться работать здесь. Ну, знаешь, до тех пор, пока мы не будем уверены, что они возьмутся за шоу.

Целых три секунды Джон беззвучно шевелил губами и только потом смог выговорить:

– Ты хочешь поехать в Лос-Анджелес без меня?

– Нет-нет, – горячо возразила Аманда. – Конечно, нет. Мы будем летать друг к другу на выходные.

– Через всю страну?

– Можно летать по очереди. Один уик-энд – я, другой – ты.

– Как мы будем оплачивать все эти перелеты? А твои расходы? Тебе понадобится квартира. Машина.

С каждой фразой голос Джона звучал все громче.

– Мы можем залезть в наши сбережения…

Джон затряс головой:

– Нет. Категорически – нет. А что будет, если в Эн-би-си решат продолжать снимать ваш сериал? Так и будем жить порознь?

– Тогда ты переедешь ко мне. Если решат снимать, я буду получать достаточно, чтобы хватило на нас обоих, пока ты не найдешь работу.

– А как с авансом?

Аманда опустила глаза.

– Без аванса?

– Сериалы по сценарию стоят очень дорого, у них проблемы с финансированием…

– Ты издеваешься?

– Пойми, это для реалити-шоу производство практически ничего не стоит по сравнению с тремя миллионами за эпизод для сериала по сценарию. Раньше они выпускали дюжину драм или комедий в надежде, что одна сможет выстрелить. Теперь выпускают всего пару, а остальное время заполняют тупыми шоу для идиотов. В надежде найти настоящую любовь герои там каждый вечер под камеру занимаются сексом в ванной с разными партнерами. Я уверена – мне заплатят. Но если я сейчас откажусь, найдется тысяча писателей, которые готовы умереть, лишь бы им дали такой шанс.

Джон всплеснул руками и хлопнул себя по бедрам. Ему хотелось, чтобы все это оказалось сном. В погоне за голливудской химерой, которая, насколько он понимал, явилась к ней в виде спама, жена предлагала ему жить в разных концах страны. В этих писательских чатах сидят одни неудачники, некоторые из них озлоблены, а Аманда сейчас очень уязвима. Ему стало интересно, заплатила ли она что-нибудь этому Шону. Все, абсолютно все в этой затее очень скверно попахивало.

Молчание затянулось, тишина уже грозила стать невыносимой, и тут зазвонил мобильник Джона.

Трубку взяла Аманда.

– Да? – она протянула телефон Джону. – Твой редактор.

Джон провел ладонью по лицу и потянулся за трубкой.

– Привет, Элизабет. Нет, все нормально. Да, правда. – Он вытаращил глаза. – Что? Вы шутите? Господи Иисусе. А как?.. Как она? Угу… Конечно. Хорошо.

Джон закончил разговор и прикрыл глаза, потом повернулся к Аманде:

– Мне придется вернуться в Канзас.

– Что случилось?

– Лабораторию взорвали.

Аманда поднесла ладонь ко рту.

– Ту самую? С бонобо?

– Да.

– О боже. Кто же мог это сделать?

– Не знаю.

– Обезьяны не пострадали?

– Не знаю, – сказал Джон. – Но женщина, у которой я брал интервью, серьезно ранена.

Аманда взяла его за руку.

– Мне очень жаль.

Джон кивнул, он почти ее не слышал. В голове у него мелькали картинки посещения лаборатории, где он только что был. Вот следом за Исабель он идет в зону наблюдения, волосы Исабель раскачиваются в такт ее шагам. Вот с восхищением наблюдает за тем, как бонобо вытаскивают сувениры из своих рюкзачков, словно дети, которые достают из чулка рождественские подарки. Вот он в офисе Исабель, она нервно поглядывает на диктофон, а он отмечает про себя, что испытывает к ней физическое влечение и чувствует себя последним негодяем. Мбонго в маске гориллы. Бонзи целует стеклянную перегородку. А вот славная малышка с озорной искрой в неотразимых глазах. А теперь Исабель в критическом состоянии, а бонобо… о них у Элизабет не было никаких сведений, но Джон мог представить самое ужасное…

– Мы не можем пойти на это, – отрезал Джон. – Это невозможно. Пожалуйста, скажи мне, что ты поняла – этого не будет.

Аманда смотрела на Джона до тех пор, пока он не опустил глаза. Потом прошла мимо него и поднялась на второй этаж. Спустя несколько секунд дверь в их спальню захлопнулась.

«Я чертов чурбан», – подумал Джон, усаживаясь на пол возле кофейного столика.

Он подцепил устрицу и смотрел, как она подрагивает внутри раковины. Потом мрачно взглянул на икру. Учитывая, сколько она стоит, ее следовало поставить в холодильник. Он представлял, как Аманда лежит наверху в постели, укрывшись с головой одеялом, и понимал, что ему надо подняться к ней. Вместо этого он взял за горлышко одну из бутылок и начал пить, то опрокидывая ее, то ставя на колено, и вскоре колено было все в мокрых кругах.

Этот сериал – слишком большая удача, чтобы быть правдой, но вдруг все-таки правда? Его собственная карьера состоялась по чистой случайности. Джону суждено было пойти по стопам отца и стать адвокатом, если бы он не попал на практику в «Нью-Йорк газетт». Ему было всего двадцать один, и атмосфера издательства его опьянила. Все, кто его окружал, были такими остроумными, такими искушенными и совершенно нестандартными людьми, им были неведомы ни смущение, ни растерянность. Он должен был встречаться с важными людьми, задавать им вопросы, какие захочет, а потом ему платили за это деньги. Писать за деньги? Он уже был не маленький, а ему и в голову такое не приходило. Каждый день был не похож на другой, он встречал новых людей, слышал новые истории, он мог либо написать что-то интересное, либо вытащить на свет то, что следовало показать. «Дело газетчика – успокаивать страждущих и не давать покоя благоденствующим». Этот афоризм любил повторять их босс. Конечно, сейчас и сами газеты вошли в разряд пострадавших. Но кто он такой, чтобы отказывать другому в непредвиденной возможности схватить удачу за хвост?

Узнать, реальна ли эта затея, достаточно просто, подтверждением послужит письмо с предложением контракта. Но что дальше? Все знают – супруги, живущие на расстоянии друг от друга, в конце концов расходятся. Почти половину своей жизни Джон был женат, и во многом именно Аманда определяла его жизнь. Ему было страшно даже представить, как он будет жить без нее. А мысль, что ее будут окружать хищные самцы, пугала еще сильнее. Она была красива, а сейчас еще и уязвима, точно совсем без кожи.

Джон взял маленькую ложечку с тарелки с икрой и внимательно ее оглядел. Перламутровая. Наверное, Аманда купила ее по случаю. Он подцепил ложечкой немного икры и положил в рот. Глотать сразу такой дорогой продукт, которого к тому же так мало, показалось ему неправильным, поэтому он некоторое время держал икру во рту и лопал икринки языком о нёбо. Ощущения были просто восхитительные, и Джон понял, что все делает правильно. Он зачерпнул еще немножко, потом еще.

На четыре серии не может уйти много времени. Не пройдет и полугода, как она вернется домой. Не то чтобы он хотел ее провала, Аманда заслуживала признания больше всех, кого только он знал.

Почти все время после окончания университета (с отличием) и до их переезда в Филадельфию Аманда была занята тем, что писала каталоги для онлайн-продаж уличной спортивной одежды. Написав блестящую диссертацию «Последствия индустриальной революции в произведениях Элизабет Гаскелл», она по восемь часов в день в муках сочиняла оригинальные описания достоинств маклаков и всесезонных парок. «Высокие ноты «Угги» и капелька «Пайперлайм» гарантируют стопроцентное отсутствие кошачьего меха!» Аманда шутила, что ей еще повезло – ее лучшая подруга и первая студентка на их курсе, Жизель, вынуждена была красить стены в новых квартирах, а недавно вышла замуж за человека, который учит исцелению звуком группу сыроедов, но Джон понимал, что она просто делает хорошую мину при плохой игре. В свободное время Аманда работала над своим первым романом, правда, она слишком этого стеснялась и, пока писала, ничего не показывала Джону.

Наконец она дала Джону почитать свой труд. Он листал роман, и с каждой страницей в нем нарастало беспокойство. Джон искренне, всей душой надеялся, что ошибается, в конце концов, он втайне увлекался творчеством Дэна Брауна и Майкла Кричтона, и все же он не мог избавиться от ощущения, что в романе Аманды не хватает чего-то очень существенного. Аманда писала прекрасным языком, увлекала, но, когда Джон дочитал до конца, в нем так ничего и не взорвалось. Не было ни автокатастроф, ни убийств, ни тайных братств, ни всемирной чумы. Это была литературная, психологическая проза. Джон понимал, что есть люди, которым нравятся такие книги, но сам не принадлежал к их числу, более того, ему не повезло – его жена написала именно такую книгу и хотела услышать его мнение. Молчание могло вызвать подозрения, и Джон сквозь зубы наврал.

Пока рукопись путешествовала по издательским домам Нью-Йорка, его Аманда – его стойкая, сильная, непотопляемая Аманда – постепенно шла ко дну. У нее началась бессонница. Она откусывала кутикулы, пока они не начинали кровоточить, готовила все более изощренные блюда и практически ничего не ела, начала жаловаться на головную боль и, впервые за все время, на свою работу. «Что плохого в хохолке скунса? Они хотят поострее, я даю им поострее. Откуда мне было знать, что это действительно был скунс? А если и был, к чему вся эта секретность?»

Прошло четыре с половиной месяца. Начали понемногу появляться отказы в сопровождении радиомолчания. А потом, в тот день, когда Аманде исполнилось тридцать четыре, позвонил агент. Издатель сделал предложение на «Речные войны» и на еще не написанную вторую книгу Аманды.

Аманда получила скромный аванс, но он позволил ей распрощаться с каталогами. К черту китайский мех! Если не считать того, что от нее потребовали печататься по псевдонимом, Джон никогда не видел жену такой счастливой.

«Никто не купит книгу Аманды Тигпен, – уверял редактор. – То ли дело Аманда Лару, например…»

В тот вечер, когда продалась книга, в их доме впервые появилась черная икра, и тогда все казалось возможным – список бестселлеров, зарубежные издания, контракты с кино. Никогда еще Джон не был так счастлив ошибиться.

Если подготовка к выходу «Речных войн» была порой волнений и страхов, то недели после были просто разрушительны.

Не было никаких посвященных выходу книги вечеринок. Оглядываясь назад, Джон сознавал, что, возможно, ему стоило организовать нечто подобное. Не было никаких отзывов в печати, ведь книга вышла не в твердой обложке, а в мягкой. Джон и Аманда не до конца понимали, в чем разница, но чувствовали, кто-то должен объясниться. «Писательский тур» Аманды состоял из трех дней подписывания книг для читателей.

На первое отвозил ее Джон. Аманда так психовала, что просто не могла вести машину, а когда он потянулся к ней через коробку передач, она так в него вцепилась, что у него на руке остались следы ее ногтей. На парковке, прежде чем выйти из машины, Аманда проделала упражнение на глубокое дыхание, и руки у нее при этом тряслись так, что она засомневалась, сможет ли подписывать книги.

В книжном магазине для нее поставили маленький столик, а напротив него полукругом расставили складные стулья. На столике рядом со стопкой книжек Аманды лежали два фломастера «Шарпи», стояло блюдце с печеньем в шоколадной крошке и бутылка минеральной воды. Аманда села за стол и принялась ждать.

По прошествии получаса выделенного ей времени какой-то мужчина ленивой походкой прошелся по залу и расположился на одном из стульев напротив Аманды. Джон болтался поблизости и видел, как она сначала побледнела, потом покраснела, а потом улыбнулась и приготовилась что-то сказать. И как раз когда она собралась с духом, мужчина вытянул ноги, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Еще несколько секунд – и он задремал. Кровь отлила от лица Аманды. Джон еле сдержался, чтобы не подойти к этому человеку и не вылить ему на брюки горячий кофе. Вторую половину часа координатор магазина бесстрашно хватал посетителей за шиворот и волок их к столику Аманды. «Пленники» брали в руки книгу и притворялись, будто читают оборотную сторону обложки. Они мялись и явно чувствовали себя неловко, пока наконец им не удавалось разорвать зрительный контакт с Амандой, и они шли к выходу. К концу часа печенье исчезло, книги остались. Аманда была белая как мел.

Она настояла на том, что на оставшиеся два подписания поедет самостоятельно.

«О, прекрасно», – сказала она, когда Джон поинтересовался, как прошло второе.

Но улыбка продержалась на ее лице всего две секунды, Аманда разрыдалась.

После третьего она стала прагматичнее. Тогда она спокойно констатировала: «Я в заднице», – и налила себе в тамблер водку пополам с апельсиновым соком.

Спустя несколько месяцев «Речные войны» купили два зарубежных издательства. (Книга Аманды мелькнула на втором месте в тайваньском списке бестселлеров, что было удивительно, так как она не появилась ни в одном списке в Штатах.) А потом вдруг исчезли и агент, и издатель. Это было как гром среди ясного неба. Аманда прекрасно понимала, что в этом нет ее вины, но все равно изводила себя размышлениями о том, что могла бы все сделать иначе. Если бы она печаталась под своим именем, а не под псевдонимом Лару, «Речные войны» разместились бы на книжной полке где-то между Полом Теро и Диланом Томасом. (В писательских чатах в Интернете любили порассуждать о том, что Джошуа Феррис неплохо продается из-за своей «близости» к Джо Нейтану Сафрану Фойеру.) Она могла бы отправиться в реальный тур, вооружилась бы джи-пи-эс и подписала бы каждую копию своей книги на всем Восточном побережье. Могла бы создать интерактивный веб-сайт, затеять полемику, начать вести блог. А потом это самобичевание кончилось – так же внезапно, как и началось. Аманда позвонила своему бывшему шефу, вернулась в свою нишу для удаленной работы и снова начала восхвалять достоинства гортекса. Вскоре Джон потерял работу, так что для них это оказалось финансовым спасением.

В отличие от Аманды для Джона увольнение не стало неожиданностью. Практически все основные газеты переживали массовые увольнения, а в «Нью-Йорк газетт» ситуация была хуже некуда. Руководство объявило о планах на четверть сократить новостной отдел, и это после того, как все, чтобы именно этого избежать, пошли на так называемое «зарплатное соглашение». В жизнеутверждающем меморандуме их уверяли, что, если они сплотятся, они «смогут сделать больше меньшими силами». В следующем меморандуме их заклинали «трансформировать бизнес» и «генерировать содержание». (Джон тогда удивлялся – чем еще, по мнению руководства, заняты репортеры?) И сконцентрироваться на «подаче». Схемы! Наглядность! Дизайн! За этим будущее. Какой-то шут из администрации даже заявил, что безупречно оформленная страница может заставить читателя пролить кофе. Услыхав такое, Джон затосковал по временам, когда всем заправлял Кен Фолкс. Но Фолкс, медиамагнат с кривой улыбкой и пшеничными волосами, уже давно перебрался на более тучные пастбища порнобизнеса. Джону не особенно нравился этот тип, насколько он помнил, у Фолкса были наклонности Чингисхана, но он хотя бы держал компанию на плаву.

После нескольких месяцев поисков Джон устроился в штат «Филадельфия Инквайер» или, как ее называли сами сотрудники, «Инки». Работа была отличная, просто великолепная, но получил он ее благодаря тому, что его отец попросил об одолжении своего приятеля по Мусс-Лодж, и это было для Джона смерти подобно. Он был приставлен к Элизабет, которую возмущал сам факт его присутствия в редакции, в то время как другие сотрудники «Инки» увольнялись под давлением руководства.

При других обстоятельствах то, как он работал, реабилитировало бы его: Джон расследовал пожар в доме обезьян в зоопарке на Рождество две тысячи восьмого года и вскрыл факты вопиющей халатности: пожарная тревога не работала, меры приняты не были; люди чувствовали запах дыма и никак не отреагировали; спринклерная система отсутствовала. Сообщалось, что двадцать три животных погибли, включая целую семью бонобо. Неделю назад, в годовщину пожара, один малыш забрался на стену и с высоты двадцати четырех футов упал в новое огороженное место обитания горилл. Единственная выжившая во время пожара горилла, чей малыш задохнулся от дыма, ринулась через толпу других любопытных обезьян, подхватила ребенка на руки и отнесла к выходу, где и передала его служителю зоопарка. Этот поразительный акт сочувствия был снят на видео и разошелся по всей стране. Некоторые умники с правым уклоном трактовали поведение гориллы как результат обычной дрессуры. Джон тогда не мог понять – какой еще дрессуры? Неужели они полагали, что сотрудники зоопарка, чтобы отработать у горилл нужную реакцию на такого рода случай, время от времени бросали им за перегородку муляжи детей? Для Джона такая реакция людей была не менее поразительна, чем реакция гориллы. Они считают, что сопереживание – это то, на что способны только люди? Имеет ли это отношение к эволюции? Все эти вопросы привели к тому, что Джону предложили написать материал о когнитивных исследованиях в Лаборатории по исследованию языка человекообразных обезьян. И тут Элизабет вдруг решила, что он должен выступить в соавторстве с Кэт Дуглас. Она ничего не объясняла, но у Джона были две версии на этот счет. Либо Элизабет до сих пор злилась из-за того, что ее вынудили принять его на работу, и поэтому решила «приковать» к самой несносной женщине на планете, либо хотела связать своего звездного репортера с серией материалов, которая потенциально тянула на Пулитцеровскую премию. (На заре своей карьеры Кэт поймала на лжи репортера – обладателя Пулитцеровской премии – и стала чем-то вроде знаменитости в журналистских кругах. Потом и сама получила премию за этот материал. Кроме того, поговаривали, что она, притворившись, будто испытывает романтические чувства к репортеру-конкуренту, рылась в его файлах, оставшись одна в его квартире.)

Джон вдруг понял, что съел все икринки до единой. В бутылке еще оставался глоток шампанского, но ему не хотелось расставаться со вкусом икры, поэтому он провел пальцем по тарелке и облизал его.

Потом он с усилием заставил себя подняться с пола и закрыл входную дверь. В коридоре он заметил, что на домашнем телефоне мигает огонек непринятых вызовов. Фрэн, его теща, оставила кучу сообщений, и каждое следующее по накалу превосходило предыдущее. Видимо, Аманда блокировала ее сообщения. Джон не мог повести себя более приветливо. Их с Амандой матери были полными противоположностями, но вынести что одну, что другую было одинаково нелегко. Там, где Патриция погружалась в ледяное молчание, Фрэн поднималась на второй этаж и начинала перебирать твои носки. Она маскировала злорадство под желание помочь, злость под заботу, а сама тем временем собирала информацию для своего клана. Для Фрэн не существовало запретов.

Джон стер все ее сообщения.

Было уже два часа ночи, когда Джон вспомнил о говядине в духовке. Да и вспомнил-то только потому, что ему показалось, что в доме начался пожар. Едва запахло дымом, он сразу открыл глаза. Аманда крепко спала.

Джон слетел вниз по лестнице в кухню. Дым шел изо всех щелей духовки. Джон перекрыл газ, открыл окно и заднюю дверь, потом схватил кухонное полотенце и, размахивая им, как плащом матадора, постарался выгнать дым из дома.

Говядина «Веллингтон» превратилась в обугленный кирпич и крепко пригорела к противню. Веточка плюща, которую слепила из теста Аманда и расположила наверху говядины, подгорела меньше всего, Джон оторвал один листок и съел. Он оценил работу Аманды – каждый вылепленный из теста листок насчитывал ровно по шесть зарубок, а стебель извивался, как и положено идеальному кудзу.

Когда они только начали жить вместе, Аманда в результате экспериментов с консервированными супами одарила их обоих кампилобактериозом. Раскаяние ее было так велико, что сравнить его можно было только с последующим за отравлением заявлением – она решила стать настоящим кулинаром. Тогда Джон не придал этому значения, но, оглядываясь назад, понял, что это было первое проявление силы ее воли. Она скупила все книжки Джулии Чайлд, проштудировала их от корки до корки и неукоснительно следовала всем ее советам в рецептуре. («Если Джулия говорит, что надо почистить брокколи, значит, ты чистишь брокколи», – застенчиво пояснила она, когда Джон впервые застал ее за этим занятием. Он тогда расхохотался, но, попробовав то, что получилось в результате, больше никогда не подвергал сомнению кухонные ритуалы, какими бы странными они ему ни казались.)

В этот вечер Аманда оставила возле разделочной доски комки сырого слоеного теста и лепные листики, которые не прошли контроль качества. По столешнице были разбросаны крошки вареных яиц и скорлупы, шелуха от чеснока и обрывки вощеной оберточной бумаги для масла. По полу рассыпана мука. Аманда оставила каждый предмет посуды на том самом месте, где перестала им пользоваться.

Джон открыл кран и подождал, пока нагреется вода. Он, конечно, устал, но ему все-таки хотелось, чтобы утром Аманда увидела кухню чистой.

4

Исабель то погружалась в бурлящий поток, то выныривала на поверхность. Это был не сон – она сознавала, что происходит вокруг, слышала людские голоса, но не могла разобрать, о чем они говорят. Какая-то сила со свистом проносила ее по цветным тоннелям, то по оранжевому, то по зеленому, то по синему. Чьи-то руки манипулировали с ее лицом и телом, временами она испытывала неприятные ощущения от уколов. Но ей не приходило в голову как-то реагировать или шевелиться, и это было даже хорошо, потому что она не могла сделать ни того, ни другого. Наконец цвета и шум утонули в благодатной черной пустоте.

Сигнал зуммера на высоких нотах и прерывистый свист нарушили ее покой и начали выталкивать из черных глубин. Исабель попыталась не обращать на них внимания, как если бы это была муха, но они были не менее назойливыми, и в конце концов она вынырнула на поверхность.

Она поморгала и поняла, что смотрит на потолок из белой плитки. Ее собственное распухшее лицо мешало ей видеть, что происходит по бокам.

– Смотрите, кто проснулся.

Над ней появилось улыбающееся лицо Питера. Под глазами у него были темные круги, подбородок зарос пучками щетины. Он придвинул к кровати стул и протянул руку между планками поручней.

– Сестра сказала, что ты очнулась.

Рука Питера была теплой и узнаваемой – когда он работал над дипломным проектом в Рокуэлле, Оклахома, одна шимпанзе откусила ему две фаланги на левом указательном пальце. Исабель попыталась сжать его руку, но у нее не хватило сил. Питер протянул к ней другую руку и погладил.

Исабель что-то пробормотала, но рот ей не подчинялся. Язык двигался, а челюсти – нет.

– Не пытайся говорить. Тебе поставили шины.

Исабель подняла одну руку и увидела зажим на пальце и внутривенные трубки, тогда она высвободила из рук Питера вторую и осторожно обследовала лицо. Ее пальцы ощупывали марлевые повязки, пластырь, бинты, мягкую распухшую губу, проволоку брекетов, которые крепились к оставшимся зубам.

Она перевела взгляд на Питера и знаками показала: «Расскажи».

– У тебя сломана челюсть, ты контужена, чтобы наполнить воздухом легкие, тебе в грудь вставили трубку, твой нос…

«Не про меня. Про бонобо», – неловко показала Исабель, говорить на языке жестов одной рукой было не так просто.

– Понял, – сказал Питер.

«Питер?»

– С ними все хорошо, – он попытался улыбнуться, но глаза его выдали.

Из скованного проволочной шиной рта Исабель вырвался слабый крик.

«Они пострадали?»

– Нет. Не думаю. Но мы не знаем наверняка. Они все еще сидят на деревьях. На парковке. Не хотят спускаться.

«Все?»

– Да, – Питер погладил ее по руке. – Все стараются им помочь. Там пожарная команда, представители из Общества охраны животных. Я постоянно туда езжу.

Исабель перевела взгляд на потолок, потом на окно. Дождь со снегом стучал по подоконнику, черное стекло залепляли снежные кляксы. Глаза Исабель наполнились слезами.

– Все будет хорошо. Обещаю, – сказал Питер.

Он прерывисто вздохнул и прислонился лбом к перилам кровати.

– Слава богу, ты очнулась. Я жутко испугался…

«Отвези меня туда. Прошу тебя. Слишком холодно. Они погибнут».

Сигнал кардиомонитора стал набирать скорость.

– Исабель, я не могу.

«Макена беременна».

– Я знаю, даю тебе слово – я прослежу, чтобы с ней ничего не случилось.

«Кто это сделал? Почему?»

– Экстремисты. Эти подонки заявили, что они дали свободу обезьянам. Подожди, увидишь на видео. Точно как Аль-Каида.

Питер сжал челюсти и уставился в невидимую точку где-то за стеной больничной палаты. Потом как будто вдруг понял, что за ним наблюдают, и постарался расслабиться.

– Извини, я просто…

Питер замолчал и опустил голову. Через секунду Исабель поняла, что у Питера вздрагивают плечи. Он плакал.

Спустя какое-то время он взял себя в руки и вытер слезы тыльной стороной ладони.

– Когда будешь готова, с тобой хотят поговорить из полиции.

Исабель глазами дала знать, что согласна.

– Я должен сказать тебе еще кое-что. Селию допрашивали.

Исабель широко открыла глаза.

«Нашу Селию? Ее арестовали?»

– Нет, не арестовали, но, как они говорят, она считается заинтересованным лицом. По всей видимости, в прошлом она была связана с активистами Общества охраны животных. Не могу сказать, что это меня удивило.

Исабель прокрутила в голове лабораторную деятельность Селии. Ее, как и Питера, коробило от лексикона Селии, но у нее и сомнений не было в ее преданности бонобо.

«Нет. Они ошибаются. Никогда не поверю».

Питер с тоской наблюдал за ее руками. Исабель закрыла глаза, слезы текли по ее щекам.

Наступившую тишину нарушал только стук града по подоконнику. Где-то на парковке в кронах деревьев прятались бонобо. Исабель открыла глаза и обнаружила, что Питер не отрываясь смотрит на нее. Он вздохнул и провел рукой по волосам.

«Покажи».

Питер неохотно кивнул.

– Ты уверена? – спросил он.

«Да».

Питер оглядел палату, заглянул в ванную, а потом вышел в коридор и спустя несколько минут вернулся с ручным зеркальцем. Он стоял возле кровати и прижимал его к свитеру отражающей стороной.

– Все еще слишком свежее, ты же понимаешь? В твоем распоряжении лучшие пластические хирурги города. С твоим лицом все будет в порядке. С тобой все будет хорошо.

Исабель ждала.

Питер откашлялся, протянул руку с зеркалом и наклонил его так, чтобы в нем отразилось ее лицо.

Исабель увидела совершенно незнакомого человека. Голова и щеки забинтованы. Нос расплющен, под кислородными трубками, чтобы впитывать вытекающую из ноздрей кровь, прилеплена нелепая марлевая салфетка. Посиневшее, распухшее лицо все в малиновых пятнах. Глаза превратились в щелки, а белок одного стал ярко-красным. Рядом с лицом появились трясущиеся пальцы. Эти пальцы, несомненно, принадлежали ей. Зеркало исчезло.

Исабель потребовалось время, чтобы переварить увиденное. В поисках поддержки она посмотрела на Питера, но он продолжал все так же напряженно сжимать челюсти.

«А волосы? Что, их больше нет?»

– Пока да. У тебя на голове пятьдесят с чем-то швов.

«Зубы?»

– Ты лишилась пяти… кажется. Потом поставишь импланты. А все швы за линией роста волос. Когда волосы отрастут, шрамов не будет видно. Поверь, все могло быть гораздо хуже. Ты могла сгореть.

Тикали часы, стучал град.

«Ты звонил моей матери?»

– Звонил.

«И?»

Питер молча потянулся к ней, взял ее руку, поднес кончики пальцев к губам.

– Ах, милая. Мне так жаль. Мне правда очень-очень жаль.

* * *

Полицейские явились в тот же день. Двое. В ветровках поверх штатских костюмов. В ожидании переводчика с языка жестов они стояли в некотором отдалении от кровати Исабель и явно чувствовали себя неловко. Исабель вспомнила свое отражение в зеркале и поняла причину их сдержанности.

Когда наконец прибыл переводчик, Исабель сорвала с пальца зажим пульсоксиметра и начала быстро и возбужденно жестикулировать.

Переводчик наблюдал за ее руками, а потом заговорил:

– Обезьяны все еще на деревьях? У них есть вода и еда? Для них сейчас слишком холодно. Они очень нежные. Предрасположены к пневмонии. К гриппу. Одна из них беременна. Кто за ними смотрит?

Детективы переглянулись. Старший из них обратился к переводчику:

– Не могли бы вы сказать ей, что нам необходимо получить ответы на некоторые вопросы?

Переводчик кивнул в сторону Исабель.

– Говорите, – сказал он.

– Ладно, – согласился детектив.

Он заставил себя повернуться к Исабель. Она смотрела на него и ждала. Детектив откашлялся и буквально заорал, делая паузы между словами.

– Сколько… человек… ворвалось… в лабораторию… после… взрыва?

«Я не глухая, – ответила Исабель, немного подумала и добавила: – Четверо, может, пять».

– Вы сможете кого-нибудь из них опознать?

Лоб копа блестел от пота, взгляд метался от переводчика на Исабель и обратно. Он явно не мог понять – смотреть ему на руки, которые показывают слова, или на рот, который их произносит.

«Нет. Они были в масках».

– Это правда, что Селия Хонейкатт покинула лабораторию прямо перед взрывом? – подал голос второй коп.

«Да».

– В ее поведении было что-нибудь странное?

«Нет».

– Она нервничала?

«Нет. Ничего такого».

– Те, кто вошел после взрыва… Кто-нибудь что-нибудь говорил?

«Не могла слышать. Взрыв».

– Вы ничего не слышали и ничего не видели…

«Не могла дышать. Не могла слышать».

– Доктор Бентон сказал нам, что возле лаборатории постоянно собирались члены Общества защиты прав животных. Кто-нибудь из них был в лаборатории вчера вечером?

«Не знаю. Они были в масках. Я уже говорила».

– Что вам о них известно?

«Почти ничего. Одного парня зовут Харри, Лари или Гари. Среднего возраста. Высокий. Одет прилично. Еще парень с зелеными волосами. Один с татуировками, несколько с дредами и в грязных пончо. Два похожи на выпускников частных школ. Большинство смахивает на обычных студентов».

– Они вам когда-нибудь угрожали?

«Нет. Только размахивали плакатами, когда мы проезжали мимо».

– Они позиционировали себя как членов какой-нибудь организации?

«Не знаю. Я с ними не разговаривала».

– Вы не слышали, они когда-нибудь упоминали организацию «Лига освобождения Земли»?

«Нет».

– Вчера вечером вы не заметили ничего необычного?

«Что-то помимо того, что меня взорвали?»

Детектив поскреб лоб короткими пальцами.

– До того. Вы видели или слышали что-нибудь странное?

«Нет. Но бонобо – да. Они почувствовали, что кто-то стоит у дверей. Почуяли дым. Спросите их, когда они спустятся».

– Что? – Детектив замер, авторучка уперлась в страничку блокнота. – Нет, ничего.

Он со вздохом убрал блокнот и ручку в карман рубашки и потер виски.

– Хорошо, спасибо, что уделили нам время, – сказал он, обращаясь к участку стены между Исабель и лысоватым переводчиком. – Надеюсь, вы скоро поправитесь.

«Спустите обезьян с деревьев, – сказала Исабель. – Поговорите с ними».

Исабель с обидой наблюдала за тем, как полицейские поблагодарили переводчика и вышли из палаты. Она знала, что копы и не подумают говорить с обезьянами, хотя очевидно, что обезьяны знают о взрыве больше других. Они считают, что она сумасшедшая. Исабель сталкивалась с такой реакцией бессчетное количество раз, но никогда, никогда не испытывала такого отчаяния.

* * *

Медсестра принесла Исабель обед, который целиком состоял из жидких блюд: какой-то сок и коричневый пластиковый термос с бульоном и плавающими на поверхности зелеными хлопьями.

Сестра, ее звали Бьюла, повернулась к Исабель и сказала:

– Вы выглядите гораздо лучше. Готовы перекусить? Я знаю, со стороны кажется, что еды мало, но ваши доктора хотят, чтобы мы не торопились. Может, немного посмотрим телевизор?

Бьюла отвернулась от Исабель и включила телевизор. Потом придвинула стул к кровати, опустила поручни и взяла сок.

– Не пытайтесь ко мне придвинуться, я все сделаю сама, – сказала она и направила соломинку к губам Исабель.

Исабель втянула сок через соломинку. Сладость сока была едва ли не болезненной. Только в этот момент Исабель распухшим и непослушным языком ощутила во рту швы, похожие на спину какой-нибудь жирной гусеницы, и только со второй попытки смогла отправить сок изо рта в горло.

– Все в порядке? – поинтересовалась Бьюла, на секунду оглянувшись на Исабель.

Исабель неуверенно кивнула.

– Больше не могу смотреть новости, – сказала Бьюла и потянулась к пульту от телевизора. – У меня от них депрессия начинается. Экономика, разлив нефти, война…

Исабель коснулась руки Бьюлы, чтобы та не переключала программу. На экране как раз появилось изображение парковки возле лаборатории. Женщина-репортер в желтом плаще с капюшоном ежилась под дождем. По границе парковки за яркими металлическими барьерами толпились люди.

– …продолжаем говорить о трагедии, разыгравшейся в Университете Канзаса в Лаборатории по изучению языка обезьян. Хочу напомнить, что, несмотря на репутацию миролюбивых существ, эти обезьяны – дикие животные и во много раз сильнее любого взрослого мужчины, они способны нанести серьезные травмы, даже оторвать конечность…

Исабель, насколько это было возможно, широко открыла глаза.

На экран выплыла панорамная картинка – кроны деревьев, где бонобо прятались от ветра, обнимая стволы.

– После того как взрыв, в котором серьезно пострадала одна из ученых, уничтожил здание, где жили обезьяны, и они забрались на деревья, многие люди объединились в порыве спасти этих животных. Сегодня подвергся варварскому нападению дом ректора университета. Экстремистская организация «Лига защиты Земли» распространила в Интернете видеозапись, где она берет на себя ответственность за нападение на лабораторию, однако власти пока… О! Боже мой!

Послышался щелчок, камера переметнулась на человека с ружьем на изготовку, потом на крону дерева. В первые секунды ничего не происходило. Потом один из бонобо начал раскачиваться. Другие обезьяны с пронзительными криками выдернули шприц из бедра жертвы и бросили его на землю, но было уже поздно. Бонобо картинка была слишком темной, Исабель не могла разобрать, Сэм это или Мбонго обмяк и выпал из кольца черных волосатых рук, которые пытались удержать его на дереве. Еще один щелчок – еще один бонобо. Во время падения бонобо разделился надвое, обе части, кувыркаясь и ломая ветки, полетели вниз. Первая приземлилась в центр натянутого пожарными брезента. Вторая, Исабель догадалась, что это была Лола, ударилась о край и снова взлетела в воздух. Толпа затаила дыхание, а репортеры и пожарные бросились вперед, чтобы подхватить обезьяну.

Исабель сдавленно закричала и попыталась сесть на кровати. Она выбила сок из руки медсестры и забрызгала их обоих. Коричневый термос заскользил в луже конденсата, как будто его толкнула невидимая рука, бульон плескался о края.

– Прекратите. Вы навредите себе! Прекратите! – потребовала Бьюла.

Но Исабель не подчинилась, и тогда сестра нажала красную кнопку, схватила ее за руки и закричала, призывая помощь. В коридоре послышался топот, а потом помощь материализовалась в виде одетых в униформу людей и шприца, содержимое которого ввели Исабель через клапан внутривенного катетера.

«Что ж, – подумала Исабель, поняв, что произошло, – по крайней мере хоть не сбили меня с дерева».

Телеэкран с падающими бонобо погас, и вскоре после этого Исабель снова лежала на кровати. Охватившая ее паника и отчаяние отступили перед отупляющим воздействием транквилизаторов.

5

Джону наконец удалось заказать билет на утренний рейс (поразительно, но все билеты на этот день были раскуплены), и теперь он смотрел новости, где бонобо падали с дерева. В этот момент кто-то начал тарабанить в дверь. Стучали с такой настойчивостью, что Джон даже предположил, что это может быть полиция. Конечно, полицейские вполне могли проявить желание поговорить с ним, ведь он был в лаборатории всего за несколько часов до взрыва. Но энергия и продолжительность стука заставили его заволноваться. Не могут же они его в чем-то подозревать?

Когда Джон распахнул дверь, все встало на свои места, пусть она и должна была находиться на расстоянии добрых шести штатов…

– Фрэн?

– Где она?

Теща вклинилась между Джоном и дверью и прошла в холл. В руках и на запястьях у нее болтались распухшие пакеты из супермаркета. Джон был уверен, что в одном из них он узнал силуэт упаковки сыра «Велвита».

– Мне кажется, она…

Джон умолк, потому что Фрэн уже шагала на кухню. Тогда он снова повернулся к двери. По ступенькам с двумя чемоданами в руках поднимался тесть. Старомодные чемоданы с жесткими боками, без колесиков и выдвижных ручек, были украшены красными ленточками, видимо, для того, чтобы не перепутать их на карусели с другими дожившими до тридцати лет собратьями.

– Привет, Джон, – сказал Тим, остановившись на пороге.

– Привет, Тим, – Джон кивнул в сторону кухни, откуда уже доносились набирающие громкость голоса. – Аманда знает, что вы приедете?

– Не думаю. Когда она даже не позвонила, чтобы поздравить нас с Новым годом, Фрэн вбила себе в голову, что случилось что-то ужасное.

Джон вздохнул и принял у старика чемоданы. И отнес их в гостиную, которая на самом деле служила кабинетом Аманде. В комнате царил творческий беспорядок, который остался с тех пор, как она доводила до ума «Речные войны» и рассылала письма агентам, а Магнификэт еще не ушел в мир иной. Чем-то это было похоже на последствия взрыва в судебном архиве. Кровать и пол вокруг кровати были завалены страницами рукописи с пометками Аманды. Там же можно было обнаружить с дюжину отказов: «Вряд ли подойдет для ниши художественной литературы…»; «Не мой материал…»; «В данный момент не беру новых клиентов…». Джон поднял один лист, лежавший обратной стороной. Это было одно из писем Аманды, по диагонали его пересекало одно написанное огромными красными буквами слово: «НЕТ». Он представил, как Аманда трясущимися пальцами вскрывает конверт, на который сама же наклеила марки и надписала свой адрес. Представил, как она надеется, что в этот раз, что уж в этот-то раз, кто-нибудь ответил ей: «Да, пожалуйста, пришлите рукопись, я прочел, и мне понравилось». А вместо этого видит… Джон выпустил листок из рук. Никогда еще он не чувствовал себя настолько бессильным.

Из другой половины дома доносился голос тещи. Джон взял себя в руки. Много он сделать не мог – даже если бы в комнате царил идеальный порядок, для Фрэн этого все равно было бы недостаточно, – но все же собрал страницы рукописи в стопки и убрал их, а заодно и принтер, в шкаф, после чего примял ногой мусор в бумажной корзине. И последний штрих – расправил на кровати покрывало, на котором еще оставался приличный слой кошачьей перхоти.

* * *

Избавить Аманду от Фрэн было нереально, попытка разбавить их компанию собственным присутствием могла только усугубить ситуацию, поэтому Джон «припарковался» в гостиной с Тимом, телевизором и бутылкой виски «Бушмилз». Вскоре по периметру гостиной принялась на карачках передвигаться Фрэн. Она скребла щеткой стены и плинтусы и пропорционально своим действиям жаловалась на скрипящие колени и бесхозяйственность дочери. Следом за ней, равнодушно водя по стенам комком влажного бумажного полотенца, двигалась Аманда. Ее пороки повергали мать в ужас. Что это за женщина, если она не может содержать комнату для гостей в порядке? И почему на кухонных полках нет салфеток? Фрэн обещала поставить нужное количество, коль скоро Аманду это не заботит. И только Господь Бог знает, откуда это взялось, если она сама всегда содержала дом в чистоте? Один раз, когда Джон был абсолютно уверен, что Фрэн стоит к нему спиной, он притворился, будто зевает, и прикрыл рот ладонью. Аманда в ответ приставила к виску указательный палец и нажала на спусковой крючок.

Пребывая в тумане от виски, Джон преодолел запеченную картошку в сыре «Велвита», горку безвкусного зеленого горошка и свиные отбивные в панировке «Шейк-энд-Бэйк». Салат «Цезарь», залитый приправой от «Крафта», был тщательно избавлен от хрустящих беленьких листочков салата ромен, любимого салата Джона. Сама Фрэн поглотила три четверти корзинки с рогаликами, и все это время она без остановки брюзжала и поучала дочь. Аманде пора всерьез задуматься о своей жизни. Надо понимать – она не становится моложе. Теперь уже ближе сорок, а не тридцать, а у нее ни карьеры, ни семьи, о которых можно было бы говорить всерьез. Имела бы Аманда хоть что-то, но у нее нет ни того, ни другого, во всяком случае, Фрэн не замечает. Да, она написала книжку, но теперь пришла пора подумать о будущем. Как ей только могло прийти в голову оставить мужа и переехать в Лос-Анджелес? Она закончит тем, что станет официанткой, именно так, а она уже не в том возрасте, чтобы столько времени проводить на ногах. Ей хоть известно, что в их семье все страдают варикозным расширением вен?

Джон с изумлением наблюдал за Амандой, которая на все нападки лишь вежливо отвечала: «Да, мама».

Когда Фрэн решила, что настало время убирать со стола, Аманда начала спокойно собирать тарелки. Тим Мэтью похлопал себя по животу, встал и лениво побрел в комнату с телевизором.

«Дай бог ему здоровья», – мысленно пожелал Джон и, едва в спешке не уронив стул, последовал за тестем.

* * *

Едва они уединились в своей спальне, защита Аманды из непробиваемой стены тут же превратилась в картонную упаковку для яиц.

– Это невероятно, – простонала она, рухнув на кровать. – Они «заглянули» из Форт-Майерса. Как можно «заглянуть» из Форт-Майерса?

– Она не сказала, надолго они приехали?

– Нет, – в голосе Аманды послышалась паника.

– Я вылетаю завтра первым рейсом. Ты выдержишь?

– Не знаю.

– Сегодня ты была просто великолепна, – сказал он. – Как это у тебя получается? Правда, она умудряется ругаться с тобой и без твоего участия.

– Я просто отключаюсь. Во всяком случае, стараюсь, – напряженным шепотом ответила Аманда. – Это тяжело. Не знаю, насколько меня хватит. Фрэн…

Она вдруг закашлялась, и ей пришлось сесть.

Джон приподнялся на локте и потер жене спину.

– Нормально?

– Угу, – промычала Аманда, – просто подавилась. Все хорошо.

Она снова легла и пристроилась у Джона под боком.

В коридоре скрипнула дверь гостиной. Потом кто-то прошел мимо ванной, вниз по лестнице, вслед за этим последовал шум в кухне. Похоже, кто-то выдвинул полку со столовыми приборами. Но это было очень странно, если только кому-то не приспичило среди ночи отведать запеченного картофеля. Но нет, причина была не в этом, потому что кто-то, не задержавшись, чтобы положить в тарелку порцию картошки, уже поднимался по лестнице.

И шел по коридору.

Дверь с треском распахнулась и стукнулась ручкой о стену. Джон рывком подтянул одеяло к подбородку. Аманда пискнула и постаралась сделать то же самое.

Фрэн стояла в ногах кровати и, щурясь, старалась разглядеть в полумраке дочь.

– Вот ты где, – сказала она, обходя кровать со стороны Аманды.

В бесцветном свете луны Джон увидел, как в руке Фрэн сверкнула ложка. Аманда послушно села. Фрэн налила в ложку сироп, Аманда, как птенчик, открыла рот.

– Это пойдет тебе на пользу, – кивнув, сказала Фрэн.

После этого она развернулась, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Наступила гробовая тишина.

– Это было или мне померещилось? – ошеломленно спросил Джон.

– Кажется, было.

Джон тупо смотрел в потолок. Мимо дома проехала машина, свет фар мелькнул по стене спальни и исчез.

– Поехали завтра со мной, – предложил Джон. – Оформим тебя как помощницу.

Аманда прижалась к нему и подтянула к подбородку покрывало.

– Спасибо, – она вцепилась в него, как паукообразная обезьянка, в ее теплом дыхании чувствовался аромат эвкалипта. – Потому что, если ты меня с ней оставишь, боюсь, я могу ее убить.

* * *

На следующее утро Джон не шевелился, пока не услышал, что внизу включили телевизор. Это был верный знак, что родственники жены пришли в состояние бодрствования.

Аманда спала, закинув руки за голову. Ее кудри рассыпались по подушке. Именно ее волосы поразили Джона, когда он впервые увидел ее в коридоре Колумбийского университета. Солнце освещало ее со спины, и она стояла перед ним словно в сияющем нимбе. Ее кудри всегда вырывались на свободу, даже когда были убраны в привычный узел. Аманда никогда не пользовалась резинками для волос; она закалывала волосы палочками для еды, карандашами, пластиковыми вилками, в общем, всем, что можно было воткнуть в эти непокорные спирали. Еще на заре их отношений Джон, прежде чем Аманда положит голову ему на плечо, приучил себя проверять, что воткнуто в ее шевелюру. Иначе он рисковал остаться без глаза. И неважно, как туго или как давно был сделан узел, какой-нибудь локон Аманды всегда выскакивал на свободу.

Джон склонился над Амандой и уткнулся лицом в ее волосы. Он глубоко вдохнул, а потом куснул ее за ключицу. Боже, как же он любит ее! Ее и только ее. Восемнадцать лет он любит Аманду. Он никогда не был с другой женщиной, если не считать заслуживающий сожаления эпизод с Джинетт Пинегар, а он его и не считал.

Аманда что-то промычала и отмахнулась от Джона.

– Нам пора, – шепнул он.

Она раскрыла глаза и улыбнулась, когда Джон приложил палец к ее губам.

Под аккомпанемент повторного показа телеигры «Правильный выбор» Аманда стопками раскладывала на кровати их одежду, а Джон тем временем выкрал чемодан из шкафа в коридоре. Они действовали молча, но, встретившись глазами, чуть не расхохотались. Наконец они крадучись спустились на первый этаж и оказались перед парадной дверью.

– До свидания! – крикнул Джон. – Мы уезжаем!

По коридору из гостиной проплыл шум какой-то возни, за ним последовал быстрый топот.

Аманда, чтобы подавить смех, прижала кулак к губам и втискивала ноги в блестящие черные сапожки на высоком каблуке, которые были полной противоположностью унтам «Маклакс». Джон любовался этой картиной, но недолго – в поле его зрения вторглись мощные ступни Фрэн в тапочках «Изотонер».

– То есть как это – уезжаете? – Фрэн стояла, уперев руки в бока, глаза ее сверкали. – Куда это вы собрались?

– В Канзас, – сказала Аманда.

– В Лос-Анджелес, – в унисон с ней ответил Джон и добавил: – Подбирать дом.

Аманда тотчас же смолкла и начала надевать розовое пальто с поясом. Ее глаза уже спрятались за солнцезащитными очками.

К ним неспешно присоединился Тим.

– Пока, Тим! Спасибо, что навестили, – жизнерадостно сказал Джон.

– Пожалуйста, – плохо понимая, что происходит, отозвался старик.

Джон взялся за ручку двери.

– Подожди!

От голоса Фрэн у Джона по спине забегали мурашки. Это был рефлекс – ее тон требовал подчинения. Джон морально приготовился встретиться взглядом с Фрэн и обернулся.

– Да?

– Вчера никто ничего не говорил ни о каком отъезде.

– Все решилось в последнюю минуту. У нас не было выбора. Риелтор очень занят…

– Очень, – поддакнула Аманда.

Она завязывала пояс, стараясь держаться за спиной Джона.

– Вы говорили, что ничего не решили и только думаете о переезде. Когда же вы вернетесь?

– Понятия не имеем, – сказал Джон, подталкивая Аманду к выходу.

Аманда чуть не бегом устремилась к машине. Джон с чемоданом в руке шел следом.

– А нам что делать? – крикнула Фрэн с крыльца.

– Оставайтесь, сколько хотите, – отозвался Джон. – До свидания, Фрэн. До свидания, Тим!

– Увидимся на свадьбе! – крикнула через плечо Аманда, села в машину и захлопнула дверцу.

Джон оглянулся. По дорожке шествовала Фрэн – крутой живот поддерживает несокрушимый бюст, женщина-армада.

К тому времени, когда Джон захлопнул водительскую дверь, Аманда опустила солнцезащитный козырек и сделала вид, что роется в сумочке.

– Жми, малыш, – не поднимая головы, сказала она.

Джон дал задний ход, выехал на дорогу и рванул вперед. Уже на шоссе он наконец пристегнул ремень безопасности и спросил Аманду:

– Какая еще свадьба?

– Моя кузина Ариэль через три недели выходит замуж.

– Вот это скорость!

– Вынужденное бракосочетание, но официально мы об этом не знаем. Мы правда едем в Лос-Анджелес?

– Нет. Мы едем в Канзас.

– А…

– Но потом ты можешь отправиться в Лос-Анджелес. Если действительно этого хочешь.

– О господи…

Аманда откинула голову и не отрываясь смотрела вперед. Они остановились на светофоре, Аманда молчала, и только когда загорелся зеленый свет, спросила:

– Ты уверен?

– Только если ты уверена, что ты этого действительно хочешь.

Джон взглянул на Аманду, потом еще раз. Во второй раз уже с тревогой, потому что по щекам ее текли слезы. Но когда она потянулась к нему и погладила по затылку, лицо ее выражало блаженство.

– Хочу. Я правда, правда хочу этого. Но ты уверен, что не против?

– Да.

Оба помолчали с минуту, потом Джон похлопал ее по колену и повторил:

– Да. Уверен.

6

Вылет из Цинциннати отложили сначала на двадцать минут, потом на десять, потом еще на пятнадцать, и в итоге задержка растянулась на шесть часов. Первой причиной задержки была объявлена погода, хотя небо было абсолютно чистым. Второе обвинение выдвинули против загруженности аэропорта О’Хара. Джон напомнил служащему аэропорта, что они не в О’Хара, но это оказалось не важно, очевидно, после каникул на авиалиниях произошел эффект домино с задержками. Джон был в ярости – он должен был приступить к расследованию целых два дня назад.

И последний удар – он вылетел первым рейсом, но Кэт каким-то образом умудрилась прилететь накануне. Она сразу же сообщила Элизабет о своей удаче, а Джону выслала копию по электронной почте: «Прибыла на место, устроилась. Пока Джон не приехал, буду налаживать контакты». Должно быть, она вылетела ночным рейсом. Джон мысленно представил картинку – какой-нибудь несчастный торговец, у которого силой отобрали посадочный талон, связанный задыхается с кляпом во рту в служебной каморке аэропорта.

Когда Джон и Аманда прибыли в «Резиденс Инн», в вестибюле, прислонившись к стене у камина, стояла Кэт. В отеле был «социальный час», и Кэт воспользовалась моментом – она пила бесплатное вино и одновременно распространяла вокруг себя заградительные волны. Со стороны казалось, будто она стоит под невидимым колпаком – если гости отеля случайно подходили к ней слишком близко, они тут же меняли курс и выглядели при этом недоумевающе.

– Кэт.

– Джон.

– Ты помнишь Аманду?

– Конечно, – Кэт оглядела Аманду и вяло подала ей руку. – Очень рада снова с вами встретиться. У вас здесь родственники?

Она слегка вскинула голову и улыбнулась.

– Нет, – сказала Аманда.

Кэт молча смотрела на Аманду, предлагая конкретизировать ответ. Аманда так же молча смотрела на нее. Наконец Кэт отвела взгляд.

– Что ж, оформляйтесь, не буду вам мешать, – сказала она и удалилась за новой порцией бесплатного вина.

Джон вздохнул. Можно было не сомневаться – к вечеру Элизабет узнает об Аманде, и его расходы будут контролироваться соответственным образом.

После непродолжительного обсуждения – стоит ли приглашать на ужин Кэт – они отправились на поиски недорогого ресторана. (Элизабет ясно дала понять, что коль скоро номера в отеле оборудованы кухнями, газета не будет оплачивать расходы на питание в ресторанах.)

– Итак, – сказала Аманда, сидя за столиком над «Маргаритой» и куриными крылышками, – знаешь, что мне заявила мама вчера вечером?

– Что я неотесанный чурбан и ты должна от меня уйти, – сказал Джон, распиливая недожаренный стейк.

– Совсем наоборот. Она сказала, что бросать тебя не следует, потому что мои яйцеклетки – просроченный товар. Можешь в это поверить?

– Конечно, могу.

Аманда изумленно вытаращила глаза.

– Что?

Джон тут же осознал свою ошибку.

– Нет, – с чувством сказал он. – Конечно, нет. Я хотел сказать, что верю, что твоя мать могла ляпнуть такое. Ведь смогла же!

Аманда смиренно вздохнула и потянулась к корзинке с крылышками. Она взяла одно, как миниатюрный кукурузный початок, двумя пальцами, очень внимательно его осмотрела и откусила кусочек.

– Значит, ты не считаешь, что они просрочены?

– Твои яйцеклетки? Нет, не думаю.

Аманда пожевала пару секунд, глядя куда-то в сторону, и придвинула к себе бокал с коктейлем. Бокал был просто огромный, как аквариум.

– Как ты думаешь, – спросила Аманда, гоняя красной соломинкой кубики льда в бокале, – если у нас будут дети, я стану такой же, как моя мать?

– Ты никогда не станешь такой, как твоя мать, – ответил Джон с набитым ртом. – Твоя мать – ходячий ужас. Она – Годзилла. А ты, моя дорогая, – он указал в ее сторону вилкой, в этом заведении это можно было себе позволить, – ты – само совершенство.

– Но ведь так говорят? Что женщина становится копией своей матери? – Аманда, причмокивая, допила последние капли «Маргариты», потом украдкой огляделась по сторонам и быстро слизнула соль с края бокала. – Боже, надеюсь, этого не случится, – сказала она и снова закрутила соломинкой в бокале.

– Не случится.

– Мне кажется, я хочу, – продолжила Аманда, – хочу ребенка.

Джон внимательно на нее посмотрел. В уголках рта Аманды остались разводы от соуса барбекю. Она сказала это всерьез или просто под воздействием Фрэн и текилы? Тема эта поднималась уже не первый год. Обычно это происходило после того, как Аманда ходила на вечеринку поздравлять какую-нибудь забеременевшую приятельницу, или после того, как она встречалась со своими родителями. До сих пор, к радости Джона, тема ребенка возникала и так же быстро исчезала. Ему казалось, что дети – это тяжкое бремя, и он боялся, что появление ребенка изменит их отношения с Амандой. И еще вместе с ребенком в его жизнь неминуемо вторглась бы Фрэн, не говоря уже о его собственной матери.

– Ты думаешь, это подходящая идея, учитывая твой переезд через всю страну? – осторожно поинтересовался Джон.

– К тому времени, когда это случится, либо я вернусь в Филадельфию, либо ты переедешь в Лос-Анджелес. И потом, вдруг моя мама права? Вот мы избегаем этого столько лет, а вдруг окажется, что мы откладывали слишком долго?

– В наше время женщины рожают и на шестом десятке.

– Ага, всякие фрики, – Аманда помолчала немного и добавила: – Я не хочу быть такой. Не хочу быть старой матерью.

Джон потянулся через стол и взял Аманду за руку.

Она говорила правду – им обоим было уже по тридцать шесть. Он, естественно, не чувствовал себя на тридцать шесть. Но как и когда это случилось?

* * *

– Это Кэт. Оставьте сообщение.

– Это снова я, – сказал Джон. – Перезвони мне.

Это было уже третье сообщение, и, пока он придумывал оправдания для автоответчика – может, она в душе или выскочила из отеля позавтракать и забыла мобильник в номере, – тревога нарастала. Они уже на два дня отставали от графика, во всяком случае, он-то точно отставал. Кто знает, что у Кэт на уме?

Аманда встала ни свет ни заря, заявила, что в отеле варят невозможный кофе, а выпечка у них тверже бетона, и прогулялась в ближайшую бакалейную лавку. Она была не в духе, и Джон чувствовал себя виноватым, потому что всю ночь ворочался в постели.

Он позвонил портье и попросил связать его с номером Кэт.

– Привет, Кэт. Может, у тебя сотовый разрядился? Перезвони мне. Надо разработать план совместных действий.

Джон позвонил в университет, ему ответили, что никаких индивидуальных интервью не будет. Позже утром будет пресс-конференция, первая после нападения, а до того – никаких заявлений. Отсрочка показалась ему странной, учитывая, что репортеры уже не первый день шерстили обстановку вокруг университета.

Потом он позвонил в больницу. Там первым делом поинтересовались, является ли он членом семьи пострадавшей, а потом наотрез отказались подтвердить присутствие или отсутствие в больнице Исабель Дункан. Джон спорить не стал, хотя знал, что она именно там. Это был единственный травматологический центр первого уровня в округе. Если ее там нет, зачем спрашивать – родственник ли он? После этого Джон оставил сообщение на ее домашнем телефоне.

– Привет, Исабель. Это Джон Тигпен. Мы встречались… э-э… ну, я уверен, что вы помните.

Он наговорил больше, чем следовало. Ему хотелось, чтобы Исабель поверила, что он действительно волнуется за нее, а не просто напрашивается на интервью.

И это было правдой – ночью он видел ее в кошмарном сне. Будто ждет ее в холле лаборатории. Она беззвучно подходит со спины и касается его руки.

«Идите за мной», – шепчет Исабель, и Джон чувствует покалывание по всему телу.

Губы Исабель едва не касались его уха. Ее дыхание пахло лимонным шербетом. Он шел за Исабель и смотрел на ее бедра, на то, как она идет, ставя одну ногу четко перед другой, как выслеживающий зверя индеец. Мелькнула чья-то тень, и он замер как вкопанный. А уже в следующий миг точно знал, что произойдет дальше. Он вытянул вперед руки и рванулся к Исабель. Она обернулась, на лице ее было удивление. Но прежде чем она успела что-то сказать, ее отбросило к раскаленной добела стене. Ее как будто уносило в солнце. Исабель исчезала постепенно – сначала спина, потом лицо, бедра, плечи. Потом исчезли развевающиеся перед лицом длинные волосы, затем руки и ноги. Джон очнулся от кошмара. Он взмок от пота, его трясло, сердце бешено колотилось в груди. Только спустя несколько секунд он понял, что лежит не в своей кровати. Над ним склонилась Аманда.

– Боже, малыш, что случилось? – она положила ладонь ему на грудь. – У тебя сердце колотится, как у мышки-песчанки.

– Все хорошо. Просто дурной сон.

Аманда включила прикроватную лампу.

– Ох! – Джон заслонил глаза ладонью.

Аманда ощупала его лоб и внимательно посмотрела в глаза.

– Это не инфаркт. Правда, – сказал он.

Аманда выключила свет и снова легла.

– Что ты видел?

– Где?

– Во сне.

Джон тряхнул головой.

– Не могу описать, слишком неправдоподобно.

Джон лежал с открытыми глазами. Вдруг он звал во сне Исабель? Скорее всего – нет, раз Аманда пристроилась у него под боком и гладила по плечу, пока он не уснул. Но утром он уже был не так в этом уверен.

Джон понял, что сидит, тупо уставившись на батарею. Он встряхнулся и очередной раз набрал номер Кэт. На этот раз не стал оставлять сообщение, потому что оно получилось бы малоприятным. Он решил, что, если Кэт не ответит через десять минут, он будет действовать самостоятельно. Если они продублируют друг друга, это будет не его вина.

Джон пригубил кофе, который Аманда принесла из холла (она права – кофе отвратительный), и запустил компьютер. Набрав в поисковике «Лига освобождения Земли, университет Канзаса», он с изумлением наблюдал, как загружаются ответы на его запрос.

«Гугл» выдал тридцать две страницы. Видеопослание как вирус распространилось на «Ютьюбе», в персональных блогах и на форумах активистов по защите животных. Джон уже не раз видел подобное, но эффект был все тот же – он смотрел на картинку, как кролик на удава.

Мужчина в черной маске балаклава сидел за металлическим столом. В комнате не было ни окон, ни какой бы то ни было мебели, только беленые кирпичные стены. Руки в перчатках лежат на столе, изображение насыщено оливково-желтыми оттенками, как домашнее видео семидесятых.

Мужчина смотрел на страничку текста, который лежал на столе. Казалось, он прочитал весь текст до конца и лишь потом обратился к камере. Начал он с того, что перечислил «агентов ужаса»: Питер Бентон, Исабель Дункан, еще несколько человек, связанных с Лабораторией по изучению языка обезьян, и ректор университета Томас Брэдшоу. Потом он обнародовал их адреса, включая почтовые индексы и номера телефонов.

– Вы все омерзительны и одинаково виновны, и те, кто пытает животных, и те, кто этому способствует. Вы сидите в своих комфортабельных офисах в сотнях миль от лабораторий, где сумасшедшие ученые-извращенцы ставят опыты на невинных и безответных приматах. Мы вас остановим. Вы ответите за свои действия, как ответила Исабель Дункан. Теперь ваши адреса известны всем и каждому. Кто знает, на что решится человек, которому не все равно? Томас Брэдшоу, мы затопили ваш дом, но что последует за этим? Может, зажигательная бомба? А вдруг ваша семья будет дома и попадет в ловушку, как безвинные обезьяны, которых вы истязаете во имя науки? Или, может, что-то случится с вашей машиной, но вы не узнаете об этом, пока не сядете за руль, только будет уже слишком поздно. Что тогда вы скажете своим детям, Томас Брэдшоу? В итоге вы станете таким же беспомощным, как обезьяны, которых вы все эти годы держите взаперти в своей гнусной, зловонной лаборатории.

Мужчина снова сверился с текстом. Когда он посмотрел в камеру, сквозь дырку для рта в лыжной маске стало видно, что он улыбается.

– Сейчас исследования остановлены. Остановили их мы, а вот сделать так, чтобы они не возобновились, ваша задача. Потому что теперь вы знаете, что будет с вами, если вы этого не сделаете. Мы будем освобождать обезьян снова и снова, мы придем за вами, за каждым из вас, снова, снова и снова. Мы не отступим. Мы – ЛОЗ. Мы повсюду, и мы не сдадимся. Мы придем за вами.

Запись кончилась. Джон несколько секунд смотрел на застывший кадр, пока наконец не понял, что сидит с отвисшей челюстью.

Пытки? Сумасшедшие ученые? Безответные обезьяны? Даже после краткого знакомства с лабораторией Джон мог с уверенностью сказать, что все, кто там работал, делали все, чтобы бонобо как можно больше сами контролировали среду своего обитания. Бонобо идут на контакт, потому что хотят контактировать, – таково было исходное условие проекта. Неужели эти люди, эти террористы, взорвали лабораторию только потому, что в названии проекта фигурировало слово «лаборатория»? Можно ли было этого избежать, если бы исследования назвали просто «Проект по изучению языка человекообразных обезьян»?

Как Исабель? Джон задался вопросом, сможет ли он как бы телепатически почувствовать ее, если закроет глаза и постарается сконцентрироваться. Попробовал. Не сработало. А потом нахлынуло чувство вины.

Джон допил кофе одним глотком и скривился от попавшего в рот осадка. Пришлось прополоскать рот в кухоньке номера. А потом он позвонил в университет. А не пошла бы эта Кэт к черту.

7

День Исабель провела в ожидании: в ожидании санитаров, которые перекатывали ее с места на место; в ожидании анализов и процедур; в ожидании докторов и консультаций. Но больше всего она ждала Питера и новостей о бонобо.

Кто-то из них пострадал? Пострадал от обезвоживания? Нашли для них подходящее помещение? Во всех комнатах ожидания больницы по телевизору повторяли репортаж о взрыве в лаборатории и жуткое видео, которое распространили по всему Интернету. Видео было очень коротким и снято через плечо оператора. Губы, скрытые под лыжной маской, шевелились, но Исабель не могла расслышать, что они произносят.

Она и мысли не допускала, что Селия причастна к тому, что произошло. Исабель с опаской относилась к людям, но бонобо она доверяла на сто процентов, а бонобо обожали Селию. С первого же дня знакомства с Селией Бонзи сказала на языке жестов: «Селия любить! Делать гнездо. Селия быстро приходить к Бонзи любить».

По мере того как день подходил к концу, первобытная тоска все больше заполняла одиночество Исабель. После того как Питер сказал, что ее мать не приедет, тоска превратилась в иррациональное и мучительное желание. Она, конечно, знала, что в конце концов Питер проникнет в тайны ее родословной, но все же отделяла от истории своей семьи удобоваримые куски. Пока что он знал, что отец ее ушел, а мать стала алкоголичкой, хотя порядок событий мог быть и обратным. Знал Питер и о неблагополучии ее семьи, о том, что ее брата в пятнадцать лет исключили из школы и пагубное пристрастие унесло его далеко от дома. Исабель даже не знала – жив он или нет. Что-то Питер знал о ее школьных годах, о том, что ей так и не удалось ни с кем подружиться, потому что родители других детей, узнав, что творится у нее дома, пресекали всякое дальнейшее общение. В общих чертах он знал о том, что ее дразнили в школе из-за ее одежды, купленной в благотворительном магазине, и странных завтраков, но не конкретно о бутербродах с консервированной кукурузой и о том, какое впечатление они произвели на миссис Батсон. Миссис Батсон через Мишель начала каждый день передавать дополнительные завтраки для Исабель. Этот акт благотворительности окончательно утвердил Исабель в статусе парии. Не рассказывала она ему и о том дне, когда Мэрилин Чо беззвучно прыгала у нее за спиной на игровой площадке, точно и безжалостно передразнивая свою жертву. Мэрилин не подозревала, что Исабель видит ее кривляющуюся тень на асфальте. И, уж конечно, Питер не знал о «дядях», о том, как ее мама мчалась в ванную комнату, чтобы намазать губы розовой помадой, после чего загоняла детей в подвал, как будто каждый визит «дяди» был каким-то забавным секретом. Не знал он и о том, как они с братом смотрели «Маппет-шоу» или программы для школьников и старались не обращать внимания на то, что происходит в доме, и о том, что после того, как мужчина уходил, мама скрывалась в ванной и долго-долго плакала.

И все же Исабель представляла, как мама едет к ней, как она нашла в себе силы на этот поступок и вот-вот войдет в палату. Она обнимает дочь, как маленькую, и говорит, что очень-очень перед ней виновата. Говорит, что теперь все будет хорошо. Исабель ей верит. Во что же еще верить? В то, что она одна лежит в больничной палате, а рядом никого из родственников и друзей?

После обеда в палату заглянула Бьюла и лучезарно улыбнулась.

– К вам пришли, – сообщила она.

Глаза Исабель наполнились слезами. Она пришла.

– Это ваша сестра, – добавила Бьюла.

Исабель растерялась.

В палату шагнула Кэт Дуглас.

– Доктор Дункан, рада снова вас увидеть. Как вы… – она запнулась и вытаращила глаза. – Ого.

Кэт быстро выхватила из кармана цифровую камеру, сделала снимок и убрала обратно.

Исабель вскрикнула и подалась вперед за блокнотом с ручкой, которыми пользовалась для общения с медсестрами. Ручку она случайно сбросила на кафельный пол и тогда, размахнувшись, швырнула в Кэт блокнотом. Блокнот в полете раскрылся, захлопал страницами и приземлился на пол, как неоперившийся птенец.

Бьюла метнулась к Кэт, по ее лицу было видно, что она осознала весь ужас происходящего.

– Вы сказали, что вы ее сестра, – гневно прошипела она. – Как вы посмели? Убирайтесь отсюда!

Кэт склонилась над Исабель.

– Очень серьезные шины, – сказала она, внимательно разглядывая лицо Исабель. – Вы хоть говорить можете?

– Кто вы такая, черт возьми? – пробасил за их спинами Питер.

Слезы текли по щекам Исабель, она очень быстро показывала обеими руками: «Убери ее отсюда. Убери ее отсюда. Убери ее отсюда».

Питер схватил Кэт за плечо и развернул вокруг оси.

– Уберите руки! – завизжала Кэт. – Это насилие!

Питер притянул ее к себе и прошептал в самое ухо:

– Ну, так засуди меня.

Глаза его блестели, улыбка не предвещала ничего хорошего. Кэт вскинула голову и посмотрела ему в глаза. Питер тряхнул ее так сильно, что она смогла устоять только потому, что он не отпускал ее плечо.

– Звоните в полицию, – сказал он Бьюле.

– Хорошо, хорошо, я ухожу, – сказала Кэт.

Она постаралась успокоиться и посмотрела на руку, которая держала ее за плечо. Глаза Кэт сверкнули – она зафиксировала палец без одной фаланги.

– Еще как уходишь, – сказал Питер и подтолкнул ее к двери. – Проваливай.

8

Напротив административного корпуса университета в ожидании официального заявления собралось полдюжины новостных команд и горстка репортеров. Нескольких Джон узнал. Один был его сокурсником в Колумбийском университете. Он женился на скромной наследнице семейного состояния с летним домом в Хэмптоне, после чего осел в «Нью-Йорк таймс». Филипп Андервуд. Он присутствовал при инциденте с Жинетт Пайнгар. Именно Филипп держал ноги Джона в вертикальном положении, пока кто-то подносил к его рту воронку. Все происходило как в тумане и со временем не стало четче. Прошло немало лет, а Джон по-прежнему чувствовал неловкость и не хотел встречаться ни с кем, кто был свидетелем того происшествия. Вторым был ветеран журналистики, с которым Джон работал в «Нью-Йорк газетт». Он прославился тем, что писал предостережения на клейкой ленте и приклеивал на свои упаковки с ленчем, чтобы никто не вздумал утащить их из общего холодильника. А еще он пользовался устаревшими выражениями, типа «похоронить суть» и «заглавный параграф». Он был тощим и в то же время с брюшком, к тому же во всех отношениях серым – серые волосы, одежда, лицо. Несколько лет назад он развелся, и судебный процесс высосал из него всю энергию, лишил красок и, возможно, отнял десяток лет жизни. Пожилой репортер в мятом тренче курил на холодном ветру. Джон подошел к нему и встал рядом.

– Привет, Сесил.

Сесил оглядел Джона с головы до ног, сделал последнюю глубокую затяжку и щелчком отбросил окурок в сторону. Непотушенный окурок покатился по асфальту. Сесил потер покрасневшие руки, подышал на ладони.

– Привет, Джон.

– Надеюсь, у тебя хватило ума надеть свитер под плащ, – сказал Джон.

– Нет, – Сесил пожал плечами и посмотрел прямо перед собой. – А ты все еще в «Инки»?

– Да.

Дальнейший треп был чем-то вроде ритуального танца. Каждый старался узнать, какой информацией обладает собеседник, и при этом не выдать собственную.

Наконец Сесил сунул руки в карманы и выпрямился.

– У тебя по нулям, так ведь?

Джон покачал головой:

– Ну да. А у тебя?

– Тоже пусто.

И оба понимающе закивали головами. Джон не видел оснований рассказывать Сесилу, что встречался с Исабель и с обезьянами в день взрыва, и ему было интересно, о чем не хочет говорить ему Сесил.

Толпа журналистов возбужденно загудела – двое крупных мужчин открыли двустворчатые стеклянные двери в здание. Хрупкая женщина на высоких каблуках и в деловом костюме спустилась с крыльца к микрофону на стойке. Мужчины спустились следом и встали по бокам от женщины.

Женщина поправила очки, потом пригладила волосы. Ее ухоженные руки на холоде дрожали.

– Спасибо, что пришли, – сказала женщина.

Новостники принялись толкаться, чтобы расположить свои микрофоны-«пушки» в самом выгодном месте, а репортеры начали выкрикивать вопросы.

– Кто-нибудь из семьи Брэдшоу был в доме во время нападения?

– Каково самочувствие Исабель Дункан?

– Обезьяны пострадали?

– Кто-нибудь арестован?

Женщина оглядела стоящих напротив нее журналистов. Вспышки камер отражались в ее очках. Микрофоны в черных мохнатых оболочках, словно жуткие гусеницы, свешивались с неба рядом с ее лицом. Женщина на секунду закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

– Полиция выявила нескольких связанных с этим происшествием людей, но пока они не являются подозреваемыми. Также сегодня нам сообщили, что состояние Исабель Дункан улучшилось до стабильного, доктора надеются, что она полностью восстановится. Дом ректора университета подвергся нападению вандалов в связи с атакой на лабораторию. Ректор и его семья не пострадали, но в ФБР считают Лигу освобождения Земли самой опасной террористической организацией в стране, поэтому все исходящие от них угрозы воспринимаются крайне серьезно. Обезьяны не пострадали, но ради их же безопасности их перевезли в другое место.

Последовал очередной залп вопросов.

– Кем именно заинтересовалась полиция?

– В каких условиях содержатся обезьяны?

– Они еще в кампусе?

Женщина, призывая к тишине, подняла руку.

– Простите, но я не могу дать конкретные ответы на эти вопросы. Мы уверены, что злоумышленников найдут, и они понесут самое строгое наказание. И мы призываем всех, кто знает хоть что-нибудь о случившемся, поделиться этой информацией с властями. А пока мы сделали и продолжаем делать все, что в наших силах, чтобы обеспечить безопасность наших студентов и преподавателей. Благодарю за внимание.

Женщина сложила вчетверо листок с заготовленными ответами, но глаз не подняла. Было ясно, что она вот-вот уйдет. Крики репортеров стали еще громче.

– Дом Брэдшоу затопили через сутки после взрыва в лаборатории. Какие меры принимает университет, чтобы предотвратить дальнейшие атаки?

Женщина выдержала паузу, потом взялась за стойку микрофона и сказала:

– Приняты конкретные и решительные меры. Пожалуйста, направляйте все интересующие вас вопросы в пресс-службу. Спасибо.

Женщина повернулась к журналистам спиной и пошла обратно к дверям в здание.

– А сама-то что – не из этой чертовой пресс-службы? – проворчал Сесил.

От административного корпуса Джон направился в лабораторию. Пара полицейских со скучающим видом прохаживались по периметру здания и приглядывали за фотографами, чтобы те не нырнули за ограждение из желтой ленты. (Где, кстати, Осгуд? Джон догадывался, что Элизабет решила сэкономить на фотографе и использовать фото Ассошиэйтед Пресс.)

Ему казалось, что он готов увидеть лабораторию, но в реальности эффект оказался таким, будто ему угодили пушечным ядром в солнечное сплетение. Три дня назад он поднимался по этим ступеням, держался за эти перила. Тогда перила были выкрашены в голубовато-серый цвет, теперь же они были черными и покрыты пузырями. Он шел следом за Исабель в здание, там его допустили на территорию обезьян. Парадная дверь исчезла, на ее месте зияла черная дыра эпицентра взрыва, внутренние стены безжалостно иссечены осколками. Он не мог видеть дальше нескольких футов в глубь коридора, оттуда исходил запах горелого пластика, с черного от сажи потолка свисали изоляция и провода.

Джон бросил взгляд на парковку. В том месте, где они с Кэт и Осгудом сели в такси, на булыжнике блестели осколки стекла. Скорее всего именно там в «Скорую» и погрузили Исабель. И здесь, под деревом, на котором обезьяны пытались найти себе убежище, черной грудой, словно огромное разоренное птичье гнездо, валялись сломанные ветки – свидетельство того, что бонобо не удалось удержаться в кроне. Джон отвернулся, тщетно надеясь на то, что в его сознании перестанут возникать образы падающих с дерева обезьяньих тел.

Затем он поехал в Городской центр бездомных животных. Центр располагался в одноэтажном здании, внутри тянулись отгороженные сеткой-рабицей ряды отсеков для бездомных собак. В приемном отделении стены из шлакоблока были выкрашены в зеленый цвет, судя по запаху, покрытый линолеумом пол совсем недавно мыли с хлоркой. Из-за раскрывающихся в обе стороны дверей, которые вели в заднюю часть дома, доносился жалобный собачий вой.

– Похоже на вуки, – заметил Джон.

– Его только что привезли, – сказала женщина за стойкой. – Он не очень-то рад, хотя лучше здесь, чем там, где он был.

– Меня зовут Джон Тигпен, я работаю в «Филадельфия инквайер». Меня интересует…

Женщина подняла руку.

– Обезьян здесь нет.

– А где же они?

Женщина смерила его оценивающим взглядом и только потом ответила:

– В двух словах: среди ночи подкатил грузовик, обезьян усыпили и увезли.

– Им снова кололи транквилизаторы?

– Сказали, что другого способа не существует. У нас нет специальных клеток. В основном к нам привозят собак и кошек. Самым необычным клиентом у нас был аллигатор. Какой-то парень во Флориде купил только-только вылупившегося детеныша, но не успел и глазом моргнуть – крокодильчик вымахал до семи футов. Парень поселил его у себя в подвале, закидывал ему туда окорочка индюшки и наполнял водой из шланга детские надувные бассейны, которые тоже набросал в подвал. Так все и продолжалось, пока не вышел из строя котел, и парню пришлось вызвать ремонтника.

Джон слушал, удивленно вылупив глаза. Потом тряхнул головой и спросил:

– Да, так обезьяны… Они здесь были и их увезли?

– Ага. У нас не хватает людей. Вчера здесь делали уборку волонтеры. Один волонтер – интерн из вашей лаборатории.

Джон оживился:

– Правда? А не могли бы вы дать мне его номер?

– Ее номер. Почему бы и нет, если он и так уже выложен в Интернете. Я думаю, она еще под арестом.

Женщина вытащила из ящика стола журнал, полистала и списала имя и номер на листок бумаги, после чего передала через стойку Джону.

Селия Хонейкатт. Ее имя прозвучало в видео Лиги освобождения Земли, и Джону показалось странным, что она при этом, по всей видимости, находится под подозрением. Лига, что, упомянула ее, чтобы замести следы? Джон сложил листок и спрятал его в карман.

– Вы не знаете, почему ее взяли?

– Понятия не имею. Кстати, который час? – женщина взглянула на часы и обреченно вздохнула. – О боже, я здесь уже шестнадцать часов.

– А кто забрал обезьян?

Женщина покачала головой:

– Даже не представляю. Они даже номер грузовика закрыли. Все, что я знаю, – у них был акт на продажу, так что я передала им обезьян.

– Что?

Джон осознал, что произошло, и прикрыл глаза. Представитель университета говорила, что они приняли меры, чтобы предотвратить повторение теракта. Он подумал, известно ли об этом Исабель, и при одной мысли об этом испытал физическую боль.

«Семья», – так она говорила.

Джон облокотился на стойку и уперся лбом в согнутые руки.

– Скажите мне, что вы прочли в акте имя покупателя.

– Там был корпоративный номер.

– Скажите, что вы сделали копию.

– Боюсь, не смогу… Я была здесь совсем одна. У меня в центре, кроме других животных, было шесть обезьян. Эти ребята приехали с адвокатом и с представителем университета. Что мне было делать? Они их забрали. – Женщина немного помолчала, а потом продолжила: – Знаете, иногда, когда я бывала в «Старбакс», я видела, как туда заходила Селия или кто-нибудь еще из лаборатории, они покупали для обезьян кофе-латте с обезжиренным молоком и всегда приносили с собой видеокамеру. Видимо, обезьяны любили смотреть, как ходят в кафе. Те, кто работал за стойкой, всегда говорили в камеру так, как будто обезьяны были их покупателями. Мне всегда казалось, что это здорово. Возможно, они понимают английский.

– Они понимают. Я с ними общался, – тихо сказал Джон и поднял голову от стойки. Он вздохнул и пару раз стукнул костяшками пальцев по стойке. – Что ж, спасибо, вы мне очень помогли.

* * *

Джон позвонил Селии Хонейкатт из машины, но, как и следовало ожидать, ему никто не ответил. Он вернулся в отель и еще в вестибюле почувствовал запах стряпни Аманды.

Дверь их номера вела прямиком в маленькую кухоньку, там на плитке, на одной из раскаленных докрасна пружин, неистово бурлила кастрюля. Аманда стояла у стойки и тщательно счищала кожицу со шляпок грибов. Остальная часть столешницы была завалена листьями сельдерея, луковой шелухой, куриными косточками, консервами, винными бутылками, обертками от сыра, обрезками лука-порея и веточками петрушки.

Джон поцеловал жену в затылок.

– Что это?

– Это начинка для пирога из котелка. Я подумала – если не будет корочки теста, ты можешь назвать это супом.

– Хорошо, – согласился Джон, а потом добавил: – Но корочку я люблю больше всего.

– Я могу приготовить корочку. Вот только здесь вообще нет формочек и даже скалки нет. – Аманда оглядела столешницу. – Можно отмочить этикетки с бутылки и использовать ее вместо скалки. В бакалее наверняка найдется фольга для формочек.

Возле холодильника стояла внушительная стопка пластиковых контейнеров, Джон взял один и стал внимательно его разглядывать.

Аманда кинула быстрый взгляд в его сторону.

– Выбрала эти, потому что у них объем обеденной порции, так что тебе надо будет просто вытащить из холодильника и разогреть в микроволновке.

У Джона упало сердце, он сразу же отметил, что Аманда говорит о нем одном, а не о них обоих.

– …еще я приготовила говядину по-бургундски, так что в твоем меню будет хоть какое-то разнообразие. В шкафчике яичная лапша, ну и можешь сварить в качестве гарнира картошку. Еще я купила овощи в пакетиках. Их не надо даже протыкать, просто закидывай в микроволновку.

Аманда сгребла шляпки грибов к краю разделочной доски, после чего стала брать по одной и ловко делить на четыре части в центре доски. Покончив с этим, она сбросила нарезанные шляпки в кастрюлю, накрыла ее крышкой и поставила на самый медленный огонь.

– Ну, вот и все.

Она вытерла руки о бедра, лицо ее раскраснелось, кудряшки прилипли ко лбу и вискам.

– Хочешь вина? Я откупорила для говядины красное сухое.

– Ты прекрасна.

Аманда улыбнулась, откинула волосы со лба и подхватила со стойки бутылку.

– Это следует понимать как «да»?

Они прошли десять шагов до так называемой гостиной и расположились на диване. Аманда поджала под себя ноги и положила голову на плечо Джона.

– Так как насчет моей поездки в Лос-Анджелес? Ты правда не против?

– Правда.

– Потому что я забронировала билет на утренний рейс.

– Ого. Так… скоро.

– Да. – Аманда с тревогой взглянула на Джона. – Просто если я собираюсь это сделать, то не стоит откладывать. К тому же неразумно лететь обратно в Филадельфию, а потом через всю страну в Лос-Анджелес. Даже если мы потеряем обратные билеты, все равно дешевле…

Джон притянул к себе Аманду и поцеловал в затылок. Она пахла бургундским и другими вкусными вещами.

– Все хорошо, правда все хорошо.

Аманда улыбнулась, глубоко вдохнула и посмотрела на Джона.

– Ладно, а как прошел твой день?

– Знаешь что, – сказал Джон. – Внизу есть джакузи. Давай поговорим об этом там. А потом мне надо будет либо найти Кэт, либо я сам отошлю репортаж.

Аманда глянула в сторону своей бурлящей кастрюльки, на лице ее мелькнуло сомнение, но в следующую секунду она исчезла в спальне, чтобы переодеться.

* * *

Джон открыл перед Амандой стеклянную дверь в бассейн, и тут в поле его зрения попал затылок Кэт – она в одиночестве отдыхала в джакузи.

– Помяни черта, он и появится, – шепнула Аманда, оглянувшись на Джона.

Он скрипнул зубами и, глядя прямо перед собой, сказал:

– Точно.

Пока Аманда ходила за полотенцами, Джон стоял возле джакузи и смотрел на Кэт. Ее голова лежала на бортике, глаза закрыты, аккуратно заколотый узел темно-каштановых волос касался кафельной плитки. Она была похожа либо на спящую, либо на мертвую. Если бы Джон ее не знал, он мог бы назвать ее привлекательной – прямые плечи, длинные руки, утонченные пальцы, маленький аккуратный носик. Но он ее знал, и в этом было все дело.

Джон оглядел помещение. В бассейне за джакузи отдыхали три семейства. Дети с визгом плескались в неестественно голубой воде, родители расположились в шезлонгах у бортика. Папаши в сухих плавках горбились над своими «Блэк-Берри» и временами потягивали баночное пиво. Обернутые в полотенца мамаши, также в сухих купальниках, сидели в позах загорающих – слегка согнув ноги и закинув руки за голову. Одна из мамаш читала глянцевый таблоид «Уикли таймс», из ее пластикового стаканчика торчала соломинка, согнутая так, чтобы пить, не наклоняя голову. На бетонных стенах были нарисованы пейзажи с пальмами и песчаными пляжами, краска возле вентиляционных решеток немного облупилась. Над головой мерцали лампы дневного света в форме преувеличенно больших подносов с кубиками льда.

Аманда вернулась со стопкой белых полотенец и положила их на ближайший стол, в центре которого был установлен зонт от солнца. Она перехватила взгляд Джона, многозначительно посмотрела на раскрытый зонт и рассмеялась. А потом сняла халат.

Двое из трех папаш с мобильниками подняли головы и, как охотничьи псы, повели носами. В долю секунды Аманда оказалась в центре внимания. Когда она подошла к джакузи с горячей водой, один из папаш толкнул коленом третьего папашу, который все еще пребывал в неведении, и привлек его внимание к происходящему.

«И не мечтайте», – со злостью подумал Джон.

Этот внезапный и беспричинный приступ ярости застал его врасплох. Мужчины всегда и везде обращали внимание на Аманду, и до сегодняшнего дня ему это даже нравилось.

Аманда спустилась по ступенькам в джакузи. Когда вода достигла ее бедер, одними губами проговорив: «Горячо! Горячо!» – она оттолкнулась от бортика и погрузилась в воду по плечи. Заняв место у бортика, она выжидающе посмотрела на Джона.

– Ты идешь?

Джон метнул последний злобный взгляд в сторону папаш среднего возраста. Теперь, когда тело Аманды скрылось в джакузи, они вернулись к своей электронной почте, так и не вспомнив о своих женах и детях.

Джон последовал за Амандой в горячую бурлящую воду и занял место рядом с Кэт.

– Ну, – сказал он, – где ты сегодня была?

Кэт приподняла голову и с подозрением открыла один глаз.

– А, это ты, – сказала она и снова опустила голову на бортик.

– Ты не ответила ни на один мой звонок.

– Телефон разрядился, извини.

– Предполагалось, что мы работаем в паре.

– Я же сказала, извини.

– Ну так заряди телефон, бога ради!

– Заряжу, естественно, – раздраженно отозвалась Кэт и одной рукой погоняла перед собой воду.

В бассейне за их спиной началась новая игра. Бетонные стены отражали громкие крики детей.

– Марко!

– ПОЛО!

– Марко!

– ПОЛО!

Послышалось шлепанье ног, а потом жалобный детский крик:

– Нечестно! Вылезай из воды!

– О господи! – сердито сказала Кэт и выпрямилась.

Она сложила ладони рупором у рта и прокричала, обращаясь к родителям:

– Они не могли бы шуметь еще громче? – И снова откинулась на бортик. – Глазом не успеешь моргнуть, а они уже здесь. Брызгаются и писают в воду, а родителям и дела нет. О, просто великолепно, – она закатила глаза – в помещение бассейна вошло еще одно семейство. – Давайте, – она махнула руками Джону и Аманде. – Положите руки на бортик, не оставим им места.

– Они просто весело проводят время, – сказала Аманда, хотя и последовала указаниям Кэт.

Джон даже не подумал шевельнуться и держался возле форсунки.

– Итак, – продолжил он, – чем ты сегодня занималась?

Кэт пожала плечами:

– Взяла интервью у Питера Бентона и повидала Исабель Дункан. А ты что делал?

Джон выпрямился и быстро глянул на Аманду.

– Ты видела Исабель?

– Да.

– Как она?

– Злая, как черт. Ей на челюсти поставили шины, так что толку было мало. За исключением знакомства с Питером.

– Как ты к ней попала?

Кэт пренебрежительно отмахнулась.

– Это было нетрудно.

Джон не сводил с нее глаз, он наконец все понял.

– О нет, ты не могла этого сделать.

– Естественно, сделала. Как еще было туда проникнуть?

Мимо джакузи, пыхтя и визжа от восторга, прошлепала пузатая малышка, за ней «гнался» папа.

Кэт скривилась.

– И это подгузник для купания? Он даже воду пропускает. Какой смысл их надевать?

– А мне кажется, это прелестно, – сказала Аманда. – Вы видели маргаритки на ее купальничке?

Джон с тревогой взглянул на жену – она смотрела вслед убегающей малышке. Джон заставил себя отвернуться и снова спросил Кэт:

– И что сказал Бентон?

– Мне кажется, университетским следует чаще бывать на солнце. Слишком они мрачные.

– Так, значит, ты ничего от него не узнала.

Кэт пожала плечами:

– Я спросила его про палец – я имею в виду, он даже не пытался его как-то спрятать, – а он совсем разъярился. Наверняка за этим скрывается какая-то тайна.

Джон вздохнул и потер лоб.

– Ладно. Послушай, мы должны состряпать какой-нибудь репортаж. Займемся этим сейчас или после обеда?

– Все уже сделано.

– Что?

– Репортаж. Я отослала его час назад. Расслабься.

Джон агрессивно подался вперед.

– Ты решила, что у меня ничего нет?

– А что, есть?

– Университет продал обезьян. Ты об этом знаешь?

Кэт недовольно посмотрела на Джона, отвернулась и сказала в сторону:

– Я отошлю поправки.

– Нет, – твердо возразил Джон. – Поправки отошлю я. Полагаю, ты поставила мой копирайт под оригиналом?

Кэт снова принялась гонять перед собой воду, разглядывая при этом собственные пальцы. Она хоть имя его указала?

Возле джакузи появился пожилой мужчина.

– Найдется местечко? – поинтересовался он.

Аманда подвинулась в сторону.

Мужчина спустился на две ступеньки, оглядел всю компанию и подмигнул Джону.

– Я смотрю, вам одному тяжко приходится. Хотите, возьму одну на себя?

– С радостью, – сказал Джон и мотнул головой в сторону Кэт.

Кэт медленно повернула голову и одарила мужчину таким холодным и убийственным взглядом, что тот предпочел вернуться обратно в свой шезлонг.

– Извращенец, – буркнула Кэт.

– А мне показалось, он просто хотел попасть в нашу компанию, – сказала Аманда.

– А мне показалось, что тебе просто нравятся все подряд, – сказала Кэт.

– Почти все, – с усмешкой парировала Аманда.

Она вытерла лицо и встала. Вода ручейками стекала с ее ног.

– Пойду в номер.

Пока она выбиралась из джакузи, Джон напряженно следил за группой папаш, которые снова открыто пялились на его жену.

Джон резко вскочил, вода забурлила и кругами пошла в стороны. Шагая через ступеньку, он вылез из джакузи, схватил ближайшее полотенце и укрыл им Аманду.

– О, спасибо, малыш.

Аманда закрепила полотенце на груди, подхватила халат и направилась к выходу.

Джон пошел следом. Открывая дверь, он оглянулся на мужчин, которые продолжали пялиться в его сторону. Он указал сначала на Аманду, потом на свое обручальное кольцо и одними губами сказал: «Моя».

* * *

В ту ночь они занимались любовью так, что Джон совсем запыхался. Его трясло от дрожи, он чувствовал себя, как охваченное страстью животное, он предъявлял свои права на обладание, и Аманда отвечала ему тем же.

Раньше Джон гордился тем, что другие мужчины находят его жену привлекательной. В эту ночь ему хотелось их убить. Никогда еще он так остро не чувствовал, чего они в действительности хотят. Женатые мужчины, отцы семейства, их жены и дети были там, рядом с ними. Как же он может отпустить ее в Лос-Анджелес?

Но была одна вещь, которая пугала его даже больше, она пугала его настолько, что он даже думать об этом не хотел. Джон считал себя любящим и преданным мужем. Ради Аманды он был готов на все. Если бы ей потребовалась его печень, он отдал бы ее, не задумываясь. Глаз? Для нее-то – да все, что угодно. И все же именно в этот момент, когда его прекрасная, безупречная, желанная жена лежала рядом, он не мог сдержать свои мысли в узде – и они через весь город устремлялись к Исабель Дункан.

9

Бонзи с Лолой, которая крепко уцепилась за ее грудь, пригнулась к полу в темном углу. Она первой услышала позвякивание ключей и пронзительным криком дала сигнал остальным: люди вернулись.

Флуоресцентные лампы сначала раздражающе замигали, а потом загудели и приступили к работе.

В клетке напротив Бонзи и Лолы Сэм издал пронзительный вопль и начал наматывать круги в своем тесном узилище. Он остановился, чтобы жестами показать: «Плохие гости! Плохие гости!» – а потом прыгнул на решетку и начал яростно трясти прутья всеми четырьмя конечностями. Когда Сэм отпрыгнул назад, из его правого большого пальца сочилась кровь. Не обращая внимания на рану, он сел на корточки у входа в свою клетку и настороженно задрал голову, шерсть у него на загривке встала дыбом. Другие бонобо сидели, ждали, вели наблюдение.

Потом послышались человеческие шаги. Люди в ботинках на тяжелой подошве шли по бетонному полу. По мере их приближения Бонзи охватывала паника. У нее не было возможности увидеть их до тех пор, пока они не окажутся напротив ее клетки.

Джелани, Сэм и Макена сидели в клетках напротив клетки Бонзи, так что она их видела, но сами они из-за бетонных перегородок видеть друг друга не могли. И никто из них не видел Мбонго, хотя они и знали, что он рядом. Он был единственным в семье, кто находился вне поля зрения, и по его напряженным крикам было ясно, как тяжело ему находиться в подобном положении.

Звук шагов стал громче, и наконец появились люди. На этот раз их было двое. Бонзи узнала только одного, он приносил еду. Два раза в день этот человек проходил по коридорам, чтобы просунуть в специальные щели в клетках подносы с одинаковыми безвкусными шариками и пополнить из шланга запас воды. Он никогда не смотрел бонобо в глаза, никогда не разговаривал с ними, но всегда спорил и ругался с кем-то невидимым.

Второй был новеньким. У него были светлые волосы, серые глаза и кривая, безрадостная улыбка.

– Похожи на шимпанзе, – сказал он.

– Это вам они понадобились, – с грубым смешком отозвался тот, кто приносил еду.

Незнакомец перевел взгляд на него.

– Я хочу сказать, что можно было купить шимпанзе намного дешевле, – сказал разносчик еды и опустил глаза.

Альфа-самец подбоченился и сделал то, что не могла сделать Бонзи: он оглядел всех членов ее семьи и пересчитал их по головам.

– Они хоть едят? – спросил он.

– Вроде да.

«Горошек, – знаками показала Бонзи. – Хороший горошек. Принести горошек».

– Потому что мне надо, чтобы они выглядели здоровыми и ухоженными. – Альфа-самец присел на корточки перед клеткой Бонзи и посмотрел ей в глаза. – Это у них кто? Матриарх?

«Я – Бонзи, я – Бонзи, – жестикулировала бонобо. – Дай мне горошек. Яйца. Хорошие яйца. Сэм больно».

– Что это за чертовщина? Какое-то обезьянье вуду? У меня от этого мороз по коже, – сказал разносчик корма и отвел глаза.

Бонзи, удерживая взгляд альфа-самца, сжала левую руку в кулак и похлопала себя по уху, а потом разогнула указательный палец и выставила его перед собой.

– Заткнись, Рэй. Она пытается что-то сказать.

«Сэм больно, – настойчиво повторяла Бонзи. – Сэм больно. Надо хороший горошек».

– Какого черта она делает? – спросил младший в иерархии.

Альфа-самец продолжал следить за Бонзи, а она все настойчивее выражала свои требования.

– Она что-то нам говорит.

– Что?

– Не знаю.

«Бонзи выпусти. Дай ключ. Делай быстро».

Младший из мужчин повысил голос.

– Мне это не нравится. Так не должно быть. Разве это нормально? Их что, искусственно вывели? И вообще, разве они не должны постоянно сношаться? Как попали сюда, ни разу этим не занимались.

– Идиот, они сидят в разных клетках.

Мужчина, который разносил корм, переступил с ноги на ногу и уныло посмотрел в конец коридора.

– Но подожди, – сказал альфа-самец, – мы совершим революцию. – Он придвинулся поближе к решетке и прошептал: – Да, девочка моя?

Бонзи не шелохнулась, для нее отрицательный ответ выражался обычным молчанием.

– Да, девочка моя? – повторил он, изо рта у него пахло чем-то невкусным.

Бонзи так и не пошевелилась.

– Скоро я увезу вас отсюда.

Альфа-самец встал на ноги и обратился к младшему:

– Ладно, пошли отсюда.

На обратном пути он дважды ударил открытой ладонью по клетке Сэма. Звук удара эхом разлетелся по бетонному коридору, и Сэм забился в угол.

10

Аманда взяла с собой так мало вещей, что, когда она отсортировала свои вещи от вещей Джона, оказалось, что их все можно уложить в рюкзак.

– Полагаю, ты еще не скоро вернешься в Филадельфию, – с грустью сказала она, складывая свою четвертую, и последнюю блузку.

– Не знаю, – отозвался Джон. – Все зависит от того, как будет раскручиваться эта история.

– Я не думала об одежде, когда решила лететь прямо отсюда. – Аманда застегнула молнию на рюкзаке и выпрямилась. – Наверное, придется попросить твою маму собрать для меня вещи, хотя меня совсем не греет мысль, что она будет рыться в ящике с моим бельем.

– Уж лучше моя, чем твоя, – фыркнул Джон.

Аманда хлопнула его по груди:

– Ха! Это точно.

Джон взглянул на часы.

– Что ж, думаю – нам пора.

* * *

По дороге в аэропорт они почти не разговаривали, а когда Джон припарковал взятую напрокат машину, совсем притихли. К тому времени, когда они подошли к линии безопасности, они не разговаривали уже несколько минут подряд. Держась за руки, они медленно-медленно приближались к той точке, где им предстояло расстаться. Аманда вдруг развернулась и прижалась к его груди. Он взял ее лицо в свои руки и поднял к себе. Он видел, что она старается сдержать слезы.

Джон вытер ее глаза большими пальцами.

– Ты уверена, что с тобой все будет хорошо?

Аманда шмыгнула носом и кивнула.

– Угу, со мной все будет прекрасно, – чересчур бодро ответила она, потом достала из сумочки бумажный платок и высморкалась. – Мы ведь не будем видеться каждую неделю, да?

Джон немного поколебался и покачал головой. Он бы все отдал за то, чтобы ответ был другим, но большую часть ночи он не спал и пытался проанализировать их финансовое положение. Пришлось признать, что они еле-еле сводят концы с концами на его жалованье. Даже без затрат на перелеты через всю страну им и так наверняка придется запустить руку в свои сбережения.

– Если только мы не выиграем в лотерею. Но мы будем каждый день разговаривать по телефону, да и свадьба Ариэль всего через каких-то две с половиной недели.

Аманда была уже второй в очереди.

– Все будет хорошо, – постарался приободрить ее Джон. – А я тем временем что-нибудь придумаю. Можем обмениваться визитами каждые две-три недели. Это не так плохо, если только это на время.

Аманда поднесла руки к лицу и провела пальцами ото лба до подбородка.

– Я правильно поступаю?

– Наверно, да, – сказал Джон. – Надеюсь, что да. В любом случае мы в этом деле вместе. Мы же одна команда, ты не забыла?

Мужчина, стоявший перед Амандой, прошел через контроль.

– Посадочный талон и удостоверение личности, – попросила женщина-офицер из Управления транспортной полиции.

Аманда передала ей документы и снова повернулась к Джону.

– Кажется, все. – Она поцеловала его. – До свидания.

– До свидания, малыш, – он крепко прижал ее к себе. – Как приедешь, сразу звони.

– Ладно.

Женщина-офицер сверилась с фотографией в правах Аманды, потом отметила что-то маркером в посадочном талоне и вернула документы. Аманда храбро улыбнулась в ответ и исчезла.

Джон шел вдоль стеклянной стены, пока Аманда снова не попала в поле его зрения. Он наблюдал, как она сняла сапожки и положила их вместе с сумочкой и лэптопом в серые коробки на ленте конвейера. Потом – как ей сделали замечание, и она вытащила из коробок сапожки и сумочку и положила их прямо на ленту. Он смотрел, как она стоит босиком перед металлодетектором и ждет, когда ее пропустят дальше. А потом Аманда исчезла уже по-настоящему.

– До свидания, малышка, – тихо сказал Джон.

* * *

Мобильник зазвонил в тот момент, когда он парковался возле «Резиденс Инн». На долю секунды Джон позволил себе вообразить, что рейс Аманды отменили или хотя бы отложили. Даже если бы это подарило им последний ужин вдвоем…

– Алло?

– Привет, это Элизабет.

– Привет, – отозвался Джон, стараясь, чтобы она не почувствовала в его голосе разочарование. – Ты получила поправки?

– Да. Слушай, надо, чтобы ты вернулся в Филадельфию. Как скоро ты сможешь это провернуть?

– Зачем? Почему?

– Я хочу, чтобы ты тут кое над чем поработал.

– Я уже и так кое над чем работаю.

– Да, но эта история с обезьянами стала вроде как материалом Кэт…

– Черта с два!

– …и в любом случае вам, кажется, не очень хорошо работается вместе…

– Что она тебе наговорила?

– Это не важно. Ты нужен мне здесь.

– Что… она… тебе… сказала?

– Это не важно. Честно говоря, у меня так и так нет денег, чтобы держать там вас обоих, а Кэт более чем способная. И потом, мне нужен человек для другой колонки. Так что возвращайся как можно скорее.

Элизабет повесила трубку.

Джон захлопнул мобильник и швырнул его на сиденье. Припарковав машину, он вцепился в руль обеими руками и, стиснув челюсти, тупо уставился на контейнер для собачьих какашек, который стоял прямо у входа в гостиницу.

«Более чем способная».

А вы, сэр, нет. Джону хотелось кого-нибудь прибить. Еще никогда в жизни он не был так близок к совершению акта насилия. Это была его серия репортажей, его материал, а Кэт ловко присвоила его себе, как какой-нибудь фигляр, который сдергивает скатерть с накрытого стола в День благодарения.

Вуаля!

* * *

На подъездной дорожке машины Тима и Фрэн не было, но они могли просто отправиться за покупками. В то, что они уехали совсем, Джон поверил только после того, как заглянул в комнату для гостей.

Свидетельства визита Фрэн были повсюду: кружевные салфетки; устланные бумагой полки; по-новому переставленные выдвижные ящики; по-новому сложенные полотенца и простыни. И все выглажено. Джону показалось забавным, что она выгладила его джинсы и нижние рубашки, но, когда он обнаружил, что она, кроме всего прочего, выгладила еще и его трусы, веселья у него поубавилось.

Стол был накрыт новой скатертью, так что Джон прихватил ужин «Хангри Мэн», сел на диван и закинул ноги на стол. Отправив в рот ложку с липким картофелем, он не мог не вспомнить о версии этого блюда в исполнении Аманды – пюре, щедро сдобренное сливочным маслом. А еще Джон вспомнил о чудесной еде, которую она приготовила для него и которая теперь гнила в мусорном контейнере за «Резиденс Инн». То, что он ее выбросил в мусорку, было сравнимо с предательством, он испытывал настоящую боль, чуть ли не на физическом уровне. Но вот уж черта с два он предложил бы Кэт то, что приготовила Аманда. Если бы Кэт тонула, он бы ей и соломинки не протянул. И так он относился к ней еще до того, как увидел фотографию. Если и надо что-то сделать, так это вычислить Сесила, бедняга наверняка уже не один год не пробовал домашней еды. Но об этом варианте Джон вспомнил, только когда оказался в самолете.

Джон переключал каналы, автоматически перепрыгивая через спортивные, как будто Аманда была дома и могла запротестовать. Боже, как он хотел, чтобы она была дома! Их дом без нее казался пустым и огромным. По телефону она посочувствовала ему по поводу его нового задания, но ему хотелось обнять ее, найти успокоение в ее физическом присутствии.

Элизабет вызвала Джона в Филадельфию, чтобы он взял на себя еженедельную колонку «Урбанистический воин». Настоящий «Урбанистический воин» уже имел близнецов, которые, по всей видимости, оказались маленькими монстрами, от которых любого хватит кондрашка. В результате Элизабет замучила бессонница, и она взяла отпуск. На взгляд Джона – поступок, недостойный настоящего воина. Прилепи по малышу к каждой сиське на этой похожей на рогатку штуковине и иди себе дальше, измеряй собственные изъяны. И это не притворное равнодушие. В этом заключалась суть его задания. Очерки о свихнувшемся парне, который запатентовал устройство для измерения и сравнения выбоин по всему городу, о выпускнике самой проблемной средней школы, швейцаре – любимчике Филадельфии. Подсчет брошенных на автостраде машин. Обследование самых замусоренных улиц. На этой неделе он должен был задумать и провести операцию против собачников, которые не убирают за своими псинами в Файрмаунт-парке и на Риттенхаус-сквер.

А потом выплыла фотография. Джон зашел на сайт «Инки» взглянуть на предыдущие версии «Урбанистического воина» и обнаружил над первым репортажем Кэт фотографию катастрофически пострадавшей Исабель Дункан. Ему стало дурно. Джон даже не узнал Исабель, только прочитав подпись, он понял, на кого смотрит. Джон внимательно изучил фотографию, но из-за огромного количества бинтов так и не смог понять, насколько она в действительности пострадала. Он мог сделать только один вывод – Исабель ни за что не дала бы разрешение на эту фотографию.

Джон не знал, когда и как именно, но нисколько не сомневался – когда-нибудь карма поквитается с Кэт.

11

– Готова? – Питер поцеловал Исабель в лоб и подал ей стопку одежды.

Исабель кивнула и уставилась на разноцветные вещи. Сверху лежала какая-то незнакомая лыжная шапка с еще не оторванным ценником. Исабель отлепила ценник, скатала его в трубочку и положила на край прикроватного столика.

– Наденешь на голову, – сказал Питер.

При других обстоятельствах эта реплика позабавила бы Исабель, но сейчас она не была уверена, что вообще когда-нибудь сможет смеяться. Шестнадцать дней назад Питер вошел в палату и сообщил, что бонобо увезли… продали, как тостеры или снегоочистители, как старые бытовые приборы на распродаже. Это был настоящий удар, Исабель была настолько убита, что ее снова начали обкалывать успокоительными, и она подозревала, что это «успокоение» длилось несколько дней. Исабель была в ярости, она злилась на Питера, который обещал, что присмотрит за обезьянами; на университет, предавший их сразу и не раздумывая; на весь мир, относящийся к этим живым существам, как к собственности. Питер выстоял – он успокаивал Исабель, когда она ему это позволяла, и клялся, что постарается разузнать, куда увезли бонобо. Но поиски привели в бюрократический тупик. Одним из условий сделки была анонимность покупателя, и ради безопасности университета (и, уж конечно, из уважения к закону) университетский адвокат ни в какую не соглашался нарушать договор.

– Еще у нас есть замечательные шарфы, – сказал Питер, пока Исабель ощупывала шапочку. – Только подъезжая сюда, я вспомнил, что тебе нужно что-то надеть, чтобы доехать до дома. Так что заскочил в первый попавшийся магазин – это все, что они смогли предложить.

Исабель была уверена, что вполне способна передвигаться самостоятельно, но Бьюла этой уверенности не разделяла, в итоге Исабель вывезли из палаты на кресле-каталке и покатили мимо стула, на котором еще совсем недавно сидел полицейский, в холл. Полицейского приставили к Исабель после инцидента с Кэт Дуглас, хотя, насколько ей было известно, единственным человеком, который пытался ее увидеть, была Селия, которую по распоряжению Питера заворачивали на подходе к палате.

Пока Питер подгонял машину, Исабель тихо сидела в каталке на тротуаре и ловила на себе любопытные взгляды проходящих мимо людей. Она их не винила. Болезненно худая, в кровоподтеках, с жутким пластырем на переносице и в натянутой до бровей лыжной шапочке, которая только подчеркивала отсутствие волос, она, естественно, привлекала внимание.

Это был типичный для Канзаса зимний день – яркое небо, серая земля и холодный воздух, от которого щиплет в носу. Ринопластика была самой неприятной из операций, и даже не из-за боли, а из-за того, что, испытав облегчение после того, как ее наконец-то избавили от челюстных шин, Исабель тут же ощутила дискомфорт от марлевых тампонов в носу. Хирург позволил себе некоторую вольность и был весьма доволен результатом операции: небольшая горбинка исчезла, а кончик носа стал аккуратным, почти острым. «Нос, достойный Голливуда», – с явной гордостью констатировал он. Исабель предпочла бы, чтобы он просто восстановил носовую перегородку, но дело было сделано, и жаловаться не имело смысла.

Питер подъехал к тротуару, вышел и подошел к пассажирской двери. Бьюла подалась вперед и подняла педаль каталки в вертикальное положение.

– Наверно, ты хочешь поскорее оказаться дома, – сказала она.

– Даже не представляешь, как хочу.

Исабель ухватилась за подлокотники кресла-каталки и встала.

– О, мне кажется, представляю. Ну, теперь иди. Не желаю больше тебя здесь видеть, – Бьюла с деланой строгостью взмахнула рукой.

Исабель попыталась изобразить смех.

Бьюла подошла ближе и крепко ее обняла.

– Будь умницей, – сказала она и, отступив на шаг, ткнула пальцем в сторону Питера: – И вы тоже хорошенько за ней присматривайте.

– Присмотрю, можете не сомневаться, – сказал он.

Питер поддержал Исабель за локоть, пока она садилась в его «Вольво». Бьюла передала ему прозрачный полиэтиленовый пакет с личными вещами Исабель. Вещей было немного: кошелек, какие-то журналы и книжка «Речные войны», которую она прихватила в холле рентгенологического отделения. Она хотела отпустить книжку на волю, чтобы ее нашел какой-нибудь другой пациент, но как-то не случилось. Кроме больничных носков, никаких носильных вещей в пакете не было – все, что было на Исабель при поступлении в больницу, с нее сняли и отправили на экспертизу на предмет следов взрывчатого вещества.

– Хочешь чего-нибудь особенного? – спросил Питер, когда они отъехали от тротуара. – Если ты в настроении, можем проехаться по магазинам.

Исабель отрицательно помотала головой.

– Фильм какой-нибудь посмотреть не желаете? Можно заказать домой что-нибудь вкусное… мягкое, естественно. Чечевица карри? Панир сааг? Гулаб джамун? Можем устроить пикник в кровати…

– Мне все равно, – сказала Исабель. – Я просто хочу домой.

Питер положил руку ей на колено, она отвернулась и стала смотреть в окно.

Пока они поднимались на лифте, Питер держал ее за руку, но когда двери открылись, она высвободила руку. Исабель было важно пройти по коридору так, как она делала это всегда, ровно по центру, она надеялась, что привычный ритуал вернет ей внутреннее равновесие. Все в доме выглядело и пахло как прежде и все же иначе – как будто весь мир сдвинулся на несколько градусов.

Она отступила в сторону, Питер отпер дверь, толкнул ее от себя и пропустил Исабель вперед.

Исабель окинула взглядом комнату. Все ее растения высохли, сморщились, опали и цеплялись за горшки, словно надеялись заползти обратно и укрыться там от мучительной смерти. Коробка от пиццы, которую Исабель не выбросила утром в день взрыва, лежала на том же месте, как и усыпанное крошками бумажное полотенце, с которого она ела. Рядом стояла чайная чашка, содержимое испарилось, но на дне осталась высохшая молочная пенка, больше напоминающая корку на запеканке. Стюарт, бойцовая рыбка Исабель, превратился во взъерошенный бесцветный комочек, его пытался всосать водяной фильтр, сам фильтр чихал, героически пытаясь продолжить свою работу.

Питер, прихватив полиэтиленовый пакет, исчез в ванной. Когда он вернулся, Исабель сидела на диване.

– Принести что-нибудь? – спросил он, присев на край кофейного столика так, чтобы они оказались друг напротив друга. – Стакан воды?

– Нет, – Исабель отвернулась.

– С тобой все в порядке?

Она так устала и чувствовала себя такой опустошенной, что совсем не хотелось говорить. Но потом она снова посмотрела на мертвого Стюарта, и в ней вспыхнула злость.

– Нет, не в порядке, – сказала она, повернувшись к Питеру. – Я действительно любила эту рыбку, Питер. Я знаю, ты считаешь, что это глупости, но я его любила. Он жил у меня два года. Он на меня реагировал. Когда я подходила к аквариуму, он подплывал к стеклу, чтобы посмотреть…

Исабель заплакала.

Питер взглянул на рыбку и удивленно вытаращил глаза.

– О, пожалуйста, – Исабель была близка к истерике. – Только не говори, что ты не заметил, что он умер.

– Я его кормил. Клянусь, кормил.

– Ты кормил труп. Целых три недели.

– Никакие не три недели. Он был жив буквально… – Питер еще раз взглянул на мертвую рыбку. – Недавно.

– Ты даже не знаешь, когда он умер? И мои цветы. Знаешь что? Я их тоже любила. Ты должен мне араукарию. И норфолкскую сосну. И еще то, чем вот это когда-то было, – сказала Исабель, показывая на бесповоротно засохшее растение.

– Конечно. Естественно. Все, что скажешь, – Питер попытался коснуться ее плеча, но она уклонилась.

– Ты правда не понимаешь?

Питер не отвечал. Он смотрел Исабель в глаза. Она легко могла представить, какие ментальные кульбиты он выделывал, чтобы сорваться с крючка. Дипломы и степени по психологии даются не зря.

– Хватит на меня смотреть, – сказала она.

– Ты расстроена. Это можно понять. Ты прошла через ад.

– Ох, заткнись.

– Исабель…

– Ты обещал мне, Питер. Ты обещал!

– Прости за рыбку…

– Обезьяны, Питер. Обезьяны. Ты клялся, что присмотришь за ними.

Он взял ее за руки и понизил голос:

– Послушай. Это страшный удар. Я понимаю. Все, ради чего мы работали, все, чего мы достигли, все коту под хвост. Но мы можем начать сначала.

Исабель как будто оглушили.

– Что? – переспросила Исабель после паузы.

В голосе Питера зазвучали нотки отчаяния.

– Вместе. Мы достанем новых обезьян. Добьемся финансирования. Меня все это совсем не радует. Это будет нелегко. Я и не строю иллюзий на этот счет. Мне сорок восемь, к тому времени, когда мы вернемся на уровень прошлого месяца, я буду дряхлым стариком, и один бог знает, где нам взять детенышей бонобо. Но ты… для тебя все иначе. Ты молода. Ты можешь стать звездой. Ты подхватишь знамя…

Исабель в изумлении смотрела на Питера.

– Ты шутишь.

– Не шучу. Нет никаких причин, почему мы не могли бы это сделать. Мы прославимся. Черт с ним, твое имя может первым попасть в газеты.

– Мы не можем просто взять и заменить бонобо.

– Почему?

– Потому что это не хомячки! Мы говорим о Лоле, Сэме, Мбонго, Бонзи… Питер, это – семья! Я с ними уже восемь лет. Ты что, ничего не чувствуешь? Макена беременна. Беременна! А они сейчас, возможно, в какой-нибудь биомедицинской лаборатории, и бог знает, что с ними там делают.

– Конечно, чувствую. Я раздавлен. Но нам придется смириться, что их нет с нами. Ты знаешь, что мы полюбим новых бонобо. Разве может быть иначе?

Исабель резко встала и направилась в кухню.

– Ты куда? – встрепенулся Питер.

– Выпить чего-нибудь покрепче, – отозвалась она. – Если только ты не умудрился убить мою водку.

Питер стоял в дверях и наблюдал, как Исабель достает из буфета бутылку водки и наливает в стакан на добрых два пальца.

– Ты уверена, что тебе это надо? – спросил он.

– Господи, Питер, ты что, собираешься меня осуждать?

Питер прислонился к косяку и молчал.

Исабель держала стакан, но не поднимала его со стойки.

– Как ты мог, Питер? Как ты мог позволить их увезти?

– Я не позволял, – тихо возразил Питер. – Я не имею к этому отношения.

– Но ты их не остановил.

Исабель взяла стакан. У нее дрожали руки.

– Исабель?

В глазах Питера сквозила такая озабоченность ее состоянием, что Исабель захотелось огреть его сковородкой, которая стояла в опасной близости от ее руки.

– Уходи, – сказала она.

– Ты устала. Давай я тебя уложу.

– Нет, я хочу, чтобы ты ушел. И я хочу, чтобы ты оставил ключ.

– Ключ у тебя в…

– Твой ключ. Твой ключ от моей квартиры. Я хочу, чтобы ты оставил свой ключ…

– Исабель…

– Я серьезно, Питер. Оставь ключ и уходи.

Какое-то время Питер смотрел ей в глаза, потом наконец решился уйти. Когда он скрылся за поворотом, Исабель вылила водку в раковину. И в тот момент, когда она поставила стакан обратно на стол, она услышала, как в комнате ключи ударились о стол и заскользили по столешнице. Она ждала, когда закроется входная дверь.

– Я серьезно! – крикнула она.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем раздался характерный щелчок – дверь закрылась. Исабель тут же выбежала в коридор, закрыла дверь на задвижку и набросила цепочку.

* * *

Она перегнула палку. Как бы ей ни было тяжело, она это понимала. Она понимала, что надо, не откладывая, позвонить Питеру и попросить его вернуться. Не она одна прошла через ад. Первые дни Питер был рядом с ней в больнице и даже не знал – выживет она или нет. А потом, когда он помогал ей прийти в себя, ему сообщили, что бонобо продали. Питеру не повезло, именно ему пришлось донести до нее эту новость. Когда все это случилось, у Питера были все основания чувствовать себя пострадавшим, может быть, даже больше, чем она, в конце концов, все это время в отличие от нее он был в сознании. И если она действительно любила свою рыбку, то растения на самом деле ее мало трогали. Душевная боль и ощущение собственного бессилия нарастали с каждым днем с тех пор, как она узнала о том, что бонобо проданы. А когда произошел выброс, Питер оказался рядом. Исабель посмотрела на телефон в противоположном конце комнаты, мысленно она уже набирала номер Питера. Но она этого не сделала. Даже если ее гнев был неуместен, он был неподдельным.

Исабель пока не могла заняться Стюартом, но фильтр и подсветку в аквариуме отключила.

Голосовая почта «под завязку» была заполнена сообщениями, которые пришли непосредственно после взрыва в лаборатории.

«Привет, доктор Дункан. Это Кэт Дуглас. Мы встречались вчера. Я не расстаюсь с надеждой, что смогу…»

«Привет, Исабель. Это Джон Тигпен. Мы встречались… В общем, я уверен, вы помните. Я звонил в больницу, но там ничего мне не сказали. Надеюсь, вы в порядке. Мне так жаль. Даже представить себе не могу. Мы с женой остановились в…»

«Да уж, привет, меня зовут Филипп Андервуд. Я писатель и сотрудничаю с «Нью-Йорк таймс». Я был бы очень признателен…»

«Добрый день, мисс Дункан. Я звоню из офиса «Багби и Багби». Нас интересует, говорили ли вы с кем-нибудь о ваших телесных повреждениях. Адвокаты «Багби и Багби» имеют более чем двадцатилетний опыт по оказанию помощи людям, оказавшимся в вашем положении, в получении денег, которые…»

И ни одного сообщения от матери, от брата, от знакомых или соседей и даже от коллег… За исключением Селии, которой нашлось что сказать по поводу того, что ее не пускали в больницу. Она стерла всех.

Подняв коробку из-под пиццы, Исабель вспомнила, как в день взрыва сидела по-турецки перед кофейным столиком и давилась последним куском. Она закрыла коробку и запустила ее, как фризби, в сторону входной двери.

Боковым зрением Исабель заметила отсутствие симметрии, это изменило траекторию ее движения. Компьютер в отличие от коробки из-под пиццы находился не совсем в том положении, в каком она его оставила. Когда Исабель ставила стакан, он всегда оказывался точно по центру подставки. Когда она складывала полотенца или даже простыни, их края всегда строго прилегали один к одному. А когда она ставила лэптоп на стол, он всегда оказывался в двух дюймах от края и всегда строго параллельно ему. Исабель в нерешительности смотрела на серебристую крышку. Потом сделала несколько глубоких вдохов, села за стол и холодными как лед пальцами потянулась к компьютеру.

Судя по списку «недавних документов», кто-то заглядывал в ее почту, в папку с документами и в корзину.

Могли фэбээровцы проверить ее жесткий диск? Исабель еще раз осмотрела комнату. Разве в этом случае они не должны были перевернуть все вверх дном? Где выпотрошенные полки, сброшенные на пол подушки и вещи из шкафа?

Исабель открыла браузер и обнаружила, что кто-то добавил закладку. Закладка вела прямиком к ролику Лиги освобождения Земли. Исабель еще его не видела.

Когда запись подошла к концу и на экране остался финальный зловещий образ, она сидела, подавшись вперед, и не могла пошевелиться. Они побывали в ее квартире. Другого объяснения не могло быть. Закладка – их визитная карточка.

Через пару секунд Исабель резко обернулась и удостоверилась в том, что дверь на цепочке. Она прошла от окна к окну, опустила все жалюзи и задернула все шторы; потом прошла по всем комнатам, собрала все зажимы, заколки и булавки и трясущимися руками заколола шторы так, чтобы не осталось ни одной щелки. Выключила весь свет, кроме настольной лампы в углу гостиной, после чего забралась с ногами на диван и уперлась подбородком в колени.

Прошел час – она не двигалась с места.

Исабель подняла голову и сделала глубокий вдох, постепенно начиная приходить в себя.

Она оглядела комнату. Почти все горизонтальные поверхности были уставлены фотографиями бонобо. Мбонго собирает стеклянные шарики. Бонзи играет на синтезаторе с рок-звездой, и, когда ее вконец достал его антураж, она великолепно показала ему: «Сядь! Тихо! Ешь арахис!» Сэм играет в видеоигру «Пэк-Мэн». Исабель с Лолой гуляют по лесу, Лола сидит у нее на плечах и одной рукой держит Исабель за подбородок, а второй показывает, куда хочет пойти. Ричард Хьюз и Джелани сидят под деревом и от души спорят на языке жестов о сваренном вкрутую яйце. Макена целуется с Селией, они вытянули друг к другу губы и закрыли глаза. На последнюю Исабель смотрела особенно долго.

Громыхнул лифт, и Исабель замерла, глядя в сторону входной двери. В одну секунду она метнулась к лампе и выключила ее, едва не сбросив на пол, а потом свернулась калачиком на полу возле стола.

Послышался шорох полиэтиленовых пакетов. Закрылся лифт. Тишина. Наконец – шаги. Кто-то приблизился к ее двери, остановился и пошел дальше.

Исабель сидела в кромешной тьме и дышала так часто, что у нее закружилась голова. Она закрыла глаза, подняла голову и приказала себе успокоиться.

Спустя несколько минут Исабель села и снова включила настольную лампу. Потянулась к телефону, но рука зависла в воздухе. Какой номер набрать? Наконец решилась.

– Алло? – сказали на том конце провода.

– Селия? – прошептала Исабель в трубку. – Это я. Ты мне нужна. Пожалуйста, приезжай, если можешь.

12

Аманда прошла через контроль и бросилась к Джону. Он подхватил ее на руки и закружил. На них глазели люди, но Джону было все равно. Запах ее кожи, прикосновение ее волос… он не хотел выпускать ее из объятий.

Когда Аманда положила голову ему на плечо и как доверчивый ребенок уткнулась носом в ключицу, он едва не лишился жизни от счастья.

– Ах, Джон, я так соскучилась.

– Я тоже, милая. Я тоже.

Когда он наконец опустил ее на пол, она огляделась по сторонам и смущенно поправила одежду. Щеки ее пылали.

– Это весь твой багаж? – поинтересовался Джон, подхватив ее рюкзак.

– Я же всего на три дня.

– Не напоминай.

– Ты точно не сможешь завтра освободиться?

– Точно. Колонка выходит в воскресенье.

Когда они добрались до дома, их губы сомкнулись в поцелуе раньше, чем захлопнулась входная дверь. Джон выпустил из рук сумку Аманды.

– Осторожно! – в перерыве между поцелуями сказала она. – Лэптоп!

– Извини!

Джон срывал с себя плащ, пока Аманда расстегивала его рубашку.

Чуть позже в решающий момент Аманда прильнула к нему и прошептала:

– Давай сделаем ребенка.

Реакция последовала незамедлительно, и это был ужас. Несмотря на помощь Аманды, которая была в идеальной форме, Джон так и не смог восстановить силы. В конце концов она сдалась и откатилась в сторону.

– Что с тобой? – спросила Аманда после нескольких минут молчания.

Пламя свечей, которые она зажгла во время одной из пауз, начало мерцать, фитили стали длиннее, тени – чернее.

– Не знаю, – сказал Джон. – Такое иногда случается.

Ему хотелось, чтобы матрас поглотил его, как морская пучина. Бульк – и все. Такая крохотная воронка Вселенной. Разве это так сложно?

– Раньше никогда не случалось, – сказала Аманда. – Это из-за того, что я сказала?

– Нет, конечно, нет, – заверил ее Джон.

«Да, да, конечно, из-за этого!» – кричал его внутренний голос.

– Не хочешь нанять маленького… помощника? – игриво предложила Аманда.

Когда Джон был подростком, его мама посещала Тапервер-пати и Эйвон-пати. Позднее она перешла на Топ-чиф и Кэндл-пати. Когда нью-йоркские друзья Аманды пригласили ее на подобную вечеринку, она была посвящена женскому белью и секс-игрушкам. Хозяйка весь вечер усиленно угощала гостью вином, а потом отвела в «консультационную комнату». Вернувшись домой, захмелевшая Аманда, хихикая, преподнесла Джону пакет с игрушками. Джон тогда лишился дара речи, испугался и… был заинтригован. Очень скоро он понял, насколько они могут быть полезны. После восемнадцати лет совместной жизни разнообразие было отнюдь не лишним.

– М-м-м… пожалуй, – согласился он.

– Что-нибудь конкретное?

– Нет. Удиви меня.

Джон закинул руки за голову, а Аманда выдвинула верхний ящик прикроватной тумбочки. Пошарила рукой по дну. Через секунду на ее лице отразилось недоумение, она начала шарить энергичнее. Наконец рука ее наткнулась на что-то шуршащее. Аманда приподнялась, чтобы взглянуть, что там такое… И взвизгнула. А потом начала издавать звуки, похожие на те, что издавал Магнификэт, когда срыгивал комки шерсти, и пулей вылетела из комнаты.

Джон приподнялся на локте и заглянул в ящик. Все, что там хранилось, было упаковано в полиэтиленовые зип-лок пакеты и разложено в соответствии с размерами в глубине ящика.

Джон повалился на кровать. От одной мысли о том, что Фрэн залезла в ящик и поняла, что за предметы там лежат, у него заболели глаза. Эту картинку было нетрудно представить: вот она чувствует превосходство от своего открытия; наслаждается праведным гневом, сортируя и пакуя свои находки; похотливо радуется, представляя их реакцию на ее действия. Джон хорошо представлял, что чувствует Аманда. Вообще-то он мог это слышать. Десять минут она провела в ванной, ее выворачивало на пустой желудок. К тому времени, когда она вернулась в постель, секс-игрушки и смазка были похоронены в мусоре в подвальном этаже, а свечи погашены.

– Все в порядке? – спросил Джон.

– Нет, – сказала она, забираясь в постель, и укрылась под его рукой.

Аманда хлюпала носом, возможно, потому, что плакала, а возможно, у нее забился нос из-за того, что она долго простояла, склонив голову над унитазом.

– Она, наверное, ждет, что я скажу ей за это спасибо, и за дурацкие салфетки тоже.

Джон погладил ее по волосам.

– Да, наверное, ждет.

* * *

Свадьба Ариэль даже близко не смахивала на наспех организованное торжество. Больше всего было похоже на то, что тетя и кузина планировали это событие каждую секунду из тридцати трех лет ее жизни. Джон был поражен обилием цветов и ленточек и в изумлении разглядывал тюль, украшавший ряды скамеек в церкви.

Они с Амандой прибыли за минуту до начала церемонии и все еще хихикали над плакатом, мимо которого только что прошли.

(На плакате было написано: «Старичье и важные шишки». «Звучит, как «Операция родаков», – заметил Джон. «Ага, только в моей семье за шишки отвечает мама», – съязвила Аманда.)

В церкви их быстро проводили на место. Фрэн сверкнула на них глазами и тут же с гордым видом отвернулась. Аманда вздохнула, настроение разом испортилось, чтобы поддержать ее, Джон взял ее за руку.

Извечная модель ссор между Амандой и Фрэн была отработана до мелочей: Фрэн дулась, Аманда в конце концов сдавалась и со слезами на глазах просила прощения. На этом этапе Фрэн прижимала дочь к груди и обвиняла во всем Джона, после чего милостиво его прощала, потому что они, в конце концов, одна семья. Последнее обычно сопровождалось взглядом в сторону Джона, за который в минувшие века сжигали на костре.

Никогда еще Аманде не удавалось продержаться так долго – со времени Великого побега прошло уже три недели, – а лицо Фрэн было подобно броне.

Облаченный в смокинг жених Ариэль занял свое место в конце прохода, больше всего на свете он был похож на перепуганного оленя. Джона бы нисколько не удивило, если бы он увидел, что тот наложил в штаны.

Тут процессия двинулась. За Ариэль шли четыре подружки невесты в плохо подогнанных платьях цвета морской волны. На их фоне она казалась просто очаровательной. Комбинация из вуали до талии и пышного букета удачно скрывала ее положение.

Многие женщины плакали и аккуратно, чтобы не испортить макияж, промокали глаза платочками. Аманда не плакала, во время процессии Джон заметил, что она то и дело бросает взгляд то на одного приглашенного, то на другого и хмурится. Она явно производила в уме какие-то математические расчеты. Позже, когда они ехали на прием, Джон узнал, что именно она вычисляла.

– Она всех настроила против меня. Я не извинилась, и она рекрутировала всю родню.

– О чем ты?

– Джанет – троюродная сестра. А я – двоюродная, – пояснила Аманда. – Меня даже не пригласили на вечеринку подарков! У нее должна была быть вечеринка подарков. Конечно, вечеринка подарков была! Какая же я дура.

Мозг Джона с великим трудом переварил услышанное и выдал пилюлю возможного объяснения. Он кинул взгляд на жену.

– Ты хотела быть подружкой невесты?

– Разумеется, нет! Никто не хочет быть подружкой невесты, но, если бы мне предложили, это было бы вежливо. Я теперь знаю, что произошло, – Аманда стукнула кулаком по сиденью. – Мама сказала тете Агнес, что я не последовала ее совету, что я бросила ее в нашем доме и даже не поблагодарила за все то дерьмо, что она сделала, и теперь со мной никто не разговаривает. Но, будь уверен, обо мне они разговаривают. – Аманда в ужасе прикрыла ладонью рот: – О боже. Игрушки. Если она рассказала им про наши игрушки, я повешусь.

Джон и хотел бы успокоить Аманду, но он слишком долго был членом ее семьи.

Она резко развернулась в его сторону, глаза ее блестели.

– Давай прогуляем.

– Что?

Джон крепко сжал руль и, пытаясь разгадать, что она имеет в виду, несколько раз глянул на Аманду.

– Прием. Давай его прогуляем. Поедем домой.

– Ты серьезно?

– Да. Все равно с нами никто не будет общаться. И как я буду смотреть в лицо моим родственникам, если они знают то, что они знают?

– Ты не знаешь, что они знают.

– О, мне кажется, знаю. Хочешь, поспорим – тетя Агнесс попросит меня передать маме благодарственную открытку?

И снова Джону захотелось уверить ее, что все не так плохо, но именно это и произошло, когда Аманда два года назад не выказала достаточной благодарности матери за какое-то очередное «благое дело».

– Давай так и сделаем, – все более возбуждаясь, сказала Аманда. – Разворачивайся! Здесь! – она ткнула пальцем в лобовое стекло. – А подарок отправим по почте.

Для Джона это было крайне заманчивое предложение, настолько заманчивое, что он с трудом заставил себя возразить:

– Мы должны туда пойти. Если ты не приедешь, твоя мать возьмет это на вооружение, и перемирие будет отложено.

Когда он снова взглянул на Аманду, она зло смотрела прямо перед собой.

– Я не хочу мириться, – сказала она.

– Да, но ты знаешь, что когда-нибудь захочешь.

Аманда прислонилась головой к боковому окну.

– Малыш, если ты действительно хочешь, чтобы мы забили на них, пожалуйста. Но сделанного не воротишь, и мне кажется, ты потом будешь жалеть об этом.

Аманда не пошевелилась, потом тихо вздохнула и согласилась:

– Ладно. Хорошо. Едем. Но извиняться я не буду.

– А я и не говорил, что тебе надо извиняться.

– Хорошо.

Джон глянул на Аманду, ему совсем не хотелось, чтобы их разговор перерос в ссору. Они оба были на грани: вчерашнее воссоединение явно не оправдало их надежд, плюс к тому у Джона возникло ощущение, что у Аманды, хоть она ничего конкретного и не говорила, не очень все складывается в Лос-Анджелесе. А сам он никак не мог смириться с тем, что его отстранили от истории с обезьянами, передав все в руки Кэт. Ее репортажи о расследовании взрыва в университете регулярно появлялись на первой полосе, а последнее задание «Урбанистического воина» состояло в том, чтобы испытать на себе новый способ городских властей выкурить бродяг и наркош из их нор при помощи вонючей жидкости скунса. Джон был совсем не против сопровождать полицейских и представителей города, пока они используют эту технологию, но Элизабет решила, что это предсказуемо и скучно.

«О нет, – сказала она, – куда эффектней будет репортаж от лица бездомного!»

Так Джон стал работать под прикрытием. В начале дня его отогнали от входа в дом с помощью скунсовой вони, под конец, чтобы перебить запах, использовали три банки томатного соуса. Но он так до конца и не выветрился.

* * *

– Аманда! Дорогая моя! Как я рад тебя видеть, – поприветствовал ее дядя Эб – гордый отец невесты.

Эб явно нарушал правила, но был достаточно пьян, чтобы не замечать недовольных взглядов жены и ее родни.

Железная Фрэн сидела за столом под зеркальным шаром и распространяла вокруг себя волны беззвучной ярости. Тим с видом пораженца поигрывал соломинкой для коктейля. Музыкальная система исполняла «We Are Family» сестер Следж, гости постарше, которые были в курсе, что происходит, пьяно толклись вокруг. Руки взлетали над головами, оставались там какое-то время и, когда их хозяева понимали, что не знают, что с ними делать дальше, падали вниз.

Дядю Эба слегка покачивало. Он обнял Аманду и оставил слюнявый поцелуй на ее щеке. Пока она вытиралась коктейльной салфеткой, Эб тряс руку Джона. Он брезгливо сморщил нос, уголки рта поползли вниз.

– Что за вонища? – Эб посмотрел по сторонам и начал принюхиваться к Джону.

– Это скунс.

– Кто-кто?

– Скунс, – четко повторил Джон.

– Как, черт возьми, тебе это удалось? – удивился Эб.

– Ариэль выглядит просто замечательно, – отпустила замечание Аманда и, поглядывая на танцпол через край бокала, пригубила шампанское.

– Еще бы ей так не выглядеть, – отозвался дядя Эб. – Ты хоть представляешь, сколько все это стоит? Ногти, макияж, воск для бровей! – он поднял указательный палец: – Депиляция бровей!

Эб задержал дыхание и с умным видом покачал головой. От его дряблых щек несло одеколоном, изо рта разило виски «Рэд лейбл».

– Знаешь, меня всегда это в тебе восхищало. Ты никогда не забивала себе голову подобной чепухой.

Брови Аманды поползли вверх, она скорее прикрыла лоб рукой.

Вот это настоящий обмен любезностями, подумал Джон, глядя на старика с неподдельной ненавистью.

Когда они вернулись домой, Аманда швырнула сумочку на столик в коридоре и убежала в ванную.

Джон сунулся в холодильник за пивом и тут услышал, что она плачет.

– Что случилось?

– Он прав!

Джон захлопнул холодильник.

– Кто прав?

Он зашел в ванную и встал у Аманды за спиной. Она наклонилась так, что ее лицо оказалось всего в дюйме от зеркала, одной рукой убрала волосы со лба, а второй показала на переносицу.

– Посмотри.

Джон внимательно изучил указанное место.

– Ничего не вижу.

– Волоски. Дядя Эб их увидел.

– Он не об этом говорил.

– Именно это он имел в виду. Он хотел сказать, что я не слежу за собой.

– Да ничего он такого не говорил. В любом случае, с каких это пор тебя интересует мнение старика, который обливается «Олд Спайс»? – Джон обнял Аманду за плечи. – Ты сексуальная. И брови у тебя сексуальные.

Аманда высвободилась из его объятий.

– Ты хотел сказать бровь.

Джон отвел ее в гостиную, где она рухнула на диван.

– Зачем ты обращаешь на это внимание? – спросил он. – Бог ты мой, подумать только – какой-то дядя Эб!

Аманда уперлась подбородком в ладони.

– На прошлой неделе кое-что произошло.

Джон присел рядом.

– Что? – спросил он, стараясь не показывать, что встревожился.

Аманда затрясла головой.

– Аманда, что случилось на прошлой неделе?

Она вздохнула и закрыла глаза. Казалось, прошла вечность, прежде чем она заговорила.

– Продюсеры Эн-би-си пригласили нас с Шоном в «Айви» на ленч. Там было полно знаменитостей. Повсюду папарацци.

Джон молча смотрел на Аманду и ждал.

– В общем, я заказала киш.

После долгой паузы Джон признался:

– Не понимаю.

– Видимо, голливудские женщины не заказывают киш. Они заказывают салат без приправ или клубнику.

– И все-таки пока не понимаю.

– Ну вот, сначала никто ничего не сказал, но повисла такая атмосфера, как будто кто-то испортил воздух. Очень неприятно. А потом исполнительный продюсер наконец проговорился. Он сказал, что я такая естественная и выгодно отличаюсь от среднестатистических голливудских женщин.

– Так и есть, – немного помолчав, согласился Джон. – И это хорошо.

– Нет. Конечно, нет. Говоря, он приподнял бровь. На самом деле он имел в виду, что я не дотягиваю до среднестатистической голливудской женщины.

Джон не знал, что на это сказать. Аманда расплакалась, и он прижал ее к себе.

* * *

На следующий день Аманда отправилась в салон красоты и вернулась совсем другой. Стилист подстриг ее и выпрямил волосы, а потом направил к косметологу. Косметолог привел в порядок ее брови и дал урок нанесения макияжа.

Когда Аманда пришла домой, у нее были дымчатые глаза, брови, как у купидона, и безупречная кожа. А еще она крепко держала в руке глянцевые розовые пакеты с золотыми буквами и ручками из шелковистого шнурка.

– Он сказал, что хотел угомонить мои волосы, – смущаясь, сказала она, когда Джон немного очухался.

Перемена была просто поразительной. Глядя на жену, Джон испытал наслаждение и тут же почувствовал себя виноватым, потому что причиной были именно новизна и перемены во внешности Аманды.

Он провел пальцами по ее волосам, на ощупь они стали совсем другими, как шелк или вода.

– Но они же станут такими, как прежде? – спросил Джон.

Аманда рассмеялась.

– Да. Сразу после того, как я их помою.

Джон заглянул под бледно-зеленые бумажные салфетки, которыми были накрыты покупки в пакетах, и обнаружил загадочные эликсиры в коробочках с золотыми стикерами.

– И сколько все это стоит?

– Ты не хочешь этого знать. – Аманда виновато посмотрела на Джона и добавила: – Мне все равно надо было подстричься, а брови обошлись в пятнадцать долларов. Но теперь, когда все сделано, я сама смогу содержать их в порядке. А косметики хватит как минимум на год.

Джон с восхищением отметил, как ловко она избежала прямого ответа на вопрос о цене.

Аманда провела рукой по волосам.

– Раз уж у меня выдался день хороших волос, который закончится, как только я приму душ, не пригласить ли тебе меня на ужин?

– Если приглашу, можно мне будет после вести себя плохо? – спросил Джон.

– Все, что захочешь, а я обещаю не вспоминать о продолжении рода.

Она явно не поняла, что, брякнув об этом, обрекла Джона на то, что он будет думать об этом все время. Джон и без того об этом думал… и думал много. Он всегда знал, что у них когда-нибудь будут дети, но при данных обстоятельствах ему казалось, что думать об этом не время.

Они отправились в их любимый японский ресторан. Это было транжирство, но утром Аманде пора было возвращаться в Лос-Анджелес, и очень велика была вероятность того, что в ближайшие три недели они не увидятся. Аманда надела новые туфли и платье, купленное на свадьбу Ариэль. Джон сел спиной к бару, который подсвечивался разным цветом каждые пятнадцать секунд.

– С тобой все в порядке? – спросила Аманда. – Какой-то ты притихший.

Джон поймал себя на том, что давно уже молча вертит в руке чашечку саке.

– Прости. Просто не могу смириться с тем, что ты уезжаешь. Мне тебя не хватает. – Он помолчал, посмотрел на потолок, потом на стол и добавил: – И я ненавижу свою работу.

Для Аманды это был шок.

– Но, дорогой…

– Это правда. Мне нравилась работа репортера. Мне казалось, я могу на что-то повлиять. Материал про обезьян был прорывом во многих отношениях… Язык, понимание, культура. Эволюция, фундаментальное переосмысление нашего взгляда на животных, экстремисты по обе стороны, а в центре разумные люди. Я чувствовал, что вношу свой вклад в очень важное дело. – Джон глубоко вздохнул. – Хочешь знать, какое очередное задание для «Урбанистического воина»?

Аманда кивнула.

– Репортаж о молодых мамашах, которые сидят дома и подрабатывают проституцией. Они резвятся, пока детки спят после обеда.

У Аманды от удивления отвисла челюсть.

– Да-да, именно, – сказал Джон. – У меня свидание с одной такой в среду. Кэнди, так ее зовут. Кажется. Она не поверила, что меня зовут Джон. Сказала, мол, все так говорят.

– Вероятно, это правда.

– Как бы то ни было, она попросила меня припарковаться в квартале от дома и пройти через задний двор, чтобы не увидели соседи. Она живет в двух кварталах от моих родителей. Я должен сначала заглянуть в окно и убедиться, что малыш лег спать. Он у нее перед сном ест и смотрит «Улицу Сезам», так что если детский стульчик пуст – путь свободен.

– О боже. Просто плакать хочется, – сказала Аманда, и Джону на секунду показалось, что она и впрямь расплачется. – Она не знает, что ты репортер?

– Нет, она думает, что я «Джон».

– Думаешь, она станет с тобой разговаривать, когда узнает, кто ты такой?

– Надеюсь. Если нет, придется искать другую и начинать все сначала.

Аманда помешала свой мисо и молча смотрела на водоворот из водорослей и тофу.

Джон дотронулся до ее руки.

– Аманда, ты почти ничего не рассказывала о Лос-Анджелесе, если не считать придурка из «Айви». Все нормально? Как у тебя дела?

– Ничего, – Аманда пожала плечами. – С работой нормально. Если бы еще продюсеры постоянно не меняли сценарий, это так бесит, когда пытаешься выстроить сюжет.

– Друзья появились?

– Иногда Шон составляет компанию.

Аманда заметила, что Джон напрягся, и добавила:

– Не волнуйся. Он гей.

– Ага. Хорошо.

Аманда взяла сумочку с диванчика.

– Отлучусь на минутку.

– Конечно.

Аманда ушла, а Джон снова начал вертеть свою чашечку с саке. Если ему что-то и надо принять, так это валиум.

Домовладелец Аманды потребовал, чтобы она подписала договор на полгода, так что они были вынуждены оплатить аренду лос-анджелесской квартиры именно на этот срок. Они уже жили в свое время на лапше рамэн и смогут пожить еще. Джону хотелось, чтобы перемены сделали Аманду счастливее, но пока она такой не выглядела.

– Вот это да! Только посмотрите на нее!

Джон обернулся и увидел возле бара их постоянную официантку Ли. Лицо ее сияло, губы растянулись в улыбке, глаза выражали преувеличенную радость. Джон повернулся на сто восемьдесят градусов и увидел Аманду, она как раз выходила из дамского туалета.

Аманда остановилась и оглядела себя, чтобы убедиться, что восторги Ли адресованы именно ей. Не найдя тому подтверждения, она пошла дальше.

– Выглядишь просто замечательно! – пропела Ли. – Я тебя даже не узнала!

Когда Аманда поняла, что Ли обращается не к кому-то еще, а именно к ней, она замерла на месте, на лице ее отразился ужас.

– Спасибо, – поблагодарила она спустя секунду и на негнущихся ногах дошла до столика.

Присев, она наклонилась к Джону, глаза ее сверкали.

– Знаешь, она наверняка считает, что сделала мне комплимент, только я вот так не считаю.

– Да, получилось у нее не очень, – сказал Джон. – Но я уверен…

– О бог ты мой! – Ли стояла прямо перед ними. – Просто глазам не могу поверить! – Она хлопнула в ладоши, плюхнулась на диванчик рядом с Амандой и ткнула пальцем в сторону Джона: – А ты сегодня вечером должен быть начеку, потому что все будут пялиться на твою красавицу жену! – Она повернулась к Аманде: – Знаешь, у нас в Китае есть поговорка: «Нет некрасивых женщин, есть ленивые». Теперь, когда я тебя увидела, я в этом просто уверена! Только посмотри на себя! Макияж! Волосы! А платье!

Джон нервно поглядывал то на жену, то на Ли и тщетно силился понять, почему официантка в их любимом японском ресторане цитирует китайские поговорки и как потом убедить Аманду в том, что все это ерунда.

Аманда разглядывала палочки для еды.

– Я подстриглась.

– И волосы выпрямила! – Ли погладила Аманду по голове и пропустила ее волосы между пальцев. – А макияж! Знаешь, теперь, когда он знает, как ты действительно можешь выглядеть, обратной дороги уже нет…

– Ли! – рявкнул менеджер из-за барной стойки и показал на новых посетителей.

– Посмотри на Аманду! – отозвалась Ли. – Только посмотри, как она выглядит! Ты можешь в это поверить?

– Ли! – заорал менеджер.

– Мне надо идти. Увидимся! – Ли приобняла Джона за плечо и удалилась.

Долгое время Аманда не отрываясь смотрела на стол.

– Хорошо, – наконец проговорила она. – Хорошо. – Она быстро-быстро закивала, потом взяла салфетку и разложила ее у себя на коленях – и все это, не поднимая головы. – Хорошая новость. Я не страшная. Я просто ленивая.

13

Селия приехала с рюкзаком и дорожной сумкой.

– Бог ты мой! Ты бы себя видела! – сказала она, остановившись перед Исабель.

Она бросила вещи на пол и начала выкладывать обувь, скомканную одежду, пластиковые пакетики с туалетными принадлежностями… И вскоре завалила всем этим ковер вокруг себя. На оголенной части спины Селии виднелись иероглифы, они начинались от пояса брюк карго и по линии позвоночника убегали под рубашку.

– А я думала, ты со мной не разговариваешь. Из больницы меня выставили.

– Это не я, – сказала Исабель. – Наверно, это из-за того, что тебя арестовали.

Она наблюдала за Селией, и семена сомнения постепенно начали давать ростки. Вдруг она позвала к себе в дом члена Лиги?

– Не арестовали, а задержали. Бред какой-то. Меня тоже могли убить. Ну, я не в смысле, что кого-то убили, ну, ты понимаешь. Я была там за минуту до взрыва. Да, очевидно, моя вина в том, что я веган и волонтер в приюте для животных. Господи… они забирали людей только за то, что они члены общественной организации. Эй, а ты же тоже вегетарианка. Тебя почему не арестовали?

Селия прошла к аквариуму и заглянула внутрь.

– Да, – она сморщила нос и отступила назад. – Что тут произошло?

– Не спрашивай.

Селия ушла в кухню и вернулась со столовой ложкой. Этой ложкой она выловила дохлого Стюарта и прикрыла его сверху ладонью.

– Не смотри, – сказала она, проходя мимо Исабель в ванную.

Через секунду вода из бачка смыла Стюарта в унитаз.

Исабель хотелось смеяться. Селия такая открытая, ей бы не удалось скрыть преступный замысел или что-то в этом роде.

По мере того как содержимое сумок Селии распространялось по полу, Исабель начала понимать, что девушка оккупировала гостиную. Вообще-то Исабель считала, что Селия снимает квартиру или у нее комната в студенческом общежитии, но та не распространялась на эту тему, а Исабель не хотела лезть с вопросами, потому что через какое-то время пришла к заключению, что Селия намерена у нее остаться. На самом деле она была так благодарна ей за компанию, что смирилась с привычками Селии, которые при других обстоятельствах свели бы ее с ума. Например – мокрые полотенца на полу или выдавливание зубной пасты не с конца, а из центра тюбика. Исабель даже застукала Селию, когда та пользовалась ее дезодорантом. Она подумывала как-то ее одернуть, но, увидев в кружке на раковине вторую зубную щетку, решила, что, раз уж ее щетка в неприкосновенности, совместное пользование дезодорантом она как-нибудь переживет.

Через день после переезда Селии Исабель позвонила Томасу Брэдшоу, умоляя его рассказать, куда увезли обезьян.

Томас упорствовал, что ему, мол, ничего об этом не известно. Более того, он даже знать об этом не хочет. У него семья, которую он обязан защищать, и жизнь, которую надо восстанавливать. Он с семьей уехал на выходные, когда члены Лиги освобождения Земли побили окна в их доме и залили из пожарных шлангов гостиную и кухню. Он поинтересовался у Исабель, известно ли ей, что, когда он, его жена и трое детей вернулись, в доме стояла вода на шесть дюймов глубиной? Пришлось не только снимать паркет, но и обои до самого потолка. Ущерб составил сотни тысяч долларов. Он ничего не знает ни о бонобо, ни об их владельце. И еще он предположил, что, если Исабель не хочет неприятностей, ей тоже лучше этого не знать.

Следующие несколько дней Исабель провела, обзванивая крупные зоопарки и приюты для приматов, но ни там, ни там никакие бонобо не появлялись. Она связывалась с конторами, которые продавали «животных-актеров», и представлялась покупателем. Ей предлагали макак, мандрил и двухгодовалого шимпанзе, но она настаивала, что ей для рекламной кампании нужны взрослые бонобо. Одна женщина-агент сказала, что может насобирать несколько шимпанзе, но все они молодые, и оплакивала последних двух орангутангов, которые чуть больше двух лет назад покинули индустрию развлечений. (Исабель знала, что эти орангутанги были отправлены в заказник для человекообразных обезьян в Де-Мойне и жили в самом современном комплексе вместе с другими орангутангами. Но агент говорила так, будто их постигла страшная участь.)

Потом она облазила сайты, где размещали объявления люди, готовые выложить десятки тысяч долларов за детеныша шимпанзе. Еще больше постов было с предложением купить шимпанзе. Все обезьяны были половозрелыми, то есть уже начали показывать характер, и хозяева пытались от них избавиться, пока никто не пострадал.

«Пожалуйста, заберите моего малыша» – так начиналось типичное объявление на сайте. Дальше следовало перечисление недугов хозяина, которые и стали причиной того, что от «малыша» приходится избавиться. Скорее же всего шимпанзе начал переворачивать холодильник, разбирать встроенные книжные полки, кусаться. Но объявлений о том, что кто-то хочет приобрести человекообразных обезьян, и тем более взрослых, не было. Исабель обзвонила все биомедицинские учреждения, где могли использовать приматов, но везде ей отказывали в какой бы то ни было информации. Потом она связалась с адвокатом, который потратил семь и три десятых оплачиваемого часа, прежде чем пришел к заключению, что Исабель не имеет законных оснований знать, где находятся бонобо, так как они являются частной собственностью. Исабель наскребла денег на предоплату частному сыщику. Сыщик обналичил ее чек и исчез.

Исабель позвонила в ФБР. Агент, все более и более раздражаясь, объяснил ей, почему можно разместить в Интернете какой-нибудь пост и остаться анонимом. Исабель ему не поверила. Если они могут по чернилам и шрифту определить пишущую машинку, почему нельзя отследить электронный след?

Селия болталась поблизости, и последний разговор ее очень заинтересовал.

– У меня есть друзья, возможно, они смогут помочь, – сказала она, когда Исабель повесила трубку.

Исабель посмотрела на нее, как на назойливую муху.

– В чем дело? – поинтересовалась Селия.

– Фэбээровцы ничего не могут, а твои приятели смогут?

– Они постоянно взламывают бизнес-сети. Однажды даже в банк залезли.

– О господи! С кем ты общаешься?

– Они не создают вирусов, – с достоинством отпарировала Селия.

Они посмотрели друг другу в глаза. Наконец Исабель воздела руки к потолку и отвернулась.

– Ладно. Хорошо. Попроси их… помочь.

Приятели Селии оказались студентами компьютерного факультета и называли себя «уикенд-хакерами». Джоэль был долговязым парнем с длинным носом и бледной кожей, которая казалась нездоровой, хотя это было совсем не так. А Джавад – каким-то компактным, с черными курчавыми волосами и глазами цвета жареного миндаля.

Они расположились на диване Исабель со своими лэптопами и принялись за работу. Очевидно, они успевали обмениваться мгновенными сообщениями, потому что время от времени фыркали от смеха и тыкали друг друга локтем в бок. Селии это надоело, она высунулась в окно и прикурила сигарету.

– Не надо, – сказала она, почувствовав спиной пристальный взгляд Исабель. – Мама у меня уже есть.

Исабель вздохнула и отвернулась. Если кто-то и понимал, что одной матери более чем достаточно, так это Исабель. Она принялась нервно расхаживать по квартире. Подержала в руках все фотографии бонобо. Разглядывала их лица, руки, уши, припоминала характерные черты каждой обезьяны. Взяла фотографию Бонзи и посмотрела ей в глаза.

«Я найду вас. Обязательно найду».

Исабель даже не представляла, где она их разместит, и не хотела пока об этом думать.

Она поставила снимок обратно и выстроила все фотографии так, чтобы они стояли под одним углом к краю стола. Потом стала ходить по гостиной, периодически вскидывая руки и хлопая в ладоши, пока Джоэль не одарил ее недовольным взглядом. Тогда она удалилась на кухню, где приготовила овощные крисперсы и заварила травяной чай.

Расставляя чашки на кофейном столике, она попыталась подглядеть, чем заняты Джоэль и Джавад, но молодые люди сразу склонились вперед и опустили крышки своих лэптопов.

– Эти ребята – настоящие отморозки, – сообщил Джоэль через полчаса, когда отвлеченные темы были исчерпаны.

– Тоже мне новость, – отозвалась Селия. – Они взорвали лабораторию.

Селия с Исабель лежали на полу, между ними стояла миска с кукурузными чипсами.

– Нет, я хочу сказать, что они реально опасные отморозки. Одна семья разводила морских свинок. Много морских свинок. В общем, уроды из Лиги начали преследовать эту семью, потому что решили, что свинок разводят для опытов.

– А это не так? – Селия отправила в рот чипс, прожевала его и слизала соль с пальцев.

– Не знаю. Может быть. Но дело не в этом. Они годами терроризировали эту семью. Когда у этих людей умерла бабушка, активисты из Лиги вырыли покойницу из земли и целых три месяца держали труп в заложниках, пока семья не согласилась отказаться от идеи разводить морских свинок.

– Они украли мертвое тело? – спросила Исабель с полным ртом чипсов.

– И продержали три месяца, – повторил Джоэль. – Семья завязала со свинками, и тело бабушки выбросили в лесу, где ее и нашли. Можете представить, в каком она была состоянии?

Селия и Исабель переглянулись и одновременно перестали жевать.

– Вот, послушайте, – сказал Джавад. – Пять месяцев назад несколько их активистов ворвались в приют для бездомных животных. Выкрали животных, убили их и выбросили в мусорные баки за супермаркетом. Семнадцать собак и тридцать две кошки.

– И эти люди называют себя защитниками животных? – возмутилась Исабель.

– А что тебя удивляет? Они взорвали бонобо, – сказала Селия. – И тебя.

Она облизнула палец и провела им по дну миски – видимо, уже пришла в себя после истории о трупе.

– Их так называемый представитель заявил, что гуманнее убить животных, чем держать их в приюте, – сказал Джавад.

– Почему «так называемый»?

– Эти ребята разделены на ячейки, так что одна группа не знает, чем занята другая. Так они себя защищают. Поэтому их и обвиняют, что они берут на себя ответственность за то, к чему не имеют отношения. Стиль «Хамас».

– А веб-трансляция? – тихо спросила Исабель. – Вы можете что-нибудь найти?

– Нет, – сказал Джавад, – и не стану. Я проследил ай-пи-адреса каждой зеркальной копии, но не думаю, что оригинал еще существует. А копии скачут между прокси-серверами из Узбекистана, Сербии, Ирландии, Венесуэлы и Нигерии.

Исабель припомнила последнюю фразу фрустрированного агента ФБР: «Если бы это было так легко, мы бы уже взяли бен Ладена».

– Извините, – она встала на ноги и уголком глаза заметила, что Селия вытирает пальцы о ковер.

Исабель оставила студентов в гостиной, а сама ушла в спальню и рухнула на кровать.

Шесть больших обезьян не могут просто исчезнуть. Они способны взломать спицей замок, разобрать трубы отопления, сорвать засовы с дверей, пробить стену из гипсокартона, выставить оконную раму. И значит, куда бы их ни отвезли, для них должны были подготовить специальное помещение. Если это не зоопарк и не приют, значит – биомедицинская лаборатория.

Исабель вдруг поняла, что Питер не появлялся с тех пор, как она его выгнала, и ей стало больно. Да, она отключила свой сотовый и домашний тоже, но, если он ее любит, разве он не может просто зайти?

Когда она вернулась в гостиную, ребята сидели вокруг кофейного столика, на нем стояла бутылка текилы, нарезанный лайм и солонка. Джавад уже насыпал соль себе между большим и указательным пальцем и держал лайм наготове. Он поднял голову, увидел Исабель и предложил и ей налить стаканчик.

– Я не могу, – отказалась Исабель, ей хотелось протянуть руку и взять стакан. – Не могу, – твердо повторила она.

Джавад удивленно поднял брови, но потом слизнул соль с руки, опрокинул в рот стаканчик текилы и зажал в зубах дольку лайма.

Исабель вернулась в спальню и нашла канал, по которому показывали какой-то сериал.

* * *

Через неделю Селия отвезла Исабель на последнюю операцию, которая оказалась самой неприятной из всех, – ей установили импланты на место утерянных зубов.

В этот раз ее так накачали обезболивающим, что она к концу операции не совсем пришла в себя и была благодарна, когда медсестра вывезла ее на кресле-каталке из больницы. Голова, руки и ноги у нее были тяжелыми, как мешки с цементом.

– Все хорошо? – спросила Селия, застегивая ее ремень безопасности.

Исабель кивнула, не открывая глаз. Она послушно, следуя указаниям врача, сжимала зубами марлевые тампоны.

Через несколько часов анестезия действовать перестала, и Исабель лежала в кровати, изнывая от боли. Она ворочалась с боку на бок, зажимала голову между подушек и прикладывала к челюсти пакеты с замороженными овощами, которые Селия меняла, как только они начинали оттаивать.

У Селии была странная, но приятная манера ухаживать за больной. Присвоив половину подушек, она разлеглась на пуховом одеяле рядом с Исабель и перескакивала с одного телеканала на другой, пока не находила какую-нибудь комедию, чтобы заставить Исабель забыть о боли. Она купила десерт «О-Джелл» и напиток «Гаторейд», и, хотя дальше ее кулинарные познания не распространялись, Исабель была чуть не до слез ей благодарна. Она вспомнила, как в детстве у нее болели уши, и мама первую половину дня была очень заботлива – позволяла смотреть телевизор в постели, приносила бумажных кукол и сок. А потом, по мере воздействия алкоголя, становилась все более безразличной, и к полудню Исабель уже была предоставлена сама себе.

А на следующий день, когда Исабель вышла из спальни, она обнаружила, что Селия выбросила погибшие растения и купила в супермаркете узумбарские фиалки. Белые стикеры со штрихкодами все еще были небрежно прилеплены к разноцветным терракотовым горшкам. Исабель расплакалась.

– Что? – Селия слегка встревожилась, увидев слезы Исабель. – Подумаешь, пустяки какие. Не особо-то и потратилась.

– Нет, не пустяки, – возразила Исабель. – Спасибо.

И сразу же принялась срывать стикеры с горшков и скручивать в трубочки.

Селия рассмеялась.

– Ты просто помешана на порядке.

– А ты просто… нет, – сказала Исабель и тоже рассмеялась.

В тот день Селия заставила Исабель подключить домашний телефон. И он почти сразу же зазвонил. Селия вскочила с кровати и взяла трубку. Исабель, чтобы услышать, о чем пойдет разговор, приглушила звук телевизора.

– А, привет! – жизнерадостно поприветствовала кого-то Селия и, помолчав, продолжала: – Это Селия. – Последовала новая пауза. – С-е-л-и-я. – Интонация изменилась. – Что ты имеешь в виду? Я тут пока помогаю Исабель… Помогаю выкарабкиваться, присматриваю… Что? О чем ты говоришь? Нет, я ничего не рассказывала. Зачем мне рассказывать? – Дальше Селия перешла на крик: – А почему ты решил, что можешь указывать мне, что говорить, а что нет? Я буду делать то, что считаю нужным… Ты что, мне угрожаешь? Правда? И что же ты сделаешь? Сожжешь в лаборатории? Нет уж, сначала я сама с ней поговорю.

И она повесила трубку.

Селия вернулась в спальню и бросилась на кровать. Они с Исабель вместе смотрели немой телевизор.

– Так, – наконец сказала Селия, – похоже, под Новый год я переспала с твоим приятелем.

– С женихом, – поправила Исабель.

Ей удалось выдавить только одно это слово.

На экране какой-то нелепый актер взмахнул руками и повалился спиной на кровать.

– Прости, – сказала Селия. – Я и понятия не имела, что вы вместе.

Исабель закрыла лицо руками.

– Ты меня теперь ненавидишь?

Исабель затрясла головой, она не могла произнести ни слова.

– Хочешь побыть одна? – спросила Селия.

Не отрывая рук от лица, Исабель кивнула. Когда за Селией закрылась дверь, она уткнулась лицом в подушку, притянула колени к груди и тихо зарыдала. И продолжала рыдать, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом.

* * *

На следующий день в коридоре появилась большая коробка с тюльпанами. Вскоре после этого зазвонил телефон. Селия взяла трубку одной рукой, а второй поддерживала себя за локоть.

– Да, еще здесь, – непринужденно сказала она. – Нет, я выбросила их в мусоропровод… Да, не сомневаюсь, что они дорогие, а еще мне почему-то не кажется, что она жаждет получить от тебя охапку вялых цветов генитального вида… Нет, я не думаю, что это случится так скоро.

Селия повесила трубку.

– Я правильно поступила? Правильно? – спросила она. – Ты ведь не хочешь его видеть?

Исабель, закусив нижнюю губу, смотрела на контейнеры с тюльпанами и боялась расплакаться. У Селии, что бы она там ни говорила, и в мыслях не было выбрасывать цветы.

– Пока нет, – сказала Исабель. – И вряд ли захочу.

Прошло еще два дня, и он явился сам. Исабель как раз шла в кухню, когда в дверь яростно застучали. Селия быстро глянула на Исабель, а та нырнула за угол рядом с дверью. Селия открыла дверь, но цепочку снимать не стала.

– Я хочу видеть Исабель, – требовательно сказал Питер.

– Это невозможно, – сказала Селия.

– Я знаю, что она здесь. Ее машина на стоянке. Я хочу ее видеть.

– А мне не кажется, что она хочет видеть тебя.

– Что ты ей сказала, потаскушка? – со злобой спросил Питер.

– Потаскушка? – Селия хмыкнула. – В высшей степени оригинально. Тот, кто занимается языком, мог бы придумать что-то получше. В общем, я сказала ей, что мы трахнулись.

– Я был пьян. А ты доступна. Это ничего не значит.

– Это чистая правда.

– Исабель! – заорал Питер.

Исабель прижалась к стене за дверью и съежилась.

– Исабель! Нам надо поговорить! Исабель!

– Я собираюсь закрыть дверь, – спокойно сказала Селия, потом вздохнула и покачала головой: – Знаешь, забавно, но твоя нога никак не действует на цепочку.

Исабель посмотрела вниз и увидела коричневый носок ботинка. Это была единственная часть Питера, которая была ей видна из ее укрытия. Она бы не удивилась, если бы он просунул в щель руку и схватил Селию за горло. Через пару секунд ботинок исчез, и Селия захлопнула дверь.

– Какой же козел, – сказала она, запирая дверь на засов. – Хочешь выпить?

– Нет.

– А я хочу.

И Селия пошла на кухню.

Исабель чувствовала, что ее использовали, предали и выставили в дураках. Теперь она понимала – все случилось слишком быстро. Животное влечение, гремучая смесь эндорфинов и феромонов, перед которой логика бессильна, все это привело к тому, что она почувствовала себя защищенной, ей показалось, что она больше никогда не будет одна. Она слишком быстро и без остатка отдалась ему, а он разбил ее мир вдребезги. Хоть она и не рассказала ему всю правду о своем прошлом, он знал достаточно, чтобы понять – предавая ее, он лишает ее веры в людей вообще. Она знала, что он считает, будто сможет вернуть ее и вернуться в ее постель. Он свято верил в свои способности во всех областях, и эта уверенность в себе делала его привлекательным. Только в этот раз он ошибался.

* * *

В день, когда Исабель поставили флипперы (протезы зубов, которые крепятся к фиксатору, так как титановые штифты будут приживаться несколько месяцев, и только потом можно имплантировать новые зубы), она пришла домой и обнаружила, что холодильник практически пуст. И квартира тоже опустела – Селия вернулась к себе.

За время, что они прожили вместе, Исабель прояснила для себя некоторые особенности образа жизни Селии. Селия вместе с Джоэлем, Джавадом и еще тремя студентами снимали большой полуразвалившийся дом неподалеку от университета. Когда выяснилось, что Селия спит с троими из них (с Джоэлем, Джавадом и с девушкой, имени которой Исабель не узнала), произошла стычка, во время которой Селия заявила, что, если они не могут с этим жить, она намерена заняться диванным серфингом. Затруднительное положение Исабель пришлось очень кстати. Со временем друзья помирились, и Селия вернулась на прежнее место. Исабель не вникала в детали. Это была просто очередная загадка Селии, которая временами казалась ей больше бонобо, чем гомо сапиенс. Исабель скучала по ней и поэтому использовала отсутствие продуктов (за исключением чатни с лаймом, консервированных персиков и лапши рамэн) как повод пригласить на ужин Селию, Джоэля и Джавада.

Они отправились в небольшой веганский ресторанчик под названием «Кухня Розы». Протезист предупредил Исабель, что ей понадобится несколько дней, чтобы привыкнуть к протезам и научиться говорить чисто, и она решила устроить им испытание. Ребята специально старались вынудить ее произносить слова с шипящими и громко хохотали, когда она начинала шепелявить.

Исабель уже наполовину разделалась с баклажаном с зеленым карри, когда увидела за столиком в темном уголке ресторана этого человека. Она сразу его узнала – это был самый старший из протестующих перед лабораторией, тот, кого Селия звала Лари-Харри-Гари. Он сидел в компании двух мужчин – локти уперлись в стол, галстук ослаблен, пиджак от темно-синего костюма висит на спинке стула. Лари-Харри-Гари был увлечен беседой и явно не замечал, что на него смотрят.

Улыбка исчезла с лица Исабель, взгляд стал жестким.

– Простите меня, – она подалась вперед и выплюнула протез на ладонь.

Селия быстро развернулась, чтобы узнать, кого увидела Исабель.

– Ой-ой!

Исабель встала и оттолкнула стул назад, тот со скрежетом проехал по полу. Когда она прошла через зал и встала перед столиком в углу, Лари-Харри-Гари перестал смеяться и поднял голову.

– Что вам угодно? – спросил он, улыбка все еще играла у него на губах.

– Вы довольны? – Исабель прищурилась.

Мужчина, ничего не понимая, тряхнул головой.

– Простите?

Исабель наклонилась вперед.

– Вы довольны? – рявкнула она, и несколько зернышек риса «басмати» вылетело у нее изо рта.

Мужчина отклонился на спинку стула.

– Что вы хотите сказать? – с тревогой в голосе поинтересовался он.

Он смотрел на Исабель, и постепенно до него начало доходить, кто перед ним. Несмотря на то, что он почти год всякий раз, как ее машина заезжала на стоянку, тряс перед ней плакатами, он ее не узнал.

– О господи, – тихо сказал он.

– Именно о господи, – так же тихо сказала Исабель и быстро-быстро закивала головой.

– С вами все в порядке?

– А как по-вашему? – Исабель указала на свое лицо и голову.

Она возвысила голос и обратилась к другим сидящим за столом мужчинам, один из них оцепенел, так и не донеся вилку до рта:

– Вы ужинаете с террористом! Если вам это интересно!

– Ну, Исабель, – это была Селия. Она подошла сзади и положила руку на плечо Исабель. – Правда, не стоит…

Исабель стряхнула ее руку и снова обратилась к Лари-Харри-Гари:

– Поздравляю! Вы «освободили» обезьян! Какое громадное одолжение вы им сделали. Им, конечно, гораздо лучше в биомедицинской лаборатории. Отличная работа!

Рядом с ними собралась стайка официантов. Менеджер растолкал их локтями и подошел к Исабель.

– Простите, мэм, – сказал он, – но я вынужден попросить вас сесть за свой столик.

– Я не имею к этому никакого отношения, – сказал Лари-Харри-Гари. – Клянусь могилой моей матери, я не имею к этому никакого отношения. Никто из нас не имеет к этому отношения.

Исабель, сверкая глазами, подалась вперед и сбросила со стола миску с карри. Миска ударилась об пол, ее содержимое разлетелось во все стороны.

– Все, хватит. Идемте. – Менеджер схватил Исабель за руку и потащил ее в сторону выхода.

– Убери руки! – прогудел у них за спиной мужской голос.

Исабель вздрогнула от неожиданности – голос принадлежал Лари-Харри-Гари.

– Ради бога, оставьте ее в покое! Вы что, не видите – она же пострадала при взрыве!

Все остолбенели. У Исабель от напряжения перехватило дыхание. Она пристально посмотрела на менеджера, а потом подошла к Лари-Харри-Гари. Он выдержал ее взгляд.

Исабель вернулась к своему столику, вставила протез на место, подхватила сумочку и пошла к выходу из ресторана. Она чувствовала, что все взгляды прикованы к ней, и ни секунды не сомневалась, что их привлек кривой уродливый шрам на ее практически лысом затылке. С гордо поднятой головой она вышла из ресторана.

На следующее утро кто-то тихо постучал в квартиру Исабель. Она посмотрела в дверной глазок и увидела Лари-Харри-Гари.

Исабель уперлась в дверь и постаралась накинуть цепочку.

– Я вызову полицию! Я не одна!

Разумеется, она была одна, и руки у нее тряслись так, что она не сразу смогла накинуть цепочку.

– Извините, – приглушенным голосом сказал Лари-Харри-Гари. – Я не хотел вас напугать. Я просто хочу поговорить.

– У меня в руке телефон! Я звоню в полицию. Уже набираю!

– Хорошо! Хорошо, я ухожу.

Исабель посмотрела на кофейный столик, там рядом с ее зубным протезом лежал беспроводной телефон. Когда шаги непрошеного гостя стали удаляться по коридору, она метнулась за телефоном и вернулась к двери. Звякнул поднявшийся на этаж лифт. Исабель с телефоном в руке открыла дверь, насколько это позволяла цепочка.

– Подождите! – крикнула она. – Вернитесь.

Снова послышались шаги, и вскоре появился Лари-Харри-Гари. Он прислонился к стене напротив квартиры Исабель и умоляюще поднял руки.

– Я все еще держу телефон, – сказала она.

– Я вижу.

– Как вы узнали, где я живу?

– Веб-трансляция.

– Ах да, конечно.

– И к ней я тоже не имею никакого отношения, – запинаясь, попытался объяснить Лари-Харри-Гари. – Послушайте, мне очень жаль. Я бы не пришел, если бы знал, что так вас напугаю.

– Чего вы хотите?

– Просто хотел убедиться, что с вами все в порядке.

Исабель ничего не ответила, просто смотрела ему в глаза.

– Ладно. Я понимаю, что у вас не все хорошо. Не могу даже представить, через что вам пришлось пройти. Мне правда очень жаль.

– Великолепно. Спасибо.

– Еще я хочу, чтобы вы знали – наша группа не имеет отношения к взрыву лаборатории. Пострадавшие животные… и люди… это не то, за что мы боремся. Каждого из нас таскали в полицию, с нас сняли все подозрения. Мирный протест и учеба. Это все, чем мы занимаемся.

Исабель встала напротив щели в двери.

– Хорошо, прекрасно, вы нас не взрывали. Но против чего, ради всего святого, вы протестуете? Все наши исследования основаны на сотрудничестве. Никакого насилия. Никаких клеток, никакого принуждения. Обезьяны питались лучше многих из моих знакомых.

Лари-Харри-Гари переступил с ноги на ногу.

– Вы должны спросить об этом своего друга, – сказал он.

– Какого друга? О чем вы говорите?

– Мне кажется, вы знаете, о чем.

– Даже не догадываюсь.

– А следовало бы.

Последовала долгая пауза, во время которой он раскачивался с пятки на носок. Потом наконец произнес:

– Вы правда считаете, что их перевезли в биомедицинскую лабораторию?

– Да. Потому что никто не дает мне никакой информации, а если бы их отвезли в достойное место, стали бы делать из этого секрет? Я обзвонила всех, кого только можно, и все уверяют, что ничего не знают. Так что да, я думаю, что их отвезли в биомедицинскую лабораторию.

– Давайте я попробую что-нибудь разузнать.

Исабель рассмеялась.

– Ничего вы не разузнаете. Эти обезьяны были мне как семья, и никто мне ни черта о них не сказал.

Лари-Харри-Гари достал из кармана визитку и протянул ее Исабель. Исабель не пошевелилась, и тогда он положил визитку на пол напротив двери.

– Меня зовут Гари Хэнсон. Пожалуйста, позвоните, если вам что-нибудь понадобится.

Исабель присела на корточки и быстро подняла визитку. Архитектор? Он – архитектор? Исабель снова посмотрела на Гари. Он всегда выглядел на удивление нормально, но такого она не ожидала.

– Я серьезно, – немного помолчав, сказал Гари. – Если вам что-нибудь понадобится – звоните.

Он провел рукой по темным волосам, поднял воротник пальто и пошел к лифту.

Исабель захлопнула дверь и стояла, крепко сжимая в руке телефон. После того, как она услышала, как открылись и закрылись двери лифта, она выглянула за дверь и убедилась, что в коридоре точно никого нет.

Какого же друга он имел в виду? Селию?

* * *

Прошло еще четыре дня. Исабель лежала на диване в темной комнате и поглаживала себя по голове. На ощупь волосы были похожи на приклеенный к голове куклы Джи Ай Джо паричок. Лысой она уже не была, но, установив зеркало так, чтобы можно было разглядеть затылок, она убедилась, что жуткий шрам все еще бросается в глаза. Он будет виден, пока волосы не начнут лежать, а не стоять торчком. Возможно, стоит приобрести парик или носить шарф, как советовал Питер.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть.

Исабель опустила одну ногу на пол и повернулась, чтобы принять сидячую позицию.

– Алло?

– Здравствуйте, Исабель, – сказал женский голос.

Связь, интонация – все было неправильным. Исабель напряглась.

– Кто это?

– Друг, – сказала женщина.

У Исабель похолодело в животе. Она взглянула на шторы, которые после ухода Селии снова были заколоты на булавки, потом на дверь – цепочка была на месте.

– У меня определитель номера. Этот звонок записывается.

Определитель у нее был, но на нем отображался очень длинный номер. Исабель вспомнила все, что она узнала об ай-пи-адресах и анонимности в Интернете. Интересно, с телефонами так же?

– Не пугайтесь, – сказала женщина.

– Чего еще вы от меня хотите? – Голос Исабель зазвенел от фальшивой бравады.

– Я друг вашего друга, – сказала женщина. – Мне кажется, я знаю, где бонобо.

Исабель чуть не задохнулась и вцепилась в телефонную трубку обеими руками. Сердце ее колотилось с такой силой, что она испугалась упасть в обморок. Исабель на секунду закрыла глаза и качнулась вперед-назад.

– Я вас слушаю, – сказала она.

14

Джон посмотрел на часы. Было около двух часов дня. По его сведениям, именно в этот момент должны начаться завершающие титры «Улицы Сезам», и очень скоро малыш Кэнди окажется в своей кроватке.

Принимая в расчет опасную близость родительского дома, Джон припарковался за милю от цели, но на душе все равно было неспокойно – риск, что его узнают, был слишком велик. Именно чтобы избежать этого, он низко натянул на лоб вязаную шапочку и поднял воротник куртки. Джон побарабанил пальцами по баранке и снова сверился с часами. Он представил себе ребенка Кэнди – малыш в веселенькой пижамке, плотно укрытый стеганым одеялом, лежит и сосет пальчик, а над ним покачиваются игрушечные зверушки и тренькают какое-то подобие колыбельной.

Джон не мог поверить, что пал так низко.

Вообще-то он почувствовал себя униженным еще утром, когда дома прочел статью на первой полосе «Инки». Это был репортаж Кэт, в котором она врала, будто именно она побывала в лаборатории в день взрыва, будто именно она принесла бонобо рюкзачки с подарками. Кэт тщательно выстроила текст, по факту ничто из написанного ею не было ложью, она слишком часто употребляла авторское «мы» и страдательный залог. Репортаж был проиллюстрирован фотографиями Осгуда: Сэм играет на ксилофоне; Мбонго с обиженным видом держит маску гориллы; Бонзи открывает свой рюкзачок; и еще один снимок Бонзи, где она прыгает, чтобы поцеловать стеклянную перегородку. С последнего Джон был аккуратно «изъят». Вообще-то он бы не удивился, если бы на его месте при помощи фотошопа оказалась Кэт Дуглас.

А вот он сидит в машине, одетый, как бандит, и ждет, когда дневная проститутка на полставки уложит ребенка спать и они смогут порезвиться.

Джон не знал, сколько нужно времени, чтобы уложить спать детей, и поэтому подождал еще десять минут, а потом прокрался по переулку к дому Кэнди. На первом этаже было только одно окно, Джон решил, что это и есть окно кухни. Он набрал полную грудь воздуха, оглядел соседние дома и проскользнул за кустами остролиста к дому. Там он подтянулся на подоконнике и заглянул внутрь, чтобы убедиться, что детский стульчик пуст.

Джон прижался носом к стеклу, под ногти ему впивались куски краски, и в этот момент он услышал, как кто-то быстро идет по гравию в его направлении.

– Слезай оттуда, ты… ты… распутник! – произнес дрожащий от возмущения голос. – У меня газовый баллончик!

Джон отпустил подоконник, пролетел, ломая ветки, через куст остролиста и приземлился лицом вниз на гравиевую дорожку.

– Мы все знаем, что творится в этом доме! – кричала женщина. – И мы положим этому конец. Это приличный район!

Джон повернул голову и обнаружил перед собой ортопедические туфли, темные непрозрачные колготки и твидовую юбку ниже колен. И еще увидел баллончик с перцовым газом.

– Не двигайся! – баллончик дико трясся в дрожащей руке, искривленный артритом палец завис над красной кнопкой.

– Пожалуйста! – взмолился Джон, пытаясь восстановить дыхание. – Прошу вас, не делайте этого!

– Да? И почему же? Почему не надо этого делать!

– Потому что вы неправильно его держите. Вы направили его на себя.

Баллончик исчез, и Джон перевернулся на спину, потом сел и смахнул со щеки прилипшие крошки гравия. Его руки были исцарапаны до крови. Он ощупал левое запястье – оно распухло, по всей видимости, это был вывих.

– Джон Тигпен? Это ты?

Джон посмотрел наверх, и ему стало дурно – перед ним стояла миссис Мориарти, его учительница из воскресной школы.

– Господи Иисусе, – Джон уронил голову на израненные руки.

– Как не стыдно, Джон Тигпен, как не стыдно! – возмутилась старенькая учительница. – Что подумают твои родители?

* * *

– Что, черт возьми, с тобой произошло?

Элизабет пренебрежительно оглядела вошедшего в кабинет Джона. Ей пришлось встать, чтобы открыть дверь, и она явно не обрадовалась, увидев его перед собой.

– Ты выглядишь, как какая-то драная кошка, – заметила она, проплывая обратно за стол.

– Лучше не спрашивай, – Джон сел, хотя никто ему этого не предложил.

– Как скажешь, – она с подозрением посмотрела на Джона и уселась в пружинящее кресло. – Что у тебя?

Джон стянул с головы вязаную шапку, разложил ее на коленях и начал выдергивать из нее кусочки мусора со двора Кэнди.

– Я решил взять выходное пособие.

Элизабет остолбенела.

– Что ты решил? – переспросила она, подавшись вперед.

– Выходное пособие. Я беру выходное пособие.

Элизабет прищурилась и впилась в него взглядом.

– Ты что, увольняешься? С ума сошел?

– Выходное пособие, – твердо повторил Джон.

Вопрос терминологии был для него очень важен – ему тридцать шесть, и на пенсию он не собирается.

Элизабет вскинула голову.

– Да ты что? И когда же ты это решил?

– Только что.

– Можно полюбопытствовать почему? – спросила Элизабет.

– Это имеет какое-то значение?

– Да.

Джон посмотрел ей прямо в глаза и почувствовал, как в нем закипает гнев из-за пережитого унижения. Он намеревался прийти к Элизабет, спокойно объявить ей о своем решении и уйти, но вдруг понял, что сорвался на крик.

– Потому что за последние недели меня опрыскивали выделениями скунса, я своими руками собирал в парке собачий кал для чертова анализа ДНК, замерял глубину вонючих сточных канав и вычислял, какой процент от общего дерьма составляют использованные презервативы. Я прятался в подворотнях и списывал номера машин, которые подбирали шлюх на обочине, а сегодня меня чуть не обезвредила из газового баллончика моя бывшая учительница воскресной школы!

Джон грохнул кулаком по столу, особо подчеркивая последний унизительный для него случай.

Элизабет сидела с вытаращенными глазами. Джон ее понимал, он и сам был потрясен собственным поведением. Надо было взять себя в руки, но терять ему было уже нечего.

– Обезьяны – это мое, – Джон стукнул себя в грудь. – Я знаю, сначала ты не хотела меня брать. Но я сделал чертовски хорошую работу – и что заслужил? Это? – он показал исцарапанные в кровь руки. – Ты отняла у меня тему, зарубила будущую серию материалов, а как только поняла, что тут попахивает Пулитцеровской премией, сразу же отдала ее Кэт Дуглас.

Зрачки Элизабет превратились в черные точки, она начала стучать по столу карандашом.

– Кэт Дуглас, бог ты мой! – не унимался Джон. – Ты хоть читала, что она написала в утреннем выпуске? Она же никогда не заходила в помещение к обезьянам. Ее не пустили, потому что она была простужена. Она была в том здании, но и в глаза их не видела. А фотография Исабель Дункан? Да у нее просто нет совести. Надеюсь, ее засудят.

Элизабет молчала.

«Тук-тук-тук», – продолжал стучать карандаш.

Джон сделал вдох и откинулся на спинку стула. Дальше он говорил уже спокойнее.

– У Аманды намечается кое-что в Лос-Анджелесе. Я собираюсь к ней. Черт, ты должна почувствовать облегчение. Теперь у тебя стало меньше на одного человека из тех, от кого надо избавиться. Порадуй руководство.

Элизабет внезапно выпрямилась в кресле и схватила телефонную трубку. Нажала четыре кнопки и немного подождала.

– Да, Элизабет Грир. Пришлите ко мне представителя по кадрам. Сейчас. И коробку для личных вещей. И охрану.

– Я сам могу донести свою коробку, – вставил Джон.

– Да, прямо сейчас, – сказала Элизабет в трубку.

* * *

После того как Джон сообщил обо всем Аманде, последовала такая долгая пауза, что он даже подумал, что их прервали.

– О господи. Ты правда это сделал? – наконец переспросила она.

И только тогда он по-настоящему осознал всю чудовищность совершенного им поступка. Сожалеть было бесполезно – если тебя с эскортом охранников выпроводили из «Инки», можешь быть уверенным, что обратно уже не проскользнуть и шансов упросить взять тебя обратно нет.

Он начал что-то лепетать, пытаясь убедить Аманду (и себя тоже), что все у них будет хорошо. Он может выставить дом на продажу и сразу же приехать в Лос-Анджелес. Выходное пособие составляет всего один месячный оклад, но если они будут экономны, то протянут до того, как он найдет работу, а с работой он тянуть не намерен, готов хоть гамбургерами торговать. Можно взять немного из отложенных на черный день денег. Что бы там ни случилось, все у них будет хорошо. У них всегда все было хорошо, даже в студенческие годы.

Когда разговор закончился, Джон обхватил колени и начал раскачиваться взад-вперед.

Через несколько дней дела пошли на поправку, во всяком случае, Джону так казалось. Голос Аманды по телефону звучал более жизнерадостно, правда, потом до него дошло, что это только игра. Она рассказывала ему смешные истории из студийной жизни (Ха! Ха! Ха!), а спустя какое-то время Джон понимал, что они совсем не смешные. По всей видимости, теперь от актеров требовали, чтобы они постоянно ходили по студии с бутылочками витаминизированных напитков этикеткой от себя. Исследования показали, что теперь, когда технические новинки позволяют записывать сериалы и просматривать их потом, зрители проматывают рекламу, и потому студии должны изобретать способы вставлять рекламные продукты непосредственно в сам фильм. Джон чуть сквозь землю не провалился, когда наконец понял, каким кошмаром это обернулось для Аманды. Они были в разлуке всего несколько недель, а он уже перестал улавливать ее настроение.

Пакуя коробки, Джон обнаружил в шкафу в гостевой комнате отредактированный экземпляр «Рецепта несчастья». Фрэн сложила все странички по номерам, сверху водрузила стопку отказов и скрепила все это крест-накрест резинками. Отказ с написанным по диагонали «НЕТ» лежал сверху. Фрэн решила, что именно это должна увидеть ее дочь, когда в следующий раз откроет шкаф для гостей.

Джон сел по-турецки на пол, стянул с рукописи резинки и начал читать.

Прошел час, а он не двигался с места и только через два с лишним часа перевернул последнюю страницу. Это была хорошая вещь, по-настоящему хорошая, а под определением «хорошая» Джон понимал степень воздействия. Вещь была сильная, ну или по крайней мере откровенная. Аманда включила сюда некоторые моменты из собственной жизни, такие как страсть к кулинарии или рассказ о бедном старом Магнификэте. Она не стала мстить конкретным родственникам, хотя и могла бы дать им кое-какие эпизодические роли. И Джон был ей за это благодарен, но не был уверен, что, имея на руках столь богатый и колоритный материал, сам устоял бы перед подобным искушением. Возможно, она и прошла через это искушение, потому что убила мать еще до формального начала истории, а через пару страниц отправила вслед за ней и отца.

Джон подобрал с пола пачку отказов. Просматривая их, он поражался, какое количество вариантов сказать «нет» выдумали люди. Нет, они не станут утруждать себя чтением, даже первые страницы не просмотрят. Нет, они не заинтересованы в подобном материале. Нет, они не работают с новыми авторами, только по рекомендации.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Джон положил отказы на пол. Аманда сказала, что их сто двадцать девять, он не стал пересчитывать, не верить Аманде оснований не было – пачка отказов была толщиной примерно в половину рукописи. Немудрено, что Аманда впала в депрессию.

15

Исабель и та женщина, которая назвалась Розой, стояли за фургоном на улице Аламогордо в Нью-Мексико. Сразу за плохо освещенной парковкой исследовательского центра Фонда Корстона, где Роза исполняла обязанности лаборанта, но на самом деле была агентом одной из групп защиты животных.

Фонд Корстона приобрел шесть новых шимпанзе. Многие, в том числе даже ученые, с трудом отличают шимпанзе от бонобо. Это вселяло в Исабель надежду и отчаяние одновременно. У Фонда была плохая репутация – эта организация нарушала требования Министерства сельского хозяйства США и Национального института здравоохранения по содержанию приматов. За один только прошлый год на них восемь раз подавали в суд за нарушения относительно размеров клеток и основ ухода за обезьянами. А два года назад оштрафовали за то, что три взрослых шимпанзе были оставлены на солнце в непроветриваемых контейнерах, в результате чего животные погибли от теплового удара. Но так как эти шимпанзе были отработанным материалом ВВС США, их гибель не вызвала ни интереса в СМИ, ни гнева общественности. В свое время Бадди, Иван и Дональд были знаменитостями и любимчиками журналистов. Их широченные улыбки (в момент, когда их вытащили из космических капсул) были на обложках журналов всей страны. Чего американская публика не знала, так это того, что на самом деле улыбки были гримасами напуганных до смерти животных. Еще публика не знала, что Бадди, Иван и Дональд появились на свет неестественным путем – их вырезали из утроб убитых матерей. Не знала она и о том, что первые пять лет жизни они провели в центрифугах и декомпрессионных камерах, которые были разработаны для того, чтобы выяснить, как суровые условия космоса действуют на организм человека. Не знала, что шимпанзе использовали в качестве манекенов на краш-тестах. Чтобы разработать ремни безопасности, которые могли бы эффективно защищать космонавтов при возвращении в атмосферу Земли, шимпанзе раз за разом на высокой скорости швыряли об стену. Пока их не бросили умирать на солнце, никто и не подозревал, что они за ненадобностью переданы в аренду в Фонд Корстона. И там, пока космонавтов забрасывали конфетти и серпантином и устраивали парады в их честь, шимпанзе присвоили номера: семнадцать тысяч четыреста восемьдесят девять, семнадцать тысяч четыреста девяносто и семнадцать тысяч четыреста девяносто один, соответственно, инфицировали их гепатитом, рассадили по отдельным клеткам и регулярно проводили биопсию печени. Фердинад Корстон наверняка испытал облегчение, когда волна слухов о супружеских изменах знаменитостей смыла его собственные прегрешения со страниц газет и журналов. Меньше всего Исабель хотелось, чтобы бонобо оказались в центре Фонда Корстона. Но с другой стороны – информация об их местонахождении была первым шагом к их спасению.

Исабель стояла рядом с Розой у заднего откидного борта фургона. Бетонное здание центра было окружено забором из металлической сетки и армированной лентой с колючками. Исабель пыталась представить четыре сотни шимпанзе, которые были заперты внутри этого мрачного здания.

– Не понимаю, как вы это выдерживаете, – сказала она.

– Приходится, – ответила Роза.

Она бросила к ногам Исабель резиновые сапоги, а потом разложила на откидном борту комбинезон, резиновые перчатки и закрывающую все лицо хирургическую маску.

– Если у нас не будет внутри своего человека, мы никогда не узнаем, что там происходит. Они не очень-то афишируют свою деятельность.

– Я знаю.

Исабель вспомнила, как сама пыталась раздобыть информацию о бонобо.

– Это действительно необходимо? – спросила она, разглядывая защитное снаряжение.

– Да. Шимпанзе плюются и кидаются дерьмом. Многие заражены болезнями, которые передаются людям. Малярия, гепатит, ВИЧ. Так что надевайте.

Теперь Исабель уже с ужасом посмотрела в сторону центра. Поведение, которое описала Роза, характерно для обезьян, переживших серьезную психологическую травму.

Роза наблюдала за Исабель, как будто ее оценивая.

– На прошлой неделе через бутылочки с питанием они заразили лейкемией трех детенышей шимпанзе. На остальных испытывали очистители, косметические средства, как вы их называете. Кого-то подсадили на наркотики, кого-то сажают в непроветриваемые запертые комнаты, заполненные вторичным табачным дымом. Одному шимпанзе выбили все зубы, чтобы какой-то дантист мог попрактиковаться на нем в имплантации зубов.

Рука Исабель непроизвольно коснулась еще не зажившей челюсти.

Если Роза и заметила это движение, то ничего не сказала. Она сосредоточенно надевала комбинезон. Пристыженная Исабель молча последовала ее примеру.

Войдя в здание, они включили фонарики. Перед ними тянулся длинный бетонный коридор, к потолку были подвешены ряды клеток без окон. Клетки были размером с небольшой лифт, в каждой сидело по обезьяне. Обезьяны либо сидели на корточках, либо спали на полу из железных прутьев. Ни одеял, ни игрушек у них не было, только миски из нержавеющей стали, которые в определенное время автоматически наполнялись водой. Клетки висели в двух футах от пола и под небольшим углом к стене, возле которой шел сточный желоб. Исабель предположила, что это сделано в целях гигиены – водой из шланга под высоким давлением можно было смыть всю грязь. Хотя сейчас, когда прошло уже несколько часов с тех пор, как последний человек покинул центр, под клетками растеклись лужи мочи и валялись кучки экскрементов. Вонь в коридоре стояла невыносимая.

Большинство шимпанзе тихо сидели по своим клеткам. Только некоторые кидались на металлическую сетку, бешено трясли ее руками и ногами, плевались, плескали в Розу и Исабель водой, мочой и кое-чем похуже. Их злобный визг отражался от бетонных стен, и это только подчеркивало смирение остальных. Большинство тихих сидело, отвернувшись к стене, но те, кто сидел лицом к проходу, смотрели сквозь Розу и Исабель безжизненными глазами. Их тела присутствовали в настоящем, но души умерли. Из их макушек торчали металлические шурупы. У некоторых отсутствовали пальцы на руках и ногах.

Роза проследила за взглядом Исабель.

– Они отгрызают их из-за стресса, – объяснила она.

Когда они свернули за угол, Исабель прислонилась к стене и сделала глубокий вдох.

Она не станет плакать. Не станет. Слезами горю не поможешь.

Роза ждала, но поддержки не предложила. Может, она думала, что Исабель причастна к этому кошмару? Нет, конечно же, нет. Если бы она так считала, она бы не старалась помочь разыскать бонобо.

Исабель наконец удалось взять себя руки, и они пошли дальше. Каким бы абсурдом это ни казалось, но Исабель сперва подумалось, что они идут через прачечную. Но, пройдя мимо нескольких «стиральных машин» очень большого объема с вертикальной загрузкой, она поняла, что за толстыми стеклами круглых иллюминаторов сидят детеныши шимпанзе.

– О нет, только не это, – взмолилась она и опустилась на колени перед одной из «машин».

Исабель прислонилась лбом к стеклу и вцепилась руками в обод иллюминатора. Детеныш шимпанзе никак не отреагировал, его не должны были разлучать с матерью еще как минимум четыре года. Глаза его уже стали стеклянными. Исабель разрыдалась.

– Зачем? – спросила она, обращаясь к Розе. – Зачем?

Роза холодно посмотрела на нее и сказала:

– Уже близко.

Они пошли дальше. Хирургическая маска не позволяла вытереть ни глаза, ни нос, а перчатки были измазаны в экскрементах и слюне, так что Исабель все равно не могла бы этого сделать. Она шла мимо инкубационных камер, и в каждой сидел одинокий инфицированный малыш.

В конце коридора их ждала закрытая дверь. Роза набрала комбинацию цифр на встроенном в стену пульте, прошла вперед и придержала дверь для Исабель.

– Это карантин для новеньких. Эти шестеро – последнее поступление.

Сердце Исабель бешено заколотилось в груди, кровь шумела в ушах. Она прошла в центр помещения, остановилась и, медленно поворачиваясь, по очереди направляла фонарик на каждую обезьяну. Обезьяны сидели на корточках на полу из металлических прутьев и руками прикрывали от света усталые лица. Самка прижала к груди детеныша и повернулась спиной к людям.

– Нет, – упавшим голосом сказала Исабель. – Нет, это Pan troglodytes. Обыкновенные шимпанзе. Бонобо тоньше, у них носы больше приплюснуты и лица черные.

– Ладно, – сказала Роза и повернулась к выходу.

– Подожди… – окликнула ее Исабель. – Если их только привезли, то откуда?

Роза пожала плечами:

– Может, их где-то разводят, мы не знаем. Нет даже уверенности, что их всех привезли из одного места, так что кто-то из них мог жить в доме, как щенок или котенок. Или их использовали для каких-нибудь представлений. Хотя это вряд ли – у всех есть зубы, и самцы не кастрированы.

Исабель переводила взгляд с одной обезьяны на другую. Их растили как людей, а потом, убедившись, что они не забавные волосатые пупсики, избавились? Они разгуливали в розовых пачках или катались на крохотных велосипедах на потеху людям? Или их использовали для разведения, они рожали и рожали, а у них сразу после родов отбирали малышей?

– Мы можем что-нибудь для них сделать? Я хочу сказать… они еще здесь. Я имею в виду – здесь, – Исабель постучала себя по виску. – Это видно по их глазам.

– Нет. Не сегодня, – сказала Роза. – Надеюсь, когда-нибудь это будет возможно, но не сейчас.

Вернувшись на стоянку, они стянули с себя защитную одежду и бросили ее в бак в фургоне. Роза передала Исабель упаковку антибактерицидных салфеток. Конечно, внутри здания они были в перчатках, но Исабель все же сначала использовала по назначению несколько салфеток и только потом решилась протереть глаза.

Роза закрыла бак крышкой и захлопнула двери фургона.

– Я подкину вас до вашей машины, – сказала она.

– Роза?

– Да?

– Я не знала.

Роза бросила на нее уничижительный взгляд.

– Еще бы.

– Я знала в общих чертах, но такое я и представить не могла…

– Ваш научный руководитель… или мне следует называть его «любовник»? Вам не помешало бы поинтересоваться у него, чем он занимался в Рокуэлле.

Исабель удивленно вытаращила глаза, а Роза обошла фургон, села за руль и с силой захлопнула дверцу. Исабель обошла фургон с другой стороны и забралась на пассажирское место. Всю дорогу к взятой напрокат машине Исабель сидела, сгорбившись у дверцы, и молчала.

– Спасибо вам, – поблагодарила Исабель, когда они приехали, и взяла с пола свой нехитрый багаж.

– Угу, – Роза даже не обернулась.

* * *

Дома возле двери в квартиру Исабель ждала норфолкская сосна, а с ней кислица и гинура оранжевая. Все растения были украшены бархатными лентами. Исабель узнала почерк на конверте и не стала его вскрывать.

Сунув дары под руку, она поднялась на лифте на несколько этажей и оставила их у соседских дверей.

Узумбарские фиалки умерли страшной смертью – Исабель не знала, что они «пьют» с поддона, и поливала их сверху, в результате листья и стебли загнили. Исабель решила, что это из-за недостатка воды, и продолжила поливать бедные фиалки – фиалки стали тонкими и коричневыми. Причину Исабель поняла, только когда вытащила из земли в одном горшочке пластиковую карточку с инструкцией по уходу. И вот Исабель (та самая Исабель, которая в детстве выхаживала раздавленных улиток в «госпитале» из обувной коробки с листиками и веточками, ловила и выпускала на свободу пауков, в то время как ее мать с визгом требовала их смерти, и спасала выброшенный после Рождества на обочину молочай) отнесла фиалки к мусоропроводу и выбросила одну за другой. Она ждала глухого удара и только потом бросала следующий горшок. Вернувшись в квартиру, она заперла дверь и заново заколола все шторы на булавки.

Периодически звонил телефон, но она не отвечала. Пришла Селия, но она притворилась, что ее нет дома.

– Исабель, – позвала Селия, тихо постучав в дверь. – Ты дома?

Исабель прижала подушку к груди и не шевелилась.

– Я знаю, что ты дома.

Исабель упорно молчала.

– С тобой все в порядке?

Тишина.

– Пожалуйста, открой дверь. Я за тебя волнуюсь.

Исабель прижала подушку к губам и начала раскачиваться взад-вперед.

– Ладно. Хорошо. Но я вернусь, – смирилась Селия. – Уверена, у тебя там и еды-то нет.

Селия ушла. Исабель, пытаясь успокоиться, начала ходить по квартире. Потом бросилась на кровать, но все кончилось тем, что она начала мутузить подушку. Она сбросила с комода все книги и швырнула чашку об стену. Ручка чашки откололась, это было плохо, совсем плохо, поэтому Исабель столкнула с края комода телевизор. Телевизор с глухим стуком упал на пол, но ничего не взорвалось и не разбилось. Тогда Исабель взяла лэптоп и подняла его над головой. Так, задыхаясь от возбуждения, она простояла несколько секунд, потом опустила лэптоп и прижала его к груди.

Исабель поставила лэптоп на угол кровати, открыла его и села напротив на пол, скрестив ноги. Лэптоп загружался с радостным урчанием. У Исабель непроизвольно дрогнули губы – фоновым рисунком была фотография Бонзи, та, где она катается по лесу в гольфмобиле. Бонзи так и не научилась правильно рулить, лучше у нее получалось кататься задом наперед. Исабель задержала дыхание и, как будто молясь, сложила ладони перед лицом.

Она открыла папку с видео и дважды кликнула на один из файлов.

Перед ней была Исабель, которую она по утрам почему-то все еще ожидала увидеть в зеркале. Исабель из прошлого, с носом с небольшой горбинкой и широкими ноздрями. («Такой нос тебе как раз впору, больше не надо», – так оценил его давнишний ухажер Исабель. Тогда он удивился и даже был немного обижен, что Исабель не восприняла это как комплимент.) Волосы разделены на прямой пробор и убраны за уши. Она отказалась от челки, а потом и от укладки, и в итоге остановилась на стрижке, которая требовала посещения парикмахерской в лучшем случае раз в полгода. Когда они только познакомились, Селия сравнила ее с Дженис из «Электрик Мейхэм». Исабель нашла в себе силы ответить на это слабой улыбкой – ведь Селия не знала, что любое упоминание о маппетах будило в ней воспоминания о временах, когда она дожидалась в подвале ухода «дяденек».

На видео Исабель и Бонзи были на кухне. Селия сняла их исподтишка.

«Хороший напиток. Исабель дай».

– Хочешь пить? – спросила Исабель. – Сок будешь?

Бонзи разжала и сжала кулак перед грудью, а потом почесала подбородок указательным и средним пальцем.

«Молоко, сахар».

– Нет, Бонзи. Я не могу дать тебе молоко с сахаром. И ты об этом знаешь.

Питер тогда объявил, что у Бонзи лишний вес, и ее посадили на диету.

«Дай мне молоко, сахар».

– Не могу. Извини. Меня накажут.

«Хочу молоко, сахар».

– Я не могу, Бонзи. Ты знаешь, что не могу. Вот, попей молока».

«Исабель дать молоко, сахар. Секрет».

Исабель запрокинула голову, расхохоталась и бросила маленький кусочек сахара в молоко Бонзи. Потом посмотрела в камеру и приложила палец к губам. Селия стала соучастницей. Запись оборвалась.

Исабель открыла следующий файл.

Здесь она, смеясь, вела в комнату наблюдений команду из «Прайм-тайм лайв». Она шла по коридору, временами поворачивалась и, улыбаясь в камеру, проходила несколько шагов спиной.

Когда ее видеоверсия поворачивалась кругом, Исабель разглядела ее профиль.

«Хороший был нос, – подумала она. – Не идеальный, но хороший. И зубы тоже».

Она бы никогда не смогла позволить себе такой предмет роскоши, как брекеты, но прикус у нее был отличный, и у зубов была индивидуальность. Волосы были длиной до лопаток, чтобы отрастить такие, она потратила не один год.

«Вырезать».

Следующее видео. Она сидит по-турецки на цементном полу лицом к лицу с Сэмом. Оператор находится за перегородкой из плексигласа, но по видео этого не скажешь. Камера показывает сначала лицо Сэма, потом лицо Исабель.

– Сэм, а теперь я хочу, чтобы ты открыл окно. Ты можешь сделать это для меня? – сладким голосом сказала Исабель, одновременно выражая свою просьбу на языке жестов.

«Сэм хочет Исабель дать хорошее яйцо», – жестами ответил Сэм.

– Но Исабель хочет, чтобы Сэм открыл окно. Пожалуйста. Сейчас.

«Нет. Сэм хочет Исабель дать хорошее яйцо».

– Пожалуйста, открой окно.

«Нет».

Исабель быстро глянула в сторону камеры, было видно, что она с трудом сдерживает улыбку.

– Да, – продолжала стоять на своем Исабель. – Сэм. Пожалуйста, открой окно.

«Ты…»

– Сэм, – перебила его Исабель, – пожалуйста, открой окно.

«Да».

Исабель с облегчением вздохнула, но Сэм так ничего и не сделал. Он с недовольным видом оглядел окружавших его людей, потеребил пальцы на ногах и в конце концов опустил глаза.

– Сэм, пожалуйста, открой окно, – снова попросила Исабель.

«Сэм хочет сок».

– Нет. Исабель хочет, чтобы Сэм открыл окно.

«Нет. Сэм хочет Исабель открыть окно».

На этот раз Исабель не сдержалась и расхохоталась, а Сэм получил и сок, и яблоко. Команда оператора была в восторге от этого диалога, но после их ухода Питер в гневе набросился на Исабель.

– Он всегда открывал это чертово окно, а сегодня, когда к нам приехали из национального телевидения, не может? И ты его за это наградила?

Никогда еще Исабель не видела Питера таким, и это ее поразило.

– Естественно, я его наградила. Он не согласился со мной и отстаивал свою позицию. Если уж на то пошло, это даже больше доказывает понимание и использование речи, чем просто выполнение указаний. Не говоря уже о том, что это явное доказательство того, что Сэм не просто дрессированная обезьяна.

Питер жестко смотрел на Исабель.

– Я обещал им, что мы продемонстрируем выполнение специфических задач.

– А Сэм решил не выполнять их. Он все сделал правильно. На самом деле я считаю, что он был великолепен, и еще я думаю, что нам очень повезло, что все это заснято.

Питер упер руки в бока и так шумно выдохнул, что у него раздулись щеки. Потом он провел рукой по волосам, и лицо его смягчилось.

– Ты права. Извини. Ты права. Я пройдусь немного, ладно? Приведу голову в порядок. Скоро вернусь.

Память Исабель зафиксировала эту вспышку злости. Это был единственный раз, когда он при ней потерял самообладание, но теперь, после намеков Гари и Розы, ей стало интересно, чем именно он занимался в Рокуэлле. У Института изучения приматов была жуткая репутация. Владелец, импозантный мужчина с черной с проседью бородой, славился тем, что усмирял шимпанзе с помощью электрошокера для скота и даже с помощью дробовика. Но многие ведущие приматологи еще выпускниками поработали в его институте, в основном потому, что в стране было крайне мало программ, которые дали бы им доступ к приматам. Большинство из них впоследствии божились, что в ИИП научили их, как делать не надо. Этой же линии всегда придерживался и Питер.

Исабель зашла в Интернет. Его диссертацию она нашла без труда: «Почему обезьяны не обезьяны. Как двигательные образы и рабочая память сдерживает социальное изучение обезьян».

И статью, которая принесла ему известность во всех штатах: «Кооперация или совместные действия. Что стоит за охотой и коалиционным поведением обезьян?»

Никаких сюрпризов она там не обнаружила – когнитивные исследования Питера были главной причиной, почему Ричард Хьюз взял его на работу. И, конечно, ничто не подтверждало замечания Розы.

Исабель позвонила Селии.

– Рада слышать, что ты жива, – сказала Селия. – Ты ела?

– Ты можешь сделать мне одолжение?

– Ты не ответила.

– Селия, прошу тебя.

– Ладно. Что?

– Ты как-то сказала, что Джоэль и Джавад могут получить доступ к личным данным в Сети.

– Да. А ты пришла в ужас, если я правильно помню.

– Да ладно, – Исабель откашлялась. – Ты не могла бы узнать, что они могут накопать о Питере, чем он занимался, когда попал в ИИП?

– Вот так поворот.

– Пожалуйста, Селия.

– Хорошо, – судя по голосу, Селия была в растерянности. – Я перезвоню.

И через сорок минут она перезвонила.

– Проверь свою электронную почту, – даже не поприветствовав, сказала она.

– Что? Что они нашли?

– Пожалуйста, просто посмотри почту, – у Селии дрожал голос.

Почтовый ящик был забит до отказа. Джоэль переслал ей дюжины статей и выдержек о работе Питера в качестве научного ассистента. Он принимал участие в исследованиях по материнской депривации шимпанзе, а позже изучал стрессовое состояние в связи с иммобилизацией. Он забирал новорожденных шимпанзе у их матерей, помещал их в клетки с проволочной или махровой «мамой» и засекал разницу в сроках, через которые умирали детеныши в каждой группе. Он сажал шимпанзе на деревянные стулья, где они были лишены возможности двигать головой, руками и ногами, туловище их тоже было привязано, и держал их в таком положении неделями. И все ради того, чтобы прийти к поразительному выводу – обездвиженные обезьяны испытывают возрастающий стресс.

Исабель смотрела на фотографии связанных обезьян, ей было дурно от ощущения дежавю. Она уже видела эти фото. Такие же крепили на шесты Гари и его компания и размахивали ими, как плакатами. То, что протестующие появились возле лаборатории год назад, вдруг обрело смысл – тогда же приняли на работу и Питера. Питер не рассказывал подробностей о своем пребывании в Рокуэлле и называл свои исследования неинвазивными. Исабель предполагала, что технически они были неинвазивными, если под этим имеется в виду, что вы не ввинчиваете шурупы в головы обезьянам и не вырезаете у них кусочки внутренних органов. Питер вел себя с бонобо жестче, чем другие сотрудники лаборатории, но она всегда думала, что это просто свойство альфа-самца. И тут Исабель накрыло чувство вины – именно это качество Питера она и находила привлекательным.

Она влюбилась в похитителя детей, в мучителя, в убийцу. Она открылась ему, занималась с ним любовью, готовилась прожить с ним жизнь, даже родить ему детей. Он рассказывал ей о своей работе то, во что она должна была поверить, и она наивно поверила.

Неудивительно, что какая-то шимпанзе откусила ему большую часть пальца. Исабель пожалела, что она не откусила ему яйца.

* * *

В ту ночь ей снились яркие сны: Бонзи стрижет ногти, пока Лола лазает у нее по голове. Макена в надетой наизнанку блузке вертится перед зеркалом и то красит губы, то откусывает помаду. Джелани подбирает с пола ветки и, встав на ноги, с угрожающим видом размахивает ими над головой. А потом он вдруг на четвереньках подходит к Исабель, берет ее ступню и аккуратно расшнуровывает туфлю. Снимает туфлю, потом носок. Его большие руки с волосатыми пальцами держат ее ступню и ловко и так нежно выискивают между ее пальцев невидимые ниточки…

И тут в одно мгновение Исабель оказывается в другом здании. По бетонному, освещенному флуоресцентными лампами коридору идут мужчины в защитных костюмах, а за их спинами кричат приматы. Один мужчина толкает каталку, у второго в руках ружье. Когда они замедлили шаг, крики обезьян стали еще громче. Мужчины останавливаются перед одной из клеток, и сидящая там самка понимает, что они пришли за ней. Она начинает прыгать из стороны в сторону, пытается забраться на стену и найти какой-то выход, но шансов у нее нет. Мужчина с ружьем прицеливается и стреляет ей в бедро. Потом они стоят у клетки и болтают, пока она борется за то, чтобы остаться в сознании. Они продолжают болтать, и пока грузят обезьяну на каталку, и когда привязывают ей руки и ноги резиновыми жгутами. Несколько пальцев у нее на руках и ногах отгрызены, вместо них – короткие культи.

Исабель проснулась от собственного крика. Сердце бешено колотилось в груди, простыни были скользкими и холодными от пота.

Наутро Исабель положила все фотографии бонобо лицом вниз. На расстоянии перевернутые рамки были похожи на ряд акульих плавников. Она решила спать на диване под шерстяным одеялом, которое связала еще ее бабушка.

Исабель доела все оставшиеся съестные припасы – консервированные персики и чатни с лаймом. Вскрыла упаковки с лапшой рамэн, отложила в сторону пакетики со специями, наломала лапшу и грызла ее своими временными зубами. Когда больше уже ничего не осталось, она вскипятила в микроволновке кружку воды и сделала бульон из специй для лапши.

Она разглядывала небольшой пузырек с цветными хлопьями, которые были основной пищей погибшего Стюарта, и в этот момент кто-то забарабанил кулаками в соседскую дверь. Исабель подпрыгнула от неожиданности, красные, желтые, оранжевые хлопья взлетели вверх и стали оседать, как цветной снег.

– Джерри! Джерри! Открой дверь! – орал любовник соседки. – Я знаю, что ты там! Джерри!

Исабель запрокинула голову назад и стояла с отвисшей челюстью, а потом прислонилась к стене и постепенно сползла на пол. Корм Стюарта валялся по всему полу.

Неужели она действительно хотела сделать из него бульон?

* * *

В конце концов Исабель смирилась с тем, что придется пойти за едой. Первым делом, так как она так и не переоделась после поездки в Аламогордо, она приняла душ. Перед тем как шагнуть под воду, она увидела свое отражение в зеркале и отступила назад, чтобы разглядеть себя получше.

Она исхудала, щеки ввалились, под глазами залегли темные круги, а бедра напоминали лемехи плуга. От носа к губам залегли глубокие морщины, и, конечно, у нее практически не было волос. Исабель подняла руку, осторожно коснулась своего «нового» носа, погладила себя по ежику на голове и только потом шагнула под воду.

Возвращаясь из магазина, Исабель, следуя внезапному порыву, свернула направо, а не налево. Продукты у нее в рюкзаке, большей частью замороженные, быстро таяли, но ей вдруг позарез понадобилось купить нового Стюарта. Ей нужен был кто-то живой в квартире, кто-то, кого бы она могла кормить, кто смотрел бы на нее в ответ.

Она уже практически добралась до молла, когда боковым зрением заметила какое-то движение. Это был цифровой рекламный щит, изображение на нем менялось каждые несколько секунд.

Часть знакомого черного лица (Макена?) превратилась в профиль (Боже, это – Бонзи? Бонзи! Да! Это – она!), а потом две черных волосатых руки сплелись друг с другом.

Исабель выехала из своего ряда, и кто-то позади отчаянно засигналил. Исабель рванула руль в обратную сторону и врезалась в ограждение. Боковая панель капота ритмично застучала по столбикам ограды, и машину занесло. Когда Исабель наконец остановилась, она оказалась лицом к ряду автомобилей с перепуганными водителями. Кое-кто уже потянулся за сотовым телефоном.

«Я в порядке, – жестами показала Исабель. – Все хорошо».

Достала свой телефон и показала на него пальцем, давая понять, что сама может о себе позаботиться.

* * *

Исабель ждала эвакуатор и разглядывала рекламный щит. На щите по кругу демонстрировались фото бонобо, а еще появлялись дата, время и какой-то сетевой адрес: www.apehouse.tv.

Исабель сталкивалась с адресами, которые заканчивались на точка com, точка org и точка net, но точка tv?

Вернувшись домой, она тут же включила компьютер и набрала странный адрес. Веб-сайт оказался копией рекламного щита, только плюс ко всему там были часы, которые отсчитывали время до указанной даты. Оставалась ровно неделя. Исабель внимательно разглядывала фотографии бонобо. Физически они, как ей показалось, были в хорошей форме, но по ярко-белому фону, на котором их фотографировали, было невозможно понять, где их содержат и как с ними обращаются. Мбонго испуганно улыбался, но Бонзи хотя бы держала на руках Лолу.

Исабель бросилась набирать номер Селии. Селия проконсультировалась с Джоэлем и Джавадом, которые, в свою очередь, отследили владельца унифицированного указателя информационного ресурса и вышли на штаб-квартиру корпорации «Фолкс Энтерпрайсиз». И с этого момента она уже не знала, чего ожидать. Фолкс специализировался на порнографии. Исабель лучше других знала сексуальные привычки бонобо, и теперь ее все больше тревожил вопрос: каким образом Фолкс намерен использовать их поведение для своей продукции? Информация о проекте тщательно скрывалась, но компания по его раскрутке набирала обороты, и не только на билбордах, но и в телевизионной рекламе, и в Интернете. Активисты обществ защиты животных выкладывали в Сети бесчисленные версии, где держат бонобо и что задумал Фолкс. Никто не мог представить никаких доказательств, и раз уж информация, выложенная на этих сайтах, была в лучшем случае сомнительной, а до указанной в официальной рекламе даты оставалась всего неделя, Исабель решила выждать. И хотя радикалы уже мобилизовались, она не видела смысла тратить ценные ресурсы на пустую возню.

В тот момент, когда она впервые увидела рекламный щит, в ней зародилась уверенность. Там, где раньше скрывалась ее слабость, теперь была сила. Исабель еще не знала, когда и каким образом они с бонобо снова будут вместе, но ни секунды в этом не сомневалась.

16

Джеймс Хэмиш Уотсон просто хотел, чтобы прекратились эти крики.

Он больше тридцати лет работал на автопогрузчике, но никогда еще не чувствовал себя так ужасно. Ему хотелось остановить погрузчик и уйти куда глаза глядят.

Шурин уверял, что все можно сделать легко и быстро, словом, работа не бей лежачего. Всего-то и делов, что снять с грузовика металлическую клетку, заехать в дом и оставить там. А оплата как за целый день. Вот только когда Уотсон сделал пробный заезд (что в тот момент показалось ему глупостью, но Рэй посоветовал не спорить с боссом), поблизости не было никаких протестующих, и обезьян в клетке тоже не было.

Достали его не протестующие, достали обезьяны. Если, не сворачивая, проехать несколько футов – демонстранты разойдутся. Это он быстро усвоил. Но обезьяны визжали и кричали, бросались то на одну сторону клетки, то на другую и трясли прутья, пока клетка на вилке автопогрузчика не накренилась. Уотсон попытался ее выровнять, но по ошибке схватился за рычаг наклона. Такое с ним не случалось за все тридцать два года работы.

Едва не опрокинув клетку с визжащими животными, он просто поставил ее на пол. До стены он, конечно, не доехал и знал, что его за это не похвалят, но он туго соображал и хотел побыстрее уйти домой. Когда жена встревожилась из-за этой халтуры, он только отмахнулся, но теперь-то понимал – жена оказалась права. Конечно, это всего лишь животные, но работа была адская, и Уотсон пожалел, что согласился.

Едва ли не в панике он оглядел клетку и тех, кто был в ней заперт, и набрал полную грудь воздуха. Тонкие красные вены, как узловатые корни баньяна, расползлись от его переносицы по щекам. Со лба стекал пот и щипал глаза.

Все, с него хватит.

Уотсон развернулся к дверям, выжал сцепление и, как на танке, рванул через все помещение. Перед открытыми дверями он затормозил – там его ждал цветной волнующийся мир. Уотсон скрипнул зубами и выехал из дома. В ту же секунду его проглотил водоворот злобных криков, в его сторону тыкали плакатами, вокруг метались телекамеры, глаза слепили фотовспышки.

Едва автопогрузчик выехал из дома, кто-то невидимый, кто стоял в вестибюле, с силой захлопнул за ним двери.

Удар дребезжащим эхом прокатился по всему дому. Второй удар означал, что парадные двери тоже закрыты.

Внутри десятки прикрепленных к потолкам и стенам камер мигнули красными огоньками и тихо приступили к работе.

* * *

Исабель напряженно следила за часами на веб-сайте. Часы отсчитывали последние секунды. Когда счетчик добрался до нуля, на мониторе появилось сообщение с инструкцией настроить телевизор на определенный канал.

Исабель так стремительно бросилась к телевизору, что опрокинула стул. Только со второго раза у нее получилось настроиться на нужный канал.

На экране появилось яркое изображение дома, якобы нарисованного ребенком, – неровные дрожащие линии, выполненные мелками основных цветов, образовали квадратное строение с остроконечной крышей, четырьмя окнами, дверью и трубой. К дому, пыхтя, подъехал фургончик, из него выскочили шесть улыбающихся обезьян. Они подпрыгивали, чесали головы и под мышками, а явно человеческий голос тем временем выкрикивал: «Хо-о, хо-о, хо-о! Ха-а, ха-а, ха-а!»

Мультяшные обезьяны зашли в дом и с такой силой захлопнули дверь, что дом вздрогнул. Вскоре из трубы повалил густой дым, а обезьянки помахали в окошки и задернули клетчатые занавески.

– Добро пожаловать в «Дом обезьян»! – преувеличенно жизнерадостно прогудел баритон за кадром. – Здесь всем заправляют обезьяны, и вы никогда не узнаете, что произойдет в следующую минуту! Пятьдесят девять камер! Шесть обезьян! Один компьютер и безлимитный кредит! А еще безлимитный… ну, вы знаете, что говорят про бонобо, – мужчина выдержал паузу, достаточно долгую, чтобы успел дважды просигналить старый добрый велосипедный рожок. – Или нет? Узнайте, чем займутся наши «целующиеся кузены» вот здесь, в «Доме обезьян»!

Нарисованный дом исчез в клубах нарисованного дыма, и тут появились они – настоящие обезьяны сидели, сбившись в углу металлической клетки. Черная волосатая масса длинных рук, длинных кистей и еще более длинных ступней.

У Исабель перехватило дыхание, она застыла на коленях перед экраном, желудок спазматически сжимался, словно она проглотила кусок льда. Она попыталась пересчитать бонобо, чтобы убедиться, что они все там, но разобрать, где заканчивалась одна обезьяна и начиналась другая, оказалось практически невозможно.

Зазвучала тема из «Пера Гюнта» «Утреннее настроение», таким образом зрителям давали понять, что обезьяны пробуждаются после мирного сна.

* * *

Бонобо сидели без звука, вцепившись друг в друга. Кто-то пискнул, потом последовала серия визгов. Бонзи высвободила из клубка тел черную руку и похлопала кого-то, как будто успокаивая. Она подняла голову и встретилась взглядом с Сэмом. Сэм тревожно смотрел то на одну камеру, то на другую.

Зазвенел противный зуммер, а потом последовал отчетливый металлический стук. Обезьяны заверещали и снова сбились в клубок. Гидравлические поршни медленно подняли дверь в клетку и зафиксировали ее в верхнем положении.

И снова в доме наступила гробовая тишина.

Долгое время единственными признаками жизни в клетке были только поднимающиеся и опускающиеся бока обезьян и редкие взвизгивания испуганных приматов. Первыми от общего клубка отделились Бонзи и Сэм. Остальные принялись кричать и пытаться втащить их обратно, но Сэм и Бонзи терпеливо отцепляли от ног пальцы сородичей. Потом Бонзи передала Лолу Макене и остановилась у двери, чтобы осмотреть поршни. Спустя некоторое время она встала на четвереньки и очень-очень медленно двинулась вперед на костяшках пальцев. Сэм стоял на страже возле одного из поршней, по лицу его было видно, что он очень внимателен и сосредоточен.

Бонзи добралась до центра комнаты и повернулась кругом, впитывая всю информацию об окружающей обстановке. Макена с Лолой задержались у выхода из клетки, им хотелось быть рядом с Бонзи, но они не доверяли поршням и предупредили об этом остальных.

Бонзи подошла к двери в комнату, понюхала ее, ощупала и пробежала пальцами вдоль щели возле пола. Потом выглянула в глазок, который оказался на уровне ее глаз, сморщилась, дотронулась до дверной ручки. Подергав замок двумя руками то в одну, то в другую сторону, Бонзи легла на спину и попробовала толкнуть дверь ногами. После этого обошла комнату по периметру – кроме клетки, в комнате ничего не было.

В дальнем конце комнаты она обнаружила проход, который вел в другую – с бежевыми стенами. Там она сразу увидела компьютер. Издав радостный вопль, Бонзи широкими прыжками преодолела расстояние до цели и уселась на табурет из нержавеющей стали. Глаза ее сверкали, длинные пальцы с широкими костяшками касались сенсорного экрана, она искала и выбирала, снова искала и выбирала.

* * *

Исабель придвинулась ближе к телевизору, пытаясь разглядеть значки, на которые жмут пальцы Бонзи. Это была программа из лаборатории. Как Фолкс смог наложить на нее лапу? Разница, правда, была – если лексиграммы в лаборатории были разработаны для сложных речевых выражений, то у Фолкса это были простые существительные, позволяющие решать конкретные вопросы. Бонзи без пауз перепрыгивала с одной подкатегории на другую и выбирала значки, которые означали еду, электронику, игрушки, инструменты и одежду. Исабель сидела не шелохнувшись, несмотря ни на что, она оставалась ученым и с облегчением отметила про себя, что все это записывается на видео.

Пока Бонзи занималась делом, остальные бонобо выбрались из клетки и с великой осторожностью принялись обследовать дом. Исабель пересчитала их по головам. Все были на месте, и все, так ей показалось, были целы. Слышать бонобо она не могла – трансляция сопровождалась музыкальными записями, звуковыми эффектами и смехом, который ассоциируется с шоу типа «Самые смешные домашние видео Америки». Экран разделился на секции, в которых демонстрировалось все, что происходит в доме. Бонзи оставалась в центральном квадрате параллельно увеличенному изображению списка покупок, который был написан жирным белым мелком на красном фоне. Мбонго в нижнем левом квадрате обошел все три ванные комнаты и везде открыл краны на полную катушку. Он облегчился в туалете и стоял там, без конца сливая воду из бачка. Сэм в квадрате над Мбонго исследовал холодильник и морозильник, но там, кроме автоматического айсмейкера, ничего не оказалось. Тогда он один за другим запихал в рот кубики льда, пока щеки не раздулись, а потом начал плеваться ими по разным целям. В правой части экрана Джелани запрыгивал на стены и переворачивался, оказавшись под потолком, а Макена с восторгом наблюдала за его кульбитами. Время от времени кто-нибудь из бонобо заходил в комнату к Бонзи и возбужденно пищал (Исабель понимала это по их дыханию и по тому, как складывались их губы), а иногда они даже выражали свои требования на языке жестов. Бонзи ответственно вносила все «заявки» в компьютер. И все это время Лола сидела у нее на голове, не отрывала глаз от монитора и сама тоже тыкала в значки своими тоненькими пальчиками. «Написанный от руки» текст вырос до таких размеров, что начал прокручиваться:

яйца,

горошек,

сок,

M&M,

лук,

молоко,

одеяла,

гаечный ключ,

кукла,

отвертка,

журнал,

ведро.

Бонзи задумчиво смотрела на монитор и продолжала тщательно отбирать необходимое.

* * *

В контрольной комнате Кен Фолкс грохнул по консоли с мониторами кулаком и подпрыгнул.

– Да! – торжествующе заорал он.

Комната взорвалась от радостных возгласов. На фоне криков выстреливали пробки от шампанского.

Коренастый мужчина в черных наушниках поднял над головой бутылку.

– Мы сделали это! Поздравляю! «Дом обезьян» в эфире!

– Да здравствует «Дом обезьян»! – пробасила женщина у него за спиной.

– Да здравствует «Дом обезьян»! – поддержали ее все присутствующие в контрольной комнате.

Фолкс раскраснелся, ему жали руку, хлопали по спине, а он вел себя непривычно пассивно, у него даже тряслись руки, когда он протянул бокал, чтобы ему налили шампанское. С испачканными в помаде щеками и с бокалом, который в основном оказался заполнен пеной, он отвернулся от своей команды и снова посмотрел на стену мониторов. На мониторах отображались все возможные уголки дома: белый сверкающий фарфор ванных; кухня со шкафчиками из клена; самка бонобо на стальном табурете напротив встроенного в стену компьютера. Она сидит, поджав колени к подбородку, а детеныш копается у нее в голове. В студию одновременно просачивались и записи для зрительской аудитории, и натуральный шум в доме.

Фолкс наклонился к монитору. Зеленый огонек означал, что некто смотрит трансляцию в прямом эфире. Любой, кто настроился, был лицом к лицу с Бонзи. (А судя по данным компании «Нильсен», «любой» – это очень много людей.) Блестящие глаза обезьяны внимательно следили за курсором. Она обернулась и несколько раз пискнула через плечо.

Фолкс протянул руку и провел пальцем по контуру ее подбородка.

– Вот это моя девочка, – шепотом сказал он.

– Эй, руки прочь от моего экрана, – проворчал единственный инженер, который не оставил свой пост.

Он сидел, сгорбившись над своей аппаратурой, а когда, не услышав ответа, поднял голову, увидел холодные глаза Фолкса и поспешил исправиться:

– Я хотел сказать, пожалуйста, сэр.

17

Джон рывком ослабил галстук, ожидая, пока дверь гаража, дергаясь, точно старый подагрик, закончит свой путь наверх. Джон высунулся в окно своего «Фольксвагена Джетта» и постукивал по дверце черным пластиковым пультом от гаража. Когда гаражная дверь наконец добралась до «финиша», Джон прицельно кликнул пультом, после чего, чтобы кнопка не запала, сильно стукнул им об руль. Если довериться собственным механизмам двери, она будет подниматься и опускаться до бесконечности.

Джон был убежден, что поездки на работу его прикончат. Ехать бампер к бамперу с другими машинами и задыхаться от вонючих выхлопов по часу двадцать в один конец только для того, чтобы весь день сочинять текст для рекламного ролика «Проктор энд Гэмбл» в кабинке, которую трясет всякий раз, когда за стеной поднимается или опускается лифт. Ему только что предложили продлить контракт еще на три недели, и это несмотря на то, что явно были не в восторге от его первых опытов. Например, он выдал следующий перл: «Перхоть – это не беда, «Хэд энд Шолдерс» есть всегда». Вообще-то он имел в виду, что это шутка, и поэтому был страшно оскорблен, когда коллеги вынесли его слоган на обсуждение.

Джон понимал, что должен быть благодарен судьбе – он не торговал бургерами, не делал замеры на свалке или в канавах, не пересчитывал «раздетые» машины на обочинах шоссе. Но он и не работал над репортажами о «Доме обезьян» в Лизарде, Нью-Мексико.

На следующий день после приезда в Лос-Анджелес у Джона была возможность обдумать все еще раз. Он смотрел через ветровое стекло – в четверти мили перед ним на столбе высотой тридцать футов цифровой экран демонстрировал фотографии бонобо. Волосатая рука тут, бакенбарды на щеках там. А внизу красным шрифтом неизменный текст – адрес веб-сайта и дата, больше ничего. Джону не пришлось долго ломать голову, чтобы понять (как поняли это Кэт и другие репортеры из крупных газет, которые все еще освещали историю с бонобо), что за всем этим стоит Кен Фолкс, бывший босс Джона по «Нью-Йорк газетт».

По всей видимости, Фолкс купил обезьян и построил для них специально оборудованный дом с двориком в одном из глухих уголков Нью-Мексико, которое больше славится своими третьеразрядными казино и клубами «для джентльменов». В доме установили камеры так, чтобы от них нельзя было спрятаться. В остальном там было пусто, если не считать единственного компьютера и табурета, чтобы обезьяны могли до него дотянуться. Фолкс поместил в этот дом обезьян, включил камеры и стал передавать хронику их жизни в прямом эфире.

Горстка активистов из Общества защиты животных торчала у дома с первого дня, но на самом деле никто не верил, что эта затея продлится дольше двух суток. Даже пресловутый Кен Фолкс, который сколотил состояние на порносериалах типа «Леди Горячие Сиськи», «Трах-тарарах» и «Бешеные пумы», не мог заморить голодом человекообразных обезьян в прямом эфире.

Но оказалось, что Кен Фолкс – единственный, кто по достоинству оценил бонобо. Они использовали компьютер, чтобы заказать еду. Потом они заказали одеяла и детские бассейны, кубики и кресла «бинбэг». И даже телевизоры заказали. Технически бонобо, естественно, не заказывали для себя установщика телевизоров, но они позволили ему сделать свою работу и только потом указали на дверь. Джон видел в новостях, как он выходил из дома. Серый и трясущийся от страха человек, спотыкаясь, вышел из парадной двери и тут же повалился в глубоком обмороке на руки ближайшего демонстранта. Очевидно, он заслужил нежный поцелуй, хотя сам поцелуй и не был показан в шоу «Дом обезьян» «по техническим причинам».

Спустя пять дней шоу превратилось в самый громкий феномен в истории современных СМИ, и причиной тому были не только поразительные лингвистические и компьютерные способности бонобо. Причина была в сексе. У бонобо секс – неотъемлемая часть жизни во всех ее проявлениях, и в результате человеческая аудитория попалась на этот крючок. Бонобо занимались сексом, когда приветствовали друг друга; занимались сексом перед едой и чтобы снять напряжение. Они занимались сексом в самых разных сочетаниях, так часто и в столь разнообразных позах, что по прошествии трех дней Федеральная комиссия связи потребовала убрать шоу из эфира. Но для Кена Фолкса реакция ФКС не была сюрпризом, наготове он держал запасной вариант, так что шоу продолжалось, не прервавшись ни на секунду. «Дом обезьян» был доступен через спутники и Интернет (где ФКС была бессильна) и, что неудивительно, только по платной подписке.

По последним подсчетам, на шоу подписались более двадцати пяти миллионов зрителей, и Джон был одним из них.

* * *

Когда Джон вошел в гостиную, Аманда сидела на ковре в центре комнаты, одну ногу она подогнула под себя, а вторую выпрямила. Перед ней стоял лэптоп, и, чтобы печатать, ей приходилось горбиться над клавиатурой. Вокруг были разбросаны скомканные листы бумаги, а напротив что-то орал телевизор.

Экран телевизора был разделен на небольшие квадраты, и в каждом – какая-нибудь картинка из жизни в «Доме обезьян». Одна обезьяна с восхищением разглядывала себя в зеркале и ковыряла в зубах. Другие раскачивались в дверных проемах и раскатывали из угла в угол на самокатах. Еще одна отдыхала в детском бассейне, периодически подливая в рот воду из шланга и изображая фонтан. В верхнем правом квадрате две дико улыбающиеся самки слились в страстных объятиях и принялись натирать друг другу распухшие гениталии, которые выглядели как большущий комок розовой жевательной резинки. Три раза просигналил клаксон, и последняя картинка в увеличенном варианте скользнула в центр экрана. В нижней части картинки появились ярко-красные вспыхивающие субтитры: «Хока-хока!!!» И все это сопровождалось развеселой клоунской музыкой и записанными звуковыми эффектами – шлепками, свистом, хлопками.

– Что происходит? – поинтересовался Джон.

Аманда подняла голову, ее по-новому белокурые и идеально прямые волосы качнулись назад, и Джон увидел над верхней губой жены жирную полоску белого крема. У крема была прозрачная, сахаристая и какая-то алхимическая структура.

– Обесцвечиваю усики, – сказала Аманда. – Не уверена, что смогу сделать это после завтрашней встречи, и, очевидно, это мой очередной изъян.

Несколько дней назад один из новых боссов Аманды (тот самый, который назвал ее «освежающе другой») дал ей карточку дерматолога и предложил (по интонации Аманда поняла, что это приказ) сделать инъекции «Рестилайна», а также «Ботокса» и воспользоваться лазером для удаления веснушек. Джон никак не мог взять в толк, почему писательница должна выглядеть как кинозвезда? Но это казалось действительно важным: недавно случился скандал с девятнадцатилетней сценаристкой, которая пользовалась популярностью и считалась знаменитостью, пока не выяснилось, что ей уже тридцать пять, после чего она уже не могла найти работу. И хотя последний цикл трансформаций Аманды, без сомнений, был порожден идиотскими разговорами о «голливудском типе», Джон в душе винил во всем дядю Эба. Если бы только этот старикашка с проспиртованными мозгами не открыл свою пасть на свадьбе…

– Я спрашиваю, что происходит вообще, – сказал Джон.

– О, – Аманда поднялась с пола, – вероятно, тебе стоит заглянуть в холодильник.

– Зачем? – спросил Джон, глядя в телевизор.

Бонобо закончили ласкать друг друга и были сосланы в нижний левый угол. Одна из них теперь щеголяла с ведром на голове. В другом квадрате, сидя по-турецки в кресле «бинбэг», обезьяна лениво перелистывала журнал.

Снова заквакал клаксон, и уже другая увеличенная картинка переместилась в центр экрана. Самец, встав на ноги, демонстрировал другому свой длинный эрегированный член.

– Просто мне кажется, тебе следует это сделать, – сказала Аманда, исчезая в ванной комнате.

Джон, вздохнув, провел рукой по лицу и пошел на кухню. Не хватало только сломанного холодильника.

Когда он открывал дверцу, от нее отвалился ярко-розовый самоклеящийся листок и полетел на пол. Джон поднял листок и забыл о холодильнике.

– Аманда? – позвал он спустя какое-то время.

Дверь в ванную открылась, и в коридор выплыла Аманда. Она переоделась в белый пушистый халат, пасту над губой она оттерла до того, что кожа порозовела. Аманда протиснулась между Джоном и дверцей и взяла из холодильника пиво.

– Что? – спросила она, протягивая ему бутылку.

Джон открутил пробку и вернул бутылку Аманде.

– Чего хотят от меня в «Таймс»?

– Я полагаю, они хотят пригласить тебя на собеседование, – сказала Аманда и широко улыбнулась.

Джон на секунду окаменел, а потом заорал от радости.

* * *

– «Пенделтон груп». Кому направить ваш звонок?

Джон нахмурился и взглянул на листок, который теперь был прилеплен к его пальцу. Владелец «Лос-Анджелес таймс» – «Трибьюн Компани». Это все знают.

– Соедините меня с Тофером Макфадденом, пожалуйста, – сказал Джон, прочитав имя на ярко-розовом листке.

Джон не слышал об этом человеке, по всей видимости, это был редакционный референт или кто-то из новеньких.

– Какой отдел?

– «Таймс». Редакция, – сказал Джон.

– Одну секунду, пожалуйста.

Раздался щелчок, а потом звуки водопада и пение птиц. Через несколько секунд все это резко оборвалось.

– Да? – произнес усталый мужской голос.

Джон зажал трубку между ухом и плечом и начал распутывать провод.

– Здравствуйте. Это Джон Тигпен. Вы сегодня для меня оставили сообщение.

– Ну, да. Оставил. У меня тут ваше резюме. – Послышался шорох бумаги. – Очень впечатляет. Стажировка, а потом восемь лет в «Нью-Йорк газетт». Плюс один год в «Филадельфия инквайер». Кое-какая внештатная работа на «Нью-Йорк таймс».

– Спасибо.

– И что же привело вас в Город Ангелов?

– Моя жена работает соавтором на сериале для Эн-би-си.

– И о чем сериал?

– Приключения одиноких женщин в урбанистических джунглях.

– Что-то типа «Секс в большом городе»?

– Полагаю, что-то вроде того.

– Значит, она стащила сюжет. Как «Кашемировая мафия» и «Помадные джунгли».

Джон громко сглотнул.

– Вовсе нет. У нее свои… повороты.

– Конечно, стащила, – сказал Тофер Макфадден. – Итак, вы не против зайти ко мне завтра? Может быть, часиков в десять?

– Прекрасно, – сказал Джон.

– Хорошо. Прихватите дабл гранд латте с обезжиренным молоком. Два кусочка сахара.

– Не желаете присыпать все это мадагаскарской корицей? – уточнил Джон и улыбнулся собственной шутке.

Последовала звенящая пауза. Улыбка Джона слетела с лица. Либо этот парень не смотрел «Фрейзьера», либо у него нет чувства юмора. Интуиция подсказывала Джону, что второе ближе к истине.

– Вы знаете, где мы находимся? – наконец сказал Макфадден.

– Да, конечно. Первая Вест-стрит.

– А? Мы где? – Снова пауза, а потом: – Погоди, ты издеваешься надо мной? Ты думаешь, там набирают штат? Ну ты точно издеваешься.

– Нет, – сказал Джон. – Нет, и не думал.

* * *

Джон медленно спустился по лестнице на первый этаж. Аманда в кухне выставила на разделочный стол набор кастрюль и сковородок и давила зубчики чеснока рукояткой ножа. На плите у нее за спиной плавился в медной кастрюльке щедрый кусок сливочного масла.

Аманда быстро глянула на Джона и поинтересовалась:

– Это «Таймс»?

– Да.

Аманда развернулась и покрутила кастрюльку обеими руками, чтобы масло равномерно покрыло дно.

– Как прошло?

– Пригласили на собеседование.

Джон умолк и наблюдал за тем, как Аманда накреняет кастрюлю в разные стороны.

– О, это здорово!

– Только это не «Лос-Анджелес таймс».

Аманда потянулась к контейнеру за деревянной ложкой.

– То есть?

– Это «Уикли таймс», – сказал Джон и, немного помолчав, продолжил: – Я ничего не посылал в «Уикли таймс». Это таблоид.

Аманда на секунду перестала размешивать содержимое кастрюли, а потом продолжила дальше.

– Аманда?

– Да? – с опаской отозвалась та, ее вдруг целиком захватил процесс размешивания масла.

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Аманда постучала ложкой по краю кастрюли и поставила ее на стол.

– Как они получили мое резюме? – продолжал Джон.

Аманда на секунду закрыла глаза и оперлась на стол.

– Его могла послать я.

– Его могла послать ты?

– Хорошо. Да, – Аманда повернулась лицом к Джону. – Один продюсер сказал мне, что знает редактора в «Таймс», и пообещал, что замолвит за тебя словечко, и я послала твое резюме по электронной почте.

Джон смотрел на нее с открытым ртом.

– В чем дело? – удивилась Аманда. – Я не понимаю, почему ты злишься.

– Это таблоид! Я не могу писать о звездах в реабилитационных центрах, о тощих тупых блондинках и о тех, кто их трахает.

– Я не знала, – сказала Аманда, голос у нее задрожал. – Я тоже думала, что это «Лос-Анджелес таймс».

Джон хотел что-то сказать, но передумал и схватил со стола ключи от машины.

– Джон! Подожди! – Аманда вдруг подскочила к нему сзади и схватила за руку. – Что происходит? Если ты не хочешь там работать, не ходи на собеседование. Никто тебя не принуждает. Я просто хотела помочь.

– Ты считаешь, я не в состоянии сам найти работу? Так ты считаешь?

– Что с тобой происходит? – растерянно спросила Аманда.

В конце концов она отпустила его руку. Джон вернулся в гараж, уговорил свою «Джетту» завестись, и машина с визгом выехала на улицу. Он пропустил третью передачу и оставил дверь гаража в поднятом положении.

* * *

Джон ехал куда глаза глядят. К автостраде Санта-Моника он подъехал со смутным намерением мчаться по ней, пока не успокоится, но, едва он выехал на нее, движение застопорилось. Выбора не было – Джон был вынужден тащиться к следующему съезду и жариться на солнце в смоге.

«Уикли таймс» – газетенка, которую листают тайком, стоя в очереди к кассе в супермаркете. Джон попытался припомнить, приходилось ли ему видеть человека, который в открытую читал бы этот таблоид. Возможно, в аэропорту или в отеле – пользуясь анонимностью. Может, у дантиста, да и то только потому, что альтернативой был только «Форбс» или «Гольф иллюстрэйтед».

Если он станет там работать, он угробит свою репутацию репортера. Или, если они все-таки уедут из Лос-Анджелеса, придется слукавить и сделать пропуск в резюме. А фальшивое резюме ничем не лучше признания в том, что ты работал в таблоиде.

Джон тряхнул головой и вернулся в реальность. Машины снова начали двигаться, и ему приходилось то и дело переходить с первой передачи на вторую и обратно, не снимая ноги со сцепления.

Джон закрыл окно и включил кондиционер.

В кармане загудел мобильник. Джон выудил телефон и открыл крышку. Аманда прислала СМС:

«Ты остыл?»

Чтобы видеть трассу, Джон, набирая ответ большим пальцем, держал телефон на руле.

«Нет».

Он захлопнул телефон и бросил его на пассажирское место. Движение снова застопорилось, Джон сосредоточенно смотрел на тонкую струйку голубого дыма, которая сочилась из выхлопной трубы автомобиля с откидным верхом, который тащился впереди.

Снова загудел телефон.

«Почему ты злишься? Пожалуйста, поговори со мной».

Он не ответил, потому что ответа у него не было.

Загудели машины, Джон поднял голову и увидел, что перед ним образовалось свободное место на три машины. В зеркале заднего вида отчаянно жестикулировал водитель идущей позади машины. Джон поднял руку, давая знать, что понял свою ошибку, и поехал вперед.

Спустя какое-то время Джон с надеждой посмотрел на мобильник, а потом понял, что нет, она не позвонит. Не позвонит, потому что он повел себя как последний урод. А еще ему стало абсолютно ясно, что он вовсе не злится на Аманду. Ему было страшно. Каждый вечер он упрямо и методично посвящал два часа поискам работы. Собирал электронные таблицы и записи. Но пока от тех, на кого бы ему действительно хотелось работать, доставались жалкие крохи, они сами прощупывали почву. И, конечно же, первым делом он обратился в «Лос-Анджелес таймс».

Что хуже: работать на «Уикли таймс» или писать тексты для рекламных роликов шампуня? Безусловно, работа в таблоиде надежнее, чем временная, тем более что они сами захотели, чтобы он у них работал. Если Аманда серьезно настроилась на ребенка, а похоже, именно так и есть, им нужен более серьезный доход.

Снова кто-то просигналил. Джон отпустил сцепление, отчего «Джетта» тронулась вперед, прежде чем он поднял голову и увидел, что машина впереди не двигается с места. Джон так резко дал по тормозам, что двигатель заглох, а мобильник слетел на пол. Бешено гудели машины, а Джон положил голову на руль и поднял телефон с коврика, который все еще был в пятнах соли с улиц Филадельфии.

* * *

Когда Джон выключил двигатель и тихо, как гарпия, вкатился в гараж, было уже за полночь.

В доме было темно. Аманда, закинув руки за голову, спала посередине кровати. Телевизор работал. Под примитивное бренчание электрогитар два лысых охранника растаскивали в стороны двух чудовищно толстых женщин, а вокруг них клубился пар от сухого льда. Женщины размахивали кулаками, их ноги работали как венчики во взбивалке для яиц. На обеих выше пояса остались только лифчики и черные провода микрофонов, хотя за резинку легинсов одной из воительниц еще была заткнута изодранная в клочья блузка. Она размахивала сорванным с головы противницы париком, визжала и изрыгала ругательства, которые запикивали громким высокочастотным сигналом. Предметом спора двух дам, по всей видимости, был долговязый мужчина, который, ссутулившись, сидел в кресле у них за спиной. Он сидел, расставив ноги, на лице его с поднятыми бровями отражались раздражение и скука одновременно.

Всем своим видом он как бы говорил: «Посмотрите, во что меня угораздило вляпаться».

Джерри Спрингер надел маску невыразимой словами грусти и, когда на него направляли камеру, печально качал головой.

Джон вырубил телевизор и, не включая света, разделся. Присел на край кровати и стал смотреть на Аманду. В свете уличных фонарей ее кожа казалась молочно-голубой.

Аманда пошевелилась и открыла глаза.

– Привет, – сказала она и подвинулась, освобождая для него место.

– Привет, – отозвался он.

Джон скользнул под одеяло и подогнул ноги у нее под коленями. А когда обнял ее, она взяла его руку и сжала у себя под подбородком.

– Прости меня, – пробормотала Аманда, – я не должна была отсылать твое резюме. Просто мне хотелось помочь.

– Я знаю, – сказал Джон. – И ты меня прости, я вел себя как идиот. Я пойду на собеседование.

И уткнулся лицом в ее волосы. Они были мягкие и гладкие, совсем не такие, как раньше, но все еще пахли Амандой. Джон вдохнул этот запах и задержал дыхание, а потом поцеловал ее в затылок и закрыл глаза.

18

За пять дней до того Исабель всю ночь как приклеенная просидела у телевизора. Это был первый показ «Дома обезьян». На то, чтобы разобраться в обстановке, у нее ушло не так много времени. На самом деле примерно столько же, сколько у Бонзи.

Какое-то время Бонзи тыкала пальцем в изображающие самые разные предметы лексиграммы, а потом, когда поняла, что это ни к чему не приводит, оставила компьютер в покое. Вскоре после этого раздался звонок в дверь. Конечно, то, что слышала Исабель, было записью звонка (как и все остальные звуковые эффекты), но, судя по тому, что бонобо собрались в главной комнате и настороженно оглядывались по сторонам, в доме действительно что-то происходило.

«Динь-дон!»

Сэм и Мбонго несколько раз подбегали к парадной двери, колотили по ней руками и ногами и отскакивали обратно, а потом заняли позицию в дюжине футов от двери. Шерсть у них встала дыбом, от чего они, казалось, стали больше.

«Динь-дон!»

Сэм приблизился к двери и посмотрел в глазок. Через секунду он распахнул дверь и отпрыгнул назад. И тут же возле двери появились коробки, до краев заполненные заказами Бонзи.

Началась праздничная оргия, секс сопровождал взаимное кормление и вычесывание. И все это на фоне записанного смеха.

Исабель, сидя на ковре, смотрела, как бонобо сооружают себе гнезда из новых одеял. Вокруг были разбросаны пустые коробки из-под фруктов, молочные бутылки, обертки от сладостей и прочий мусор. Когда Исабель увидела, что Бонзи построила гнездо ровно из шести одеял и подогнула их по краям, сердце ее сжалось от невыносимой тоски. А потом Бонзи позвала Лолу, которая с помощью гаечного ключа исследовала петли шкафчиков в кухне. Лола заглянула в комнату, и Бонзи жестами показала:

«Малышка, иди ко мне!»

Лола моментально запрыгнула в гнездо, где Бонзи перебирала ее волосики, пока она не заснула.

Исабель задумалась о том, понял ли хоть кто-то из зрительской аудитории, свидетелем чего только что стал. Одно из самых волнующих открытий в Лаборатории по исследованию языка обезьян заключалось в том, что взрослая бонобо, освоившая язык человека, передает свои знания детенышу. Она начинает общаться с ним на комбинации языка жестов и собственной системы звуков.

Исабель не двинулась с места, пока бонобо не заснули. Безумный саундтрек сменила синтезированная версия колыбельной Брамса с вкраплениями человеческого сопения и храпа. Камеры показывали крупные планы поднимающихся и опускающихся животов бонобо и шевелящиеся от дыхания волоски на подбородке. И только тогда Исабель сама отправилась спать, но телевизор выключать не стала. Несколько раз за ночь она подскакивала в постели и смотрела на экран, чтобы убедиться, что она все это не выдумала. Но бонобо были настоящими и мирно спали в своих гнездах.

На следующий день после того, как по Си-эн-эн подтвердили, что шоу транслируется из Лизарда в Нью-Мексико, Исабель полетела в Эль-Пасо. Там она взяла напрокат машину, добралась до Лизарда и устроилась в отеле «Мохиган мун», который располагался неподалеку от самого крупного местного казино. В номере по телевизору с плоским экраном показывали «Дом обезьян». В отеле для создания расслабленной атмосферы предоставляли гостям различные эфирные масла, Исабель пару раз спрыснула простыни разбавленным «Спирит Иланг-Иланг» и, не раздеваясь, рухнула в постель.

Пуховое одеяло создавало комфорт, Исабель обняла подушку… Она не собиралась спать, но в какой-то момент поняла, что уже не просто утро, а прошло шесть часов с тех пор, как она последний раз видела бонобо.

В центральном квадрате на экране телевизора Макена и Бонзи продемонстрировали быстрый генитальный секс и поделили банан. Макена была во флисовой рубашке наизнанку, на согнутой руке она держала куклу. Скоро ей предстояло родить. Исабель вдруг охватила паника – не было никаких оснований думать, что продюсеры подозревают о беременности Макены, ведь обезьяна совершенно не выглядела как женщина на восьмом месяце. Неподготовленный человек может и не заметить беременность бонобо.

Исабель быстро встала с постели и, не тратя времени на переодевание, надела на голову бледно-голубой мохеровой берет, спустилась вниз и выяснила у консьержа, где снимают «Дом обезьян».

Приехав на место, она обнаружила толпы демонстрантов, чьи лозунги лишь в малой степени касались обезьян. Естественно, там были представители обществ защиты животных и активисты других подобных групп, но были еще и борцы за права христиан, борцы за мир, сторонники теории разумного замысла, представители гей-сообществ, активисты движения в поддержку армии, борцы за легализацию абортов и против оных. Еще там присутствовала весьма одиозная и многочисленная группа людей, которые именовали себя Баптистская церковь Истборо и которые требовали смерти для всех гомосексуалистов, всех людей и вообще всех. Съемочные группы передвигались по периметру и выбирали определенные группы, как будто выбирали «дим-самы». Исабель улавливала обрывки хорошо отрепетированных призывов и протестов.

«Занимайся любовью, а не войной! Воссоединись со своим внутренним бонобо! Используй удовольствие для мира и мир для…»

«…снова доказывает, что гомосексуализм – естественное явление в животном мире, дискредитирует основы всех политически и религиозно мотивированных…»

«…может, вы и относите себя к обезьянам, а вот я – нет. В Библии ясно сказано, что человек создан по образу и подобию Божию и что мы стоим выше всех тварей Божьих, в том числе и обезьян. Он послал их на Землю, чтобы они нас развлекали…»

«…просто-напросто порнография в прайм-тайм. Это типично для так называемых «развлекательных программ», которые развращают умы и души наших детей. Мы молимся Господу за души грешников и порнографов, которые намеренно навязывают нашим детям блуд и бессмысленный…»

«…обладающие интеллектом, любознательные и высокоорганизованные животные имеют право на чувство собственного достоинства и на уважение, которое мы требуем для наших…»

Исабель пробиралась сквозь плотную толпу, каждый раз, когда перед ней кто-то отодвигался в сторону, она проскальзывала на освободившееся место. Таким образом она наконец оказалась рядом с целью. Исабель остановилась и глубоко вздохнула – между ней и бонобо было всего сто футов. У нее было такое чувство, как будто кто-то сжал ее сердце в кулаке.

Реальный дом обезьян не имел ничего общего с нарисованным в рекламном ролике. Это была уменьшенная копия Фонда Корстона – одноэтажное строение с плоской крышей. Окон в бетонных стенах не было, только парадные двери, достаточно широкие, чтобы в дом мог заехать небольшой автомобиль. Это Исабель наблюдала трижды – через короткие перерывы. И каждый раз толпа превращалась в одно целое – все разом вставали на цыпочки и пытались увидеть обезьян, но этого никогда не удавалось. Автопогрузчик сбрасывал в вестибюле коробки с заказами, и парадные двери закрывались прежде, чем обезьяны успевали до них добраться. Разговоры на тему, что могло быть в этих коробках, на некоторое время усмиряли толпу, а когда привозили детские бассейны, смеялись практически все. Но когда двери закрывались и погрузчик уезжал от дома, снова начиналась борьба за внимание аудитории и место в эфире.

* * *

Исабель уже собралась было вернуться в отель, когда началось это жужжание. Ее утомила толпа протестующих, ее подташнивало, как от долгого пребывания на солнце, и потому сперва ей подумалось, что жужжит у нее в голове. Но окружавшие ее демонстранты пооткрывали рты и начали вертеть головами, и она поняла, что неприятный шум происходит откуда-то извне. Вскоре к жужжанию добавился равномерный стук и такая сильная вибрация, что Исабель ощущала ее всем телом. Охранники в черных костюмах и наушниках для уменьшения шума начали оттеснять толпу от дома, а потом установили перед ней переносные заградительные барьеры. В небе появился вертолет, к нему крепилась на тросах какая-то непонятная конструкция. Исабель запрокинула голову и щурилась, глядя в ослепительно яркое небо над Нью-Мексико. Ей удалось разглядеть доски, канаты и желтые пластиковые трубы. Все это кружилось и раскачивалось под брюхом вертолета. Вертолет завис над Домом обезьян и медленно опустил свой груз во внутренний двор. Тросы открепили и смотали, и вертолет полетел восвояси.

Люди вокруг дома, а большинство из них сидели на корточках, заткнув уши, мгновенно умолкли. Один за другим они вставали на ноги и прикрывали глаза ладонями. Когда вертолет исчез из виду, комментаторы снова начали командовать операторами, а протестующие, словно очнувшись от сна, снова принялись размахивать флажками и плакатами. Некоторые столпились в кучки вокруг лэптопов и «Блэкберри» – они пытались выяснить, что происходит, через Интернет.

Исабель пришла к заключению, что это и правда разумнее всего. Гораздо больше можно узнать, не околачиваясь у Дома обезьян, а следя за прямой трансляцией из этого дома.

* * *

Бар в отеле был переполнен, а ресторан пуст, из этого Исабель сделала вывод, что в первом имелись подвесные телевизоры, по которым велась трансляция из Дома обезьян, а во втором – нет.

В баре она приметила единственный свободный табурет между двумя плотного телосложения мужчинами и поскорей его заняла. Оба попивали пиво и не отрывали глаз от телевизора, где в этот момент обезьяны резвились на своей новой игровой площадке. Мбонго расхаживал с эрегированным членом и двумя апельсинами. К нему подошла Бонзи, потерлась об него бедрами и удалилась, вознагражденная двумя этими апельсинами.

– Это я их туда выгружал, – сказал мужчина, который сидел справа от Исабель.

Мужчина смотрел прямо перед собой, и понять, к кому он обращается, было невозможно. У него были красные щеки, а от переносицы разбегались вены цвета сливы.

Так как на реплику мужчины никто не среагировал, Исабель решилась вступить в разговор.

– Кого? Обезьян? – спросила она.

– Да, – сказал мужчина и посмотрел на свои похожие на польские колбаски пальцы. – Завез их прямо внутрь на своем погрузчике. Они там так разошлись, страх, что устроили. Вроде как простая доставка, но моей жене, сестре Рэя, сразу все это не понравилось. Она сказала, что не допустит, чтобы в нашем доме такое показывали, вот и приходится ходить сюда смотреть.

– Что вы говорите? – удивилась Исабель. – Она не одобряет этого шоу?

– Все из-за того, чем Рэй там занимается. – Мужчина мельком глянул на Исабель, его похожее на картофелину лицо вдруг стало застенчивым, как у маленького мальчика, и он понизил голос до шепота: – Порно. Он работает в кино у Кена Фолкса. Ничего такого, ну, сами понимаете чего, он не делает, просто помогает ему. Готовит спецэффекты – сухой лед, пиротехника и все такое.

Исабель придвинулась к мужчине и в душе порадовалась, что утром надела симпатичный беретик. Она скромно улыбнулась, не разжимая губ, хотя протезы были на месте.

19

В день собеседования Джон принял душ, побрился и, когда появилась Аманда, уже пил кофе у барной стойки, ради предосторожности закинув галстук на плечо.

Аманда была в халате и в тюрбане из полотенца. Она прошлепала на кухню и налила себе кофе, ее окружала аура подавленности.

Джон поставил чашку на стойку и подошел к жене.

– Эй, – сказал он и погладил ее по пояснице, – с тобой все нормально?

Аманда кивнула.

– Да, – она поставила чашку на стойку и поежилась. – Вообще-то нет. Мне страшно. Как только представлю, что мне в лицо будут втыкать иголки… Что, если я дернусь и врач промахнется?

– Ну, так не ходи. Ты же никому ничего не должна. Этот твой парень полный идиот.

– Даже если так, он еще и продюсер, – Аманда глубоко вздохнула. – Ладно, я справлюсь. Все говорят, в этом нет ничего страшного, – она рассеянно поцеловала Джона в щеку и взяла свой кофе. – Удачи тебе на собеседовании.

Аманда вышла из кухни.

– Спасибо, – поблагодарил Джон, беспомощно глядя ей вслед.

* * *

Джон держал в одной руке картонный стакан-гильзу с дабл гранд латте, а в другой портфель, и, чтобы войти в здание, ему пришлось толкнуть дверь бедром. В холле он остановился и огляделся, его составленное заранее мнение оказалось неверным. Очевидно, «Уикли таймс» кто-то купил. И этот кто-то был далеко не один.

Приемная оказалась довольно просторной и с высоким потолком, для посетителей там полукругом стояли секционные диваны из красной кожи. На столиках из вишни со стеклянными столешницами в форме идеального веера были разложены самые последние выпуски «Уикли таймс». На противоположных концах стойки секретаря, тоже со стеклянным верхом, были расставлены квадратные свечи в подсвечниках из сахарного стекла. А у дальней стены мирно журчал водопад из аспидного сланца, над водопадом красовался внушительный логотип издания.

Джон глубоко вдохнул дезодорированный воздух и постарался изменить настрой. Всего несколько минут назад, стоя перед барменшей в кафе, он почувствовал себя отвратительно, оттого что не смог внятно сформулировать заказ. Он думал об Аманде, представлял иголки, воткнутые ей в лицо, и пробормотал что-то пусть и невнятное, но, очевидно, функциональное, поскольку ему дали именно то, что надо. Отсчитав сдачу, барменша сочувственно улыбнулась Джону и напомнила, что его заказ в действительности звучит как «дабл гранд латте с обезжиренным молоком».

Джон подошел к стойке секретаря. Ухоженная молодая женщина подняла голову и улыбнулась, не демонстрируя зубы.

– Чем могу вам помочь?

У нее была безупречная и абсолютно гладкая кожа. Джон подумал, что, возможно, видит перед собой доказательство эффективного воздействия «Рестилайна» на женское лицо. Круглые щечки и чуть припухлая верхняя губка, похожая на бабочку.

– У меня назначена встреча с мистером Тофером Макфадденом. На десять. – Джон поставил латте на стойку.

Секретарь проследила за его действиями. Тоненькая струйка кофе стекла по стакану и образовала лужицу в его основании. Джон поспешно схватил стакан, на стойке остался влажный круг.

– Ваше имя?

– Джон Тигпен.

– Тигпен?

– Да, Тигпен.

– Я доложу, – благоговейным шепотом библиотекарши сказала секретарь. – Присядьте, пожалуйста.

– Спасибо, – поблагодарил Джон, также понизив голос.

Он поставил портфель на пол и попытался, насколько это было возможно, удобно устроиться на секционном диване. Потом достал из кармана платок, сложил и использовал как подставку, чтобы латте не замарал девственно чистое стекло столешницы.

Секретарь посмотрела ему в глаза и щелкнула своими наманикюренными пальчиками по плечу. Джон нахмурился. Секретарь повторила сигнал. Джон скосил глаза вбок и обнаружил, что его галстук все еще благополучно лежит на плече. Он быстро сбросил галстук с плеча и разгладил его на груди. Неудивительно, что барменша в кафе приняла его за деревенщину. Секретарь взяла телефонную трубку, а Джон сфокусировался на проходящих за стеклянными дверьми ногах – отутюженные стрелки, тонкие чулки, туфельки на высоких каблуках. Солдатские ботинки, стильная обувка цвета оксблад, кроссовки. Шаркающие ноги, кривые ноги, целеустремленные ноги… покрытые шерстью, вот одна поднимается, и струя мочи уже готова ударить об угол дома, но другая пара ног резко дергает поводок и срывает покрытые шерстью с места.

У Джона екнуло сердце.

На столике рядом с ним лежал фантастический расклад из журналов – взъерошенные волосы, куполообразные платья и туфли с красной подошвой на невозможно высоких каблуках. Белые виниры выглядывают в щель между губами, точно платиновые кредитки из бумажника. Усовершенствованные хирургическим путем лица балансируют на тонких, как ножка бокала, шеях.

Заголовки крикливо оповещали или визгливо вопрошали:

«Диета или хирургия?»

«Грязный развод!»

«Голливудские няни расскажут все!»

«Баб Джоб» в прошлом!»

Джон оторвал взгляд от журналов и обнаружил, что секретарь флиртует с мужчиной из «ФэдЭкс», тогда он взял один из журналов.

Страдающая ожирением пышногрудая и белокурая кокаиновая королева мадам Баттерфляй отпускала колкости по поводу самых худших на этой неделе проходов по красной дорожке. Крохотная старлетка спряталась за очками-иллюминаторами, а тощая как спица женщина с тоской взирает из-за их спин на выстроившихся в ряд фотографов.

Джон закинул ногу на ногу и с головой погрузился в чтение… В этот момент кто-то позвал его по имени.

* * *

Новостной отдел был просто невероятных размеров, рабочие кабинки разделяли перегородки высотой до пояса, это не позволяло остаться один на один со своими мыслями, но зато у всех было вдоволь дневного света. С потолка свисали мониторы, по которым шел беспрерывный поток новостей, а в проходах между кабинками носились отлично подстриженные молодые люди с охапками газет, редактурой и фотографиями.

Джон прошел в угловой кабинет, отгороженный стеклянными панелями от пола до потолка. Тофер Макфадден вышел ему навстречу. Он был одет колоритно и дорого – рубашка цвета зеленого яблока и галстук цвета барвинка, казалось бы, несовместимые цвета, но у Тофера они сочетались. И очки, и ботинки у него были массивными и прямоугольными. Сам Тофер оказался загорелым и накачанным парнем с соломенными волосами, ему с одинаковым успехом можно было дать и двадцать пять, и сорок пять лет. Учитывая ситуацию, Джон надеялся, что Тоферу ближе к сорока пяти. Они пожали друг другу руки.

– Присаживайтесь, – пригласил Тофер и указал на диван, а сам вернулся за стол.

Джон сел и начал заваливаться по скользкой коже назад. Он постарался вернуться в исходную позицию (не самый простой трюк – с горячим напитком в руке елозить задом по кожаной поверхности, которая при этом издает неприличные звуки), но ему это удалось, в результате он балансировал на краешке дивана. Благодаря разнице в высоте мебели Джон оказался на два фута ниже своего визави.

– Ах да, вот, – Джон подался вперед и поставил на стол ультра хрен-знает-какое латте.

Тофер Макфадден схватил стакан, нашел губами отверстие и жадно к нему присосался.

– Итак, к делу, – сказал он, утолив жажду, и потянулся к резюме Джона. – Я вижу, вы стажировались у Кена Фолкса. Вы были дружны?

– Это же Кен Фолкс, – напомнил Джон, но при упоминании имени бывшего босса все равно гордо поднял голову.

– Понятно, – Макфадден закинул на стол ноги и изобразил «волну» сцепленными кистями рук. – Вы видели его новый проект? С обезьяньим домом в Нью-Мексико? Это крупный, беспрецедентный проект. И он будет развиваться. Мне нужен там свой человек, кто-то с опытом.

Сердце у Джона ухнуло. Он перестал дышать и хотел сдержаться, но сам не успел заметить, как его понесло:

– Это была моя тема в «Инки». Бог с ней, со стажировкой у Фолкса, да, это было, но я еще и видел этих обезьян. Я был в лаборатории буквально за считаные часы до взрыва.

– В самом деле? – Макфадден чуть сменил угол поворота головы и более внимательно посмотрел на Джона.

– В самом деле. Я знаю историю этих обезьян. Я знаю их по именам. Знаю, чем они занимались в лаборатории, черт, я разговаривал с ними. Мы по-настоящему разговаривали, это был диалог. И с той женщиной, ученой, которая пострадала. И еще я работал у Фолкса. Я знаю свою работу. И я истосковался по ней. Я хочу вернуть свою тему, я готов к ней лучше других. Я все сделаю, чтобы только над ней работать. Вы не пожалеете.

Тофер Макфадден долго и пристально смотрел на Джона. Его сцепленные пальцы снова изобразили нечто вроде медузы.

– Тогда почему вы ушли из «Инквайер»?

Джон вытаращил глаза и постарался не скрипнуть зубами.

– Скажем так, меня кинула коллега, и у меня есть очень веские причины не возвращаться туда.

– Ваша жена?

– Да, моя жена.

Макфадден улыбнулся и сбросил ноги со стола.

– Что ж, хорошо. Похоже, потеря «Инки» стала нашим приобретением. Когда вы сможете выехать в Лизард?

* * *

Когда Джон выезжал со стоянки, зазвонил мобильник. Это была Аманда.

– Получил работу? – спросила она.

– Ты – богиня! Гений! – Джон зажал телефон между ухом и плечом, чтобы расплатиться за стоянку.

– Я?

– Да! Я снова занимаюсь темой обезьян!

Аманда так громко взвизгнула, что Джон чуть не уронил трубку.

– Боже! Дорогой! Я так за тебя рада!

– Ты сделала лицо?

– Да, но это ерунда. Расскажи о своем задании.

– Они хотят, чтобы я, не откладывая, отправился в Нью-Мексико, но я… – начал Джон.

– Вот черт, – перебила его Аманда. – Это Шон, ждет на линии. Извини, малыш. Я должна ответить. Кстати, чуть не забыла, сегодня мы идем на вечеринку. Увидимся. Прихвати шампанское!

* * *

Джон вошел в дом с бутылкой шампанского в руке, на холодильнике его ждала записка Аманды, в которой она сообщала, что до вечеринки у нее назначено несколько встреч, и она не знает, на сколько это растянется. В конце – просьба быть готовым к восьми, извинения, охи и ахи.

Аманда появилась в дверях в пять минут двенадцатого. Только взглянув на Джона, она сразу спросила:

– Ты ведь так не пойдешь?

Волосы у нее были убраны назад и спадали на плечи белокурыми локонами – результат кропотливой работы парикмахера. В открытые носки туфель на высоком каблуке выглядывали пальчики с идеальным педикюром. У Джона мурашки пробежали по спине, когда он заметил, что туфли на кроваво-красной подошве – чуть раньше в этот же день он видел фото в «Уикли таймс», на котором были селебрити в туфлях с подошвами именно такого цвета. Тело Аманды обтягивало черное трикотажное платье, одно плечо было открыто.

Она смотрела выжидающе, и Джон вспомнил, о чем был вопрос.

– Ну, да, планировал так.

Джон оглядел себя – на нем все еще был костюм для собеседования минус галстук.

– А на мне Кристиан Лабутен, – как будто что-то объясняя, сообщила Аманда.

Джон понятия не имел, что это означает.

– Хочешь, чтобы я надел галстук? – спросил он.

Аманда покачала головой и улыбнулась. Явно он был безнадежен.

– Ну-ка, дай я на тебя посмотрю, – Джон подошел ближе к Аманде и повернул ее лицо к свету.

Аманда подчинилась. На взгляд Джона, лицо ее было точно таким же, как и утром.

– Напомни мне – что должно измениться?

– Тут у меня чуть полнее, – Аманда указала на место между носом и ртом, – и здесь, – она указала на губы. – Еще мне сделали инъекции под глазами, и веснушек больше нет. И несколько дней я, наверное, не смогу хмуриться.

– А как я узнаю, что ты на меня сердишься?

Аманда рассмеялась.

– О, ты узнаешь.

– Во что это обошлось?

– Одиннадцать сотен долларов, – после небольшой паузы ответила Аманда.

Джон изменился в лице.

– Одиннадцать сотен долларов?

– Но с другой стороны, если я буду продолжать в том же духе, у меня никогда не будет морщин, – торопливо сообщила Аманда. – Мышцы атрофируются. И я надеюсь, мы сможем это списать…

В этот момент в дверь позвонили.

Аманда повернулась и оглядела Джона.

– Послушай, почему бы тебе не пойти без меня? – предложил он. – Я все равно не мастер сплетничать.

– Ты уверен? – уточнила Аманда и схватила со столика в холле маленькую блестящую сумочку.

– Ага, – отозвался Джон, хотя его весьма интересовал мир знаменитостей, который начинала обживать его жена.

– Выпьем шампанское, когда вернусь, – сказала Аманда.

– Хорошо, – согласился Джон.

Она поцеловала его на прощание и открыла дверь – достаточно широко, чтобы Джон разглядел Шона, который, казалось, очень постарался, чтобы выглядеть как небритый наркоман с немытой башкой. Шон пробормотал что-то, обращаясь к Джону, и приветственно поднял руку, когда Аманда выскользнула в дверь на пятидюймовых шпильках. Дверь захлопнулась.

Джон несколько секунд стоял и тупо смотрел на дверь.

«Одиннадцать сотен долларов?»

В конце концов Джон прихватил с собой в постель лэптоп и решил нарыть все что можно о бонобо. Пока еще никому не удалось взять интервью ни у Кена Фолкса, ни у кого-то из членов правления университета, ни у занятых в проекте ученых. Питер Бентон всячески избегал общения со СМИ, в черных очках, как какая-нибудь знаменитость, он произносил избитое «без комментариев» или заслонялся рукой от камер. Что же касается Исабель Дункан, она не давала интервью, не вернулась в университет и, казалось, вообще исчезла с лица Земли. Джон припомнил ее загадочные комментарии по поводу семьи и от души пожелал, чтобы у нее, где бы она ни находилась, все было хорошо.

* * *

Через три часа темная тень проскользнула в спальню – вернулась Аманда.

– Вечеринка уже закончилась? – удивился Джон.

Остекленевшими глазами, в полусне он смотрел позднее телешоу. «Дом обезьян» он смотрел до тех пор, пока бонобо не улеглись спать.

– Нет! – выкрикнула Аманда и швырнула сумочку в стену, отчего все ее содержимое – помада, компакт-пудра, кредитка, водительские права – разлетелось в стороны.

Джон подпрыгнул на кровати.

– Ух ты. Что случилось? С тобой все в порядке?

– Нет, совсем наоборот.

Аманда одну за другой сняла туфли и по очереди швырнула их через плечо в угол.

От одной шпильки в стене осталось маленькое темное углубление.

Джон подошел к Аманде, словно к взбесившейся лошади.

– Малыш? – он осторожно взял жену за руку и, когда она не стала отбиваться, начал ее гладить. – Аманда? Поговори со мной. Расскажи, что случилось.

– Для начала мы целый час ждали за бархатными веревками, пока туда пропустят других людей. Как я поняла, более важных, чем мы. Потом начался дождь, и волосы у меня начали завиваться, как у горгоны Медузы, а ноги болели, просто смерть. Ты когда-нибудь пробовал ходить на пятидюймовых каблуках? Эти туфли стоили семьсот шестьдесят долларов, а теперь они развалились, потому что я вынуждена была стоять в грязной луже. А ноги просто отваливаются.

– Ты сказала – семьсот шестьдесят долларов?

– А потом, когда мы наконец попали внутрь, там оказалось полно этих чертовых наследниц типа Ким Кардашьян и Перис Хилтон! О, Перис расхаживала так, будто родилась в пятидюймовых шпильках! Кто из них хоть что-нибудь сделал? Всерьез? Какой вклад они внесли в культуру или хотя бы в шоу-бизнес? Я не говорю об управлении автомобилем «под воздействием» и символических сроках в тюрьме.

Аманда выставила вперед бедра, откинула назад плечи и подбоченилась, изображая Перис Хилтон.

– Привет, зеркало! Я горячая штучка! – сказала она, склонив голову набок, так что челка прикрывала один глаз.

Джон опустился на край кровати.

– Ты видела секс-запись Перис Хилтон? Когда ты ее видела?

– А потом мы присоединились к нашей компании, и все пялились на мое лицо, потому как нетрудно догадаться, что мой утренний визит к врачу ни для кого не был секретом. И какой-то пучеглазый лысый урод в туфлях со вставными каблуками сказал мне: «Знаешь, у меня есть парень как раз для твоего носа».

Джон мгновенно напрягся.

– Что?

– Да. Это была искра для общей беседы. Очевидно, у меня «выдающиеся» ноздри. Кто-то использовал это определение. Всем показалось, что это очень смешно. Ха-ха-ха.

– Вот дерьмо.

Аманда тряхнула головой и рухнула на кровать рядом с Джоном.

– Я не буду этим заниматься, Джон. Не буду. Я не собираюсь превращаться в голливудскую задницу.

Аманда глубоко вздохнула и закрыла глаза. Джон догадывался, что это еще не все.

– А потом мне заявили, что они собираются изменить возраст актеров, чтобы им было около двадцати, а не около сорока, то есть мы будем сдирать сюжет «Сплетниц», а не «Секса в большом городе». А я должна начать переписывать серии. То есть в каждой сцене по-прежнему будет «Витаминвотер», но теперь я еще должна постоянно упоминать «Мэйсис». Хотя бы один раз за эпизод. Очевидно, в кадр должны еще попадать пакеты из супермаркета, но это уже не моя проблема.

Аманда открыла глаза и уставилась в потолок. Джон лежал рядом, опершись на локоть, и смотрел на нее.

– Ненавижу это место, – сказала она. – Ненавижу эту работу. Я даже себя ненавижу. Не могу поверить, что я нас в это втянула. Я разрушила нашу жизнь.

Аманда встала с кровати, ушла в ванную и закрыла за собой дверь.

Джон тихо лежал и прислушивался, пытаясь понять, надо ли ему волноваться, – он не видел Аманду такой расстроенной с тех пор, как Фрэн навсегда лишила их секс-игрушек.

Подождав немного, он встал, подошел к двери ванной и прислушался. В ванной текла вода.

– Все нормально? – спросил он.

– Да, просто отмачиваю свои дурацкие ноги, – ответила Аманда. – Ты не мог бы посмотреть – туфли окончательно погибли?

Джон отыскал туфли в углу спальни. На одной была зазубрина изнутри каблука и чуть сморщена кожа. Джон расправил кожу большим пальцем.

– Ну, вернуть их уже вряд ли можно, но они не убиты, – отчитался он, вернувшись к ванной.

– Хорошо. Продам их через «Ибей». И платье заодно.

– Принести тебе бокал вина или что-нибудь еще?

– Нет.

– Помассировать ступни?

– Нет, но спасибо. Я думаю, мне надо просто отмокнуть.

Когда Аманда вернулась из ванной, Джон уже задремал, но это длилось недолго – она ворочалась с боку на бок и поправляла подушки каждый раз, когда он проваливался в сон.

– Ты сопишь и храпишь, – сказала она.

– Извини, – Джон покорно перевернулся со спины на бок.

Спустя несколько секунд она добавила:

– Нет, скорее ты храпишь и свистишь.

– М-м-м…

Аманда смилостивилась на какое-то время, и Джон снова стал погружаться в сон.

– А теперь ты рычишь и урчишь, а на выдохе бормочешь…

Джон открыл глаза.

– Аманда.

– Да?

– Только писатель может описывать храп таким образом.

– Извини. Больше не буду.

Джон встал с кровати.

Аманда перекатилась на его сторону и уткнулась лицом в его подушку.

– Тебе не надо уходить.

Джон смотрел на ее неподвижное тело.

– Аманда?

– Угу.

– Я не знаю, может, ты не поняла по телефону, но я уезжаю в Нью-Мексико.

Аманда приподнялась на локте и несколько секунд изумленно смотрела на Джона.

– О господи. Я – жуткий человек. Не могу поверить, что не спросила тебя об этом. Я самый эгоистичный человек на планете. Я уже превращаюсь в одну из них.

– Ты расстроена. И не без причины.

– Хочешь поговорить об этом? Откроем шампанское?

– Думаю, уже поздновато для шампанского, – Джон взглянул на часы. – Я, наверное, уеду прямо с утра. Сама справишься?

Аманда откинулась на подушку и тихо-тихо отозвалась:

– Справлюсь.

– Просто я за тебя немного волнуюсь…

– Я соберусь. Правда соберусь. Просто… Все не так, как я ожидала. Вся эта пластика, «Ботокс», коррекция носа… Тебя постоянно оценивают, но эти оценки не имеют ничего общего с твоей работой. Пожалуйста, ложись обратно. Обещаю, что не буду тебе мешать.

Джон какое-то время молча смотрел на Аманду.

– Нет, – сказал он, наклонился и поцеловал ее в лоб. – Спи.

Джон спустился на первый этаж, налил себе бокал вина из открытой бутылки и загрузил компьютер Аманды. Он выбрал и скачал копию «Рецепта несчастья» на флэшку, потом в той же папке нашел таблицу с именами агентов, которые, судя по тому, что рядом с каждым стояли звездочки, были внесены в соответствии с их предпочтениями. Файл был создан, когда Аманда рассылала запросы и получала ответы. Треть агентов вообще не удосужилась ответить. Джон скачал и этот файл.

Где-то сразу после двух ночи он тихо поднялся наверх. Аманда мирно спала на его половине кровати. Она была такой хрупкой и беззащитной, что у Джона комок подкатил к горлу.

20

Так как очередность и степень важности всегда помогали Исабель здраво оценить ситуацию, она разделила решение проблемы на три этапа. Первый – заставить Фолкса вернуть обезьян. Для этого она привлекла приматологов с мировым именем, которые основали общество «Люди против эксплуатации обезьян», Франческу Де Росси и Элеонору Мэнсфилд. Это общество год назад очень эффективно защитило права человекообразных обезьян в Испании и продолжало отстаивать интересы приматов в области биомедицинских исследований и в индустрии развлечений. Франческа и Элеонора были уже на пути в Лизард.

Второй этап – найти для обезьян временное пристанище (если Фолкс их отдаст). Так как Исабель уже достигла некоторого прогресса в этом вопросе (она вела переговоры с зоопарком Сан-Диего), то следующим и самым сложным был вопрос постоянного жилья для бонобо. Здание, специально приспособленное для проживания обезьян, могло обойтись в миллион долларов. Даже если бы Исабель нашла университет, готовый финансировать проект с бонобо, она не могла допустить, чтобы они снова оказались в положении выставленных на продажу, пусть даже в результате она сама стала бы их владельцем.

Селия тоже была на пути в Лизард. Несмотря на все протесты Исабель, ей было плевать на то, что она может пропустить экзамены и потерять семестр, куда больше ее волновало то, что отъезд может прервать организованную ею затяжную пытку Питера. Пытка началась сразу после того, как им стало известно о деятельности Питера в Институте изучения приматов. Когда Исабель узнала о намерении Селии сделать его жизнь невыносимой, она испытала что-то похожее на облегчение. Она только боялась, что Селия в своем рвении доведет его до ручки.

Подробностями Исабель не интересовалась, но Селия гордилась своими достижениями и постоянно держала ее в курсе событий. Таким образом, Исабель знала, что Питер ежедневно получает более чем щедрую порцию собачьего дерьма.

(«Это социально значимая деятельность, – объяснила ей Селия. – Я собираю дерьмо на спортивных площадках и переношу его в более подходящее место. Можешь считать это справедливым перераспределением».)

Также Исабель была в курсе того, что под дверь Питера сваливают не заказанные им пиццы, чау-мейн и буррито, а его имя добавлено в список «не обслуживать», который имеется в каждом работающем навынос или на заказ заведении города.

Исабель дала понять, что не одобряет действий Селии, но в душе восхищалась ею. Когда она узнала о работе Питера в Институте изучения приматов, она не раз представляла, как загоняет его в угол и высказывает в лицо все, что о нем думает, но на самом деле она не смогла даже заставить себя снять трубку и выругать хотя бы на расстоянии. У нее была почти патологическая боязнь конфликтов, в связи с чем инцидент с Гари Хэнсоном в «Кухне Розы» казался ей особенно ужасным.

Но у Селии была совсем другая натура, она и не думала отступать, и чем дольше Питер не обращался в полицию, тем более дерзко она действовала. Последним ее достижением была доставка на подъездную дорожку Питера (пока его машина была в гараже) десяти кубических ярдов торфяного мха. Селия настолько увлеклась своей миссией, что уговорила Джоэля и Джавада продолжить дело в ее отсутствие. Исабель надеялась, что ребята будут не так активны, и не потому, что считала, что Питер заслуживает снисхождения, просто после продажи обезьян ближе студентов у нее никого не было, и ей не хотелось, чтобы они угодили за решетку.

Позвонила Франческа Де Росси и сказала, что они с Элеонорой и Марти Шафером, который согласился поработать для их организации, уже на дороге из аэропорта. Так как Марти был одним из тех немногих, кто еще не подписался на «Дом обезьян» и хотел посмотреть это шоу с бонобо, они назначили встречу в баре отеля. Владельцы ресторана заявили, что их заведение ориентировано на семейные ценности, и, несмотря на жалобы посетителей, по-прежнему отказывались транслировать шоу.

Через десять минут после звонка Исабель спустилась в бар и с удивлением заметила в углу Джеймса Хэмиша Уотсона. В баре по большей части собрались операторы, репортеры, обозреватели и даже сотрудники шоу, которые и были гостями отеля. Пять дней назад Уотсон всего пару минут поговорил с Исабель, а его тут же окружили вездесущие журналисты. Он тогда покраснел как рак и поскорее сбежал из бара. Исабель тоже поспешила удалиться, но так как она не афишировала свой приезд в Лизард, ее никто и не преследовал.

Поначалу Исабель боялась, что ее узнают, ведь до взрыва в лаборатории ее снимали и в документальных фильмах, и в новостных репортажах о бонобо. Но никто в «Мохиган мун» не обращал на нее внимания. В конце концов до нее дошло, что с новой челюстью, с новым носом и практически без волос она мало похожа на себя из прежней, как она все чаще теперь об этом думала, жизни.

Исабель, конечно, удивилась, что Уотсон снова появился в баре, но в его поведении была своя логика. Он ведь признался, что дома ему не позволяют смотреть «Дом обезьян». Исабель была уверена, что, чем бы там ни занимался брат жены Уотсона в порнобизнесе, причина запрета была связана с обезьянами.

Людей и привлекала, и смущала сексуальность бонобо. Пусть их сексуальные контакты были краткими, но зато частыми, а их широкие улыбки и гримасы ни у кого не оставляли сомнений, что они получают от этого удовольствие. Казалось, почти все посетители бара находят генитальные ласки самок забавными, хотя и существовало негласное соглашение, что их увеличенные гениталии выглядят отвратительно. Как они могут передвигаться с такими штуковинами? Когда самки развлекались «хока-хока» (что по-конголезски означает контакт лицом к лицу), их гениталии болтались из стороны сторону и были такими яркими и большими, что поначалу значительное число зрителей принимало их за яички самцов. В «Фолкс Энтерпрайсиз» аккуратно исправили эту ошибку и стали акцентировать такие моменты с помощью мигающих субтитров и сигналов клаксона. Работающие мужчины-гетеросексуалы, то есть целевая аудитория шоу, когда поняли, что такое «хока-хока», вполне нормально отнеслись к этому акту. Но вот контакты между самцами радовали их куда меньше. В баре «хока-хока» обычно вызывал смешки. А вот более редкие моменты, когда самцы массировали друг другу зад или мошонку, вызывали недовольные возгласы, и многие краснели. Однако копуляция лицом к лицу, групповой секс и мастурбация вызывали еще большую неловкость, поскольку уж очень напоминали сексуальное поведение людей. На публике даже самые отъявленные циники в такие моменты начинали нервно хихикать или вдруг умолкали и отводили глаза. И так же багровели щеки образованных людей, которые старательно пытались сохранить на лице выражение «мы не отвернемся, этим нас не смутишь».

Именно последняя группа занимала Исабель больше других. Кто-то из журналистской братии заметил, что, хотя бонобо больше не живут в условиях лаборатории, они продолжают «сдабривать» свое общение языком жестов. Это наблюдение плюс экстраординарные компьютерные способности Бонзи (в перерывах между выбором покупок она порой играла в «Пакман») привели к тому, что вырос сегмент зрителей, которых скорее интересовали когнитивные способности бонобо, а не их сексуальность. В «Фолкс Энтерпрайсиз» не могли упустить такую возможность, они наняли переводчиков с языка жестов, и во время трансляций над головой соответствующей обезьяны начали появляться «пузырьки» с текстом.

Исабель решила подойти к Джеймсу Хэмишу Уотсону. Он сидел за стойкой со стаканом пива и не отрываясь смотрел на экран телевизора. Макена обняла Бонзи и повела ее в уголок, чтобы быстро заняться «хока-хока». Засигналил клаксон, замигали титры. Джеймс Хэмиш вытащил из кармана наличные, положил их на стол и пошел к выходу из бара.

Исабель была от него в двадцати футах, она хотела было пойти за ним на парковку, но что-то удержало ее в баре. Устроившись возле стойки, она заказала чай со льдом и стала ждать Франческу, Элеонору и Марти.

Те не заставили себя ждать. Почти сразу после того, как они обменялись приветствиями, по телевизору заиграла мелодия «Splish-Splash».

– Вот, – сказала Исабель, – смотрите.

В баре стихли все разговоры, посетители развернулись к экранам.

Из кранов, которые были установлены над плинтусами в Доме обезьян, хлынула вода. Кто-то из бонобо перебрался повыше (Бонзи и Лола предпочли игровую площадку во внутреннем дворике, в то время как Сэм просто повис на дверном косяке). Мбонго и Джелани пригнулись к полу и ловили ртом струи воды, а потом брызгали друг другу между глаз до тех пор, пока не завалились на спину в припадке беззвучного смеха. Макена присела на корточки напротив форсунки так, чтобы струя ударяла ей в распухшие гениталии. Она перемещалась туда-сюда, выбирая удобный угол, и направляла струю пальцем.

Вода стекала по наклонному полу к центральным водостокам, заполняла их и переливалась через края, потому что водостоки были захламлены объедками, вощеной оберткой от чизбургеров, коробками от фруктов и пластиковыми упаковками. Когда краны наконец выключили, вода поднялась над полом на несколько дюймов. Макена пару раз поплескала руками в воде, потом ей стало скучно, и она решила присоединиться к гуляющим во дворе Бонзи и Лоле.

Саундтрек переключили на еще один знакомый мотивчик – первые бравурные аккорды «Wipeout».

Первое, что сделали бонобо, въехав в дом, – поснимали с петель дверцы шкафчиков в кухне. И теперь Сэм, Мбонго и Джелани каждое утро после смыва грязи и следующего за ним потопа бежали в дальний конец дома и возвращались с этими дверцами под мышками. Там, где начиналась вода, они бросали доски и плыли на них через комнату, точно заправские серфингисты. Когда дверцы переставали скользить по воде, а еще лучше, если они врезались в противоположную стену, бонобо радостно визжали и с важным видом расхаживали по кругу. Потом они брали свои дверцы и вприпрыжку возвращались назад, чтобы начать все сначала. Так они катались, пока вода не уходила через замусоренные стоки, и доски оставались там, где их бросили. Джелани сдался первым и ушел к самкам, а Мбонго и Сэм предприняли еще пару попыток покататься на досках. Когда оказалось, что веселью на воде пришел конец, Сэм удалился из комнаты, как будто ему это было глубоко безразлично, а Мбонго с обиженным видом уселся в углу.

– Даже не знаю, с чего начать, – сказал Марти.

– Ясное дело – с антисанитарии, – сказала Франческа. – Они просто раз в день заливают помещение водой, это нарушение всех норм Ассоциации зоопарков и аквариумов.

– В которой Дом обезьян не состоит, – напомнил Марти.

– Это верно. Но мы можем без труда доказать, что обезьяны подвергаются риску инфекционных заболеваний. Канализационная вода плюс мусор – замечательная среда для ускоренного роста бактерий.

– А Мбонго, к несчастью, постоянно заказывает чизбургеры и не доедает их, – сказала Исабель.

Мало того, что Мбонго объедался чизбургерами, он разламывал нижнюю булочку и вытаскивал маринованные огурчики, которые обычно прилеплял к стенам.

– Они ведь приучены пользоваться туалетом? – поинтересовался Марти.

– Туалетами-то они пользуются, – подтвердила Исабель, – но они их не чистят.

– Бог с ними, с туалетами, – вмешалась Элеонора, – один только уровень бактерий в объедках может быть токсичным. Мы определенно сможем доказать, что беременная самка находится в опасности. Любой биолог или ветеринар это подтвердит.

– Которая из них беременна? – спросил Марти.

– Нижний левый квадрат, – подсказала Исабель.

– И когда появится малыш?

– В любую минуту.

Макена лежала на солнышке во дворе, листала журнал, который держала пальцами ног, и сама себе показывала увиденное на языке жестов. То, что она показывала, сразу превращалось в субтитры в пузыриках.

«Туфля, блузка, помада, котенок, туфля».

Бонобо перевернула страницу и продолжила перечислять:

«Блузка, цветок, туфля, туфля».

Наконец она встала и заверещала на очень высокой ноте.

Бонзи в противоположной части двора играла с Лолой в самолетик. Она замерла с малышкой на голове и прочирикала что-то в ответ.

Макена подошла к Бонзи и стукнула кулаками друг о друга у себя перед грудью. Потом она повторила это еще раз, сопроводив жест продолжительным визгом. Бонзи передала ей Лолу, а сама пошла к компьютеру и заказала пару женских туфель.

Посетители бара изумленно загудели. Марти вытаращил глаза и смотрел то на Франческу, то на Элеонору, то на Исабель.

– Макена любит наряжаться, – пожала плечами Исабель.

Марти закрыл глаза ладонью и тряхнул головой.

– Ладно, – сказал он, опустив руку. – Я думаю, начать надо с жестокого обращения, а вовсе не с несоблюдения санитарных норм. Не факт, что Фолкс расстанется с обезьянами, а если он их и отдаст, то не обязательно Исабель. Надо найти кандидатов в свидетели, что мы сможем сделать, если убедим судью позволить им свидетельствовать, вероятность чего очень невелика, и после этого уже сможем настаивать на опеке. Вот тогда мы вас и предъявим. Но мне надо все обдумать.

– Конечно, – согласилась Франческа.

– Полагаю, их рацион тоже может стать предметом разбирательства?

Исабель молча кивнула. Именно Мбонго оставлял гнить объедки, но из всех бонобо только Сэм выбирал для себя здоровую пищу – зеленый лук, горошек, чернику и цитрусовые. Бонзи переключилась с варенных вкрутую яиц и горошка на диету, состоящую практически из одних «M&M». Джелани обычно заказывал пиццу «Пепперони» и жареный картофель. Макена и Лола не привередничали, а просто брали у других то, чего им хотелось.

Марти подхватил свой портфель и пожал руку Исабель. Они с Элеонор направились к выходу, а Франческа начала собирать свои вещи. На секунду она остановилась и коснулась руки Исабель.

– Все будет хорошо, – сказала она.

Исабель постаралась изобразить что-то похожее на улыбку и кивнула в ответ, она вдруг поняла, что плачет, и смущенно вытерла слезы со щек.

– Я скоро позвоню, – пообещала Франческа.

* * *

Через пару минут после их ухода у барного стула рядом с Исабель возникла какая-то женщина.

– Здесь занято?

– Нет, свободно, – мрачно отозвалась Исабель.

– Спасибо. – Женщина грациозно уселась на стул и обратилась к бармену, который стоял к ней спиной: – Кампари с содовой. И луковые колечки. У вас есть луковые колечки?

Бармен вместо ответа бросил на стойку меню.

– Тогда корзинку картошки, – сказала женщина, изучив меню, и бросила его на стойку.

Вскоре у Исабель возникло неприятное ощущение, будто за ней наблюдают. Она повернулась и обнаружила, что ее внимательно рассматривает Кэт Дуглас.

– О боже, это вы, – сказала Кэт.

Исабель чуть не задохнулась и отчаянно замахала бармену, чтобы тот поскорее дал ей счет.

Кэт не сводила с нее глаз.

– Точно, это вы!

У Исабель запылали щеки, она отвернулась.

– Не знаю, за кого вы меня приняли, но вы ошиблись.

Перед ней возникла протянутая для рукопожатия рука.

– Кэт Дуглас, помните меня? Из «Филадельфия инквайер».

Исабель упорно смотрела в стену.

Рука исчезла и через секунду появилась с «Блэкберри», на дисплее которого была фотография Исабель на больничной койке.

– Только не говорите, что это не вы. Кстати, нос у вас что надо. Отличная работа.

– О господи, – простонала Исабель. – Вы можете оставить меня в покое?

Кэт Дуглас со вздохом положила телефон на стойку и растянула губы в улыбке, отчего в уголках ее глаз появились морщинки.

– Хорошо. Я прошу прощения, – она приняла расслабленную позу и чуть склонила голову набок, изображая приветливость. – Давайте начнем сначала. То, что случилось с вами и с обезьянами, ужасно, и, очевидно, вы со своей стороны намерены что-то предпринять. Я была бы так рада услышать, что вы думаете по поводу того, что здесь происходит. Всего несколько коротких вопросов…

– Я не даю интервью. – Исабель развернулась вместе со стулом так, чтобы оказаться лицом к лицу с Кэт, и громко добавила: – Особенно людям, которые способны на подобные поступки!

Она щелкнула пальцами по телефону Кэт, схватила свою сумочку и пошла к выходу. По пути ей стало тошно от того, что в результате этой сцены она перестанет быть невидимкой для посетителей бара.

21

Кен Фолкс сидел, развалившись в кресле «Аэрон», в зале для совещаний совета директоров и выводил пальцем сальные круги на блестящей поверхности стола.

До рассвета оставался какой-то час. Исполнительные продюсеры были сонными и взъерошенными. Все они – шестеро мужчин и две женщины – были в отглаженных белоснежных сорочках, но лица у них были усталые и припухшие.

Фолкс оторвал палец от стола и внимательно посмотрел на оставленный им рисунок. Он восстановил идеально ровный блеск с помощью подкладки своего шелкового галстука, но перед этим наклонился вперед и подышал на столешницу. Потом Фолкс задумчиво посмотрел на палец и рассеянно провел им по губам. Его финансовый директор тем временем демонстрировал серию слайдов «Пауэр пойнт». Красная линия на графике шла зигзагом, а потом резко падала вниз.

– Последняя строка, – сказал финансовый директор. – Зрители не клюют, несмотря даже на то, что мы предлагаем скидки на долгосрочную подписку.

– А что с краткосрочной?

– Прекрасно. Великолепно. Просто блестяще. Но при подписках на день проект тут же вылетит в трубу.

– Сделайте так, чтобы они покупали минимум на неделю. Пускай подписка обновляется автоматически, пока человек специально не заявит о ее отмене.

– Невозможно. Практически все наши продажи на данный момент – это подписка на сутки – бизнесмены на конференциях и тому подобное. Они каждый день меняют отели.

– А компьютерные подписки и обычные зрители?

– Эти не подсаживаются.

– Почему? – требовательно спросил Фолкс.

Все взгляды обратились к одному продюсеру, он вздохнул и выпрямился в кресле.

– Обезьяны много занимаются сексом, это забавно, но и только. До сих пор не произошло ни одной ссоры. Нет интриги. Надо подбросить им что-то увлекательное.

– Что? – спросил Фолкс, его серые глаза пристально смотрели на кривую графика.

– Драму, комедию, что-то неожиданное. Ругань, коалиции, предательство. Все, что зритель ждет от реалити-шоу, – сказал один из продюсеров. – Надо создать напряжение, – он вдруг встал, отошел от стола и упер руки в боки, неосторожно продемонстрировав всем пятна от пота под мышками. – Господи боже мой! Люди всегда враждуют. Даже сурикаты, прости господи, «Поместье сурикатов» продержалось на «Энимал плэнет» несколько лет. Что за хрень с этими обезьянами?

– Может, привлечь зрительскую аудиторию? – предложил кто-то.

– И как, черт подери, ты намерен это сделать? – поинтересовался Фолкс. – Забросишь к обезьянам на недельку какую-нибудь протухшую знаменитость?

Эта реплика вызвала бурную реакцию.

– Рона Джереми!

– Кармен Электру!

– Верна Троера!

– Всех троих сразу!

Перспективы были блестящими. Продюсеры задумались. Казалось, даже Кен Фолкс предался мечтам.

– Нет, – в конце концов проговорил он, – нам никогда этого не застраховать. Но нам и правда необходимо что-то предпринять. Влезьте к ним, вынудите их на какое-нибудь действие.

– Обезьяны живут своей жизнью – это главное условие шоу, – возразила женщина-продюсер со съехавшим набок шиньоном.

– Все можно изменить, – резко возразил Фолкс.

Директор по маркетингу начал стучать ручкой по столу. Все посмотрели в его сторону. Он перестал стучать и подался вперед.

– А может… – начал директор и не закончил.

Он коснулся рукой подбородка и мечтательно посмотрел в потолок.

– Что – может? О чем ты? – Фолкс выпрямился в кресле.

– Как вам, – снова заговорил директор по маркетингу, только на этот раз медленнее, и широко развел руки в стороны. – Как вам «Прайм-тайм в Доме обезьян»?

Он дал коллегам время пофантазировать.

– Обезьяны – главные двадцать три часа в сутки. А потом, в один прекрасный день, мы делаем что-то, что изменяет их привычный образ жизни. Что-то… – директор расправил плечи. – За что проголосуют телезрители. Те, кто платит. Те, кто купил подписку на месяц. Двадцать три часа обезьяны делают что хотят, но один час они делают то, что выберут подписчики на месяц.

– Двадцать три против одного.

– Похоже, это сработает.

– Похоже?

– Скорее всего реакция будет длиться до следующего… вмешательства. Мы притормозим, а потом дадим следующий час бесплатно. Зацепим зрителя, они станут подписываться, чтобы узнать, что будет дальше. Пакет на двадцать четыре часа приведет их к следующему сегменту «Прайм-тайм». Но если им захочется голосовать за то, что будет дальше, придется купить подписку на месяц.

– Нужен старт, – сказал финансовый директор и щелкнул пальцами. – Порно, пистолеты с пистонами, что-нибудь этакое.

– Военное видео и пистолеты с пистонами. Порно и секс-игрушки.

Уголок рта Фолкса едва заметно приподнялся и замер.

– За дело, – сказал он.

22

Когда Джон увидел статую ящерицы на парковке у мотеля «БуканьерБуканьер Инн», сердце у него упало. Ящерица была шестнадцати футов высотой, на ней был джинсовый комбинезон и соломенная шляпа, а в лапах она держала здоровый плакат:

«Атель Каралевский

Цветное ТВ и радио

Кондиц.

Кабельн. – Дом абезьян

Дешево»

А ниже с подсветкой: «Свободных мест нет». «Нет» мигало.

Двухэтажное здание, построенное из шлакоблоков, было выкрашено под цвет микстуры «Пепето-бисмол». Кондиционеры на окнах крепились с помощью фанеры и фольги, они гудели и лили струйки на асфальт. Посыпанная гравием парковка была забросана банками из-под пива и упаковками от фастфуда. У стены рядом с контейнером для мусора притулился торговый автомат. Через дорогу от гостиницы располагались два заведения. Одно, судя по потухшей вывеске, которая висела почти вертикально и гласила «Клиника хиропрактики», уже прекратило свое существование. Другое, ресторан «У Джимми», предлагал комбинацию ленч-бокс/пицца. На проволочной ограде Джон увидел несколько пар обуви. Он знал, что так банды наркодилеров метят свою территорию. Но здесь, в Лизарде? Джон бросил взгляд вдоль ограды и приметил пару шпилек, которые, перед тем как забросить на ограду, аккуратно связали друг с другом.

А еще был бассейн с подозрительно синей водой. Четыре привлекательные женщины в бикини отдыхали, расположившись в белых пластиковых шезлонгах. У них были длинные волосы и кожа цвета меда. Джон не заметил ни одного изъяна, если не считать откровенных дорог на руках у женщины в ярком гавайском платье, которая, раскачиваясь, как утка, шла к своему номеру на втором этаже. Очевидно, она восприняла присутствие загорающих как личное оскорбление, потому что через каждые несколько футов с ненавистью мерила их взглядом. Любопытство престарелого мужа оскорбило ее еще больше, и она затолкнула его в номер, как только он открыл дверь.

Джон припарковал машину и прошел в офис. Колокольчик над стеклянной дверью просигналил о его прибытии.

Офис был обшит панелями из темного дерева, как какой-нибудь подвальный притон. В углу стояла искусственная елка, украшенная хилыми гирляндами и картонными освежителями воздуха в форме елки. За ламинированной стойкой переносной черно-белый телевизор показывал «Дом обезьян». В нижнем левом квадрате обезьяна жарила на газовой плите пастилу. В квадрате над ним другая обезьяна радостно нажимала на кнопки клавиатуры, а вторая с восторгом за ней наблюдала. В правой половине экрана одна обезьяна подстригала другую, а та в это время подстригала себе ногти.

– Что угодно? – спросил Джона толстый мужчина, сидевший за стойкой во вращающемся кресле.

Он так и сидел, сцепив руки на животе, и даже не потрудился встать. Неустойчивый вентилятор, украшенный мишурой, был нацелен прямо на его потную лысину. Из горловины майки, которая, вероятно, когда-то родилась белой, но сейчас вся была в потных разводах, торчали курчавые седые волосы.

– Хочу заселиться.

– Имя?

– Джон Тигпен.

Джон ждал. Если кто-то и собирался сострить по поводу его фамилии, то именно этот парень. Но этого не произошло. Мужчина поднял с кресла свое внушительное тело и снял с доски у себя за спиной единственную связку ключей.

– Вы опоздали, – сказал он и швырнул ключи на стол.

– Самолет задержали.

– Можно было и позвонить.

– Извините.

Джон взглянул на часы и нахмурился. Он заглянул в «Стейплз» возле аэропорта, чтобы распечатать и отослать в Нью-Йорк полдюжины корреспонденций, но все равно был еще только полдень.

– Кредитку, – сказал толстяк.

– Моя компания, что, не оплатила номер?

– Нет.

– Вы не могли бы проверить?

– Никто ничего не оплачивал. Вам еще повезло, что я не сдал ваш номер, – мужчина зло посмотрел на Джона из-под «брежневских» бровей.

Джон достал кредитку и бросил ее через стойку толстяку. Он хотел сделать это изящно, чтобы она приземлилась прямо перед ним, но она вместо этого полетела, как фризби. Мужчина подхватил ее на краю стойки, воткнул в кассовый аппарат и провел по ней слайдером. Потом сунул Джону картонный бланк и бросил ручку с высоты в десять дюймов.

– Распишитесь. Тридцать девять долларов ночь, если в номере что-нибудь испортите, оплачиваете отдельно. Все ясно?

– Да, – Джон откашлялся.

– У вас на депозите четыре сотни баксов. Никаких исключений. Вздумаете смотаться ночью, мы их забираем. Вот…

Толстяк швырнул Джону пронумерованный пластиковый жетон, тот ударился Джону об грудь и упал на пол.

– Положите на приборную доску, чтоб видно было, иначе вашу тачку укатят. Простыни и полотенца мы пересчитываем. Ваш номер сто сорок два. Идите вдоль стены снаружи.

Джон положил кредитку обратно в бумажник, поднял жетон с замызганного ковра, положил ключи в карман и отправился на поиски своего номера.

Когда Джон открывал дверь в свой номер, одна из женщин возле бассейна, рыжеволосая, с осиной талией и какой-то блестящей штучкой в пупке, улыбнулась ему и откинула назад голову, из-за чего ее густая грива веером рассыпалась за спиной. Рыжие и красные пряди засверкали на солнце. Джон испугался, что этот жест может быть предложением, и быстро отвернулся, но все же отметил про себя, что точно такие же волосы еще совсем недавно были у Аманды.

* * *

В номере он стянул с кровати покрывало и бросил его в угол под кондиционер, который трещал, вибрировал и плевался сквозь сломанные зубы. Ковер еще был влажным после недавней уборки, и в номере витал запах шампуня для ковров и еще какой-то кислятины. Джон переключил кондиционер на ускоренный режим просушки. Еще раз глянув на кровать, он решил позвонить Тоферу.

– Не возражаешь, если я сменю отель?

– Я-то не возражаю, – сказал Тофер, – только все остальные забиты под завязку.

– Серьезно? Это же Лизард, – Джон расхаживал между кроватью и дверью. – Что такого в этом городе?

– Казино. Дом обезьян. Мой ассистент и эту-то комнату с трудом нашел.

Ну конечно. Кэт и другие репортеры из настоящих газет еще неделю назад просочились в город и как саранча заполонили все номера в хороших отелях. Джон опустился на край кровати и уставился на гнутые планки жалюзи. Тут его посетила гениальная идея, и на душе у него полегчало. Он найдет «Уолмарт». Купит себе подушки и какой-нибудь освежитель воздуха.

– Был уже на месте? – поинтересовался Тофер.

– Как раз собираюсь.

– Хорошо. Жду твой первый репортаж завтра к полуночи. В три ночи сдаем номер в типографию.

– Понял.

Джон захлопнул мобильник и положил его на прикроватную тумбочку. Понюхав постельное белье, он приятно удивился, что оно пахнет мылом из прачечной. Потом снял с себя всю одежду и, подгоняемый желанием принять душ, вошел в ванную. Ванная была задумана белой – не лучшая идея, так как из-за этого особенно бросались в глаза желтые и серо-зеленые пятна. На подоконнике над ванной кверху лапками лежали мертвые мухи. Джон насчитал с полдюжины, они ужасно напоминали жареные каперсы Аманды, и Джон постарался как можно быстрее выбросить ненужные ассоциации из головы. Душ, конечно же, работал из рук вон. Отверстия забились минеральными отложениями, и ледяные и раскаленные струи выстреливали из него под такими невероятными углами, что никакая занавеска не могла им противостоять.

Присев под краном и плеская водой под мышки, Джон подумал, что стоит добавить в список покупок еще и «Лайм-э-вэй» и губку для ванны… И мыло. Мылом, которое лежало в номере, судя по прилипшим лобковым волосам, кто-то уже пользовался.

* * *

Так как за весь день Джон съел только пакетик арахиса в самолете, он вернулся в вестибюль и поинтересовался насчет ресторанов. Толстяк сказал, что ресторан в «Мохиган мун» – это отель рядом с самым большим казино – достойное заведение. А еще в одном джентльменском клубе подают отменные крылышки. Джон спросил о заведении через дорогу с рекламой комбинации ленч-бокс/пицца. Толстяк в ответ с мрачным видом молча покачал головой.

Казино располагалось в подсвеченном от купола до тротуара здании а-ля Тадж-Махал, так что не найти его было сложно. В холле «Мохиган мун» было светло и прохладно. Служащие в красных костюмах развозили по мраморному полу и восточным коврам медные тележки с багажом постояльцев. Напротив регистрационной стойки на огромном столе из красного дерева с ножками в форме звериных лап возвышалась цветочная композиция ростом с Джона. Райские птицы и пальмовые ветви переплетались с художественно изогнутыми прутиками и цветами, о которых Джон не знал ничего, кроме того, что они хорошо пахнут. Мимо него прошла пожилая леди с платиновыми волосами, она беседовала со своей большой розовой сумочкой. Пока Джон ломал голову, что бы это могло означать, из сумочки высунулась мордочка крохотной белой собачки. Розовый, как и сумочка, ошейник был украшен искусственными бриллиантами. У собачки были черные блестящие глазки и треугольные ушки, из пасти мило высовывался розовый кончик языка.

Хоть Тофер и проинформировал Джона, что в отелях города свободных номеров нет, но атмосфера чистоты и роскоши толкнула его подобострастно поинтересоваться у менеджера отеля, не держат ли они номер для чрезвычайных случаев. Потому что у него случай действительно чрезвычайный. Менеджер выразил сожаление, что ничем не может помочь. В отеле свободных номеров нет.

Джон повернулся, чтобы уйти, и в этот момент увидел Кэт Дуглас, которая шла от бара к стеклянным модулям лифтов.

В баре оставались только стоячие места. Официанты носились туда-сюда и, проскальзывая между телами посетителей, поднимали подносы над головой. Бармен старался изо всех сил как можно быстрее разливать напитки, и скорее чаще, чем реже, пена переливалась за края стаканов. Джон пробрался к самому дальнему концу стойки, туда, где официанты сгружали грязные стаканы и тарелки, и в ожидании свободного места заказал себе пиво.

Когда один из посетителей заметил, что бонобо из шоу смотрят в своем доме порно, бармен переключил канал, но весь бар недовольно загудел, и он был вынужден включить его обратно.

Один из бонобо попробовал переключить канал, но пульт, судя по всему, не работал. Другие обезьяны бродили из внутреннего двора в дом и обратно и листали журналы. В углу сидела надувная секс-кукла, одна из самок накрыла ее одеялом и периодически поднимала уголок, чтобы проверить – не проявляет ли та признаков жизни. Потом ей это надоело, и она ушла играть в видеоигры. Джон вздрогнул: он узнал самку – это была Бонзи, та самая, которая пыталась его поцеловать.

Бармен не стал выключать телевизор, но звук приглушил, так что Джон мог слышать, о чем говорят вокруг. Два репортера пили бурбон и сравнивали свои записи. Никто из них не накопал ничего сенсационного, но Джон на всякий случай «заархивировал» детали. Явно разочарованные наблюдатели из агентств по защите животных говорили о недостатке информации. Три женщины за столиком неподалеку сообщили официанткам, что они экофеминистки. Две из этой троицы были долговязые, с длинными волосами и в юбках, которые давно просились в стирку. Третья, рыхлая и дородная, втиснула себя в брюки цвета хаки. Их компанию разбавлял тощий юноша с зелеными волосами, Джону подумалось, что для него самым разумным было бы смыться из бара. Все они были веганами, причем воинствующими, и окружающим непременно следовало об этом узнать.

– Это когда-нибудь соприкасалось с продуктами животного происхождения? – то и дело спрашивали они.

– Вы уверены, что это готовилось на растительном масле?

– Да, это имеет очень большое значение, – объясняли они официантке, которая начинала дергаться, потому что ее ждали другие посетители. – Угнетение женщин и животных исторически связано. Разве не ясно, что работа официантки или любая другая малооплачиваемая работа, рассчитанная на чаевые, – это форма угнетения?

Пара, сидевшая за столиком рядом с этой компанией, ушла, и Джон нырнул на освободившееся место, едва не сбив с ног женщину, которая балансировала на высоких каблуках с мартини в руке. Джону сразу стало не по себе, и он пригласил женщину составить ему компанию, но она только закатила глаза и прошла дальше. Этот обмен любезностями привлек внимание экофеминисток. Пару секунд они рассматривали Джона, потом отвернулись и стали бормотать что-то вроде «отвратительно», «свинья» и все в таком духе. Джон мог только представить, во что, знай они ее, они превратили бы его фамилию. Один из официантов мужского пола, очевидно, не угнетенный, подошел к столику Джона и принял заказ – сандвич по-деревенски и еще одно пиво. Из-за столика по соседству до ушей Джона доносились разговоры об убийствах и промышленных фермах.

Прошло полчаса. Сандвич по-деревенски так и не появился, и Джон заказал еще одно пиво, а еще через двадцать минут, после того, как загнанный официант поведал ему, какая запара на кухне, еще одно. Спустя еще полчаса плюс бокал пива Джон сдался и попросил официанта просто принести счет.

К этому времени уже стемнело, и Джон отказался от мысли разведать обстановку вокруг Дома обезьян. Дорога обратно в «Буканьер Инн» оказалась нелегкой – тротуар разбегался перед Джоном в самых разных направлениях, и до цели он добрел уже на полусогнутых. Оказавшись в номере, он позвонил Аманде.

* * *

Джон проснулся в холодном поту. Он рывком повернулся на бок и посмотрел на часы. Половина пятого. За дверью его номера, проскрипев шинами по гравию, затормозила машина. Из нее с невыносимым рыком неслись басы какой-то клубной музыки. Дверцы машины открылись, и громкость музыки увеличилась раза в четыре. Под музыку кричали и хохотали какие-то люди. Джон не мог понять – русские это были, украинцы или латыши, он просто понимал, что они пьяные. Дверцы машины захлопнулись, несколько раз просигналил клаксон, а потом, судя по звуку, по крылу ударили то ли туфлей, то ли сумочкой. После того как машина уехала, начали визгливо смеяться женщины. Послышался звук шагов, и Джон с облегчением понял, что дамы цокают на своих каблучках мимо его номера. Он слышал, как они где-то в отдалении поднимаются по бетонным ступенькам, а потом с ужасом понял, что они вернулись и вошли в номер прямо над ним.

Женщины включили музыку, какой-то иностранный техно-поп, и началось – хождение, вода в душе, бесконечная болтовня. Скрипел пол, скрипела кровать. Беседа была оживленной и громкой и то и дело прерывалась взрывами смеха.

Он позвонит ночному дежурному, вот что он сделает. А если дежурного нет, тогда он позвонит…

Джон смотрел в потолок широко открытыми глазами. Он вспомнил свой разговор с Амандой.

Она сказала, что купила тест на беременность. Он был пьян и пошутил, что с собакой проще, потому что не надо менять подгузники и платить за колледж.

И после этого Аманда повесила трубку и отключила телефон.

Джон пытался понять причину своей паники. Он всегда знал, что у них будут дети, даже представлял, как Аманда сидит у окна со спеленутым младенцем на руках, и солнце заливает их золотым светом. Но со временем эту картинку сменили другие. Угроза здоровью Аманды, тяжелые роды, бессонные ночи, подгузники и понимание того, что это не закончится и через восемнадцать лет. Дальше – колледж, свадьба, первый взнос (который всегда прощается), и это еще если повезет, потому что иногда они вообще не съезжают. А иногда, даже если они оставили твой дом, они возвращаются. А если они отчалили удачно, они начинают рожать своих детей, и все начинается сначала, с той же мерой ответственности. А если они с Амандой заведут ребенка, какое пространство их жизни оккупирует Фрэн? Джон уже сейчас мог очень живо это себе представить – все эти советы, бесконечное кипячение и стерилизация. Он будет заполнять холодильник вредными для кормящей матери продуктами. Использовать не тот порошок для детской одежды и не в том количестве. Он будет всегда и все делать неправильно. А потом, когда младенец превратится в карапуза, начнутся охи по поводу случайной беременности, отметки в календаре и секс по определенным дням. Джон знал, что, стоит ему ступить на этот скользкий путь, его затянет в генетическое болото, он станет рабом грязных подгузников, футбольных тренировок и походов к ортодонту. А потом начнутся волнения насчет употребления наркотиков, беседы о презервативах и бесконечные ночи, когда он будет изводить себя вопросами: где? с кем? и когда вернется?

В номере наверху не собирались униматься, а Джон лежал, положив ладонь на лоб, тупо уставившись в потолок.

23

Вялые и явно разочарованные продюсеры постепенно заполнили зал для совещаний. У Кена Фолкса, по всей видимости, отсутствовали естественные биологические ритмы. На этот раз он собрал всех после обеда, что было бы разумно, если бы в последний раз он не собирал их перед рассветом в этот же самый день.

Фолкс сердито жестикулировал, пока все рассаживались по местам. Сам он садиться не стал. Наконец он взял пульт и навел его на монитор на стене. Когда появился «Дом обезьян», он прогнал запись до того момента, когда обезьянам доставили большую коробку.

«Динь-дон!»

Бонобо, которые отдыхали перед телевизором, явно были удивлены – они ничего не заказывали. Когда они обернулись к входным дверям, их телеканал переключился на первый эпизод из дико популярного сериала Фолкса «Леди Горячие Сиськи».

– Сэр, – сказал директор по маркетингу.

У директора были серо-малиновые круги под глазами, он, как и все собравшиеся, знал, что будет дальше. Они видели это в прямом эфире час назад.

Взмахом руки Фолкс приказал ему замолчать. Бонзи и Джелани затащили коробку в дом и начали изучать ее содержимое. Фолкс сделал звук погромче. Сэм остался у телевизора и пытался переключить его на «Планету обезьян». Лола выудила из коробки вибратор, включила и стала водить им по полу. Бонзи достала надутую секс-куклу, настороженно ее оглядела. Потом ткнула в куклу пальцем и отскочила в сторону, вернулась и снова ткнула, а потом отнесла в угол комнаты и укрыла одеялом.

Фолкс прокрутил в ускоренном режиме еще какой-то кусок, в течение которого, в общем, ничего не происходило, и нажал на паузу.

– Что это такое, мать вашу? – спросил он.

Продюсеры смотрели кто в стол, кто в стену. Некоторые качали головой.

– Я спрашиваю, что это такое?

– Может, они не поняли, – подал голос самый отважный и съежился под взглядом Фолкса.

– Никто не хочет сказать, сколько долгосрочных подписок это принесло?

Желающих не нашлось. Фолкс принялся ходить взад-вперед.

– Сколько проголосовало за следующий час?

Снова тишина.

– Я провел кое-какие изыскания… – сказал вице-президент по маркетингу.

– И?

– Очевидно, шимпанзе склонны к алкоголизму. В Уганде несколько шимпанзе пробрались на нелегальный винный завод, а потом, ну, напали на людей. Погибли дети. Так вот, я подумал, что вместе с военным видео можно, помимо пистолетов, отправить еще и пиво.

Блондинка с тугим узлом волос на затылке откашлялась и неохотно вступила в разговор:

– Но разве это не даст им лишние козыри в суде?

Фолкс прошел на свое место в голове стола и сел. Он откинулся в кресле и сложил ладони домиком.

– Ах да, – тихо сказал он, – суд. Кто-нибудь хочет что-то сказать?

– Иск подала организация «Люди против эксплуатации обезьян». Они…

Фолкс подался вперед и грохнул кулаком по столу.

– Я знаю, кто это! Я хочу знать, что мы будем с этим делать! Никто ничего не скажет?

Финансовый директор выпрямился в кресле.

– Сэр. Позвольте мне. Может, вместо того чтобы ломать голову, как радикально повысить подписку, стоит начать обдумывать стратегию отхода? Мы можем просто отдать им обезьян…

– И проиграть суд? Никогда. Что еще?

Никто не шелохнулся. Блондинка посмотрела на некоторых из своих коллег, заранее съежилась и сказала:

– Сэр, раз уж мы заговорили об исках, есть еще кое-что, что нам надо обсудить. Это стало настоящей проблемой…

– Этот урод из Канзаса?

– Да.

Фолкс задумался. Шло время, продюсеры начали нервно переглядываться.

– Ладно, – наконец сказал он. – Шаг первый – выпустите пресс-релиз. Накрутите количество подписчиков, пусть думают, что на следующий эпизод «Прайм-тайм» у нас сотни тысяч голосов. Пустите журналистам пыль в глаза. Подождем пару дней, заинтересуем их. Потом пошлите обезьянам пиво и пистолеты и убедитесь, что курки взведены. А покуда избавимся от петиции.

– Как? – спросила блондинка.

Фолкс положил руки на стол и посмотрел по очереди на каждого продюсера. Глаза его горели огнем.

– Позвоните этому уроду. Скажите, если он хочет больше денег, он может их заработать. Притащите его сюда. А в пресс-релизе сообщите, что теперь у нас в штате добросовестный и квалифицированный эксперт, потому что главная наша забота – здоровье и комфорт и бла-бла-бла… – Фолкс откинулся в кресле и помахал рукой возле уха. – Сами знаете, что говорить.

24

Шум над головой Джона стих только в шесть сорок восемь. Когда музыка смолкла и кровать скрипнула под упавшими на нее телами, Джон какое-то время боролся с искушением врубить на полную громкость телевизор.

Аманда никогда не была ранней пташкой, но Джон все равно позвонил без минуты семь.

– Алло? – раздраженно сказала она, и Джон понял, что у нее еще только шесть утра.

– Малыш?

Аманда запнулась всего на секунду.

– Что?

Джон слышал на заднем плане какое-то постукивание, наверное, Аманда решила навести порядок в шкафчике в ванной.

– Малыш, прости меня за вчерашнее. Я выпил пива на голодный желудок, и ты застала меня врасплох. Я знаю, мы говорили о том, чтобы завести детей, но я не думал, что мы на стадии, когда говорят о тестах на беременность. Я имею в виду, что думал, что мы просто не будем предохраняться. А потом я запаниковал и попробовал отшутиться – и тут облажался. Прости меня.

– Если ты не хочешь детей, я должна знать об этом сейчас, пока еще ничего не случилось, – сказала Аманда тихим голосом.

Утром мысль об отцовстве пугала уже не так сильно.

– Мне и так, и так хорошо. – Джон постарался говорить безразлично, но по наступившей тишине на том конце провода он понял, что взял не ту ноту. – Послушай, если ты будешь счастлива, то и я буду счастлив. Мы нарожаем кучу детей и доведем всех наших родителей до экстаза. Годится?

– Годится, – сказала Аманда, но в голосе ее все равно было что-то странное.

Джон нахмурился.

– С тобой все в порядке? Что-то еще случилось?

– Так, ерунда, – тихо ответила Аманда.

– Что за ерунда?

Молчание.

– Аманда? Что случилось?

– Шон ко мне приставал. Больше ничего.

– Что? Шон? Я думал, он гей!

– И я тоже. Я даже встречалась с его парнем. Но, как я понимаю, он трахается на два фронта.

– Что этот подонок тебе сделал? – делая ударение на каждом слове, спросил Джон.

– Ничего серьезного. Пожалуйста, не дури, не надо приезжать сюда и убивать его.

Джон не мог за себя поручиться.

– Что он сделал? – сквозь зубы спросил он.

– Мы были на вечеринке. Он обнял меня за талию, это, если парень – гей, как ты понимаешь, ничего не значит. А потом он стал покусывать меня за мочку уха. Я сказала, чтобы он отвалил. И когда он наконец понял, что я серьезно, он отвалил. Как видишь, ничего страшного. Он немного перебрал. Просто теперь мне как-то некомфортно с ним работать. И мне кажется, если он захочет, то он сможет меня заменить.

* * *

После этого разговора Джон почувствовал себя совершенно разбитым. Он по собственному опыту знал, какими свиньями могут быть мужчины. Потому что сам был таким.

Это случилось в Неделю первокурсника, а он и был первокурсником. Это было его единственным оправданием. Родители «сбросили» его возле общежития всего восемь дней назад, и теперь он тестировал свое новенькое фальшивое удостоверение личности в пивном баре с липким полом под названием «Насти Хаммер Тэпрум». Посетители этого заведения добавляли соль в свои разбавленные напитки. Он из кожи вон лез, чтобы показать, что умеет пить, хотя на самом деле совсем этого не умел.

Жинетт Пайнгар обслуживала столики. Ей было около сорока, то есть в то время Джону она казалась старухой, но у нее были красивые ноги, а полумрак в баре был ей к лицу. Из-за одного только имени он сразу почувствовал тягу к ней. Как может Тигпен не симпатизировать Пайнгар? («Пойло и уксус, – вздыхала она, – и так всю мою жизнь. Каждый мой дружок, от которого я это слышала, думал, что он первый такой остряк».) В какой-то момент, когда лицо у него стало бледно-зеленым, она принесла ему розовое маринованное яйцо из огромного кувшина на стойке. Вероятно, она решила, что это благотворно подействует на его желудок. Он от всего сердца ее поблагодарил и зажал яйцо в кулаке, потому что от одного только запаха этого яйца в желудке у него поднялся девятибалльный шторм.

Джона передернуло. Он до сих пор не знал, получилось у него переспать с этой женщиной или нет. Остались лишь какие-то обрывочные воспоминания. Вот он стоит на голове, кто-то приставил воронку к его рту, а люди вокруг орут и подбадривают, пока он давится нескончаемым потоком пива. Кто-то добавляет в пиво виски, в стаканы, в кружки. Люди кричат: «Хо-о! Хо-о! Хо-о!», а он пьет и захлебывается. А потом вдруг рядом оказалась она, а потом – упс! – его закидывают в автобус, потом – он стоит на коленях и цепляется за края унитаза. Дальше – пробел в несколько часов. Когда он проснулся, Пайнгар принялась ему все пересказывать, а он лежал и молчал, но всем своим существом умолял потолок перестать вращаться.

Ретируясь из спальни, он подобрал с пола одежду и обещал позвонить. Обещать не стоило, потому что он знал, что не позвонит, но ему показалось, что нехорошо уходить молча. И уж тем более нельзя говорить женщине, в спальне которой провел ночь, что ты понятия не имеешь, что на тебя нашло накануне (кроме дюжины порций пива с виски) и что твое самое большое желание больше никогда в жизни с ней не встретиться.

В кампусе ребята хохотали, как будто он сделал что-то выдающееся. Еще сильнее они стали смеяться, когда он стал умолять их не рассказывать об этом Аманде, с которой познакомился несколько дней назад. Джон вышел из аудитории, поднял голову и в конце коридора увидел ее. Силуэт девушки с золотым нимбом волос. На ней были джинсы, ковбойские сапоги и хлопчатобумажная футболка бледно-лилового цвета. Она шла медленно и уверенно, от бедра, как модель на подиуме. Волосы покачивались в такт ее шагам. Джон влюбился в нее без памяти еще до того, как узнал ее имя.

Спустя две недели, когда они шли поужинать, на противоположной стороне улицы Джон заметил Жинетт. Она тоже его заметила и бросилась через дорогу, не обращая внимания на машины. Добравшись до них, она встала на цыпочки в своих замызганных брезентовых туфлях и обрушила на Джона поток ругани. Глаза ее сверкали, она тыкала в него пальцем и брызгала слюной. Покончив с Джоном, Жинетт повернулась к Аманде и сказала ей, что Джон лживый подонок и что, если она не дура, она бросит его прямо сейчас.

Жинетт выдохлась и пошла прочь, расталкивая прохожих плечами. Аманда с отвисшей челюстью смотрела ей вслед, а Джон был вынужден во всем признаться. Это было последнее, о чем он хотел бы говорить на их третьем свидании, но Жинетт не оставила ему выхода. Почему Аманда тогда не ушла, он так и не узнал.

С убийством Шона можно и обождать, у Джона было еще дело, которое надо было сделать. Сначала – кофе. Большой. Потом он решил съездить к Дому обезьян, оценить протестующих, разобраться, зачем они вообще там собираются, потому что у него складывалось впечатление, что порой эти люди не имеют никакого отношения к обезьянам. Главной его целью было определить, присутствуют ли там члены Лиги освобождения Земли («освободив» обезьян, они должны были проявить интерес к этому предприятию), и взять интервью у Кена Фолкса. Джон надеялся навести мосты прямо на месте, а в случае неудачи намеревался продолжить поиски в баре «Мохиган мун». Если и там прихвостней Фолкса не окажется, он позвонит прямо в «Фолкс Энтерпрайсиз» и попросит о встрече. Это еще никому не удавалось, хотя Фолкс время от времени показывался перед камерами. Он бессовестно рекламировал свое шоу, а потом исчезал, так и не ответив ни на один вопрос. Видимо, не хотел связываться ни с какими средствами массовой информации, но раз уж Джон, как и сам Фолкс, ушел из легальных СМИ, возможно, у него как раз есть шанс. Возможно, если он приглянется Фолксу – рыбак рыбака видит издалека – или пообещает сделать ему рекламу…

Джон подъехал к заправке, чтобы позавтракать и выпить кофе. После недолгих раздумий он купил засохший хот-дог с электрогриля и поехал к Дому обезьян.

В новостях Джон видел, что вокруг Дома обезьян собираются люди, но к этому он не был готов – за полмили от места тонкая цепочка бредущих вдоль дороги людей начала расширяться. Вскоре они уже шли толпой, не обращая никакого внимания на машины. В конце концов Джону пришлось сбавить скорость до пешеходной. Потом он чуть не переехал тощего парня с сальным хвостом и в сандалиях на толстой подошве. Не переехал только потому, что тот развернулся, грохнул кулаком по капоту и заорал, приблизив бородатое лицо к ветровому стеклу:

– Чувак! Ты че творишь?

Тогда Джон миролюбиво поднял руки и решил, что пора припарковаться.

Предприимчивые торговцы продавали вдоль дороги воду и содовую из контейнеров со льдом. На гриле для пикника готовили бургеры, сосиски гриль, польские сосиски и кебабы из курицы, а для вегетарианцев – шампиньоны. Пиво поставляли из засекреченных мест к переднему ряду машин, а там разливали по синим пластиковым стаканам, так что оно могло сойти за любой напиток. Беспрерывно сигналя, Джон выехал-таки на обочину и втиснул машину между двумя импровизированными торговыми точками. Торговцы сначала смотрели на него с подозрением, но, когда поняли, что он им не конкурент, смягчились. Для закрепления дружественных отношений Джон купил у них банку кока-колы и пошел дальше пешком.

По его прикидкам, у Дома обезьян собралось порядка четырех тысяч человек. Так как «Буканьер» и горстка других отелей вокруг казино не могли вместить такое количество народа, несложно было догадаться, что большая их часть ежедневно приезжает из других мест. Кроме того, кругом были припаркованы самые разные по качеству автобусы – от блестящих и оборудованных кондиционерами до списанных школьных, которыми пользуются гаражные рок-группы и церковные приходы.

Эта толпа была практически бесконтрольна и потому внушала опасения. Джон подозревал, что большая часть групп, которые боролись за внимание телекамер, имели мало отношения к обезьянам. Экофеминистки и парень с зелеными волосами выбрали Эн-би-си и пространно излагали свою теорию о том, что обезьяны символизируют угнетение женщин. Представительница баптистской церкви Истоборо, женщина с треугольным лицом и мышиными волосенками, проникновенно внушала «Фокс ньюс», что солдаты, не вернувшиеся с войны, – это кара Божья за то, что Америка дает права педерастам, и закончится это, только когда Америка введет смертную казнь для них и прочей разлагающей нацию нечисти. Когда ведущий канала поинтересовался, почему они пикетируют Дом обезьян, женщина пояснила, что бонобо вступают в бисексуальные и гомосексуальные отношения, следовательно, они тоже педерасты. Она широко улыбалась, по ее тону можно было подумать, что она предлагает стакан лимонада. За ее спиной дети тыкали ручками-прутиками в небо, это читалось как «ГОРЕТЬ ВАМ В АДУ, ГОСПОДЬ ВАС НЕНАВИДИТ».

Среди этой наэлектризованной атмосферы внимание Джона привлекли люди, которые вели себя тихо. Три человека осматривали дом и делали какие-то записи. Сперва Джон подумал, что они могут быть связаны с Лигой, но когда они повернулись, он разглядел их лица и моментально узнал двоих. Это были известные не меньше, чем Джеймс Гудол, приматологи Франческа Де Росси и Элеонор Мэнсфилд. Их показывали во многих документальных фильмах, часть из них Джон пересмотрел, когда готовился делать материал про бонобо для «Инки».

Он решился подойти к ним.

– Доктор Де Росси? Доктор Мэнсфилд? Меня зовут Джон Тигпен. Я репортер. Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

– Конечно, – сказала Франческа Де Росси. – Простите, я не расслышала, вы от какой газеты?

– Я из Лос-Анджелеса. Работаю на «Таймс», – ответил Джон.

«Лжец! Лжец!» – возмутился его внутренний голос.

– О, «Таймс». Конечно, – сказала доктор Де Росси.

Она представила Джону третьего, это оказался адвокат, который готовил петицию, чтобы отобрать обезьян у Фолкса.

– Спасибо, – поблагодарил Джон. – Не могли бы вы рассказать мне об этой петиции? Кстати, вы не возражаете, если я буду записывать?

– Да, пожалуйста, – сказала доктор Де Росси.

Джон настроил диктофон, у него сложилось впечатление, что Франческа Де Росси не из тех, кто станет повышать голос. Она даже подошла ближе, чтобы ее можно было услышать на фоне шумной толпы. Ее нос был усыпан веснушками, совсем как у Аманды до «Фракселя». Веснушки рассыпались равномерно и показались Джону милыми и вовсе не соответствовали определению Аманды: «Как будто в лицо плеснули грязной водой из посудомойки».

– …в этом отношении их поведение такое же, как и у людей. Они заказывают вредную пищу в огромных количествах сразу после просмотра рекламы…

Джон вдруг понял, что до тех пор, пока Франческа Де Росси не начала говорить о еде, он вообще не вникал в слова. И слушать начал наверняка только из-за того, что за весь день съел всего лишь резиновый хот-дог. Слава богу, у него был диктофон.

– Вспомните скандальный фильм «Двойная порция», то же самое, только этот вид хуже приспособлен к употреблению вредной пищи, чем мы, – продолжала Франческа Де Росси.

Не меньшую озабоченность вызывала и антисанитария в Доме обезьян. Регламентированный по времени ежедневный полив водой бетонного пола не способен очистить помещение от остатков пищи и мусора. А так как бонобо заказали мягкую мебель, из-за автоматических поливок нижняя часть мебели отсырела и покрылась плесенью, что ставит под угрозу здоровье обезьян. Эти претензии были главными в петиции организации «Люди против эксплуатации обезьян». До слушания оставалось семь дней, и надо было срочно подготовить основание для петиции.

– Естественно, мы крайне озабочены положением именно этих человекообразных обезьян в сложившейся ситуации, – продолжала доктор Де Росси, – но кроме этого, мы обязаны информировать общество о проблеме эксплуатации всех человекообразных обезьян.

Джон кивнул и улыбнулся. Он благодарно принял визитные карточки приматологов, а сам написал свое имя и номер телефона на обратной стороне чека с заправочной станции. Отсутствие визитки оказалось очень кстати, раз уж добрые ученые пошли на разговор, считая, что он работает на «Лос-Анджелес таймс». Джон колебался, не поставить ли их в известность о своем настоящем месте работы, но все-таки решил воздержаться.

25

Мбонго сидел на полу между перевернутым вверх дном диваном и странной надувной женщиной, которую Бонзи решила держать под одеялом. Он с тоской посмотрел на «бинбэг», свое излюбленное место отдыха, но оно все еще было занято. Сэм развалился в кресле и смотрел телевизор, посасывая апельсин. Мбонго скрестил руки на животе и посмотрел на гору своих чизбургеров.

В конце концов он выбрал один и перевернул его. Края желтой вощеной бумаги были скреплены стикерами. Мбонго отлепил их, они прилипли к его пальцам, Мбонго поразмышлял над этим их качеством, а потом прилепил их к своему животу. Он несколько раз надавил на стикеры, чтобы они покрепче держались, и переключил внимание на бургер. Развернув, Мбонго перевернул его, снял нижнюю булочку, пышную и присыпанную мукой и бросил ее через плечо. Потом аккуратно сдвинул с верхней булочки плоскую котлету и выудил из-под нее маринованный огурец. Огурец он запустил в стену. Он прилип к стене рядом с другими, которые налипли там за предыдущие дни. Мбонго задумчиво наморщил лоб, прицелился пальцем в центр бургера и проткнул его. Результат пришелся ему по душе, и он проткнул бургер еще три раза, превратив в некое подобие пуговицы. Мбонго огляделся вокруг в надежде, что его похвалят, но все самки были во дворе, Сэм был поглощен телешоу, а Джелани нигде не было видно. Мбонго слизал с пальца специи, а потом снял стикеры с остальных бургеров и также прилепил к своему животу, при этом постарался, чтобы это выглядело красиво. Сэм продолжал безучастно сосать апельсин, тогда Мбонго взял надувную женщину и подтащил к себе. После этого он сложил пополам один бургер, вставил его в красный резиновый рот и протолкнул пальцем внутрь. Чизбургер исчез без следа, тогда Мбонго скормил ей еще один. Третий бургер отказывался пролезать, Мбонго несколько раз проталкивал его пальцами, даже прикладывал некоторую силу, но бургер входил в рот на один дюйм и тут же на тот же дюйм вылезал обратно. Мбонго отправился за отверткой.

В комнату вошла Бонзи. Лола стояла на плечах матери и держалась за ее уши. Бонзи подошла к Сэму и как бы между делом протянула руку. Сэм, не отрываясь от телевизора, отдал ей апельсин. Бонзи передала апельсин Лоле и вернулась во двор.

Мбонго сидел рядом с теперь уже сдувшейся резиновой женщиной. Он поднес кулак ко рту и несколько раз его сжал.

«Апельсин, апельсин».

Мбонго какое-то время смотрел в сторону двора, а потом «разобрал» свои оставшиеся бургеры и начал рисовать горчицей на стене.

Макена лежала на солнышке на спине, повернув голову набок. До этого она купала куклу в ведре, но потом устала, и теперь ведро и кукла лежали у нее под боком.

Маленькая коричневая птичка пролетела над Макеной. Птичка пролетела низко, и Макена встревоженно приподняла голову и проследила за ее полетом. Птичка врезалась в дверь из плексигласа, и на двери после столкновения осталось крохотное пятно. Макена села и огляделась. Птичка превратилась в неподвижный комочек.

Макена медленно подошла к двери и присела, уперев руки в бедра. Прошло несколько минут, птичка не двигалась. Макена протянула к ней руку и подтолкнула. Птичка затрепыхалась, пискнула и повалилась набок.

Макена взяла птичку в руки и пошла к игровой конструкции. Там она прижала одной рукой птичку к груди и забралась на самый верх. Наверху она осторожно расправила птичке крылья и подбросила в воздух. Птичка исчезла за стеной.

26

Исабель сидела на кровати по-турецки и тыкала вилкой в остатки салата, который заказала в номер. После стычки с Кэт она не решалась спуститься вниз. Ей было неприятно оттого, что жетон остался внизу, но с другой стороны, она достаточно часто бывала в баре, чтобы бармен запомнил, какой у нее номер.

Зазвонил мобильник. Номер был незнакомый, но звонили из Лоуренса, а так как Селия меняла провайдеров почти так же часто, как любовников, Исабель решила ответить:

– Алло?

– Не вешай трубку…

Это был Питер.

– О господи, – Исабель еще раз взглянула на номер. – Откуда ты звонишь?

– С платного телефона.

У Исабель закружилась голова, она оттолкнула тарелку с салатом и прижала колени к груди.

– В чем дело? Чего тебе надо?

– Ты должна их остановить.

– О чем ты говоришь?

– Торфяной мох! Пиццы! Собачье дерьмо! А теперь они влезли в мой аккаунт на имейл и поменяли пароль.

Исабель сжала виски указательным и большим пальцами и закрыла глаза.

– Извини, Питер, но я не несу ответственности за то, что они делают.

– Это нарушение закона, – затараторил он. – Насилие. Может, даже уголовное преступление. Я их засажу.

Исабель похолодела от страха.

– Питер, это же просто дети.

– Меня это не волнует. У меня даже нет доступа к аккаунту.

Исабель крепче сжала колени и начала раскачиваться взад-вперед.

– Я поговорю с ними, – сказала она. – До свидания.

– Подожди, – быстро сказал Питер.

Исабель откинулась на подушки, она не отвечала, но и трубку не повесила.

– Как ты? – спросил он.

Исабель не стала отвечать.

– Вчера вечером видел в новостях Франческу Де Росси. Самый конец репортажа. Что-то о судебном разбирательстве и о том, что ты тоже в этом участвуешь. Что происходит?

– Это тебя не касается.

– Ты не должна в это ввязываться. У бонобо все будет прекрасно.

Исабель резко выпрямилась и сильно ударила по покрывалу.

– Ничего у них не прекрасно. Они живут в грязи, засоряют себе организмы и еще черт знает что делают со своим здоровьем, а Макена вот-вот родит, но тебе, очевидно, на это плевать.

Исабель замолчала, сделала несколько глубоких вдохов и снова закрыла глаза.

– Питер, я не могу сейчас с тобой говорить. Правда не могу.

– Исабель, – сказал он, – я тебя умоляю. Я знаю, то, что я сделал с Селией, непростительно, но я – человек. Это была ошибка, идиотская ошибка, но ошибка, и я клянусь, она больше не повторится. – Он понизил голос почти до шепота: – Исси, пожалуйста. Можем мы с тобой встретиться? Я скоро прилечу в Лизард.

– Что? Зачем?

– Чтобы удостовериться в том, что за бонобо хороший уход.

Исабель затрясла головой, она ничего не могла понять.

– Я уже здесь, а у них даже… – Исабель закрыла рот ладонью. – О господи! Ты на них работаешь?

– Только чтобы убедиться, что у бонобо все в порядке, – поспешил заверить ее Питер. – Послушай, со мной связались люди Фолкса, что я, по-твоему, должен был делать? Я тоже смотрел шоу… Я не могу допустить, чтобы все шло в таком же духе, особенно когда представляется возможность хоть как-то повлиять на ситуацию. Кроме того, если один из нас проникнет внутрь, у нас будет больше шансов остановить этот проект и вернуть обезьян. И мы сможем продолжить с того места, где остановились.

Исабель вспомнила, чем он занимался в Институте изучения приматов, и во рту у нее появился привкус желчи. И она, конечно же, не забыла, что он ее обманывал. Но что она могла ему сказать? На данном этапе он был единственной ниточкой, связывающей ее с бонобо. Если бы Фолкс предложил ей работу, благодаря которой она смогла бы контактировать с бонобо, она бы тоже согласилась.

– Когда они предложили тебе работу?

– Вчера вечером.

Исабель попыталась собраться с мыслями.

– Так я могу тебя увидеть? – тихим и нежным голосом спросил Питер.

Исабель выпрямилась и перед тем, как ответить, сделала глубокий вдох.

– Я поговорю с ребятами. Пожалуйста, не жалуйся на них в полицию. И, пожалуйста, умоляю, позаботься о бонобо.

– И?

– Мне нужно время, чтобы подумать об остальном.

– Справедливо, – согласился он. – Просто чтобы ты знала – я все еще тебя люблю.

* * *

Прежде чем позвонить Селии, Исабель выждала несколько минут, чтобы хоть немного успокоиться.

Селия даже не поздоровалась, она начала разговор с ответа:

– Да, я знаю, я уже должна быть на месте.

– Питер только что звонил, – сказала Исабель. – Он сказал, что вы взломали его почту. Пожалуйста, скажи, что это не вы.

– Вообще-то это Джавад, – сказала Селия. – А ему не надо было придумывать дурацкий пароль, если его так волнует, что кто-то залезет к нему в ящик. В «Гугле» запросто можно найти первую улицу, где жил человек, и вычислить по ней начальную школу. Как бы то ни было, Джавад порылся в кое-каких его папках и…

– Селия! Это серьезно. Он собирается заявить на вас в полицию.

Селия фыркнула:

– Могу поспорить на все деньги, которые я заработаю за всю мою жизнь, в полицию он звонить не станет.

– Почему?

– Потому что Джавад кое-что выяснил.

– Стоп. Я ничего не хочу знать.

– Исабель, хватит играть в устрицу. Ты должна это знать.

– И вовсе не должна.

– Ладно, пожалуйста.

На том конце воцарилась тишина, но Исабель чувствовала, что долго она не продлится. Три, два, один…

– Но ведь на самом-то деле ты хочешь это узнать.

Исабель молчала. Она думала о том, насколько глубоко закопалась в прошлое. Она никогда не спрашивала Питера, что же такое он сделал, что шимпанзе откусила ему палец. И этими руками она позволяла ему дотрагиваться до себя! Если уж она не могла решиться встретиться с ним, то лишняя информация могла окончательно выбить ее из колеи.

– Ладно, – наконец сказала Селия. – Забыли. Увидимся, когда доберусь.

– Хорошо. Селия?

– Что?

– Пожалуйста, пока что держите себя в рамках.

– Ладно. Исабель? – следующую фразу она оттарабанила, как пулемет: – Питер-продал-лингвистическую-программу-Фолксу-для-его-чертова-шоу-пока-пока.

И повесила трубку.

Исабель тупо смотрела на остатки салата из шпината. Только спустя какое-то время она наконец закрыла телефон. А закрыв, положила рядом на покрывало. После этого аккуратно положила нож и вилку на тарелку, сложила салфетку и поставила солонку с перечницей так, чтобы они стояли на одном расстоянии от края подноса.

Все правильно. Где еще Фолкс мог достать лексическую программу? А то, что Питер сказал, будто Фолкс позвонил ему только вчера вечером…

Исабель запустила стальную крышку, которой был накрыт ее обед, в стену рядом с телевизором.

Пришла пора разрушить стену молчания. Она выставит Питера в его истинном свете… Анонимно, естественно. Пусть он думает, что у него еще есть шанс восстановить отношения с ней, пусть думает, что это кто-то из Института изучения приматов залез в архивы и случайно обнаружил эти бумаги, что кто-то из лагеря Фолкса допустил утечку о его участии в продаже программы. Прямо сейчас в гостинице под ее номером бродят тучи репортеров, и каждый из них готов дать руку на отсечение за возможность взять у нее интервью. Проблема была в том, что она их всех ненавидела.

Исабель вспомнила, как Кэт Дуглас сфотографировала ее изуродованное лицо, когда она еще не была похожа на человека, что фотография в итоге появилась на сайте «Филадельфия инквайер». Что ее голосовая и обычная почта была завалена просьбами об интервью, и это уже граничило с преследованием. Журналисты – стервятники. Все. Надо было кого-то выбрать, но после Питера Исабель уже не верила в свою способность верно оценивать людей.

Она взяла аккуратно сложенную салфетку и начала скручивать. Она скручивала и скручивала ее, пока салфетка не стала похожа на круассан и больше уже не могла скручиваться. Скручивала, пока кончики пальцев не посинели. И тут у нее в голове вспыхнула картинка.

Мбонго в первый день Нового года надулся в углу и отказывается принять искренние мольбы о прощении. Бонзи, сидя на полу в кухне, крутится вокруг оси на попе и показывает жестами: «Бонзи любить гостя. Целуй, целуй».

Одобрения Бонзи было достаточно. Исабель решила позвонить Джону Тигпену, даже несмотря на то, что он работал в «Филадельфия инквайер».

27

На то, чтобы написать и отправить свой первый материал, у Джона оставалось всего четыре часа, но за весь день он съел только один резиновый хот-дог на заправке. «Читос» из торгового автомата его не прельщали, а времени на прогулку до «Мохиган мун» и обратно не было.

Он подошел к окну и раздвинул планки жалюзи. Жалюзи на окнах заведения, где предлагали ленч-бокс/пицца, были закрыты, но напротив были припаркованы машины, и Джон решил рискнуть.

Потрескавшийся тротуар у входа в кафе был усыпан окурками. «У Джимми» был и не открыт, и не закрыт. Джон потянул за ручку двери, и она открылась. Он вошел внутрь.

Резко заскрипели отодвигаемые стулья, несколько мужчин, сидевшие вокруг небольшого столика, вскочили на ноги. Один стул с грохотом упал. Руки схватили что-то под прилавком. Джон услышал звук взводимых курков. Красно-коричневый питбуль уставился на Джона своими маленькими глазками и рванулся вперед. Пасть у пса была пугающе слюнявой, а клыки – пугающе острыми. Невысокий мускулистый человек резко дернул за поводок, и пес рухнул на пол. Джон прижался спиной к двери. Питбуль продолжал угрожающе рычать.

Джон замер, боясь пошевелиться, и оглядел помещение. Там было пятеро мужчин, и все смотрели на него. Трое держали руки вне зоны видимости, и это натолкнуло Джона на вопрос, какое количество пистолетов направлено на него в данный момент. Проход за прилавком был занавешен приколоченными к притолоке старыми покрывалами. Одно было в вылинявшую розовую полоску, другое – в нежные голубенькие цветочки. В воздухе витал запах, который напомнил Джону о жидкости для снятия лака Аманды. Не было ни меню, ни кассы, ни телефона, и, уж конечно, не было и намека на пиццу.

– Тут… открыто? – наконец решился подать голос Джон.

Наступила тишина, Джону она показалась вечностью, нарушил ее брюнет за стойкой. На нем были джинсы, майка и черная, надвинутая на глаза охотничья шляпа. Видимая часть лица была изборождена глубокими морщинами.

– Открыто для чего?

– В смысле поужинать.

Последовала еще одна пауза, во время которой мужчины у столика обменялись взглядами. Пес зарычал, рванулся вперед и во второй раз рухнул на пол.

– Поужинать?

– Ну да, – Джон, стараясь не делать резких движений, показал в сторону вывески на окне. – Я хотел… ладно, ничего страшного.

Он опасался поворачиваться к мужчинам спиной, поэтому завел руки за спину и стал отступать назад, толкая дверь. Дверь приоткрылась. В помещение ворвался поток свежего воздуха.

– Погоди, – сказал мужчина за стойкой.

Джон замер.

– Закрой дверь.

Джон сделал шаг вперед, и дверь закрылась.

– Ты зашел сюда поужинать?

– Да. Но поужинаю где-нибудь еще. Не проблема.

– Нет, – сказал мужчина и вскинул голову. – Ты пришел сюда. Тебе что?

– Мне, э… ну, пиццу. Или ленч-бокс. Или и то, и то, – ответил Джон.

Отвечая, Джон никак не мог взять в толк, зачем вообще с ним беседовать. Они бездействуют, потому что не решили пока, где спрятать его лишенное головы и конечностей тело? Ему предстоит закончить свой земной путь в мусорном контейнере возле торгового автомата у стен «Буканьер Инн»?

– Пиццу. «Пепперони» сойдет?

Джон тяжело и громко сглотнул.

Мужчина, которого Джон назвал про себя Джимми (во всяком случае, он действовал как Джимми), щелкнул пальцами и сказал, обращаясь к сидящим за столом:

– Фрэнки, пиццу «Пепперони». Ты что, не слышал, что заказал посетитель?

У Фрэнки глаза полезли на лоб, он вопросительно ткнул себя пальцем в грудь.

– Да, ты, – сказал Джимми.

Фрэнки переглянулся с товарищами и, не встретив поддержки, зашел за прилавок и скрылся за покрывалами.

– Садись, – сказал Джимми и кивком указал на стол, вокруг которого, так и не присев, стояли мужчины.

– Нет, спасибо, я постою.

– Я сказал – садись.

– Хорошо.

Джон мельком глянул на питбуля, пес больше не рычал, но во взгляде его читалась готовность к действию.

– На Бугера не смотри, он и мухи не обидит.

Джон без особого желания подошел к указанному столику. Один из мужчин поднял упавший стул и, как бы приглашая, подставил его Джону. Джон присел на краешек и мысленно сопоставил длину поводка и расстояние до питбуля. Остальные мужчины хранили молчание, по их лицам тоже ничего нельзя было прочитать.

– Вот и ладно, – сказал Джимми, наклонился и положил на полку что-то, судя по звуку, твердое и тяжелое.

Потом облокотился о стойку – руки у него, даже пальцы, были покрыты черными волосами.

– Ты не из города? – сказал он.

– Нет.

– Нет? Откуда же тогда?

– Из Айовы, – соврал Джон, сам не понимая зачем.

– Правда?

– Правда.

– Я слыхал, там картошка хорошая.

– Это в Айдахо.

– Уверен?

– Абсолютно.

– А я почему-то думал, что в Айове.

И наступили самые долгие в жизни Джона полчаса. Дважды за покрывалами звонил мобильник, и дважды на звонки отвечали неразборчивым приглушенным голосом. Дважды в заведение заходили мужчины, молча и совсем не добро смотрели на Джона, потом переводили взгляд на Джимми, а тот кивал им, мол, все в порядке, и проводил за покрывала. В конце концов Джон услышал, как открылась и закрылась дверь черного хода. Потом брякнули о поверхность стола брошенные ключи, и в заведение вошел Фрэнки с небольшой коробкой в руках. Он обошел стойку и бросил коробку на стол перед Джоном. Коробка была от «Домино пицца».

Джон уставился на коробку.

Джимми небрежно пожал плечами:

– Используем по второму разу. Знаешь, окружающая среда и все такое.

Бугер поднял морду и с надеждой принюхался.

Джон, со своей стороны, почуял запах свободы. Они его отпустят. Не убьют! Не бросят в контейнер! Джон вскочил на ноги.

– Сколько с меня? – Он похлопал себя по карманам.

– Фрэнки? – спросил Джимми.

– Пятьдесят баксов, – отозвался Фрэнки.

– Пятьдесят так пятьдесят.

У Джона от радости голова пошла кругом, трясущимися руками он достал бумажник и положил на стол три купюры.

– У меня только двадцатки, но все нормально, сдачу оставьте.

– Спасибо. Оставим, – сказал Джимми. – Наслаждайся… ужином.

Джон схватил коробку с пиццей и попятился к выходу.

– Обязательно. Спасибо. Я…

Джон ощутил под пальцами холодный металл, развернулся и вылетел в дверь. Не глядя по сторонам, он бегом пересек дорогу, из-за чего водитель одной машины мотнулся в сторону и долго сигналил. В тени статуи ящерицы у «Буканьера» Джон остановился, уперся руками в колени и попытался отдышаться. У него кружилась голова и бухало сердце, хотя пробежал он всего ярдов тридцать.

Джон повернулся, чтобы пойти в свой номер, и увидел у бассейна женщин, которые собирали свои вещи в лучах уходящего солнца. Женщины с любопытством и тревогой посмотрели в его сторону. Джон натужно улыбнулся, мол, все нормально, и поднял повыше пиццу как подтверждение.

Стола в номере не было, поэтому он разделся до трусов и сел по-турецки на кровать. Открыл комп, потом файл и бездумно уставился на белое поле с полоской меню поверху.

В этот момент история в его голове была идеальна, но Джон по опыту знал, что, как только он начнет ее набирать, она выдохнется, потому что такова природа письма.

Портрет Исабель Дункан, когда он впервые увидел ее в лаборатории. Ее чистый искренний смех, по мере того как продвигалось интервью, очаровывал, и Джон под конец даже испугался, что может увлечься. Ее утверждение, что с годами бонобо становятся все больше похожи на людей, а она сама – на бонобо. То, как она каталась по полу, когда ее щекотал Мбонго, и Джон понимал ее… он действительно ее понимал. Изучение языка скорее не на лингвистическом уровне, а на уровне контакта взглядом с представителем другого вида, и пугающее понимание того, что в этих глазах что-то чертовски близкое к человеку. Осознание, что они не только понимают каждое твое слово, но и способны, пусть на языке жестов, ответить тебе. И потрясение от понимания разницы. От Джона не ускользнуло, что бонобо способны усвоить язык людей, а вот люди не способны в этом вопросе двигаться им навстречу. И еще он заметил, что Исабель тоже это осознает.

А потом крутой поворот колеса фортуны: взрыв в лаборатории, террористическая тактика, абсолютное отсутствие смысла. Никем и никак не объясняемое исчезновение бонобо, цирк СМИ и паразитирующих на скандале любителей публичности. В голове у Джона сложилась цельная картина, если бы только он мог вставить флэшку в ухо и скачать весь материал прямо в компьютер. Но, увы, он был всего лишь несовершенным медиатором слов.

Джон напечатал одно предложение, потом второе. Его пальцы, казалось, сами собой набрали еще несколько. Он перечитал написанное и удалил.

Сделал небольшой перерыв, проверил пиццу на предмет спрятанных в ней бритвенных лезвий, понюхал, стер желтый жир туалетной бумагой и съел. Пицца была холодной, а тесто толстым, но она была не хуже, чем его утренний хот-дог.

Поужинав, Джон достал свой «Нексис» и обнаружил, что отчеты о поединках Байдена в пинг-понг по масштабам превосходят недавно вскрытые Департаментом юстиции меморандумы о санкционированных Бушем пытках.

В надежде повернуть историю под новым углом Джон собрал всю возможную опубликованную информацию о бонобо, а также прошерстил Интернет, тем самым похоронив свои шансы когда-нибудь устроиться в настоящую газету. Потом в очередной раз просмотрел сайт Лиги освобождения Земли и пресс-релиз Фолкса, вышедший на следующий день после выхода в эфир «Дома обезьян». Открыл записи, которые делал по пути из Канзаса, еще до того, как узнал о взрыве в лаборатории. Разведал, во что обошлись цифровые билборды. Написал еще немного, перечитал и удалил.

Через час у него по-прежнему не было ничего. Ровным счетом – ничего. Ноль.

Почему же так тяжело идет? История просачивалась в его голову с Нового года. Почему же не удается просто открыть кран и наполнить ведро?

Конечно, бессонная ночь и пережитый кошмар давали о себе знать. Перед глазами, как в замедленной съемке, то и дело разевал пасть Бугер. Естественно, выброс адреналина в таком количестве неминуемо приводит к упадку сил. Еще час назад он был уверен, что пес его сожрет.

А еще он не мог выбросить из головы, что, возможно, в этот самый момент Шон Ненавистный выводит Аманду в свет, и она пытается отбиться от его приставаний. Он попробовал дозвониться до нее, но ему сразу же предложили оставить сообщение на голосовой почте.

Было уже полдевятого, а он еще ничего не написал.

Джон достал диктофон и нажал «пуск». Он надеялся, что не улыбался во время записи, так как оказалось, что Франческа Де Росси объясняла, что если про обезьяну говорят, что она была «поймана в дикой природе», буквально это означает: «мы убили ее мать и забрали детеныша», и что все задействованные в сфере развлечений человекообразные обезьяны попадают туда в очень раннем возрасте, а это значит, что если они и не были «пойманы в дикой природе», то их отняли у матери, в то время как они должны были находиться под ее опекой.

Джон снова начал набирать текст, но голова у него раскалывалась, и на экран вылезали совсем не те слова, какие надо. К полуночи ему надо было выдать текст в восемьсот слов. В девять ноль-семь было двести пять. В десять тридцать одну он ужался до ста восьмидесяти семи. Джон перечитал написанное, выделил ключевые моменты и начал облекать их плотью. Эволюция придет позже.

Он включил композицию «Аманда» группы «Boston». Перекомпоновал свой текст, впечатал фразу, переместил ее в другой абзац, разбил на части и сложил заново. Переставляя точку в третий раз, Джон вспомнил признание Оскара Уайльда, как он все утро потратил на то, чтобы переставить точку, а день – на то, чтобы вернуть ее обратно.

Зазвонил телефон. Джон схватил трубку. Это был Тофер, и было уже двенадцать ноль семь.

– Где твой материал? – требовательно спросил Тофер.

– Как раз заканчиваю. Сейчас отошлю.

– Смотри у меня.

Тофер повесил трубку.

Джон сидел, тупо уставившись на свои четыреста двадцать два слова. Он задыхался. Никогда еще он не опаздывал со сдачей материала, а ведь это – его первое задание в «Уикли таймс».

Джон заметил, что дважды в разных абзацах повторил одну и ту же мысль. Ему понравилось, как он выразил ее и в первый, и во второй раз, но он твердо знал, что один из вариантов надо убрать. Ему хотелось вытащить себе мозги через нос крючком для вязания, это уж точно было легче, чем найти еще какие-то слова. Он позаимствовал несколько слов у Франчески Де Росси, вбросил немного статистики. Порассуждал о сексуальных привычках бонобо и абсолютном отсутствии интереса с их стороны к человеческой порнографии, сравнил эти привычки с сексуальными пристрастиями людей и тем, с каким энтузиазмом они наблюдают за сексуальной жизнью бонобо. Подчеркнул разницу между бонобо и шимпанзе, рассказал о том, как бонобо любят наряжаться и украшать обстановку вокруг себя, добавил пару слов о предстоящем слушании и о беременности одной из самок. А потом вдруг закончил статью.

Джон изумленно смотрел на готовый текст. Пересчитал слова – семьсот девяносто семь. Потом потер глаза, сходил в туалет, перечитал материал и понял, что сделал отличный материал – не какую-то проходную заметку, а то, что он с гордостью сможет представить в любом издательстве. Потом проверил орфографию, перечитал еще раз, чтобы убедиться, что не заблуждается на свой счет, пожалел, что рядом нет Аманды, так бы он проверил текст на ней, и отослал статью по почте. Двенадцать тридцать семь. Подтверждение о получении пришло почти сразу.

* * *

Джон забрался в постель и обнял подушку, потом скомкал одеяло и зажал его между ног. Ему снилась Аманда.

И только все стало хорошо, как под стену его номера подъехала грохочущая машина. И снова, как и прошлой ночью, из нее вывалились шумные женщины. Снова они процокали по бетонной лестнице наверх и нетвердыми шагами прошли в свой номер. В какой-то момент Джон услышал глухой удар, за ним последовал громкий хохот, а потом увещевания, когда упавшую поднимали с пола. А потом, как и накануне, хлопнула дверь, врубили музыку и телевизор, включили воду, одним словом, вечеринка пошла своим чередом.

Джон накрыл голову подушкой. Попробовал обмотать ее футболкой. Спустя двадцать минут он натянул джинсы и отправился наверх.

Дверь открыла рыжая. Она была густо накрашена, на ней было платье цвета вишни мараскин. Из уголка ярко-красного рта свисала сигарета. Вблизи она оказалась старше, слой косметики даже подчеркивал морщины в уголках глаз и возле рта.

Женщина недоверчиво оглядела Джона с головы до ног.

– Чего вам надо? – спросила она с сильным акцентом.

За ее спиной на кровати, свернувшись калачиком вокруг бутылки водки, лежала брюнетка. Ногти у брюнетки были длинные, на каждом – серебряная комета на фоне ночного неба.

– Не могли бы вы вести себя потише? Я пытаюсь уснуть.

Открылась дверь в ванную, и появилась еще одна женщина. На голове у нее было намотано полотенце, а больше на ней не было ничего. От нее не ускользнуло, что в дверях стоит Джон, но это ничуть ее не смутило, она прошла через всю комнату к кровати, выдернула бутылку водки из объятий брюнетки и лихо отхлебнула.

– Мы только что закончили работать, – сказала рыжая.

Она глубоко затянулась и выпустила дым Джону в лицо.

– Уже три часа ночи, мне скоро вставать.

Рыжая пожала плечами:

– Мне-то какое дело?

– Хотите проблем? Ладно, они у вас будут, когда я пожалуюсь менеджеру.

– Ха! Что-то сильно сомневаюсь.

И закрыла дверь. Не захлопнула, а просто толкнула ее и отвернулась. Последнее, что видел Джон, это то, как у кровати она тянется к бутылке.

Джон лежал у себя, пытаясь не обращать внимания на шумную вечеринку у себя над головой. В конце концов он сдался и включил телевизор. Пощелкал каналами и на минуту остановился на «Доме обезьян». Бонобо мирно спали в своих гнездах из одеял, но операторы пытались даже из этого выжать хоть что-то интересное. Камеры наезжали на лица, брали крупным планом вздрагивающие губы, за кадром звучали храп и стрекотание сверчков.

Спящие обезьяны действовали ему на нервы, потому что сам он не имел возможности заснуть, и Джон стал переключать каналы. Высохший старик в борцовке девяноста четырех лет демонстрировал кухонный комбайн, который по виду напоминал паровой двигатель и, насколько понял Джон, выдавливал сок из овощей, а отходы выплевывал откуда-то сзади. Восьмидесятисемилетняя супруга старика, широко улыбаясь, глотала сок из сырого лука и свеклы, показывая, как ей вкусно. На следующем канале женщина в нижнем белье перекатывалась по кровати, улыбалась и что-то мурлыкала в телефон. Одинокие женщины, стремящиеся весело провести ночь, как сообщал голос за кадром, на расстоянии всего лишь телефонного звонка. «Тифани ждет…» И номер внизу экрана.

Гвалт наверху прекратился в пять сорок одну. Пару раз потом дамочки еще взвизгнули, а потом наступила блаженная тишина.

Когда будильник заверещал в семь тридцать, Джон чуть не расплакался. Аманда опять исчезла, и на этот раз в самый критический момент. Джон ударил по кнопке «дремать», огромным мучительным усилием заставил себя встать, потом еще раз ударил по кнопке, расправил покрывало на постели и поплелся умываться. Из-за недосыпа он был настолько разбит, что четыре раза порезался, пока брился, пришлось налепить на лицо клочки туалетной бумаги.

Уже взявшись за ручку двери, Джон обернулся и посмотрел сначала на кровать, потом на потолок. Подумав, он расположил лэптоп по центру кровати, настроил медиаплеер, загрузил «We Built This City» группы «Jefferson Starship», поставил на повтор и включил на полную громкость. После этого вышел из номера и захлопнул за собой дверь.

28

Исабель разбудил телефонный звонок. Шторы были задернуты, она не сразу сориентировалась и схватилась за мобильник.

– Алло? – сказала она и тут же поняла, что звонит гостиничный телефонный аппарат.

Исабель приподнялась на локте и нащупала выключатель.

– Алло? – повторила она, но теперь уже в нужную трубку.

– Доброе утро, мисс Дункан. Это Марио из ресепшен. К вам пришла молодая… леди.

– С розовыми волосами?

– Именно.

– Пожалуйста, пропустите ее ко мне.

– Да, мисс.

Исабель пошла в ванную и умылась холодной водой. Оглядела миниатюрные бутылочки, которые накануне приготовил для нее гостиничный джинн, – никакой симметрии. Исабель расставила их так, как надо, и прикинула, хватит ли времени переодеть пижаму. В этот момент в ее дверь начали настукивать популярный рифф «Shave and a Haircut».

Исабель распахнула дверь.

– Селия!

Селия ворвалась в комнату и обняла Исабель.

– Дай-ка я на тебя посмотрю, – сказала она. – Кстати, симпатичная пижама. Повернись-ка.

Исабель вздохнула и повернулась, чтобы Селия осмотрела ее затылок. Селия пощупала пальцем шрам.

– Уже лучше. Знаешь, что бы я сделала? Я бы вытатуировала сверху застежку молнию или, может быть, шрам Франкенштейна.

– Да ясное дело. А я бы нет.

– Вот было бы круто. Ты становишься как бы хозяйкой шрама.

– Он и так мой. И я собираюсь отрастить на нем волосы. Как перелет? Наверное, ночным рейсом летела, – предположила Исабель, взглянув на часы у кровати.

– Я стопом.

– Селия! Ты себя когда-нибудь угробишь.

– Это вряд ли. Я ехала в церковном автобусе. Всю дорогу пели походные песни.

– Не верю. Ты не могла на одном автобусе доехать от Лоуренса до Лизарда.

– Ну, может, попалось еще несколько грузовиков по пути.

– Селия!

– Да все было отлично.

Она проскользнула мимо Исабель и исчезла в ванной.

– И когда же ты приехала? – спросила Исабель, стараясь перекричать шум воды.

– Вчера днем.

– А где остановилась? Где твои вещи?

Селия показалась на пороге, она вытерла ноги о ковер и с притворной застенчивостью посмотрела в пол.

– Да. Кстати. Я встретила того парня…

– О, Селия, только не говори, что ты остановилась с совершенно незнакомым мужчиной, – взмолилась Исабель.

– Успокойся, мама Медведица. Сама знаешь – у меня есть голова на плечах. Я не познакомилась с ним, мы встретились. Мы уже с ним встречались. Ты его узнаешь.

– Так кто же он и где вы остановились?

Селия подошла к Исабель, взяла ее за руки и подвела к кровати. Села сама и похлопала по покрывалу.

– Садись.

Исабель хоть и с неохотой, но подчинилась.

– Мы остановились в палаточном лагере, но сейчас он внизу в ресторане. Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась.

– Мне показалось, ты говорила, что я его знаю.

– Нет, – осторожно сказала Селия. – Я сказала, ты его узнаешь.

* * *

Джон мрачно смотрел в свою тарелку. В «Мохиган мун» был впечатляющий «шведский стол», но, изучив то, что они предлагали, он решил взять что-нибудь из меню и выбрал яйца «Бенедикт». Это был один из первых завтраков, которые довела до совершенства Аманда. И самый любимый. Джон уже пожалел, что оставил в мотеле орущий лэптоп. Он чувствовал, что поступил не по-мужски, мелочно. После завтрака он решил вернуться и выключить лэптоп.

За столиком в углу в одиночестве сидел парень с зелеными волосами. Джон совсем не ожидал увидеть его за завтраком. Он остановился в «Мохиган мун»? Может, это один из этих фальшивых панков с небольшим собственным трастовым фондом? Красит волосы и втыкает в себя разные штуки, чтобы подчеркнуть свою зарождающуюся индивидуальность. А где-то его очень симпатичная мама дрожит над своим птенчиком.

Перед лицом Джона мелькнула рука в белой перчатке. Официант поставил перед ним тарелку с накрытым серебряной крышкой завтраком. Джон поднял крышку – два идеальных яйца в желтой бархатистой оболочке лежали рядом с копченым беконом и золотистым ржаным хлебом. Джон втянул в себя воздух и потянулся к крохотной бутылочке с острым соусом, который Аманда называла «перс табаско». Иногда она шутила, что из двух пустых бутылочек можно было бы сделать сережки. Джон уже собрался полить «табаско» картошку, но в последнюю секунду передумал и незаметно опустил крохотные бутылочки в карман, чтобы отвезти их домой Аманде.

* * *

Исабель уперлась лбом в ладони.

– Не могу поверить! Как такое могло случиться? Ты всегда называла его задницей.

– Жопой с ручкой, если быть точной. Вчера, приехав, я встретила его у Дома обезьян, он был с компанией поклонников здорового питания. Я рассказала ему кое-что по теме, он поделился своими мыслями, мы разговорились, и оказалось, что мы совершенно одинаково думаем по поводу Питера. А потом, все, что я помню, – бамс.

– Бамс? – Исабель подняла голову. – Бамс?

– Да. Если можно так выразиться.

Исабель откинулась назад и накрыла голову подушкой.

Селия приподняла уголок подушки.

– Пожалуйста, встреться с ним.

– Не могу. Внизу может быть Кэт Дуглас. Она меня узнала.

– Если женщина-кошка вздумает к тебе приблизится, я ее отгоню.

– Я думаю, Селия, даже ты тут бессильна.

– Тогда спрячемся. Ну, пожалуйста, Исабель, пойдем, а?

* * *

Джон разложил на коленях крахмальную салфетку и взял вилку и нож. Он проколол острием тонкую пленку на упаковке соуса «голландайз» и попробовал на язык. Вкус был не совсем такой, как надо, чувствовалось что-то лишнее, вероятно, какой-нибудь консервант, препятствующий размножению сальмонеллы.

«Голландайз» Аманды – чистый желток, сливочное масло и лимон. Она никогда не разговаривала, когда «играла в курочку и яички», как она это называла, потому что для того, чтобы взбить их над огнем до требуемой консистенции «густого шелка», требовалось сконцентрироваться на сто процентов. В строго определенный момент Аманда погружала туда кусочек масла и использовала его, чтобы остудить желтки и дно кастрюльки. Она всегда вздыхала от облегчения и ощущения одержанной победы, хотя Джон никогда не видел, чтобы она выливала соус. После манипуляций с маслом Аманда поворачивалась к Джону, погружала палец в сковородку и давала ему попробовать на язык.

– Лучше, чем в другие разы? – спрашивала она с горящими глазами.

И он всегда отвечал «да», потому что это была чистая правда.

Было и еще кое-что не так с этим завтраком. Яйца-пашот казались слишком уж круглыми, то есть приготовили их не классическим способом. Джон не знал, в чем разница, – кроме того, что Аманда после вступления в Церковь Джулии заявила, что яйца не станут яйцами-пашот, если их не опускать в воду, как будто бы отпускаешь их на свободу. Конечно, минимальная помощь (ложка в качестве инструмента и капелька уксуса) допускалась.

Джон добрался до центра желтка, он был идеально готов к употреблению. Потом переместил на него всю верхнюю часть, чтобы желток впитался в английский маффин, и обнаружил, что перед ним самая обыкновенная ветчина. Аманда никогда бы такого не сделала. Она использовала либо канадский бекон, либо итальянскую ветчину «проскуитто». А между мясом и яйцом она бы обязательно проложила три верхние пластиночки острой спаржи или немного потушенного и сдобренного молодым чесноком шпината. Она никогда не понимала, почему «Бенедикт» и «Флорентин» должны быть какими-то особенными, и Джон не мог с ней не согласиться.

– Вам все нравится, сэр?

– Хм? – Джон вернулся в реальность. – О да, спасибо, – сказал он.

– Очень хорошо, сэр.

Официант удалился, а Джон взял пальцами кусочек бекона. Он не был уверен, что это едят руками, но осуждающих взглядов не заметил.

Кроме парня в углу зала. Он продолжал пялиться на Джона, и зрачки его от ненависти превратились в булавочные головки.

* * *

– Ты действительно хочешь поговорить с журналистом? – переспросила Селия, когда они вошли в лифт.

– Да. Но ты ничего никому не рассказывай. Ни о чем.

– А зачем мне кому-то что-то рассказывать?

– Не знаю, но… Послушай, это важно. Обещай мне. Никому ничего не рассказывай. Особенно этому новому парню. Как, кстати, его зовут?

– Нейтан. Он тебе понравится.

– Да уж не сомневаюсь.

– Дай ему шанс. Пожалуйста!

Исабель нетерпеливо разглядывала обивку лифта.

Звонок известил о прибытии на первый этаж. Они обошли высоченную цветочную композицию и направились в ресторан.

– Вон он, в углу, – сказала Селия.

– Вижу, трудно его не заметить.

Нейтан встал из-за стола. Пошел к ним навстречу. Вернее, побрел, ссутулившись и сунув руки в карманы.

– Что он делает? Он нас увидел? – спросила Исабель.

– Не знаю.

Парень остановился у одного из столиков. Человек, сидевший за столом, поднял голову. В руке, точно сигару, он держал половинку кусочка бекона.

– Мясо означает убийство, урод, – заявил Нейтан.

Он занес руку над тарелкой, сделал резкое движение, и тарелка полетела со стола. Приземлилась вверх дном и разбилась на четыре части. «Голландайз» забрызгал туфли и брюки мужчины.

Селия схватила Исабель за руку и рывком затащила ее за коринфскую колонну у входа в ресторан.

Нейтан решительно прошел мимо них к главному входу в отель и, не оглядываясь, вышел.

– Ух, ты, – выдохнула Селия. – Это было не круто.

Исабель втянула воздух сквозь зубы.

– Селия…

– Что?

– Тот человек. Это Джон Тигпен. Репортер, которого хотела поцеловать Бонзи.

Селия оглянулась. Джон Тигпен стоял у столика, растерянно расставив руки, и круглыми от потрясения глазами смотрел на дверь.

– О-о-о, – протянула Селия. – Тот самый Пигпен?

– Да, – сквозь зубы сказала Исабель, – тот самый Пигпен.

29

Вообще-то Джон не был суеверным, но некоторая вероятность того, что инцидент за завтраком имеет связь с кармой, присутствовала, и он прямиком направился в «Буканьер», чтобы выключить музыку.

Подходя к мотелю, он автоматически посмотрел на заведение «У Джимми» и увидел у входа одного из головорезов. Мужчина курил, пока Бугер гадил на тротуаре. Мужчина взглянул на Джона, Джон помахал ему рукой, но его приветствие осталось незамеченным.

Дверь в номер была открыта. Джон приложил ухо к щели – он не хотел послужить помехой грабителям. Женщины выше этажом визжали и хохотали, поэтому расслышать, что делается в номере, было сложно. Джон приоткрыл дверь ногой.

С виду в номере было пусто, но Джон все же заглянул под кровать и отдернул в ванной занавеску душа. Жалюзи были раздвинуты, и бриз гонял вонючий тюль в окно и обратно. Дохлые мухи попадали в ванну.

Никого.

Джон с колотящимся от возбуждения сердцем вернулся в комнату и только тогда обратил внимание, что «Starship» больше не играет. На кровати вместо компьютера лежал бледно-голубой листок.

«Номер 242» и недовольный смайлик.

Джон вздохнул и посмотрел на потолок. Номер двести сорок два располагался как раз над его номером.

Пройдя до конца здания, Джон поднялся по лестнице. Облупившиеся перила пережили не одну покраску, из-за чего поверхность напоминала зернистую фактуру индийской чечевичной лепешки «пападам».

Дверь в номер двести сорок два оказалась распахнута настежь. В глаза Джону сразу бросился его лэптоп. Он в открытом виде лежал на кровати и играл что-то в исполнении электрогитары с педальными эффектами.

Рыжая женщина придвинула к кровати стул и устроила на ней свои туфли на платформе. Рядом с ней стояла блондинка и электрощипцами для завивки приводила в порядок ее прическу. Шпильки она держала в зубах. Брюнетка на противоположной стороне кровати с интересом смотрела на экран лэптопа и временами вскидывала голову, чтобы выпустить в потолок струйку дыма. Никто из них не обратил внимания на появившегося в дверях Джона.

– Вы что вообще себе позволяете? – возмутился он.

Рыжая наклонилась к экрану и покачала сигаретой, взгляд ее затуманился.

– Вот были денечки, – с грустью вздохнула она. – Вы только посмотрите. Это же моя идея. «Пакетик чая».

Вторая женщина тоже нагнулась и вздохнула.

– Просто великолепно, Иванка. Действительно, великолепно.

– Да. Я была звездой. Разъезжала в лимузинах. Целыми днями пила шампанское! И кокс! Куда ни посмотри – всюду эти чудесные дорожки. А теперь… – последовал трагический вздох.

– Пакетик чая? – переспросил Джон. – «Пакетик чая»? Вы что, смотрите порно по моему компьютеру?

– Это не порно, – с достоинством возразила Иванка. – Это – я.

– Вы украли мой компьютер!

– Я бы предпочла слово «одолжили», – сказала она, отвернулась и, сделав глубокую затяжку, выпустила тонкую струйку дыма.

– Как, черт возьми, вы попали в мой номер?

– Ну, знаешь ли, менеджер Виктор – хороший человек. А вот ты, – она фыркнула на Джона, – не очень. Ты очень невежливо поступил с нами сегодня утром.

Женщина вдруг ткнула длинным ногтем в экран.

– Смотрите! Вы только посмотрите!

– Прекрати! – взорвался Джон. – Это жидкокристаллический экран!

– Видите?

Не обращая на Джона никакого внимания, женщина провела ногтем по экрану.

Джон понял, что тут он бессилен, и обошел кровать. Красный ноготь Иванки оставил след по контуру объекта, который она обводила.

– Видите? Тугая, как барабан, и круглая, как баскетбольный мяч.

– Но трясется именно так, как надо, – добавила одна из женщин.

– Это да, – согласилась Иванка и сделала еще одну затяжку. – Но время никого не щадит.

Еще один надрывный русский вздох.

– Простите? Не возражаете? – спросил Джон.

Иванка резко повернулась в его сторону и наконец действительно обратила на него внимание.

– Нет. А почему такое недовольное лицо?

– Недовольное?

– Ты что, записку не прочитал? Ты прервал наш сладкий сон, а Толстый Боб не любит, когда мы выглядим усталыми.

– Толстый Боб?

– Менеджер в клубе для джентльменов. Мы там работаем.

Иванка нагнулась и захлопнула лэптоп.

– Но я прощаю тебя, скверный мальчишка… – Она покачала сигаретой и подмигнула. – Ты не говорил, что ты знаменитый писатель.

Последние два слова она закавычила пальцами.

– Что?

– Виктор. Кроме ключа, он дал мне еще кое-что, – Иванка кивнула в сторону прикроватной тумбочки.

На тумбочке лежал раскрытый глянцевый журнал, на развороте женщины без трусиков в мини-юбках выбирались из машин. Желтые звездочки прикрывали соответствующие места.

«Фото промежностей продолжаются! – возвещал заголовок. – Последние интимные стрижки топ-моделей!»

Джон присел на кровать.

Брюнетка закрыла свежий номер «Уикли таймс», сунула его в конверт «ФедЭкс» и бросила конверт на лэптоп Джона. Он взял и то, и другое и встал.

– Ты, наверное, и это захочешь получить, – Иванка передала ему корпоративную карточку «Америкэн экспресс», на которой было выдавлено его имя. – Тоже была в конверте. Тебе повезло, что ты такой крутой писатель. Аж коленки дрожат.

Джон посмотрел на карточку, сунул ее в карман и пошел к двери.

– Сегодня, так уж и быть, поспишь, – сказала Иванка, когда Джон уже взялся за ручку двери, и послала ему воздушный поцелуй.

* * *

Вернувшись в номер, Джон достал журнал из конверта.

И там над его именем красовался заголовок: «Порнокороль выпустил в эфир обезьян, помешанных на сексе!» (У Джона было: «Большой Брат или Большая любовь? Реалити-шоу с любвеобильными обезьянами».)

Дальше – хуже. Текст Джона:

«Ранее известные как карликовые шимпанзе, бонобо, в 1929 году были выделены в особый вид (Pan paniscus). Они миролюбивы, игривы и не расположены к конфликтам, за что их часто называют «лесными хиппи». Сообщество ориентировано на равенство членов, во главе его стоит самка. Бонобо знамениты своим сексуальным поведением, благодаря сексу они формируют и поддерживают социальные связи, причем инициаторами сексуальных контактов выступают как самцы, так и самки. Ареал их обитания – Демократическая Республика Конго, в естественной среде бонобо вступают в сексуальные отношения каждые четыре-пять часов, в то время как бонобо, живущие в неволе, делают это примерно раз в полтора часа».

Этот текст превратился в букет претендующей на сенсацию белиберды с заявлениями типа: «Обезьяны занимаются сексом каждый день и каждый час!» или «Самки держат самцов под контролем с помощью секса!».

Комментарий Джона по поводу физических различий между шимпанзе и бонобо был следующий:

«Бонобо меньше и тоньше Pan troglodyte, лица у них более плоские. Конечности у бонобо длинные и изящные, а грудь выделяется больше, чем у других видов обезьян или даже людей».

Его спрессовали до одного-единственного предложения:

«Это Памелы Андерсон обезьяньего мира!»

А вот что Джон написал о том, что бонобо способны овладеть языком людей:

«Они так же близки к человеку, как и шимпанзе, у них девяносто восемь и семь десятых процента наших генов. Возможно, и неудивительно, что бонобо обладают абстрактным мышлением и экстраординарными способностями по овладению языком человека. Бонобо, о которых идет речь, понимают разговорный английский и общаются при помощи языка жестов. Они овладевают человеческим языком так же, как и наши дети, и двигает ими то же самое желание – общаться. А еще они владеют компьютером лучше некоторых людей».

Этот кусок вообще выбросили.

Джон заставил себя дочитать до конца. Все это писал не он. Петиция и беременность исчезли без следа. Качество угробили в угоду сенсации.

Дочитав, Джон сразу же позвонил Тоферу:

– Это не то, что я написал! Ни одного моего слова!

– Да, – лениво отозвался Тофер.

– Нет, не «да»! Я этого не писал.

– А ты что, думаешь, у нас «Нешнл джиогрэфик»? Господи, у нас один человек постоянно пишет только о Линдсей Лохан. Ты здесь Пулитцеровскую не заработаешь.

– Я возмущен, потому что это неправильно. Бонобо не просто обезьяны, это – человекообразные обезьяны. Это не шимпанзе – это бонобо. И никакие они не Памелы Андерсон. У них у большинства размер «А», самое большое – «Б». Боже мой, поверить не могу, что я это сказал.

– Вот что я тебе скажу, если сдаешь текст за два с половиной часа до печати, не жалуйся. А вот я-то как раз могу предъявить претензии. Особенно когда у тебя на руках такой смачный материал. Честно сказать, я слегка обеспокоен. Тебе надо забыть все, чему ты научился в своем университете. Забудь «Филадельфия инквайер», думай о «Нэйшенл инквайер», только глянцевом и с меньшим количеством инопланетян. Я хочу, чтобы ты запомнил каждое слово из нашего последнего выпуска. Я хочу, чтобы ты начал смотреть Ти-эм-зет и «Аксэс Голливуд». Зайди на блоги Перис Хилтон, мистер Папарацци. Вот что мне надо. И больше никакой латыни, понятно? И еще. Возьми интервью у Фолкса. И у Исабель Дункан. Нарой дерьма. Дерьмо всегда можно использовать. Это не обязательно должно быть правдой. Просто фактик, от которого можно оттолкнуться. Улавливаешь? И, конечно, ты всегда можешь завести старую песню: «Как сообщают наши источники…»

– Ты хочешь, чтобы я фальсифицировал историю о Кене Фолксе.

– И Исабель Дункан. И пока ты там, я хочу, чтобы ты не забывал, почему именно ты получил эту работу. – Наступила гнетущая тишина. – Я думаю, мы друг друга поняли?

У Джона начал нервно подергиваться уголок рта.

– Да.

– Хорошо. Жду следующего материала. Который придет вовремя и порадует пикантными подробностями.

– Да, – повторил Джон.

– Отлично, – жизнерадостно сказал Тофер и повесил трубку.

* * *

Джон устроился на кровати с «Уикли таймс» и попытался аннулировать свое образование. И тут фундамент дома сотряс грохот, и дождем посыпались осколки стекол. Джон моментально уткнулся носом в колени и закрыл голову руками. Когда стало понятно, что взрыв произошел вне мотеля, он спрыгнул с кровати и распахнул дверь в номер.

Здание на противоположной стороне улицы жадно охватили бело-голубые у основания щупальца огня, красно-желтые на концах. Джон посмотрел себе под ноги. Все вокруг было усеяно стеклом, взрыв с такой силой выбил окна, что осколки перелетели через улицу. Люди на обоих этажах «Буканьера» пооткрывали двери и высыпали из номеров – стриптизерши, женщина в гавайском платье и ее муж в майке, семья азиатов, которые в свой первый вечер спустились к бассейну в надежде поплавать и тут же удалились. Некоторые уже звонили по мобильникам, прикрывая трубки от шума ладонью. Джон снова посмотрел на горящее здание.

Оттуда, где до взрыва была витрина, выпрыгнул объятый пламенем человек и помчался по улице. На балконе над головой Джона начала кричать женщина. Это была Иванка, и этот момент узнавания в окружающем хаосе подтолкнул Джона к действию.

Человек, объятый огнем, все бежал и бежал, размахивал руками и бил по горящим языкам, которые тянулись за ним, как хвост за кометой. Джон окинул взглядом внешнюю стену «Буканьера», но огнетушителей не заметил. Ни одного. Тогда он метнулся обратно в номер, схватил с кровати покрывало и помчался за горящим человеком.

Горящий человек повалился на асфальт, как марионетка, у которой перерезали нитки. Джон настиг его и набросил на него покрывало. Подоткнул покрывало со всех сторон, чтобы лишить огонь кислорода, хлопал руками по разлетающимся в стороны искрам и перекатывал человека с боку на бок, когда покрывало грозило загореться. Когда огонь наконец был потушен, Джон опустился на колени и убрал покрывало с головы человека. Определить, мужчина это или женщина, было невозможно, но Джон решил про себя, что мужчина, и он был еще жив. Джон склонился над обгоревшим ртом и прислушался. Попытался понять по движению грудной клетки – дышит он или нет. А потом Джон услышал сирены, которые по мере приближения завывали все немилосерднее.

– Держись, приятель. Держись. Сейчас тебе помогут.

Джон чувствовал себя бессильным что-либо сделать. Он хотел взять парня за руку, но руки у парня были сплошь обожжены. Тогда он просто остался стоять на коленях рядом и принялся бормотать какие-то успокаивающие слова. Он понятия не имел, возымеют ли они эффект и осознает ли вообще человек его присутствие.

Из-за угла, накренившись на повороте, на полной скорости выехали две пожарные машины.

Джон вскочил на ноги и начал размахивать руками:

– Сюда! Здесь нужна помощь!

Но пожарные проехали мимо и остановились возле горящего здания.

Джон беспомощно смотрел им вслед, и в этот момент подъехала полицейская машина. Джон, взывая о помощи, поднял руки вверх. Коп заметил его в окно и вышел из машины. Он никуда особенно не торопился.

– Что случилось? – спросил коп, взглянув на обгоревшего.

– Я был в своем номере, вон там, – Джон дрожащим пальцем указал на «Буканьер», – и услышал что-то вроде взрыва. Я вышел и увидел ад кромешный, а этот парень вылетел из окна весь в огне. Я гнался за ним, пока он не упал, тогда я сбил огонь покрывалом и… Кто-нибудь вызвал «Скорую»? Почему пожарные не остановились?

Обожженный хрипло застонал, стон перешел в вой. Начав выть, он уже не останавливался. Он умолял, божился, плакал, звал маму, но его уничтоженное огнем лицо при этом практически не шевелилось.

Вскоре появилась «Скорая». Джон стоял и наблюдал за тем, как команда санитаров снимала с обожженного покрывало и перекладывала его на носилки. Громкие стоны и рыдания перешли в жалобный вой.

– Я должен знать, с чем мы имеем дело, – сказал медик, глядя на почерневшее лицо. – Вы меня понимаете? Если вы хотите, чтобы я спас вам зрение, я должен знать, готовили вы метамфетамин или нет? Вы понимаете меня?

– Да, готовили, – сказал Джон. – Во всяком случае, я в этом уверен.

Джон обхватил себя руками за плечи, его трясло от запаха горелой человеческой плоти, от вида человека, жизнь которого только что непоправимо изменилась, если не сказать хуже.

– А почему вы так решили? – спросил коп.

– Я думал, что там ресторан. Там была вывеска. Пицца и ленч-бокс. Я заходил туда вчера. Хотел поесть. Но пиццы там не было, а вот пистолеты были. И питбуль. И там пахло жидкостью для снятия лака.

Коп смерил Джона оценивающим взглядом, потом подошел к «Скорой» и заговорил с медиком. Медик взглянул на Джона, что-то сказал в ответ и кивнул. Коп пошел обратно.

– Спасибо, приятель, – сказал он Джону. – Когда готовят мет, используют химикаты, которые разрушают роговицу через два-три дня, так что, если жертва сразу не колется, что ж, так тому и быть. Но я вообще-то не об этом парне. Не похоже, что у него есть шансы… – коп достал блокнот. – Ваше имя?

– Джон Тигпен, – ответил Джон, стуча зубами.

– И вы остановились в «Буканьере»?

– Да. Номер сто сорок два.

– Так как в суд вряд ли кто-то сможет явиться, нам надо будет с вами еще поговорить. Вы дотрагивались до одежды этого парня?

– Нет.

– Совсем?

– Не думаю, что дотрагивался. Мне кажется, только до покрывала.

– Ладно, хорошо. Но все равно я бы хотел, чтобы вы основательно помылись под душем. Тридцать минут как минимум. На вашей коже могли остаться едкие вещества.

Джон выпучил глаза.

– Да, такова в наши дни расплата для добрых самаритян, – сказал коп, развернулся, чтобы уходить, и покачал головой: – Как всегда говорит моя мама – добрые дела наказуемы.

* * *

Джон потащился обратно в «Буканьер», его все еще трясло, и он по-прежнему обнимал себя за плечи.

Иванка в белом комбинезоне в обтяжку и в украшенных блестками сапожках на платформе трусцой подбежала к нему со стороны парковки.

– Не дотрагивайся до меня, – сказал Джон. – На мне могут быть разъедающие вещества. Мне надо принять душ.

– Катарина! Включай душ! – крикнула Иванка в сторону балкона и подтолкнула Джона к лестнице. – Иди, иди. У тебя душ не работает. Я закрою твой номер, чтобы никто не забрал компьютер.

Поднимаясь по лестнице, Джон ломал голову, откуда Иванке известно, что у него не работает душ. И еще его занимало, как он потом вернется в свой номер, но потом он вспомнил, что говорила Иванка о своем магическом влиянии на Виктора.

Когда он уже собирался шагнуть под душ, в ванную зашла Иванка и положила на край ванны розовое махровое полотенце. А потом подала ему кусок ароматного мыла, именно такого, каким пользовалась Аманда. Когда Джон взял это мыло в руки, на глаза у него навернулись слезы.

– Спасибо.

Через полчаса, обернув бедра полотенцем, Джон вышел из ванной. Все женщины были экипированы для работы, они накладывали макияж и с помощью лака придавали прическам архитектурные формы.

– Хочешь выпить? – спросила Иванка и протянула Джону бутылку.

Джон отрицательно помотал головой.

– Ты хороший человек. Смелый, – сказала Иванка, оглядывая Джона. – Женат?

Джон кивнул.

– Естественно.

Иванка поцеловала Джона в щеку и стерла след от помады большим пальцем, а потом передала ключи от номера.

Джон спустился к себе. Еще не было пяти часов, но после всего, что случилось, он был настолько вымотан, что просто забрался в постель и выключил свет. Но потом передумал, снова включил свет и позвонил Аманде.

– Алло? – сказала Аманда.

Джон разрыдался и рассказал ей обо всем. Аманда как могла старалась его успокоить, но больше всего в этот момент ему необходимо было прикоснуться к ней. Ему до боли хотелось оказаться в ее объятиях.

* * *

Джону снились бесконечные извилистые ходы в пещере, изрыгающие огонь монстры, огромные волосатые существа с клыками и сверкающими глазами. Что-то вроде сцен из «Беовульфа» – перед его глазами воины скрещивали мечи, грабили деревни, отрубали у монстров конечности, явился Грендель и, что хуже всего, – мать Гренделя. Ее дыхание внушало ужас, подавляло и отдавало консервированным тунцом.

Джон внезапно проснулся, ему не хватало воздуха. Сон был настолько реалистичным, что он не сразу понял, что ему все это приснилось. Потом вспомнил, что случилось в действительности, и ему показалось, что жизнь теряет смысл. А потом он понял, что рядом с ним кто-то продолжает сопеть и вонять рыбой, а матрас под чьей-то внушительной массой съехал набок.

Джон метнулся к лампе на тумбочке и вслепую нащупал выключатель. Обернувшись, он успел заметить спрыгивающую с противоположной стороны кровати пару красно-коричневых лап. Джон зажмурился от света и засомневался, в самом ли деле он проснулся.

Из дальнего конца комнаты послышалось негромкое поскуливание.

– Бугер? – позвал Джон.

Поскуливание прекратилось. Джон вылез из постели и медленно, крадучись обошел кровать. В углу дрожал мелкой дрожью рыжий питбуль. Пес поднял голову, прижал уши и, часто моргая, смотрел на Джона. Нос у него блестел, ноздри широко раздувались, а брылы колыхались от тяжелого дыхания.

Ожогов на нем Джон не заметил. Может, он был на заднем дворе? Есть на нем разъедающие вещества или нет? Невозможно было представить, что пес невредимым выбрался из такого адского огня.

– Все хорошо, мальчик, – запинаясь, сказал Джон.

Он оглядел Бугера, поколебавшись немного, сделал шаг вперед и даже дважды протянул к нему руку. С виду с Бугером все было в порядке – шкура чистая, никаких следов ожогов или травм. Джон подумал, что его следовало бы на всякий случай помыть, но, хоть убей, не представлял, как это сделать, поэтому вернулся к своей стороне кровати и забрался под одеяло, после чего выключил свет и свернулся калачиком.

Через пару минут Бугер проскользнул на прежнее место и снова принялся сопеть и храпеть.

30

На следующее утро Джон постарался как можно осторожнее выбраться из-под одеяла, чтобы не потревожить огромного слюнявого пса, который за ночь так разлегся, что занял две трети кровати. Он побрился, ополоснулся под краном в ванной, после чего тихонько вышел из номера, предварительно оставив дверь в туалет открытой, чтобы у пса был доступ к воде. Оказавшись снаружи, он уставился на дверь и задумался, какой будет реакция горничной. Она просто закроет дверь и притворится, будто ничего не видела? Или вызовет службу контроля за бездомными животными? Джон сомневался, что шансы Бугера найти нового хозяина достаточно велики… Он приоткрыл дверь, просунул руку в щель и, нащупав табличку «Не беспокоить», снял ее и повесил с наружной стороны двери.

Едва Джон закрыл дверь, зазвонил мобильный. Номер был незнакомый.

– Алло? – уже на ходу сказал Джон.

– Это Джон? – спросил женский голос.

– Да.

Джон нахмурился, голос показался ему знакомым, но он не мог понять, кто же это звонит.

– Это Исабель Дункан.

Джон замер как вкопанный.

– Исабель! Как вы? Я хочу сказать… – Джон замолчал, понимая, что вот-вот может сорваться на монолог. – Как вы? – понизив тон, снова спросил он.

– Бывало и лучше, – сказала Исабель. – Но и хуже тоже бывало.

Джон вспомнил горящего человека, за которым гнался накануне.

– Так вам уже лучше? – набрав в грудь побольше воздуха, спросил он.

На самом-то деле Джон хотел спросить, насколько это было плохо и не обгорела ли она. В голове у него промелькнуло обожженное лицо мужчины – если тот выжил, он был жутко изуродован.

– Когда волосы отрастут, буду как новенькая, – сказала Исабель. – На самом деле даже лучше. Мой нос – очевидный шаг вперед.

– А мне нравился ваш старый нос, – не подумав, брякнул Джон и зажмурился, поняв, что ляпнул лишнее.

– Спасибо, мне тоже.

Он с облегчением вздохнул. На том конце послышался какой-то шорох.

– Я вот подумала, что, может, вы хотите поговорить, – сказала наконец Исабель. – Я не очень хочу встречаться с репортерами, скажу прямо – я их избегаю, но сейчас мне бы хотелось с кем-нибудь поговорить. И я вспомнила, как вы ладили с бонобо. Когда я вчера увидела вас за завтраком, я уже решила, что поговорю с вами, а потом Франческа сказала, что встречалась с вами у Дома обезьян. Мне показалось, это – знак судьбы. Вообще-то это Франческа дала мне ваш номер. Я так понимаю, что вы больше не пишете для «Филадельфия инквайер»?

Она видела его за завтраком? Он был с ней в одном помещении и даже не заметил? А потом он понял, о чем она говорила. Джон приложил ладонь ко лбу. Он был так близко, а теперь его ложь, его гордость, стыд и глупость могли все разрушить.

– Нет, я больше не работаю в «Инквайер», – как можно непринужденнее ответил Джон.

– Это хорошо. Потому что та фотография – это просто недопустимо. Вы не против встретиться со мной у меня в номере в «Мохиган мун»? Меня недавно засекла Кэт Дуглас, и теперь я, можно сказать, не выхожу.

– Конечно. Без проблем.

– Большую часть времени я провожу с Франческой и Элеонор. Вы можете прийти завтра утром? В девять или в десять?

– Конечно.

* * *

День Джон провел в безуспешных поисках Кена Фолкса. Если бы он не рекламировал свое шоу перед Домом обезьян, могло показаться, что он вообще исчез с лица земли. Было ясно, что он остановился где-то рядом, только никто не знал, где именно. Джон расспросил рабочего, который доставлял посылки на автопогрузчике, охранников, всех, кто работал на шоу возле Дома обезьян, но те либо не знали, либо боялись сказать. Имея опыт работы на Фолкса, Джон мог их понять. Однажды Фолкс подверг наказанию каждого десятого из штата газеты, уволив десятую часть сотрудников только потому, что ему доложили, что целых сорок процентов больничных приходятся на понедельники и пятницы. Если его целью было запугать оставшихся сотрудников до такой степени, что они готовы были работать бесчисленное количество сверхурочных и выходить на работу с гриппом, то он ее достиг.

Несмотря на неудачу в поисках Фолкса, Джон пребывал в приподнятом настроении из-за предстоящего эксклюзивного интервью с Исабель Дункан – улов не хуже Фолкса. Даже Тофер это признавал, что напомнило Джону о другой стороне предстоящего события. Он старался не думать о том, как среагирует Исабель, узнав, что он пишет для таблоида.

На подходе к «Буканьеру», бросив взгляд на почерневшее от пожара здание, Джон вспомнил, что ему надо решить еще одну проблему. Что делать с Бугером?

Джон услышал звук телевизора и почувствовал запах сигарет еще до того, как открыл дверь в номер. Иванка лежала на кровати в облаках парфюма и табачного дыма, в руке у нее была бутылка водки, а во рту – сигарета. Бугер растянулся рядышком, положив свою квадратную морду ей на бедро. На Иванке был шелковый халат цвета засохшей крови, весь в темных пятнах от мокрого собачьего носа.

– Привет, – сказал Джон, выкладывая содержимое карманов на тумбочку, пепельница была уже заполнена почти до краев. – В чем дело?

– Твой пес – просто оперный певец, – сказала Иванка и положила сигарету на край пепельницы, чтобы почесать Бугера за ухом. – Он меня разбудил. Ау-у-у! Ау-у-у! Поэтому я сходила с ним погулять. И покормила завтраком. Где у тебя собачий корм?

– Нет у меня никакого корма.

– Он оттуда? – Иванка указала кивком на заведение «У Джимми».

Джон кивнул.

– Бедняжка.

Иванка наклонилась и чмокнула пса в широкий лоб. Бугер повернул морду, чтобы ответить на ласку, но Иванка была уже вне досягаемости для его языка.

– Слава богу, он не пострадал.

– Хочешь, бери его себе? – с надеждой предложил Джон.

– Ха! – Иванка фыркнула. – На что мне собака? Нет уж, бог послал его тебе, ты и забирай. Но купи корм. Я дала ему сырный стейк, и теперь – газовая атака! Фу-у-у! – Иванка сморщилась и помахала рукой перед носом.

Джон, вздохнув, присел на кровать, и матрас просел под его весом. Иванка глотнула водки прямо из горла и перекатилась на край кровати, чтобы затушить окурок.

– Дать стакан? – спросил Джон.

Иванка отрицательно помотала головой. Джон подсел к ней поближе и пригляделся внимательнее. Веки у нее покраснели и кончик носа тоже.

– Ты что, плакала?

– Ну, может, немножко, – Иванка шмыгнула носом.

– Что случилось? – спросил Джон.

Иванка поморщилась и отмахнулась:

– Ай, не важно.

Она продолжала следить за тем, что происходит на экране телевизора. На сцене между мужчиной и женщиной сидела платиновая блондинка со стрижкой каре. Женщина, рыдая, оглашала список сексуальных проступков мужчины. Представительницы слабого пола в зале, а именно из них по большей части состояла аудитория, злобно кричали и потрясали в воздухе кулаками. Ведущая сверлила мужчину гневным взглядом, она изрекла какие-то банальности, соскользнула на краешек своего кресла и погладила гостью по колену. Камера переметнулась на мужчину. Его подхватили под руки охранники и потащили со сцены в толпу разъяренных женщин. Женщины стали выскакивать в проход и бить мужчину сумочками. Тот даже не сопротивлялся, только хмурился и вяло прикрывал голову руками. После того, как его провели через амфитеатр, началась реклама.

– Нет, правда, скажи, – попросил Джон.

Иванка снова повернулась к нему, поджала губы и закатила глаза.

– Это из-за работы. И из-за Фолкса.

– Кена Фолкса?

– Ну да, – Иванка повернула голову и сделала вид, что сплюнула через плечо. – Тьфу! Тьфу!

Бугер оба раза вздрогнул, но не двинулся с места.

– Откуда ты знаешь Кена Фолкса?

Иванка вздохнула. Джон заметил капельку, повисшую на кончике ее носа, и принес из ванной салфетку.

Иванка взяла салфетку и вытерла глаза и нос.

– Спасибо. Короче, он пришел к Толстяку Бобу. Заказал «танец на коленях». Приватный, как ты понимаешь. Я этим не занимаюсь, но сейчас бизнес в упадке. Раньше клиенты совали в трусики пятерки и даже десятки. Теперь по доллару. Они что – думают, мы не замечаем? Думают, что мы не умеем считать?

Глаза Иванки сверкали от праведного гнева, но вскоре потухли. Правой рукой она продолжала чесать Бугера за ухом, и пес погрузился в сон или схожее с ним состояние.

– Так вот, Фолкс увидел меня и заказал. Я-то подумала, это из-за того, что он меня узнал, потому что я играла в самых первых сериях «Трах-тарарах». Я устала от этой работы, мне хочется вернуться в кино, заработать немного денег и уйти из бизнеса. Может, замуж выйти. Детей завести. Кто знает? У него сейчас выходят «Бешеные пумы», слыхал?

Джон кивнул.

– Ну, я его и спросила. А он говорит – нет! – Иванка села, выпрямив спину. – Нет! Он, мол, меня не помнит, и я слишком стара для пумы! А потом он все равно захотел, чтобы я станцевала у него на коленях!

Иванка схватила салфетку и снова вытерла глаза, потом пожала плечами и бросила мокрый комочек на прикроватную тумбочку.

– И я станцевала. Просто станцевала. Понимаешь? – некоторое время она смотрела куда-то вдаль, а потом вдруг повернулась к Джону: – По-твоему, тоже я слишком стара для пумы?

Джон отрицательно помотал головой, но Иванка все равно опять принялась плакать. Джон придвинулся ближе и обнял ее за плечи. Она прижала бутылку водки к его спине и разрыдалась ему в плечо.

– Иванка, – сказал Джон, когда шумные всхлипывания перешли в тихую икоту, – ты не могла бы сделать мне одолжение?

Иванка подалась назад и кивнула, потом снова потянулась за салфеткой, но передумала и вытерла глаза рукавом.

– Не могла бы ты мне звякнуть, если Фолкс снова появится в клубе?

Иванка расправила плечи и постаралась взять себя в руки.

– Конечно, – сказала она с притворным безразличием. – Почему бы и нет?

Джон схватил ручку и начал шарить вокруг в поисках листка, на котором можно было бы записать номер телефона. Иванка подала ему красный, украшенный стразами сотовый.

– Держи, добавь в контакты.

* * *

Вскоре после того как ушла Иванка, в дверь постучали. Джон приоткрыл дверь и… там стояла Аманда.

В первую секунду он подумал, что у него галлюцинация, а когда понял, что это на самом деле, распахнул дверь и протянул к ней руки. Аманда уронила сумки на пол и бросилась его обнимать. Джон и сам не заметил, когда начал рыдать, уткнувшись ей в шею.

– Тихо-тихо, все хорошо, – успокаивала она и гладила его по волосам.

Целую минуту они просто стояли обнявшись.

– Что ты здесь делаешь? – наконец спросил Джон и завел ее в номер.

– Как я могла не приехать после вчерашнего? Я видела, во что превратился дом напротив. Даже страшно представить. Это, наверное, было ужасно.

– Это было самое ужасное, что я видел в своей жизни. Запах, то, как он кричал, – Джон затряс головой и шмыгнул носом. – Не знаю, что теперь с ним. Надо бы позвонить, узнать. Я ведь должен был позвонить, да?

Аманда погладила его по щеке.

– Позвоним завтра. Или ты хочешь узнать прямо сейчас?

– Нет. В любом случае звонок ничего не изменит, и я не уверен, что хочу узнать об этом сегодня. Особенно когда ты рядом.

Аманда снова обняла его, а потом вдруг словно окаменела. Она отстранилась от Джона, он проследил за ее взглядом от не застеленной кровати до полной испачканных в помаде окурков пепельницы.

– Что это?

– Женщина, которая живет наверху… – Джон показал пальцем в потолок. – Это сложно объяснить.

Аманда открыла рот, чтобы продолжить допрос, и в этот момент увидела Бугера.

– А это что…

Аманда повернулась к Джону, о сигаретах было забыто.

– Ты об этом на днях говорил? Ты уже завел собаку?

– Нет. Это пес из нарколаборатории. Проскользнул в мой номер, пока дверь была открыта. Во время пожара.

Аманда снова посмотрела на Бугера.

– Вчера вечером ты ничего о нем не говорил.

– Я не знал, что он в номере. Он, наверное, в ванной прятался. А посреди ночи забрался ко мне в постель.

– Ох, бедняжка, – посочувствовала псу Аманда.

Она подошла к Бугеру и присела на корточки.

– Осторожно! – крикнул Джон. – Ради бога, это же питбуль из нарколаборатории!

Аманда протянула руку, чтобы почесать псу брыльки. Бугер устроил на ее ладони свою морду с носом цвета ливера, так что она держала на весу всю его голову, и застучал по полу своим тонким хвостом.

– Бедняжка, – повторила Аманда. – Ты знаешь, как его зовут?

Джон громко сглотнул.

– Бугер.

При звуке своего имени Бугер повернулся и лизнул вторую руку Аманды, которой она гладила его бок и ляжки.

– Он не пострадал?

– По всей видимости, нет.

– Это замечательно.

Аманда встала, вытерла руки о бедра и снова подошла к Джону.

– У тебя есть собачий корм?

– Нет.

– А бакалея рядом есть?

– Есть заправка, дальше по улице.

Аманда повернулась к Бугеру:

– Бугер, ты голоден? Хочешь поужинать, Бугер?

Пес уставился на Аманду и задергал своими дурацкими бровями-кустиками. Его розовый язык проделал долгий путь по внешней стороне челюсти, которая клацнула, когда он ее закрыл. Аманда наклонилась, уперев руки в колени, и посмотрела псу прямо в глаза.

– Мамочка скоро вернется, – и она покачала пальцем у него перед носом.

«Мамочка», – у Джона екнуло сердце.

* * *

Аманда вернулась с двумя банками собачьего корма и упаковкой пластиковых мисок. Пока ее не было, Джон смыл все окурки в унитаз и открыл окно в ванной.

– Ужин и завтрак, – объяснила Аманда, демонстрируя консервы Джону. – Утром мне надо возвращаться в Лос-Анджелес.

Аманда удалилась в ванную. Джон пошел следом, он производил в уме математические расчеты в надежде, что ослышался, но подозревал, что это не так.

Аманда разорвала пакет с мисками, в одну налила воды и поставила на пол.

– Когда приедем домой, купим тебе настоящие миски, – сказала она и потеребила Бугера за уши, чем подтвердила опасения Джона.

– Ты ведь это не серьезно, – сказал он.

– Конечно, серьезно. Ты говорил, что нам надо завести собаку. Вот тебе собака.

Аманда поднялась и попыталась открыть одну из банок, а когда ничего не получилось, передала ее Джону. Джон открыл банку.

– Псина со свалки. Хуже того – пес из нарколаборатории! – сказал он и вернул банку Аманде.

– Бездомный пес. Милый пес. Ты только посмотри на него!

И правда, Бугер сидел возле их ног, его задние лапы мило разъехались в стороны, а морда выражала надежду и обожание. Глаза Бугера неотрывно следили за передвижением банки с кормом.

Аманда выложила корм в миску и поставила ее на пол. Бугер, с невероятной скоростью, виляя хвостом, бросился к миске, но всякий раз, когда он пытался схватить корм, миска отъезжала в сторону. Аманда села на корточки и придержала миску. Корм исчез в считаные секунды. Бугер поднял свою квадратную башку и длинным языком облизал подбородок, губы и нос Аманды.

– Вот это да! – воскликнула Аманда, вставая, и вытерла лицо. – Что это было? Жертвы на дорогах?

Она внимательно изучила этикетку на пустой консервной банке.

Джон сменил тактику.

– Тебе никогда не разрешат взять его с собой в самолет, – сказал он.

– Еще как разрешат. Я куплю клетку. А если не найду по пути в аэропорт «Петсмарт», говорят, что с «ФедЭкс» можно и лошадь на Гавайи переправить.

– Что? С кем ты там без меня общаешься?

– Слышала недавно. Одна актриса хотела, чтобы ее лошадь была с ней на съемках, и отказывалась сниматься, пока не организовали доставку.

– Я правда считаю, что ты должна отказаться от этой затеи, – сказал Джон.

– Ни за что.

– Это пес из нарколаборатории! Что, если он на тебя набросится?

Аманда наклонилась и прикрыла уши Бугеру.

– Не говори так. Он может обидеться.

Джон закатил глаза и вздохнул.

– Все будет хорошо.

Аманда выпрямилась и провела пальцем по краю раковины. Она осмотрела палец, как будто не могла решиться на что-то, потом вымыла руки. Вытерев руки, Аманда не пошевелилась, просто стояла и смотрела на дно раковины. Атмосфера начала накаляться, и Джон чувствовал, что назревает скандал. Аманда повернулась и как бы случайно заглянула ему в глаза.

– Так что там эта женщина со второго этажа? Насколько все сложно?

– Малышка, ты же не думаешь…

– Я не хочу ничего думать, – сказала Аманда. – Но я приехала без предупреждения и обнаружила, что твой номер в мотеле пропах дешевыми духами, в пепельнице измазанные в помаде окурки, а кровать не застелена. Скажи, что я должна думать? И что бы ты сам подумал?

– Признаю, все это выглядит не очень, но…

– Да, – перебила Аманда, – выглядит не очень.

Джон очень глубоко вздохнул.

– Ее зовут Иванка. Она стриптизерша.

– Стриптизерша? – Аманда округлила глаза.

– Нет, ты опять все неправильно поняла. У нее связь с Фолксом. Она может дать мне ниточку.

– А с тобой? С тобой у нее тоже связь? Как далеко ты готов зайти ради этого материала?

– Аманда, ради бога, – взмолился Джон.

Аманда показала в сторону комнаты.

– Почему кровать в таком виде? – требовательно спросила она.

– Я оставил питбуля в номере. Повесил на дверь «Не беспокоить», так что горничная сегодня не приходила.

Они долго, казалось, целую вечность, смотрели друг другу в глаза. В конце концов, соблюдая осторожность, Джон сделал шаг к Аманде. Та не двинулась с места. Когда он взял ее лицо в ладони, она склонила голову, но больше никак не отреагировала. А через секунду она уже стояла на цыпочках, держала его голову в руках и исступленно целовала. Она вытащила его рубашку из брюк, расстегнула ремень, ширинку и скользнула рукой в брюки. Едва придя в себя от потрясения, Джон схватил Аманду под мышки и отнес на кровать.

После оргазма Джон открыл глаза и обнаружил, что Аманда не отрываясь смотрит на него. Она приподняла подбородок, губы ее приоткрылись от пережитого наслаждения. Джон перевернулся на спину, и она положила руку ему на грудь. Через несколько минут, когда оба восстановили дыхание, она прошептала:

– У меня овуляция.

Паника сразила Джона, как удар молнии. Пришлось напомнить себе, что надо дышать.

Через некоторое время заскрипел матрас. Бугер забрался на кровать – на половину Аманды.

* * *

Еще дважды Аманда пожелала получить от Джона удовлетворение.

– Аманда, я больше не могу, – простонал он, когда она потянулась к нему в третий раз.

– Тебе разонравилось заниматься сексом? – удивленно спросила она.

– Не разонравилось, а просто устал. Мне уже не восемнадцать.

– Хорошо, – сказала Аманда, уютно устроившись у него под боком, – но утром, перед тем, как я уеду, мы сделаем это еще раз. А что касается отказов…

– Я ни от чего не отказываюсь! Мы сделали это три раза за четыре часа!

– …так мне не просто отказывают, мне отказывают те, кто уже когда-то отказал.

– Кто тебе… отказывает? – не понял Джон, и тут до него дошло, что это на его совести.

– Агенты, которые мне отказали, почему-то сочли необходимым повторить свои отказы еще раз. Чего я не понимаю, так это откуда они узнали мой новый адрес?

Джон боялся пошевелиться.

– Джон? Ты не знаешь, откуда у них мой новый адрес?

Поразмыслив немного, он сказал:

– «Петсмарт» сразу после «Стейплс» в Эль-Пасо. Недалеко от аэропорта. Я тебе утром карту нарисую.

Джон чувствовал, что Аманда смотрит на него в темноте. Спустя некоторое время она вздохнула и откинулась на подушку. Произошел размен фигур – Бугера на прощение.

* * *

Проснулся Джон в три утра. Его настолько выбил из колеи неожиданный приезд Аманды и ее деловитая сосредоточенность на сексе, что он пропустил второй эпизод «Прайм-тайм в Доме обезьян».

– Извини, – пробормотал Джон, включил свет и потянулся к пульту от телевизора.

Аманда перевернулась на другой бок и забросила руку на Бугера. Бугер удовлетворенно заурчал, но даже не шелохнулся.

В надежде найти какую-нибудь сводку, например, в «Интертеймент тунайт», Джон начал перескакивать с канала на канал. В случае неудачи он собирался включить компьютер и просмотреть «желтые» блоги, с которых Тофер советовал ему брать пример.

Искать пришлось недолго. Фолкс организовал доставку пива и пистолетов с пистонами в Дом обезьян, а по телевизору у них вместо «Острова орангутангов» включили черно-белое военное видео. Обнаружив, что каналы не переключаются, бонобо возбудились и начали кидаться в телевизор пиццей и чизбургерами, потом им это надоело, и они попытались отодрать его от стены. А когда Лола случайно спустила курок пистолета с пистоном, из-за чего у Мбонго началась истерика, Сэм собрал все пистолеты, вышел во двор и побросал их через стену прямо в собравшуюся толпу. Большинство собравшихся у Дома обезьян не смотрели трансляцию онлайн и поэтому приняли игрушечные пистолеты за настоящие. Ситуация еще больше накалилась, когда некоторые из протестующих подобрали пистолеты с земли и начали ими размахивать. Это чуть было не спровоцировало серьезные беспорядки. Все закончилось тем, что вооруженные электрошокерами полицейские разогнали людей по фургонам. Сводка новостей закончилась заявлением шефа полиции. Ему осточертела вся эта ситуация, и он поклялся, что не допустит, чтобы добрые граждане Лизарда платили за этот аморальный цирк. Определение «аморальный» относилось не к обезьянам. Шеф полиции намеревался предъявить счет «Фолкс Энтерпрайсиз» за все траты, которые понес его департамент из-за их шоу.

Джон понял, что Фолкс рассчитывал, что бонобо опьянеют и начнут делать друг с другом ужасные вещи, как это уже бывало с шимпанзе. На деле же, когда пистолеты оказались за оградой, а каналы телевизора снова стали переключаться, бонобо обнаружили пиво и устроили небольшую веселую оргию, а потом тихонько потягивали пиво и смотрели «Я люблю Люси». Один только Мбонго на секунду отвлекся. Он перенес пиво в кресло «бинбэг», расположился там пузом кверху и поднес бутылку к губам, прямо как вездесущий дядюшка на День благодарения, который в ожидании, когда подадут индейку, смотрит футбол. Бонобо совершенно не заинтересовали беспорядки, которые люди устроили у них под стенами.

Это было как плакат «Старичье и важные шишки», который они видели с Амандой, когда ехали на свадьбу Ариэль. Ошибка Фолкса была в том, что он думал, будто у бонобо те же трудности, что и у людей, которые считают себя отчасти шимпанзе и никогда не знают, когда это может вылезти наружу.

31

У Джона Тигпена был изможденный вид. А еще он на час опоздал, что Исабель сочла странным, так как по телефону ей показалось, что он рад ее слышать.

– Привет, – сказала Исабель, широко распахивая дверь. – А я уже начала думать, что вы не придете.

Джон взглянул на часы и, судя по его взгляду, поразился.

– Извините, – сказал он, – у меня была беспокойная ночь. И утро.

Джон топтался в дверях, и Исабель поняла, что до сих пор не пригласила его зайти.

Ей было непривычно принимать мужчину в комнате, где она спит, возможно, ему тоже было неловко, принимая во внимание, что он женат.

– Входите, – сказала Исабель. – Пожалуйста, располагайтесь, где удобно.

Она заметила, что взгляд его оживился, когда он увидел счет с заправки, на котором сам написал свое имя и номер телефона.

Исабель прикрыла дверь и остановилась.

– Хотите кофе? – спросила она. – У меня есть маленькая кофеварка.

– Нет, спасибо, не надо.

Исабель развернула стул, который стоял у стола, к дивану и села. Джон молча смотрел на нее, и она поняла, что он, конечно же, в шоке от перемен, которые произошли с ее внешностью.

Исабель повернулась, чтобы Джон мог рассмотреть ее профиль.

– Видите? – спросила она и провела пальцем по носу. – Хорош. Только не мой. Хотя теперь, как я понимаю, практически мой.

Тигпен поморгал, потом взъерошил рукой волосы, отчего они стали похожи на сломанные иглы дикобраза.

– Простите, бога ради, я не хотел на вас пялиться. Я сегодня что-то плохо соображаю.

– Все нормально, – сказала Исабель.

– Вообще-то я, пожалуй, выпью кофе. Можно?

– Ну разумеется.

Исабель даже обрадовалась поводу выйти из комнаты.

Она стояла в ванной перед зеркалом и ждала, пока сварится кофе. Когда они виделись с Джоном в последний раз, ей казалось, что между ними установились доверительные отношения. Но сегодня все пошло как-то не так. Может, она ошибалась?

Кофеварка начала плеваться, зашипела и закончила работу.

– Сливки? Сахар? – крикнула Исабель.

– Черный будет в самый раз, – отозвался Джон.

Исабель подала Джону кофе. Он взял чашку двумя руками и, не поднимая головы, вздохнул.

– Послушайте, перед тем как мы начнем тут что-то обсуждать, – сказал он, – я бы хотел облегчить душу.

Джон умолк и посмотрел на Исабель. У Исабель забилось сердце, она по опыту знала – за подобными фразами никогда не следует ничего хорошего.

– Когда я представился Франческе Де Росси, у нее создалось впечатление, что я работаю в «Лос-Анджелес таймс». Но это не так. Я пишу для «Уикли таймс». Я ей не врал, но не стал ее разубеждать, и теперь мне за это очень-очень стыдно. «Уикли таймс» желтая газетенка самого худшего толка. Хоть я и пытаюсь привнести туда некое подобие журналистской честности, я совсем не уверен, что мне это удастся. Скажем так – мой редактор сказал, чтобы я ограничивал в моих материалах количество трехголовых инопланетян, в остальном я свободен.

Джон посмотрел Исабель в глаза. Губы его стали тонкими, как нитки, а кожа такой серой, что Исабель подумала, что он перестал дышать.

И только-то? Он волновался из-за своего места работы? Исабель почувствовала облегчение, ей даже захотелось рассмеяться, но она понимала, о чем речь. Она знала, что такое «Уикли таймс». Ее мать подписывалась на это издание. Может, и продолжает подписываться.

– А что случилось с «Филадельфия инквайер»?

– Кэт Дуглас, вот что.

– Ха! Почему-то я не удивлена. – Исабель хлопнула ладонью по столу.

Джон робко улыбнулся.

– Потом я переехал в Лос-Анджелес, а там нет для меня репортерской работы.

– А почему в Лос-Анджелес?

– Из-за работы моей жены.

– Чем она занимается?

– Она – писательница.

– Я о ней слышала?

– Чуть больше года назад у нее вышел роман «Речные войны». Но сейчас она работает как сценарист.

Исабель подалась вперед.

– Я читала этот роман!

– Правда? – Джон удивленно поднял брови.

– Да, в больнице. Мне понравилось. Она сейчас работает над чем-нибудь?

– Тут, как всегда, все очень сложно. Но сейчас она работает над телесериалом.

– А вы работаете в таблоиде.

– Да, а Кэт Дуглас присвоила мою тему и регулярно печатается на первой полосе «Инквайер».

Исабель облокотилась на стол и закинула ногу на ногу. Она чувствовала, как улыбка расползается по ее лицу.

– Что ж, я дам вам то, что она действительно очень и очень хочет заполучить.

Джон Тигпен от облегчения закрыл глаза.

– Спасибо вам, – хрипло поблагодарил он.

Через час, торжественно поклявшись любой ценой защищать анонимность своих источников, Джон вышел из номера Исабель. Теперь он стал обладателем всех документов, которые Джавад выудил из базы данных Института изучения приматов. Кроме того, Исабель обещала переслать ему электронные письма, которые послужат доказательством того, что Питер Бентон продал Фолксу лингвистическую компьютерную программу. Оставалось только подождать, когда Джавад перешлет их Селии.

* * *

– Кто там? – спросила Исабель, подойдя к дверям номера.

Джон Тигпен ушел всего пятнадцать минут назад.

– Это я, – отозвалась Селия.

Исабель изучила в глазок пространство за дверью. Селия стояла, сунув руки в карманы, и поглядывала по сторонам. Она была одна, но в ее беспечности было что-то неестественное.

– Он там, с тобой? – спросила Исабель.

– Кто?

– Твой зеленоволосый друг.

Последовала долгая пауза.

– Нет, – Селия наклонила голову и обхватила рукой шею, как будто собиралась ее сломать.

– Он там! Не сомневаюсь, – твердо сказала Исабель. – Он не может сюда войти.

Селия вздохнула и закатила глаза.

– Прекрасно, я отошлю его вниз, – сказала она.

– Не думаю, что там его очень ждут. Честно говоря, я вообще удивлена, что ему дали дойти до лифта.

Селия зашла за угол, с кем-то тихо переговорила и появилась вновь.

– Он ушел? – спросила Исабель.

– Да, – вяло ответила Селия. – Теперь можно войти?

Исабель открыла дверь и выглянула в коридор, вытянув шею, посмотрела сначала в одну сторону, потом в другую, а потом заглянула за спину Селии.

– Куда он ушел?

– Он будет ждать меня возле бара. Там темнее, чем в ресторане, и на нем шапка.

Исабель открыла дверь и позволила Селии войти.

Селия тут же уселась с ногами на диван, вытянув их во всю длину.

– Если тебе интересно, он пришел, чтобы извиниться.

– Ему надо не передо мной извиняться.

– Знаю, но я думала, что застану у тебя Пигпена. В любом случае ты не должна так жестить с Нейтаном.

– Это почему же?

Исабель сбросила ноги Селии с дивана, освобождая для себя место.

Селия выпрямилась и забросила ноги в солдатских ботинках на кофейный столик.

Исабель уже открыла рот, чтобы возмутиться по поводу грязи и микробов, но, так как стол уже был запачкан, передумала и решила, что потом обработает его дезинфицирующим средством.

– Потому что ты вела себя точно так же, – сказала Селия.

– Что ты имеешь в виду?

– Лари-Харри-Гари. Ты тоже сбросила его еду на пол. «У Розы». Помнишь?

Исабель застыла с открытым ртом. В конце концов она рухнула на диван и уставилась на кофейный столик.

– О господи. Ты права.

– Он хотел извиниться. У него создалось неправильное впечатление о нем, один его приятель сказал, что Пигпен обманывает женщин. Послушай, ты можешь дать его номер? Его же Пигмен зовут, да?

– Я не собираюсь никому давать его номер! Во всяком случае, без его разрешения.

– Спросишь у него?

Исабель вздохнула. Если бы ей только что не напомнили о том, как она поступила с карри Гари Хэнсона, она бы и мысли такой не допустила.

– Возможно, – сказала она.

– Отлично! – Селия спрыгнула с дивана и подошла к столу.

Какое-то время она листала газету. Это была «Ю-Эс-Эй тудей», которую каждое утро оставляли под дверью номера Исабель. На первой полосе была статья о беспорядках у стен Дома обезьян.

– Можешь забрать, если хочешь, – сказала Исабель. – Я уже прочла.

– Значит, не хочешь пойти с нами на ленч?

– Я только что поела, – соврала Исабель.

Даже если она сама и сбросила со стола чью-то еду, она еще не была готова преломить хлеб с Нейтаном.

– Ладно, – Селия забрала газету. – Увидимся.

– Селия? Пришли мне эти письма, как только получишь, пожалуйста. Я обещала сразу переслать их Джону.

– Без проблем, – сказала Селия и выскочила за дверь.

* * *

Днем Джелани начал демонстрировать свои фирменные прыжки на стену с переворотом в обратном полете. Макена обычно при этом исполняла танцы счастья и поощряла его громким визгом, но сегодня она только посмотрела на него через плечо и осталась стоять у окна, глядя куда-то вдаль. Джелани подошел к ней и ткнул пальцем в плечо, но Макена не обернулась и не стала с ним бороться, она просто не обратила на него внимания. Джелани сдался и пошел приставать к Сэму.

Исабель, которая ходила по номеру и то и дело проверяла, не прислала ли Селия компромат на Питера, вдруг остановилась. У нее внутри включился сигнал тревоги. Когда Бонзи рожала Лолу, она просто четыре часа кряду тихо просидела в углу, а потом встала и родила. Исабель развернула стул к телевизору и, хотя он не встал четко параллельно экрану, села и стала смотреть.

Спустя какое-то время Макена пошла в комнату с компьютером и подала несколько голосовых сигналов Бонзи. Потом прислонилась к стене. Это – оно, Макена наверняка собиралась родить. Исабель достаточно знала о Фолксе, чтобы понимать, что никакого ветеринара поблизости от Дома обезьян у него нет. Что бы он там ни заявлял о наличии в штате «эксперта по обезьянам», Питер изучал поведение и когнитивные способности бонобо, а не то, как принимать у них роды. Исабель тоже не была акушеркой, но она была рядом с Бонзи, когда та рожала Лолу, и уж точно знала об этом больше Питера. Она хотела помчаться к бонобо, но понимала, что люди Фолкса не пропустят ее к ним. Исабель опустилась на колени напротив телевизора.

Бонзи, которая заказывала пиццу для Джелани, развернулась на своем металлическом стуле.

Макена, прислонившись к стене, начала жестикулировать. Она постучала костяшками одной руки о ладонь другой. Это означало: «Белл». Белл бонобо называли Исабель.

«Исабель быстро. Бонзи делать Исабель приходить. Исабель быстро приходить сейчас».

Бонзи развернулась обратно к компьютеру и начала напрасные поиски. В лаборатории в компьютере был символ, обозначающий Исабель, он отличался от колокольчика, но здесь такого не было. Черные пальцы с широкими костяшками пробежали по всем категориям заказов. Бонзи прошла каждое направление до конца, но и тогда не сдалась. Она начала методично искать с самого начала то, о чем просила ее Макена.

Исабель уронила голову на руки и заплакала. Макена знала, что вот-вот родит, и хотела, чтобы она пришла.

* * *

Джон лежал на кровати, восстанавливаясь после своего кратковременного свидания с Амандой, и то и дело проверял почту. Не мог дождаться, когда Исабель перешлет ему сообщения Питера Бентона.

Телевизор работал как фон, Джон встал, чтобы набрать стакан воды, и обратил внимание, что Бонзи сидит у компьютера, а Макена что-то показывает ей на языке жестов. В пузырьках над головой Макены всплывали титры.

«Белл прийти быстро. Белл, Белл. Макена хочет Белл. Быстро Белл скоро. Белл».

В качестве саундтрека к этой сцене звукоинженеры пустили бой часов Биг-Бена. Но, как ни странно, в списке заказов бонобо колокол отсутствовал. Бонзи, казалось, искала что-то еще, что-то, чего там не было. В жестикуляции Макены была настойчивость, которой до этого Джон никогда не замечал.

Он забыл, что хотел попить воды, и опустился на угол кровати.

Макена медленно сползла по стене, села на корточки и стала выбирать наиболее удобное положение. Потом просто начала тужиться. Остальные бонобо собрались вокруг, они вытягивали шеи, чтобы увидеть, что происходит, и загораживали видеокамеры на потолке. Макена несколько раз скривилась, потом потянулась руками вниз и вытащила оттуда детеныша, их все еще связывала пуповина. Малыш был таким крошечным, что его головка вполне могла уместиться в чайной чашке. Все бонобо радостно заверещали и по очереди стали разглядывать прибавление в семействе. Прошла еще пара минут, и Макена избавилась от последа.

Джон затаив дыхание смотрел на экран и пытался понять – жив малыш или нет. Макена держала детеныша так, что было не видно, реагирует малыш на ее движения или нет. Когда Макена наконец переложила малыша и дала ему грудь, он взмахнул крохотной ручкой с тоненькими безупречными пальчиками.

Джон испытал огромное облегчение и что-то еще, какое-то необъяснимое первобытное чувство.

Он приложил ладонь к экрану, где Макена кормила своего малыша грудью.

32

Телефоны не переставали звонить с той минуты, как бонобо села на корточки и родила малыша. Из-за родов судья согласился в первоочередном порядке рассмотреть петицию организации «Люди против эксплуатации обезьян», а в сетевых чатах наперебой обсуждали, что защитники животных намерены собраться у Дома обезьян в таком количестве, что все прежние сборища покажутся встречами узкого круга друзей.

Когда Фолкс ворвался в зал для совещаний, он с такой силой хлопнул дверью, что в серо-зеленой стене осталась заметная вмятина от ручки. Трое из собравшихся продюсеров постарались взять себя в руки, остальные испуганно вжались в кресла.

Фолкс просканировал взглядом присутствующих.

– Где он? – требовательно спросил он. – Я велел вам доставить его сюда.

– Он уже едет, – ответил финансовый директор. – Ему пришлось решать какие-то личные проблемы. Что-то там с торфяным мхом.

– Едет – этого недостаточно. Когда я приказываю что-то сделать, вы именно это и делаете!

– Если бы я не обеспечил ему посадку в корпоративный самолет… – Директор встретился взглядом с Фолксом и сдал назад: – Да, сэр.

Фолкс несколько секунд вышагивал по залу, потом остановился в голове стола и грохнул обоими кулаками по столешнице. Подпрыгнуло все: стаканы с водой, авторучки, продюсеры.

– Сколько долгосрочных подписок получено вчера вечером?

Фолкс испепелил взглядом всех по очереди. И только директор по маркетингу не отвел глаз.

– Эпизод «Прайм-тайм» прошел не очень хорошо, но после родов наблюдается резкий скачок.

– Что? – Фолкс округлил глаза, сел за стол и какое-то время сидел молча. – Насколько большой скачок?

– Двадцать один процент.

Фолкс недоверчиво сморщил лоб.

– Двадцать один процент?

Директор по маркетингу кивнул.

– Это много, – Фолкс откинулся в кресле. – Есть там еще беременные?

– Мне об этом неизвестно.

– Хм…

Фолкс на какое-то время задумался. Все ждали. Он подался вперед и положил локти на стол. Спустя еще какое-то время он снова посмотрел на директора по маркетингу.

– Вы уверены, что подписка подскочила на двадцать один процент?

Директор снова кивнул.

Фолкс поразмышлял еще с минуту, а потом указал на финансового директора:

– Хорошо. Подсчитайте, покроют ли новые подписки счета, которые выдвигает этот чертов департамент полиции. А вы, – он ткнул пальцем в сторону женщины со светлым шиньоном, – разузнайте, есть ли вообще у полиции легальные основания выставлять нам счет. Вы, – он указал на мужчину с пятнами от пота под мышками, – свяжитесь с этим спецом по обезьянам. Меня не волнует, как вы дозвонитесь до него, пока он в самолете. Узнайте, что надо предпринять, чтобы сегодня же к вечеру уладить проблему с этой петицией. И на всякий случай: меня не устраивает ни один из полученных ответов. И еще – составьте список мест, где готовы избавить меня от этих обезьян. Соберите все предложения. Если кто не понял – я не отдаю обезьян. Я их продаю.

Директор по финансам прочистил горло. Все взгляды обратились на него.

– Сэр, если позволите…

Он посмотрел на Фолкса, чтобы убедиться, что разрешение получено. Фолкс сверлил его своими стальными глазами, и директор решился продолжать:

– Я взял на себя смелость сделать это после первого же эпизода «Прайм-тайм».

– Неужели, – сказал Фолкс. – И что же вы узнали?

– Организация называется «Фонд Корстона», они готовы заплатить значительно больше, чем любая другая из тех, с кем я связывался. Фонд ведет исследования. Они обещали не афишировать себя.

На губах Фолкса заиграла кривая улыбка. Он очень медленно закивал головой.

– Итак, у нас есть план «Б». Это хорошо.

Фолкс достал из кармана сорочки платиновую ручку «Монблан» и указал ею на директора по финансам.

– Вы проявили инициативу. Мне это нравится.

33

Сначала Исабель подумала, что показывают очередной эпизод «Прайм-тайм», но, взглянув на часы, поняла, что время суток неподходящее.

К внешней стене подъехал грузовик со сборщиками вишни, и во внутренний двор выгрузили любимое лакомство бонобо – очищенный сахарный тростник. Когда бонобо вышли из дома на разведку и начали радоваться приезду грузовика, в дом проникли люди, одетые в камуфляж, и сразу закрыли ведущую во двор дверь.

Бонзи, Лола и Макена (прижимающая детеныша к груди) тотчас забрались на самый верх игровой конструкции и спрятались в начале горки-трубы, а Сэм и Мбонго начали бузить у дверей. Джелани никак не мог решить, к какой группе присоединиться – то ли к тем, кто гневно верещит возле дверей из небьющегося стекла, то ли спрятаться вместе с самками.

Сэм и Мбонго громко кричали, шерсть у них встала дыбом, они скакали перед окнами и стучали ладонями и пятками по стеклу, пока люди опустошали их дом. Сначала они вынесли все игрушки, одеяла и мелкие предметы, потом прикатили тележки для мебели. И только тогда Исабель поняла, что происходит. Она позвонила Марти Шаферу.

– Вы видите, что происходит? Вы смотрите?

– Смотрю.

Люди с совками и ручными тележками собрали мусор и гниющие объедки. Люди с ведрами помыли пол и стены, за ними шли люди с метлами и шлангами.

– Они на это способны? – спросила Исабель.

– Способны, – ответил Марти.

– Это аннулирует наш иск?

– Если они решат еще и вопрос с рационом, то да. С хирургической точностью.

Это Питер. Как она сразу не догадалась? Ей так хотелось надеяться на лучшее, ей и в голову не пришло, что слова «позаботиться о бонобо» означают, что суд не отберет их у Фолкса. Исабель схватила со стола ведерко для льда, ее вырвало.

Когда она снова взглянула на экран, Сэм уже прекратил возмущаться. Он напряженно смотрел сквозь стеклянные двери. Глаза его следили за определенной целью. Он начал показывать жестами:

«Плохой гость. Большой дым. Исабель больно. Плохой гость там. Большой огонь».

Исабель придвинулась к телевизору и лихорадочно следила за квадратами, где показывали работающих в доме людей. Один из них что-то крикнул, Исабель заметила, что у него бесформенные толстые губы.

В голове у нее вспыхнула картинка: человек на секунду опускается на колено возле ее головы, по его толстым, как будто резиновым губам она читает: «Вот дерьмо!»

– Марти, мне надо идти, – сказала она и швырнула телефон на кровать.

Люди в доме соорудили пол из поддонов, чтобы вода при помывке уходила сквозь щели, попутно заменив всю заплесневевшую мягкую мебель на идентичную, но, несомненно, с водоотталкивающей пропиткой. Сэм и Мбонго ретировались в дальний угол двора и с огромным недоверием наблюдали за домом.

«Грязно, плохо, – насупившись, показал Мбонго, – грязно, плохо, грязно плохо».

А потом на экране вдруг появились помехи.

* * *

Селия примчалась в считаные минуты. Исабель выглянула в коридор и рывком втащила ее в номер.

– Ты видела? – спросила она. – Ты видела?

– Что видела? – переспросила Селия, глянув на экран.

– «Дом обезьян»! Сэм и Мбонго только что опознали в одном из уборщиков Фолкса человека, который был в лаборатории в день взрыва. Это была не Лига освобождения Земли. Это были люди Кена Фолкса! Бонобо опознали его в прямом эфире. Это же должно быть где-то записано, верно? Должно? О господи, а что, если обезьянам не разрешат свидетельствовать?

Исабель поднесла кулак ко рту и резко развернулась к телевизору.

Селия не двигалась с места.

– Я это пропустила, – медленно сказала она. – Но им не надо давать показания, и это был не только Кен Фолкс.

Что-то в голосе Селии заставило Исабель обернуться.

Селия долго и пристально смотрела на нее тяжелым взглядом.

– Где твой лэптоп? – спросила она.

Сердце у Исабель колотилось так, что эхо отдавалось у нее в ушах. Она передала лэптоп Селии.

Селия взялась за дело. Через минуту перед ними был почтовый ящик Питера, вернее, зеркальная копия сервера Джавада.

– Я оставлю тебе закладки. Пароль: «гигантская головка пениса». Все одним словом со строчной буквы. По мне так «малюсенькая-премалюсенькая трубочка для коктейля» подошло бы больше, но голосование прошло не в мою пользу. – Селия указала пальцем на монитор. – Джавад восстановил это сегодня. Питер удалил эти сообщения, но не использовал защиту для удаления, так что, хоть в почте их и не видно, они существуют. Джавад их вернул, а потом восстановил для Питера доступ к аккаунту. Питер думает, что у него просто заглючил комп.

Исабель раздраженно затрясла головой и ткнула пальцем в телевизор.

– Мне уже известно о программе. Ты меня не слушаешь! Только что произошло нечто более важное!

– Исабель, это ты не слушаешь. Или не смотришь. Посмотри даты на этих письмах.

Исабель глянула, и ей показалось, что ее опять вырвет.

* * *

Джон не мог оторваться от телевизора. Возможно ли такое? Он видел только кусочек из того, что «говорил» Сэм, и вдруг титры исчезли и по экрану пошли помехи.

Зазвонил телефон, Джон, не отрывая взгляда от экрана, схватил трубку.

– Алло?

Она даже не представилась, а просто сказала:

– Вам нужна была сенсация? Пожалуйста. Взрыв организовал Фолкс в компании с моим женихом.

Через час Джон в полном ауте возвращался в «Буканьер», он только что просмотрел «входящие» в почте Питера Бентона. Перед тем как уйти из номера Исабель, Джон переслал себе ссылку на зеркальный сервер.

Исабель уже готова была искать им оправдания, и это разрывало ему сердце.

– Видимо, они должны были дождаться, пока со стоянки разъедутся все машины, – говорила Исабель. – Они же не могли знать, что я одолжила свою машину Селии.

Но хотя Исабель, казалось, готова была простить то, что ее чуть не убили, она была абсолютно не склонна к прощению, когда дело дошло до обезьян.

– Взрыв был рассчитан так, чтобы не затронуть их жилой территории, но что, если бы они попали в ловушку? Если бы эти головорезы с фомками не смогли их освободить? При пожаре большая часть смертей происходит от удушья.

То, что она ему рассказала, было бомбой. Настоящей бомбой. И по причинам, которые для Джона во многом носили личный характер, хоть ему и неприятно было об этом думать, он хотел эту бомбу взорвать. Но для того, чтобы это сделать, требовалось нечто более существенное, чем письма, которые пересылались через анонимный почтовый ящик. Надо было найти доказательства установления личности того, кто получал эти письма и отвечал на них.

34

Джона разбудил телефонный звонок. Он потянулся к трубке и мельком увидел часы – три часа утра. Пес укусил Аманду? Она попала в аварию? Питер Бентон и Кен Фолкс почуяли опасность и сделали что-то Исабель? А может, это Иванка…

– Алло?

– Это Джон?

– Да, – Джон нахмурился и на ощупь включил лампу. – Кто это?

– Это Селия Хонейкатт. Я – друг Исабель. Мы вроде как встречались.

Джон знал, кто такая Селия, частично благодаря видео лиги, частично от женщины из приюта для животных в Лоуренсе.

– Что случилось? С Исабель все в порядке?

– Да, с Исабель все прекрасно. Я звоню по поводу Нейтана.

– Кого? – не понял Джон.

– Ну, это тот парень с зелеными волосами.

– И что с ним?

– Он в тюрьме.

– Хорошо.

– Нет, это не хорошо. Это плохо. Не могли бы вы внести за него залог?

– Что?

– Я не могу просить Исабель, она только сказала, чтобы я его там оставила.

– А почему вы думаете, что я поступлю иначе?

– Знаете что? – запальчиво сказала Селия. – Может, это ошибка. Может, вы и не такой симпатичный парень, каким вас считает Исабель. Но подумайте об информации, которую вы сегодня получили. Думаете, не найдется другого репортера, который убил бы за такой материал? Угадайте, откуда он у Исабель. От меня. Могу поспорить, Женщина-кошка проявит к нему большой интерес.

Джон глубоко вздохнул.

– Что он сделал?

– Употреблял алкоголь до совершеннолетия.

– За это не арестовывают, за это штрафуют.

– Еще у него было поддельное удостоверение личности, и они утверждают, будто он оказывал сопротивление.

– Ну, он ведь и правда мог оказать сопротивление?

– Ну, перестань, Джон. Ну, пожалуйста.

Джон оперся головой на руку.

– О какой сумме речь?

– Четырнадцать сотен.

– Ты шутишь? У меня таких денег в карманах нет.

– Надо всего семь. Гари внесет остальное.

– Кто?

– Его приятель из протестующих. Он уже перевел деньги.

Джон спустил ноги с кровати и сел.

– Откуда, кстати, у тебя мой номер?

– Взяла со стола у Исабель. Нейтан хотел тебе позвонить, чтобы извиниться за то, что случилось за завтраком.

Джон уперся лбом в ладонь. Он не мог поверить, что сомневается в том, как ему поступить.

– Хорошо, – он встал и огляделся в поисках одежды. – Кого спросить, когда приеду?

– Нейтана Пайнгара. И только не вздумай отпускать шуточки про уксус, он на это очень обижается.

Пайнгар? У Нейтана фамилия Пайнгар?

Несовершеннолетний Пайнгар?

Чтобы не упасть, Джон оперся рукой о стену.

* * *

За стойкой был установлен ряд мониторов, и каждый показывал отдельную камеру. Даже туалеты просматривались. Нейтан лежал, свернувшись калачиком, на узкой койке. Джон смотрел и не мог оторваться.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – наконец поинтересовался коп за стойкой.

– Гм... да, – Джон откашлялся и начал: – Я пришел, чтобы внести кое за кого залог.

Коп лопнул пузырь жевательной резинки и с подозрением посмотрел на Джона.

– За кого?

– Нейтан. Пайнгар. Вон он.

Коп через плечо взглянул на монитор.

– Платить будете наличными?

– Кредиткой.

– Поручитель дальше по улице.

* * *

Пока не вышли из здания, они не сказали друг другу ни слова. Нейтан тащился в нескольких шагах за Джоном, он сутулился, как все тинейджеры.

Когда они спустились с крыльца, Джон обернулся и взглянул на псевдоклассический фасад.

Нейтан бросил взгляд в обе стороны улицы.

– Так я могу идти?

– Нет, мне надо тебя кое о чем спросить. Где ты вырос?

– В Нью-Йорке. Монингсайд, Хейтс. А что?

– Как зовут твою мать?

– Зачем вам? Хотите ей позвонить?

– Нет, нет, – поспешил заверить парня Джон. – Я просто… – от волнения у него шумело в ушах. – Ладно, ну что, подвезти тебя куда-нибудь?

– Нет, чувак, я сам, – сказал Нейтан, ему явно не терпелось пойти своей дорогой.

Джон кивнул.

Когда тяжелые шаги Нейтана стихли, у Джона голова пошла кругом, и ему пришлось сесть на ступеньки.

35

Исабель лежала на боку в обнимку с подушкой. Она уже два часа как проснулась, а солнце еще и не думало вставать. Исабель надеялась, что трансляция «Дома обезьян» еще может продолжиться, и оставила телевизор работать с приглушенным звуком. Но этого не случилось, и Исабель не сомневалась, что и не случится – ей позвонила Роза и сказала, что Фонд Корстона готовит карантинное помещение для новых обезьян. Она не была уверена, что карантин готовят именно для бонобо, но чем дольше шоу отсутствовало в эфире, тем росла вероятность этого. Кто-то из тех, кто был на студии, возможно, сурдопереводчик, а скорее всего Питер, понял, что хотел сказать Сэм, и выдернул шнур из сети. Питер не только причастен к взрыву в лаборатории, теперь он собирается отправить бонобо туда, где их сгноят заживо.

Кто-то громко постучал в дверь. Исабель вскрикнула, и стук прекратился. Через несколько секунд в дверь тихонько поскреблись.

Исабель откинула одеяло и, не зажигая света, подошла к двери. Притворяться, что в номере никого нет, было глупо, но дверь была заперта на засов, а охранники – всего в двух минутах хода. Исабель посмотрела в глазок и увидела Джона Тигпена. Он стоял, опершись рукой о косяк, нос у него был увеличен линзами глазка, ноздри широко раздувались. Исабель открыла дверь и впустила его в номер.

Джон, пошатываясь, прошел в комнату, а Исабель включила верхний свет.

– В чем дело? Что-то случилось?

Джон просто стоял как оглушенный и растерянно оглядывался по сторонам. Наконец он смог остановить взгляд на Исабель.

– Я вас разбудил?

– Я не спала. Что? Что случилось?

– Я думаю – я его отец, – глаза у Джона были круглыми, как у лемура.

– Чей?

– Того вегана-феминиста с зелеными волосами.

– Нейтана?

Джон кивнул, он все никак не мог отдышаться.

– Почему это вдруг пришло вам в голову? – не поняла Исабель.

– Сколько вы знаете семнадцатилетних Пайнгаров?

Исабель вдруг засомневалась – стоило ли впускать Джона в номер. Пьян, что ли? По запаху не похоже, а Исабель очень остро чувствовала, когда от человека пахнет алкоголем. Под кайфом? Исабель внимательнее вгляделась в его лицо – нет, зрачки не расширены.

– Простите, – Джон, казалось, понял опасения Исабель. – Не надо было мне приходить.

Он все еще дрожал, но уже не был похож на сумасшедшего. Перед Исабель стоял несчастный растерянный человек. Джон шагнул к двери.

– Бросьте вы, все нормально, – Исабель дотронулась до его руки. – Проходите, сядьте. Объясните, что случилось.

Нетвердым шагом Джон дошел до дивана и сел. После того как он поведал ей историю своего стародавнего неосмотрительного проступка, она тоже пересела на диван и поджала под себя ноги.

– Я даже не знаю, было у нас что-то или нет, – признался Джон. – Но, видимо, она все-таки залетела. Почему она ничего не сказала? Даже не намекнула? Я был зеленым пацаном, но если бы в его жизни участвовали мои родители или я сам, может, он и не стал бы таким, каким стал.

– С ним все не так плохо, – возразила Исабель.

– Нет, плохо, – сказал Джон.

– Да, возможно, что и так, – признала Исабель.

Джон откинул голову на спинку дивана и застонал.

– Хорошо, послушайте, – Исабель опустила ноги на пол и выпрямилась. – Я пока не вижу оснований для паники. Вы ведь не знаете наверняка, что он ваш сын.

– Ему семнадцать. Он – Пайнгар. И вырос в Нью-Йорке.

Исабель не могла не признать, что у Джона есть основания для беспокойства. Она встала и взяла свой компьютер. Джон был похож на распластанную на диване морскую звезду, он сидел, чуть кренясь влево, и был неподвижен, если не считать периодически дергающийся кадык.

– Простите меня, – каркающим голосом сказал он, пока Исабель набирала что-то на клавиатуре. – Не знаю, что на меня нашло.

– Простить за что?

– За то, что вывалил все это на вас.

– Да все нормально, – сказала Исабель. – Вам просто надо было с кем-нибудь поговорить. Можно понять, почему вы не остановили свой выбор на жене.

– Она меня убьет. Убьет. Что мне делать?

Исабель сочувственно качала головой, продолжая стучать пальцами по клавиатуре.

– Я мог бы быть хорошим отцом, – продолжал Джон. – Передо мной всегда был хороший пример. Мой отец – хороший отец. А ваш?

– Его нет, – сказала Исабель.

– О, соболезную.

– По поводу чего?

Исабель быстро взглянула на Джона и поняла, о чем он подумал.

– Да нет, он жив. Во всяком случае, я так думаю. Он просто ушел. Может, он вообще не был моим отцом. Отчасти проблема была именно в этом.

– Мне очень жаль, – снова выразил сочувствие Джон.

– А мне – нет. Мне нравится думать, что у меня есть шанс не быть его родной дочерью. Конечно, я была бы рада, если бы и мать у меня оказалась неродная, но, увы, тут нет места для сомнений.

Исабель развернула лэптоп так, чтобы Джон мог видеть экран.

– Вот. Тест на родственный ДНК. Сверхскоростная служба. Ответ за двадцать четыре часа. Не нужны никакие анализы крови. Результаты по электронной почте или по телефону. Если хотите, можем сделать заказ прямо сейчас.

Джон еще шире раскрыл глаза, и они теперь уже напоминали не глаза лемура, а глаза совы.

– Какие образцы от меня требуются? – поморгав, сказал он.

Исабель передала ему компьютер.

– Стакан, из которого он пил. Или окурок, или волос… Я думаю, волос сгодится, даже если он был покрашен.

Джон с надеждой огляделся по сторонам, как будто волос Нейтана волшебным образом мог появиться где-то здесь.

– Он никогда не заходил ко мне в номер, – сказала Исабель. – Но завтра у меня будет образец. Сегодня, – поправилась она, посмотрев за окно – солнце грозило встать с минуты на минуту.

Джон молча уставился на онлайн-анкету. Потом начал ее заполнять, сначала неуверенно, а потом так быстро, что его пальцы чуть ли не набегали друг на друга, и ему приходилось возвращаться назад и вносить поправки. Исабель, вытянув шею, посмотрела, что он печатает – Джон уже вводил номер своей кредитной карточки.

Покончив с анкетой, Джон встал, подошел к двери и остановился.

– Спасибо вам, – смущенно проговорил он.

– Не за что.

Джон повернулся, чтобы уходить, и тревога вновь нахлынула на Исабель. Что, если собственные проблемы отодвинут ее на второй план?

– Вы не передумали прижать Фолкса? – спросила она. – Потому что теперь, когда «Дом обезьян» убрали из эфира, я даже не могу увидеть, в порядке они или нет. Вдруг малышу требуется особый уход? Или Макена подхватила какую-нибудь инфекцию? Вдруг они все еще питаются гамбургерами и «M&M»?

Джон обернулся.

– Конечно, я выведу его на чистую воду. Сегодня же вечером отошлю материал. Завтрашний выпуск появится во всех киосках страны.

– Слава богу. Вы же знаете, что стоит на кону. Если округ получит обезьян, они согласны переправить их в зоопарк в Сан-Диего. Там нам предоставят временное пристанище, пока я что-нибудь не придумаю. Но если вы не дискредитируете Фолкса, он сможет добиться опекунства, и тогда один бог знает, где они окажутся…

Исабель вдруг поняла, что вцепилась в руку Джона и, возможно, даже делает ему больно. Она сразу отпустила Джона и зажмурилась.

– Не волнуйтесь, – Джон обнял Исабель, и она почувствовала, как в его груди резонирует его голос. – Я этого не допущу.

К собственному изумлению, Исабель ему поверила. Она даже позволила себе обнять Джона в ответ.

* * *

Едва Джон вышел из номера, Исабель позвонила Селии и велела ей прийти и привести с собой Нейтана.

Выглядел он неважно, но не так плохо, как Джон. Исабель внимательно изучила строение его лица и цвет глаз. Они с Джоном были примерно одного роста, и Нейтан, пока еще худой и долговязый, со временем мог достичь такой же комплекции, как Джон. Конечно, все может быть…

Исабель вдруг поняла, что Нейтан тоже внимательно ее разглядывает.

– Ты уже позвонил родителям? – спросила она.

– Нет, – ответил Нейтан. – И не собираюсь.

– Послушайте, мистер, вам лучше сделать это в день слушания. Понимаете?

Нейтан пожал плечами с таким видом, будто его подвергают несправедливым нападкам.

– Если не позвонишь, как ты собираешься рассчитаться с Джоном?

– Не знаю. Может, кредиткой. Возьму аванс.

– Нейтан. Тебе семнадцать лет. Ты нигде не работаешь. Никто не даст тебе свою кредитку.

Селия резко развернулась к Нейтану:

– Семнадцать? Тебе семнадцать? Это же совращение малолетних! – она ударила его по плечу.

– Мне восемнадцать через два месяца, – пробормотал Нейтан, потирая плечо.

Селия повернулась к Исабель:

– Мне он сказал, что ему девятнадцать. – Она гневно посмотрела на Нейтана: – Ты мне сказал, что тебе девятнадцать!

– Советую тебе сегодня вечером затолкать его в его собственный спальный мешок, – сказала Исабель.

Нейтан с несвойственным ему смиренным видом сунул руки в карманы. Селия стояла, скрестив руки на груди, смотрела прямо перед собой и нервно постукивала ногой.

Исабель потерла виски.

– Ребята, когда вы ели последний раз?

– Последний раз я ела вчера в полдень, – ответила Селия. – Он, наверное, тоже. Если только тебя не кормили в тюрьме! – добавила она, метнув в Нейтана испепеляющий взгляд.

– Селия, это не поможет, – сказала Исабель и обратилась к Нейтану: – Яйца – убийство?

Парень посмотрел в сторону и сказал:

– В принципе – нет, если они не оплодотворены, но условия, в которых содержатся куры-несушки…

– Вот и хорошо, – радостно сказала Исабель. – Итак – тост без масла и апельсиновый сок. Селия?

– Ты закажешь в номер?

– Бар еще не открыт, а в ресторан мы вряд ли можем пойти. Я не ошиблась? – Исабель пристально посмотрела на Нейтана, но тот внимательно изучал рисунок на ковре.

– Два яйца, пшеничный тост и грейпфрутовый сок, если у них есть, – сказала Селия.

Исабель сняла трубку гостиничного телефона.

Чего Исабель не сказала, так это того, что с подноса горничной стакан украсть гораздо легче, чем из ресторана. Только надо не перепутать, кто из какого пил.

* * *

Получив необходимый образец от Исабель, Джон уже через час опустил пакет со стаканом и с мазком со своей щеки в ящик «ФедЭкс» на углу. Учитывая недосып, он должен был превратиться в зомби, однако, наоборот, ощущал прилив энергии и волновался как по поводу своего возможного отцовства, так и по поводу статьи.

От вопроса об отцовстве у него сводило желудок. Он даже не смог справиться с чашкой кофе по пути от гостиницы Исабель к «Буканьеру».

Почему Жинетт ничего не сказала? Его жизнь была бы совсем другой… жизни их всех были бы другие. Если бы он остался с Жинетт, в его жизни не было бы Аманды. И вне зависимости от того, остался бы он с Жинетт или нет, он все равно вынужден был бы бросить колледж и найти работу. Жинетт вряд ли могла содержать себя и ребенка на деньги, которые зарабатывала, обслуживая столики в баре. И все же, кажется, именно на это она и жила все эти годы. Если не вышла замуж за кого-то еще, его ребенок рос без отца, и какая разница, что Джон не знал о его существовании и, следовательно, не имел возможности помочь. В этой ситуации пострадавшим был Нейтан, это он был лишен привилегии расти в полной семье. И Джон намеревался восполнить этот пробел в его жизни. Естественно, в связи с этим открывалась неприятная перспектива объяснения с Амандой. Ведь оказывается, что в то время, как она активно пытается зачать от него ребенка, у него уже есть ребенок, и не простой, а юный веган-правонарушитель.

Мысли об ответственности снова лавиной накрыли Джона. И слова Исабель тоже не давали ему покоя.

«…там нам предоставят временное пристанище».

Нам.

Бонобо были для нее семьей, как любой человек для Джона. Не любой, если Нейтан действительно его сын.

К полуночи он должен был отправить свою статью Тоферу, и хотя материал превосходил все самые смелые ожидания Тофера, там не было улик, которые заставили бы ФБР отнестись к нему серьезно. В «Уикли таймс» публиковалось слишком много ни на чем не основанных вымыслов. Если бы только он и теперь писал для «Инки»…

Джон выбросил эти мысли из головы. Надо было накопать на Фолкса что-то существенное. Он не знал как, но ради Исабель и бонобо он был полон решимости поставить точку в этой истории.

36

Джон внимательно просматривал «входящие» в почте Питера Бентона. Он нервно грыз ногти и раскаивался, что употребил такое количество кофеина. Время подкрадывалось к половине двенадцатого, а материал он должен был отправить в двенадцать. Статья была написана и готова к отправке, но Джон все никак не мог заставить себя нажать на «отослать». Нужен был какой-то последний штрих, который превратил бы его материал из злобной пустышки в духе «Уикли таймс» в статью года.

В одиннадцать тридцать семь зазвонил телефон. Это была Иванка.

– Он здесь! – прокричала она, соревнуясь с оглушительной музыкой и криками, которые ее окружали. – Очень пьяный и очень злой. Но я обещала, что позвоню, вот и звоню. Я сегодня не должна была работать, но он вздумал заказать меня. Я осталась на «танец на коленях», а потом ушла. Приходи, если хочешь, только я думаю, что сегодняшний вечер не самый подходящий для разговоров.

– Иванка! Мне нужно, чтобы ты мне помогла. Отойди куда-нибудь, где тебя никто не услышит.

Иванка послушалась, а потом выслушала мольбы Джона.

– Конечно, – сказала она, – это я могу.

Джон почти услышал, как, давая согласие, она пожала плечами.

Ожидание было мучительным. Джон попытался смотреть телевизор. Он ходил по комнате, грыз ногти, ерошил волосы и скреб голову. Хлопал себя по туловищу, как будто что-то искал. Когда он вошел в ванную, собственное отражение его напугало. Он посмотрел себе в глаза и сделал несколько глубоких вдохов. Потом пригладил волосы мокрыми ладонями, вернулся в комнату и сел на кровать. По пути он выключил телевизор.

В двенадцать ноль одну снова зазвонил телефон.

– Он у меня, – сказала Иванка.

– Ты где?

– У себя в номере.

Джон бросил трубку, соскочил с кровати и начал запихивать ноги в туфли. И снова зазвонил телефон.

– Уже поднимаюсь, – ответил в трубку Джон, подпрыгивая и пытаясь вставить непослушную пятку в туфлю.

– Никуда ты не поднимаешься, а пересылаешь мне этот чертов файл! – заорал Тофер.

Но Джон его перебил:

– Перешлю позже, это будет самый взрывоопасный материал из всех, какие ты вообще публиковал, и ты напечатаешь каждое слово именно так, как я его написал.

– Это мне решать, – сказал Тофер.

– Конечно, тебе, – согласился Джон, – и поверь мне, ты так и сделаешь.

Через минуту Джон уже стучал в номер Иванки. Она приоткрыла дверь и передала ему в щель «Блэкберри».

– Смена Катарины начинается через двадцать пять минут. Верни его через десять. Она отвезет его в бюро находок.

Джон схватил «Блэкберри» Фолкса и, даже не добежав до своего номера, начал просматривать почту и текстовые сообщения. Почта привела к анонимному прокси-серверу, там оказались письма от Питера Бентона. Не оставалось никаких сомнений, что он был в сговоре с Фолксом до, во время и после взрыва в лаборатории. И сомнений, что Бентон после этого вымогал у него деньги, тоже не осталось. Были еще кое-какие интересные подробности, например, файлы с рейтингами и информацией о подписках, которые совершенно противоречили публичным заявлениям Фолкса.

– Давай же, давай, – твердил Джон, поглядывая на часы и проверяя свой лэптоп.

Он выделил и отослал все разом, но файлы все равно приходили по отдельности и не в том порядке. Это, конечно, не имело значения, но, прежде чем вернуть «Блэкберри», Джон должен был убедиться, что обладает всей необходимой информацией. Когда в его почтовом ящике появилось нужное количество писем, он переключился на «Блэкберри» и стер все следы пересылки, а потом бегом отнес его Иванке.

Иванка открыла дверь в махровом халате. Она все еще была при полном макияже, только заколки прикрепила на карман, как скрепки.

– Почему так долго? – спросила она.

Джон сунул ей в руки «Блэкберри», обнял за плечи и поцеловал в нарисованный румянец на щеке.

– Иванка, ты прелесть.

Под балконом остановилась длинная белая машина, загрохотал русский техно-поп.

– Катарина, – позвала Иванка через плечо.

Из ванной появилась Катарина в высоких розовых виниловых сапогах, украшенных блестками шортах и таком же топе. Не останавливаясь, она выхватила у Иванки «Блэкберри» и прошла мимо Джона. Она не сказала ни слова, но Джону показалось, что он заметил ухмылку на ее лице.

– Катарина! – крикнул Джон ей вслед. – Сотри отпечатки, перед тем как отдавать!

Катарина, в подтверждение того, что услышала предостережение, подняла «Блэкберри» и начала грациозно спускаться по бетонной лестнице. Дверь машины открылась, и музыка загремела во всю мощь, потом дверь захлопнулась, и машина уехала.

Иванка небрежной походкой подошла к кровати и улеглась, скрестив ноги. На ногах у нее были украшенные пухом тапочки. Иванка прикурила сигарету.

– Еще раз спасибо, что помогла, – сказал Джон. – Это правда очень важно.

– Всегда пожалуйста, – ответила Иванка.

Она указала на облепленный магнитиками и наклейками в виде маргариток мини-холодильник. На холодильнике лежала еще упакованная в целлофан индейка с зашитым брюхом.

– К тому же, если все пройдет удачно, я смогу уйти на пенсию. Я была осторожна восемнадцать лет.

– Что? – непонимающе переспросил Джон.

– Я всегда пользуюсь презервативами, – объяснила Иванка. – А в этот раз – нет. Он считает, что я слишком стара для пумы. Ну что ж, зато, может, для ребенка в самый раз. Ха. Это будет ему уроком.

* * *

Когда Джон наконец нажал на «отослать», часы показывали три пятьдесят шесть. Подтверждение пришло мгновенно.

А еще через три минуты позвонил Тофер и без всяких преамбул сказал:

– Матерь божья. Это правда? Или ты это выдумал?

– Стопроцентная правда.

– И не старая байда «источники сообщили»?

– Источники настоящие.

– Ты можешь это доказать?

– Не сомневайся. Но я их не сдам.

– Что у тебя есть? Я хочу на это посмотреть.

– Да, я все перешлю, но насчет защиты моих источников я серьезно. Я не сдам их ни при каких обстоятельствах.

– Замечательно. Мы их защитим. Так что у тебя есть?

– Переписка Бентона и Фолкса, которая доказывает, что они контактировали до и после взрыва в лаборатории и что после всего случившегося Бентон требовал деньги, а Фолкс, еще до того, как снова его нанял, не отвечал на его письма. И имеется как минимум один эксперт, который был свидетелем того, как бонобо опознал в одном из подручных Фолкса человека, причастного к взрыву. Где-то есть эта запись, и я готов поспорить, что Сэм способен указать этого человека на опознании.

– Какой еще Сэм?

– Один из бонобо.

Тофер присвистнул, назвал Джона золотым мальчиком, сказал, что он может напиться или сделать все, что его душа пожелает, и повесил трубку.

Джон позвонил Аманде, но она не ответила, правда, было всего четыре утра, а у нее, значит, три.

– Малышка, – проворковал Джон на голосовую почту. – Похоже, я только что снова обрел статус журналиста. Так дальше не может продолжаться, все выплывет наружу. Скоро я буду дома, не могу дождаться, когда тебя увижу. Надеюсь, с писательством у тебя все хорошо и пес прижился. Люблю тебя.

После этого Джон разделся, выключил свет и залез под одеяло. Он думал об Иванке и о ее индейке. Представлял Макену с детенышем на руках, как она его баюкает и нежно направляет его личико к своей груди. Он думал о том, как сильно Аманда хочет, чтобы они стали семьей, а не были просто продолжением Фрэн с Тимом и Пола с Патрицией. Вдруг все это приобрело смысл. Он понял, что быть способным вместе с любимой женщиной дать жизнь ребенку – это чудо природы и, возможно, его самое заветное желание.

* * *

Джон проспал до полудня и спал бы еще дольше, если бы кто-то очень настойчиво не постучал в дверь. Он приоткрыл дверь и увидел Виктора, вечно лоснящегося толстого мужчину из ресепшен.

– Факс пришел, – сказал Виктор и сунул Джону пачку мятых листов.

– Спасибо, – поблагодарил Джон и закрыл дверь.

Это была перекошенная версия свежего выпуска «Уикли таймс». На первом листе было написано: «Не хотел заставлять тебя ждать. Скоро начнется. Удачи, Тофер».

В центре обложки – самая нелестная фотография Фолкса (видимо, поймали, когда моргнул). Позади него высился ядерный гриб, под фотографией красовался заголовок: «Порнокороль в заднице!»

Из-за этой обложки Джон немного напрягся, но Тофер действительно напечатал его статью слово в слово. Все было на месте. Начиная с заголовка: «Обученный языку бонобо указал на причастность Фолкса к взрыву лаборатории» и заканчивая: «Надежные источники предоставили неоспоримые доказательства того, что Питер Бентон, бывший научный руководитель Лаборатории по изучению языка человекообразных обезьян, и Кен Фолкс, медиамагнат и бывший порнограф, состояли в сговоре. В первый день нового года они организовали взрыв, в результате которого серьезно пострадала женщина-ученый, а шесть бонобо стали заложниками ненасытной страсти Америки к реалити-шоу».

Джон задержался в номере, только чтобы натянуть джинсы, а потом в майке и в туфлях на босу ногу, прижимая листы факса к груди, бегом пробежал весь путь до «Мохиган мун».

* * *

– Ты можешь со мной встретиться? – выдохнула Исабель в телефонную трубку.

Ответ последовал немедленно:

– Конечно. Где?

– В баре «Мохиган мун». Приходи скорее. Не могу поверить, что тебе это удалось. Спасибо тебе. Спасибо, спасибо, спасибо.

– Боже, Исси, – судя по голосу, он был поражен. – Не могу дождаться, когда наконец тебя увижу.

– Я тоже, – сказала она, глядя на листы факса, сложенные на столе в аккуратную стопку.

Через двадцать минут Исабель сидела за столиком в центре бара. С тех пор как «Дом обезьян» убрали из эфира, найти столик стало проще простого. В баре еще болтались репортеры и завсегдатаи казино, но свободные места теперь были не только у стойки. В углу бара попивала кампари с содовой Кэт Дуглас. Она соскользнула со своего стула и направилась к Исабель, но, встретившись с ней глазами, остановилась. Исабель взглядом загнала ее обратно в угол.

Питер вошел в бар, но не сразу заметил Исабель и сперва осмотрел все помещение. Подойдя к ней, быстро поцеловал ее в щеку и сел за столик. Когда он отодвигал стул, ножки неприятно заскрипели по полу, и он с извиняющимся видом огляделся по сторонам.

– Прекрасно выглядишь, – сказал он, устроившись за столиком.

– Спасибо.

Исабель понимала, что, когда он видел ее в последний раз, она была практически лысая и у нее не хватало пяти зубов. Ей казалось, что тогда он тоже выглядел иначе, хоть она и не могла понять почему. Он был одет и ухожен, как обычно, консервативно и аккуратно, и по-прежнему источал уверенность и надежность.

Подошел официант и принял у Питера заказ: двойной скотч со льдом.

– Итак, – сказал он, когда официант ушел. – Вот мы и вместе.

– Да.

Исабель смотрела в свой стакан с сельтерской и вращала красной соломинкой. Она сняла с края стакана кусочек лимона, выжала его и бросила в сельтерскую, капелька сока на секунду замутила воду. Боковым зрением Исабель видела, что за ними наблюдает Кэт Дуглас.

Исабель улыбнулась и протянула руки через стол. Питер взял ее руки в свои.

– Ну, вот мы и вернули наших обезьян, – сказала Исабель. – Просто не могу в это поверить.

Питер продолжал держать ее руки, но хватка его несколько ослабла. Официант поставил перед ним двойной скотч со льдом.

– Спасибо, – поблагодарил Питер, подняв голову.

– Все закончилось, да? – сказала Исабель и постаралась сделать вид, будто готова расплакаться от счастья. – Ты ведь это имел в виду, когда говорил, что мы вернемся к тому, на чем остановились?

– Я люблю тебя, Исабель. Я никогда не переставал тебя любить.

– Я говорю об обезьянах, Питер. Обезьяны вернутся с нами домой, так ведь?

Питер, продолжая смотреть ей в глаза, выпил свой скотч.

– Тебе не помешает еще один, – сказала Исабель.

Питер рассмеялся:

– Ты же знаешь, что Шекспир сказал про алкоголь. «Он возбуждает желание, но лишает способности его исполнить». И, господь свидетель, я так долго был в разлуке с тобой, что…

– Не будет ни возбуждения желания, ни его исполнения, идиот! – Исабель встала и наклонилась к нему через стол. – Когда ты наконец научишься придерживать язык!

Питер отпрянул назад.

Исабель села на место и достала из сумки сложенные пополам листы. Аккуратно расправила их на столе и согнула в обратную сторону, чтобы они легли ровно.

– Хотела бы я сказать, что мне жаль, что так случилось, но ничто не доставит мне большего удовольствия, чем лично сообщить тебе, что твоя жалкая задница скоро отправится в тюрьму. Ты проведешь много лет в камере восемь на двенадцать футов. И испытаешь на себе, каково это, когда тебя держат в клетке злые люди, которым плевать на твои страдания. Так же, как тебе было плевать на всех обезьян, на которых ты ставил опыты в Институте изучения приматов.

Исабель толкнула бумаги через стол. Питер взял их и начал читать. Исабель торжествовала. А когда по его лицу стало понятно, что до него начал доходить смысл прочитанного, Исабель почувствовала себя просто на седьмом небе. Она встала из-за стола и громко объявила, что в этот самый момент материал поступил во все киоски страны, и увидела, что Кэт Дуглас готова от потрясения упасть в обморок.

Джон шел через парковку у «Буканьера», и тут Иванка свесилась с балкона и закричала:

– Быстрее! Включи телевизор!

Джон поспешил в свой номер.

Макфаддена он нашел на третьем канале. Тофер стоял в окружении репортеров и камер, его светлые волосы ерошил ветер, а ворот сорочки цвета лаванды был расстегнут. Вспышки фотокамер отражались в квадратных стеклах его очков.

– «Уикли таймс» с гордостью выносит эту историю на суд общественности, – говорил Тофер. – Информация абсолютно достоверна.

Вокруг загудели голоса. Тофер оглядел лица и микрофоны и указал на кого-то одного. Все остальные голоса стихли.

– Как вам удалось опередить все главные газеты, которые освещали эту тему?

– У нас работают опытные репортеры, они знают, как добывать информацию и факты. Для этого задания я сам выбрал Джона Тигпена, я работал с ним плечом к плечу с самого первого дня. У него есть все для того, чтобы вытащить такую историю на свет, – опыт, цепкость, упорство. Он установил контакт с обезьянами и с их опекунами еще до того, как случился взрыв в лаборатории, и использовал свои контакты, чтобы узнать то, что не смогли выяснить другие репортеры.

И опять крики, требующие внимания, снова давка. Тофер указал на кого-то еще. Репортеры снова притихли.

– Да, – сказал он, приглашая задать вопрос.

– В эту историю вплетается уголовное расследование. Не могли бы вы это как-то прокомментировать?

Репортеры снова загудели. Тофер поднял руки и закрыл глаза, призывая к тишине. Когда гомон стих, он сказал:

– Финальные части пазла встали на место как раз перед выходом в печать последнего номера. С тех пор мы сотрудничаем с Департаментом полиции Лоуренса и с ФБР, мы открываем им доступ к нашей информации, но только в той мере, в какой это не угрожает нашим источникам. Вам могу сообщить только, что сегодня утром окружной Департамент по контролю за бездомными животными провел проверку физического состояния бонобо, и как раз в этот момент из зоопарка Сан-Диего сюда направляется команда для транспортировки обезьян.

Репортеры опять загалдели, перекрикивая друг друга, и снова Тофер сделал выбор, вел он себя так, будто был пресс-секретарем президента США.

– Очевидно, что эта история, – сказала какая-то женщина, – во многом базируется на словах, если допустимо так выразиться, бонобо, который вроде бы опознал в одном из сотрудников Фолкса человека, причастного к взрыву лаборатории. Вы полагаете, суд примет к рассмотрению показания обезьяны?

Тофер изобразил на своем загорелом лице сосредоточенное размышление.

– Не стоит забывать, что эти обезьяны понимают человеческий язык, и, если им не дадут возможности свидетельствовать в настоящем суде, они уж точно смогут свидетельствовать перед судом общественности. Интервью с Кэти Коурик может вызвать интерес, но показания Сэма – не единственное свидетельство, которое имеется в распоряжении «Уикли таймс».

– Фолкс – кинопродюсер, может ли он нести ответственность за заявления, которые были представлены в Интернете?

– Мы опубликовали факты, которые считаем достоверными. Похоже, что после взрыва в лаборатории Лига освобождения Земли воспользовалась ситуацией, чтобы усугубить нанесенный ущерб. Но я уверен, что ФБР внесет ясность по ходу расследования.

Какой-то человек в деловом костюме наклонился к Тоферу и прошептал ему что-то на ухо. Тофер кивнул.

– Мистер Макфадден!

– Мистер Макфадден!

Тофер поднял руку, показывая, что закончил.

– Большое спасибо всем. В нашем следующем выпуске вы сможете получить всю дальнейшую информацию.

Тофер развернулся и скрылся за спинами своей свиты. Джон тупо смотрел в телевизор. Ведущая телепрограммы вынырнула в рамку экрана и сообщила, что бонобо вот-вот воссоединятся со своими бывшими опекунами и после необходимой ветеринарной проверки отправятся в Сан-Диего.

37

На следующее утро Джон узнал, что значит представлять интерес для СМИ. Он понятия не имел, каким образом номер его мобильного стал достоянием масс, но с самого утра и мобильный, и гостиничный телефоны звонили не переставая. Некоторые репортеры, например Кэт Дуглас, просто толклись у дверей его номера.

– Привет, Джон, – сказала Кэт.

Она широко улыбнулась и откинула голову назад, из-за чего ее каштановые волосы колыхнулись, как, наверное, ей казалось, очень привлекательно для мужчины.

– Как здорово, что ты здесь! Я даже не представляла, что ты…

Джон закрыл дверь.

Другим, таким, как Сесил, он уделял больше времени, но, так как их интересовало только то, каким образом он добыл информацию, они тоже уходили разочарованными. ФБР интересовал тот же вопрос. Джона поставили перед фактом: либо он сдаст свои источники добровольно, либо его вызовут повесткой, но в любом случае ему придется это сделать. Джон не спорил. Но и не говорил им, что, какими бы ни были их планы на его счет, он унесет имена своих источников с собой в могилу.

В любой момент могли позвонить и сообщить результаты ДНК, так что Джон не мог отключить телефоны и вынужден был отвечать на все звонки. Двадцать четыре часа со времени заявки на анализ уже практически истекли.

– Алло? – в сорок восьмой раз за этот день произнес Джон.

Именно ради этого звонка он не выдергивал шнур из розетки.

– Это Джон Тигпен? – спросила женщина с английским акцентом.

Несмотря на то что она задала вопрос, конец фразы она произнесла с понижающейся интонацией.

– Да. Кто это?

– Меня зовут Хилари Пайнгар. Похоже, я должна вам кое-какие деньги. Некая девушка по имени Селия была настолько любезна, что позвонила мне и сообщила о том, что происходит.

– Хилари Пайнгар? Вы мать Нейтана? – Джон присел на край кровати.

– Да. Прошу прощения за проблемы, которые он вам доставил. Нам с его отцом хотелось бы надеяться, что это просто такой период. В любом случае мы приедем в Лизард, чтобы решить все проблемы. Но, как бы там ни было, я бы хотела, не откладывая, вернуть вам ваши деньги.

Джон не удержался и повторил:

– Хилари Пайнгар.

– Да, – сказала женщина, судя по голосу, она явно не понимала, почему должна подтверждать это еще раз.

– Вы не имеете никакого отношения к Жинетт?

– Нет, извините, – после некоторой паузы ответила женщина.

– Забудьте, – сказал Джон.

– Как бы там ни было, – продолжала женщина, – если вы сочтете возможным дать мне свой адрес, я незамедлительно вышлю вам чек.

Когда Джон повесил трубку, он почему-то ощутил странную пустоту внутри и даже разочарование.

38

Восемь полицейских окружили Исабель и, чтобы она смогла пройти сквозь толпу, образовали вокруг нее нечто вроде кокона. Теперь, когда никто не знал, что происходит внутри дома, вокруг собралось еще больше людей. Один из полицейских открыл входную дверь, и толпа затихла, люди начали вытягивать шеи в надежде увидеть, что там происходит.

Исабель шагнула в прихожую, обернулась и кивнула полицейскому. Полицейский отступил назад и закрыл за собой дверь.

Исабель огляделась – в этом помещении камер не было, и, стало быть, она его никогда не видела. Метраж помещения и ширина дверей оставляли достаточное пространство для автопогрузчика, на полу виднелись следы шин, а на бежевых стенах – царапины и выбоины.

Исабель посмотрела на внутреннюю дверь и шумно выдохнула. Ей было любопытно, знают ли бонобо о том, что она в доме.

Глазок в двери находился на таком уровне, чтобы в него могла посмотреть присевшая на корточки или опирающаяся на костяшки рук бонобо. Исабель опустилась возле двери на колени и постучала. Она слышала, как кто-то вприпрыжку подбежал к двери с той стороны, потом воцарилась тишина. Исабель знала, что ее внимательно рассматривают, и поэтому улыбнулась. И руки, и губы у нее от волнения дрожали.

Шорох, приглушенный писк – и дверь распахнулась. Бонзи прыгнула на Исабель, обняла и чуть не повалила на пол. Лола запрыгнула ей на голову и, как осьминог, схватила за лицо, так что Исабель почувствовала себя точно в маске аквалангиста. Потом раздался громкий топот и визг. Исабель постаралась сгруппироваться, потому что в следующую секунду на нее набросились все остальные бонобо. Они обнимали ее, хлопали по ней, тянули за руки.

– Лола! Мне нечем дышать!

Исабель, не прекращая смеяться, высвободила одну руку и отодвинула живот Лолы со своего лица. Лола устроилась у ее виска, но и в этом положении Исабель было трудно определить, где кто из бонобо – они прыгали, верещали и без конца ее теребили.

Бонзи настойчиво потащила Исабель за руку.

– Хорошо, хорошо, я войду! Но вы должны меня отпустить, – сказала Исабель.

Никто и не подумал ее отпускать. Исабель в клубке из бонобо вползла в дом. Она чуть не задыхалась от бессилия и смеха.

Когда обезьяны наконец угомонились и принялись «приводить в порядок» Исабель, Макена с торжественным видом поднесла ей своего детеныша.

Это была девочка. Исабель, все еще с Лолой на голове, взяла малышку и посмотрела в ее сморщенное черное личико. Круглые глазки маленькой бонобо блестели от возбуждения, она вцепилась в рубашку Исабель, как вцепилась бы в шерсть своей мамы.

– Ну, привет, крошка, – сказала Исабель, и глаза ее наполнились слезами. Она повернулась к Макене: – Теперь нам надо придумать ей имя.

Сэм держался поодаль и наблюдал за тем, как Мбонго высвободил ногу Исабель, снял с нее туфлю, потом носок и начал исследовать состояние ее пальцев. Бонзи сидела за спиной Исабель и перебирала ее короткие волосы, особое внимание бонобо привлекло пространство вокруг шрама. Джелани обследовал нос Исабель и челюсть, он быстро просунул пальцы ей в рот и вытащил зубной протез.

– Джелани! Верни мои зубы! – возмутилась Исабель и расхохоталась так, что не смогла произнести больше ни слова.

Джелани в ответ вставил протез себе в рот и подтолкнул Макену, а Макена – Сэма.

Бонзи обошла Исабель и села перед ней на корточки. Она поднесла раскрытую ладонь к виску и отдернула в сторону, сложив пальцы вместе. Потом сложила пальцы щепоткой и прикоснулась к губам, потом к уху.

«Бонзи идти домой. Быстро Исабель идти».

– Мы пойдем домой, Бонзи, скоро пойдем, – сказала Исабель, которая продолжала держать на вытянутых руках малышку Макены. – Это будет другой дом, но дом будет хороший, и я тоже туда пойду. Больше я вас никогда не оставлю.

Бонзи заверещала и начала вертеться вокруг своей оси.

«Поцелуй, поцелуй, Бонзи любить».

Бонзи перестала вращаться, и Исабель увидела, как заблестели ее глаза. Бонзи влезла между мордашками малышек и прижала свои розовые волосатые губы к губам Исабель. Исабель сморщилась и рассмеялась.

39

Джон стоял у края толпы и наблюдал за тем, как огромный белый грузовик отъезжает от Дома обезьян. Он знал, что Исабель и Селия в трейлере вместе с бонобо и не могут его видеть, но все равно поднял руку и помахал на прощание. Все произошло очень быстро: установили барьеры; грузовик задом подъехал к дому, и обезьян переместили в трейлер. Днем Джон пытался дозвониться до Исабель, но не удивился, когда она не ответила. Он понимал, что она занята с бонобо, и мысль об их воссоединении только усиливала его тоску по Аманде.

Когда Джон выезжал из «Буканьера», Виктор выставил ему счет за покрывало, которым он тушил горящего человека. Джон не стал возражать, тем более что ему регулярно звонил Тофер и называл боссом, а ассистент Тофера организовал для него перелет первым классом. Это был приятный сюрприз, но Джон и без первого класса, если бы мог, раскинул бы руки и полетел, как птица. Он отослал Аманде радостное сообщение, а так как от счастья у него отключились мозги, в конце он напел «Mama, I’m going home» Оззи Осборна.

Джон подумывал перекусить в «Мохиган мун», но в результате остановил свой выбор на пакетике «Твизлерс» из торгового автомата. Это было уже неважно – вечером он поужинает в кухне с Амандой, а потом… помоет посуду.

Уже в самолете, уже собираясь отключить телефон, Джон заметил, что у него одно непрочитанное сообщение. Сообщение было от тещи, она умоляла его позвонить. Не хотелось, но он позвонил.

– Привет, Фрэн. Что случилось?

– Что ты сотворил с моей дочерью? – негодующе спросила теща.

– О чем вы говорите?

– Она не отвечает на звонки. Что ты натворил?

Джон хотел съязвить, что Аманда, вероятно, блокирует мамочкины звонки, но потом понял, что сам не помнит, когда в последний раз разговаривал с Амандой. События последних дней были похожи на сплошной мутный поток, но как он мог не обратить внимания, что все это время не слышал голоса Аманды?

– Когда она в последний раз подходила к телефону? – спросил Джон.

– Три дня назад. Что-то случилось. Я чувствую. Материнское сердце не обманешь.

Что, если Аманда хотела поменять лампочку в люстре и упала со стремянки? Что, если она в этот самый момент лежит, беспомощная, в луже собственной крови и не может дотянуться до телефона? Или жуткий пес изорвал ее на куски?

– Я сейчас в самолете, – сказал Джон. – Позвоню, как только приеду домой.

Перед его лицом неожиданно возникло лицо стюардессы.

– Сэр, – она продемонстрировала профессиональную улыбку. – Пора выключить телефон.

– Да, конечно, – сказал Джон.

Когда стюардесса переключила свое внимание на другого непослушного пассажира, Джон повернулся к стене и постарался незаметно позвонить Аманде.

– Привет, это Аманда. Оставьте ваше сообщение, и я перезвоню вам, как только смогу.

Джон чувствовал, как в нем начинает нарастать паника, он как сквозь сито просеял свои мозги в попытке выудить из них номер телефона, кому можно было бы позвонить. Кроме Шона, он не знал никого из новых знакомых или коллег Аманды. Естественно, он знал фамилию Шона, но даже если бы его номер был в справочнике Лос-Анджелеса, Джону пришлось бы обзвонить сотни людей по имени Шон Грин. Джон тупо смотрел на цифры на своем мобильнике, и постепенно до него стало доходить, что он, в сущности, ничего не знает о новой жизни Аманды и о возможных опасностях, которые ей угрожают.

В конце концов под пристальным взглядом стюардессы он закрыл свой телефон.

Джон впервые в жизни летел первым классом, но ему и в голову не пришло откидывать кресло или выпить бесплатный напиток. Весь полет он смотрел на верхушку жуткого парика сидящего перед ним человека, и в голове его мелькали самые страшные картины.

* * *

Когда такси остановилось напротив его дома, Джон заметил, что дверь гаража опущена не до конца. В щель были видны колеса «Джетты», а на газоне лежала свежая кучка собачьего дерьма. Последнее внушало надежду.

Джон открыл дверь и вошел в дом.

– Аманда?

Ответа не последовало, хотя на столе в коридоре лежала ее сумочка.

Джон прошел в кухню. Ни стремянки, ни лужи крови он там не увидел. В кухне вообще все осталось без изменений, если не считать двух стальных мисок на большом резиновом коврике.

Джон начал подниматься по лестнице, и в поле его зрения начал по частям появляться пес: сначала уши, потом какая-то неправдоподобная смесь розового и голубого пастельных тонов. Джон поднялся до конца и не поверил своим глазам. Бедный пес с грустной мордой лежал у закрытой двери в туалет, а на нем был свитер в классический ромб. Пса в свитере с узором «аргайл» трудно принимать всерьез, пусть это даже пес из нарколаборатории, поэтому Джон спокойно подошел к туалету. За дверью что-то натирали, скребли, что-то звякало и трещало.

– Аманда?

Джон посмотрел на Бугера, но тот даже не поднял голову, а только встревоженно подергивал бровями.

Джон открыл дверь. Аманда в бумажной медицинской маске стояла на коленях возле унитаза, на ней была шапочка для душа, желтые резиновые перчатки до локтя, а на ногах – подвязанные у щиколоток пакеты для мусора. Она потрясала банкой «Лизола» и распрыскивала его во все стороны. Ее окружали губки, рулоны туалетной бумаги и прочие средства для уборки.

– Аманда? – позвал Джон.

– Не включай воду, – сказала Аманда, даже не взглянув в его сторону. – Я залила колено в раковине отбеливателем.

Она перевернула вверх дном банку «Комета», стукнула по донышку и выбила облако порошка. Аманда закашлялась, прикрывая рукой в перчатке закрытый маской рот, потом схватила из ведра щетку и начала яростно тереть кафельный пол.

– Аманда? Что ты делаешь?

– А ты знал, – сказала она, по-прежнему не глядя на Джона, – что все эти места, куда не достают щетки и швабры, так и кишат болезнетворными микробами? Плинтусы, стоки и ручки, ручки и краны – это самое страшное! Стафилококк, стрептококк, кишечные палочки, лептоспироз, иерсиниоз – они так и кишат на ручках. А в общественных уборных… тебе известно, что большинство людей сливают за собой ногой, и, таким образом, плюс ко всему они оставляют на сливной ручке унитаза ужасные микробы с мостовой? Но и краны в раковине не лучше. И дверные ручки тоже, потому что люди, которые не моют руки вообще, оставляют свои мерзкие микробы для ничего не подозревающих идиотов, которые идут следом за ними. Необходимо дезинфицировать практически все…

Аманда бросила щетку, подхватила банку и потянулась к раковине. Она опрыскивала кран и вентили до тех пор, пока они не покрылись белой пеной.

– Аманда?

– И не заставляй меня рассказывать о токсичных брызгах от слива. Больше никогда я не оставлю свою зубную щетку в одном месте с унитазом. Это чудо, что мы еще живы.

– Аманда, пожалуйста, объясни, что происходит.

Аманда села на колени, стянула маску и посмотрела на Джона.

– Объясню, – сказала она, выдержав недолгую паузу. – Когда приму душ.

После этого она протянула руку и закрыла дверь перед носом Джона.

Спустя несколько минут Аманда в халате опустилась на диван. Она была бледная, как бисквитное тесто, под глазами у нее были черные круги. Волосы она высушила полотенцем, и они уже начали скручиваться в спирали.

– Я сделаю кофе, – сказал Джон.

Пока варился кофе, Джон оставался в кухне. Он понятия не имел, что происходит, и, как следствие, понятия не имел, что говорить. Когда кофе добулькал до конца, Джон налил одну чашку и добавил сахар. Сливки он добавлять не стал, потому что они превратились в какой-то новый безымянный сорт сыра.

Джон поставил чашку с кофе на столик у дивана и сел напротив. Аманда потянулась к чашке, взяла ее обеими руками, потом поставила обратно и откинулась на спинку, не сделав даже одного глотка.

– Аманда, детка, что происходит?

– Я нашла работу.

Она так старалась придать своему голосу непринужденную интонацию, что у Джона от жалости чуть не разорвалось сердце.

– Зачем? Какую работу?

– Я пишу брошюру об уборке общественных туалетов. На следующей неделе я перейду к кипячению униформы и постельного белья. После этого – промышленные кухни.

Джон присмотрелся к ней повнимательнее.

– Что-то не то с сериалом?

– Нет, Джон, – с ударением сказала Аманда, – что-то не то с нами. А раз уж я не могу получить деньги, пока Эн-би-си решится на новые эпизоды, если вообще оно решится, мне надо на что-то жить. Кстати, пришло предложение на дом в Филадельфии, так что хоть не придется долго ждать, чтобы поделить деньги.

Поделить? Джон смотрел на Аманду и боялся произнести хоть слово. Пес выполз из-за угла и распластался вдоль стены, глаза его перебегали с Аманды на Джона и обратно.

Аманда вздохнула и постаралась изобразить, что восстановила равновесие.

– Так вот, недавно я пошла в магазин. Неважно за чем, – Аманда отмахнулась от не прозвучавшего вопроса. – Нашу кредитку отклонили. Я сказала, что этого не может быть. Я только что оплатила счет. Но нет, продавец позвонил в кредитную компанию, и они настаивали на том, что мы истратили все свои деньги.

Джону стало так плохо, как никогда в жизни. Он начал понимать, что сейчас произойдет.

– Тогда я оставила все покупки на стойке и с позором вернулась к машине. Дома я в онлайне проверила движение средств на нашем счете. Никогда не угадаешь, что я там обнаружила.

Последовала долгая пауза. Аманда сглотнула и вытерла глаза. Когда она снова заговорила, голос ее звучал очень сдержанно:

– Я никогда тебе не изменяла. Ни разу. Так каких результатов анализа ДНК ты ожидал? Уже можно поздравить? Я даже не спрашиваю о поручительстве за явку с ответной стороны.

– Аманда, – тихо сказал Джон, – дай я все тебе объясню.

– Ха!

Аманда усмехнулась и потом разрыдалась – горько и громко. Джон сделал попытку встать и подойти к ней, но она подняла руку, чтобы он остался на месте.

– Пожалуйста, не надо. Дай я угадаю. Она курит, так? Это она была в твоем номере перед моим приездом. Угадала? И этот пес тоже ее? Потому что она не может держать его у себя. Не может держать его у себя.

Бугер незаметно переместился к ее ногам. Пес лизнул Аманде руку и с укором посмотрел на Джона.

– Надеюсь, она не курит во время беременности, – продолжала Аманда. – С ребенком все хорошо?

Джон набрал полную грудь воздуха.

– Нет никакого ребенка. И никогда не было. Есть семнадцатилетний панк с зелеными волосами по фамилии Пайнгар. А я внес за него залог в тюрьму.

Аманда замерла. Ее рука остановилась посередине спины Бугера. Пес повернулся, чтобы посмотреть, в чем дело, и начал выгрызать ромбы на свитере.

– Да. Пайнгар. Я подсчитал сроки и испугался, что это мой сын. Я не его отец. И даже Жинетт не его мать. Его родители выслали чек за залог.

– Жинетт Пайнгар? Ты подумал, что у Жинетт Пайнгар был от тебя ребенок?

– Не знаю. Сколько Пайнгаров в этом мире?

Джон откинулся на подушки, он чувствовал себя как человек, которому вбили в лобную долю ледяную сосульку.

– Ты никогда мне не изменял?

– Никогда. Никогда, никогда, никогда.

Прошло несколько секунд, и Аманда бросилась к Джону и, перемахнув через кофейный столик, оказалась у него на коленях. Прежде чем Джон успел сообразить, что происходит, она обняла его голову и заплакала, уткнувшись ему в макушку.

* * *

Позже, когда они лежали на скомканных простынях, а высохшие и закрутившиеся в крутые спирали волосы Аманды щекотали ему грудь, она сказала:

– Один из агентов, которым ты разослал мою книгу, вчера оставил сообщение. Она хочет завтра со мной побеседовать.

– Звучит многообещающе.

– Может быть. Я слишком суеверна, чтобы верить во что-то на этом этапе.

Подумав немного, Джон спросил:

– Почему Бугер в свитере?

– Моя мать присылает ему вещи. У него уже целый гардероб.

– Твоя мама вяжет свитера для собаки?

– Ага.

Джон вздохнул.

– Представляю, что нам предстоит, когда у нас появится ребенок.

– Ага, – сказала Аманда.

Шесть месяцев спустя

Мэр достал из коробки для презентаций огромные ножницы. В толпе жидко захлопали. Мэр перерезал натянутую перед воротами ленточку. Красные атласные концы ленты упали на землю, защелкали фотокамеры. Один из фотографов работал на «Атлантис», он сопровождал Джона. Мэр позировал рядом с Исабель, он положил руку ей на плечо и обнажил зубы в заготовленной для прессы улыбке. Селия зависала с другого его бока. Мэр взглянул на нее, и уголки его губ на долю секунды опустились вниз, но он быстро взял себя в руки и тоже ее приобнял.

Репортеры начали задавать вопросы, но Джон хранил молчание, он знал, что у него еще появится возможность поговорить. Он стоял в сторонке вместе с Гари Хэнсоном, архитектором, который спроектировал новое жилье для обезьян, и с Нейтаном Пайнгаром, чьи родители сумели убедить судью, что помощь в строительстве Дома обезьян может быть приравнена к общественным работам. Нейтан был в приподнятом настроении и, судя по всему, чувствовал себя прекрасно, а его волосы, казалось, стали еще зеленее, чем обычно. Джон так и видел, как Нейтан с Селией накануне ночью красят друг другу волосы ради такого торжественного случая.

– Доктор Дункан, можно ли сказать, что вы удовлетворены итогами строительства?

Исабель взглянула через плечо на тридцать акров ухоженной территории на склоне горы Мауи, а потом снова повернулась к камерам. По тому, как блестели ее глаза и как напряженно она сжимала губы, Джон догадывался, что она изо всех сил старается держать себя в руках. Исабель оглядела собравшихся и откашлялась.

– По условиям соглашения мне запрещено говорить что-либо об итогах строительства, – сказала она. – Но бонобо и я, мы хотели бы выразить огромную благодарность зоопарку Сан-Диего за гостеприимство и доброту, с которой они относились к нам, пока мы ждали, когда построят наш новый дом. Еще я хочу поблагодарить Гари Хэнсона и его фирму за то, что они безвозмездно предоставили нам свои услуги и спроектировали самую благоприятную для обезьян среду обитания из всех, что я видела вне джунглей.

Исабель оглядела собравшихся. В какой-то момент Джон подумал, что она высматривает именно его. Но взгляд Исабель остановился на Гари, и она наконец улыбнулась – широко и открыто.

– Не могли бы вы рассказать о ваших планах относительно проекта по изучению языка человекообразных обезьян?

– Мы сейчас рассматриваем кандидатуры лучших ученых в этой области и намерены продолжить работу по овладению и распознаванию речи в традициях, заложенных Ричардом Хьюзом. Ричард Хьюз был убежден в том, что наш долг – предоставить человекообразным обезьянам самостоятельность и достойное качество жизни, которое они, безусловно, заслуживают.

– В пресс-релизе говорится, что вы сотрудничаете с Детским клиническим центром в Бостоне. Не могли бы рассказать об этом подробнее?

– Существуют серьезные свидетельства того, что детям с затруднениями речи очень помогают альтернативные способы самовыражения, такие как жестикуляция и лексиграммы. Мы поделились с бостонским центром данными наших исследований и ожидаем серьезного прорыва в этом направлении.

– Ваше мнение об уголовном деле, связанном с «Домом обезьян»?

– Я считаю, что человек невиновен, пока не доказано обратное, и верю в то, что справедливость восторжествует.

Исабель оглядела собравшихся, она смотрела людям в глаза и улыбалась.

– Большое спасибо, что пришли.

Исабель сложила листок со шпаргалкой пополам и спрятала его в карман, а потом махнула «ближнему кругу» (Селии, Нейтану, Гари и Джону с его фотографом), чтобы они шли за ней. Полицейский закрыл за ними ворота, и толпа начала расходиться.

Они шли по грунтовой дорожке, петляющей между тропических деревьев и кустарников. Цветущий кустарник источал аромат переспелых фруктов.

Джон нагнал Исабель. Волосы у нее отросли достаточно, и шрам был больше не виден. Конечно, для того, чтобы они стали как прежде, требовался не один год, но короткая стрижка была ей к лицу.

– Я слышала, вы были в Конго, – сказала она. – В заповеднике «Рай для бонобо».

– Да. Вернулся на прошлой неделе.

– Расскажите, как там?

– Удивительно. Почти нереально. Мы летели «Эр Франс» через Париж. Когда приземлились в Киншасе, это был уже совершенно другой мир. Отряд солдат поднялся на борт, прошел по салону и вышел в хвосте. По всей посадочной полосе стояли скелеты самолетов. – Джона передернуло от этих воспоминаний. – В аэропорту – хаос. К счастью, с нами был дипломат, который переговорил с представителями племен и провел нас через таможню. Если бы не он, клянусь, у нас бы все отобрали и мы до сих пор были бы там.

– А как заповедник?

Исабель взяла Джона под руку, этот жест был настолько неожиданным, что у него защемило в груди.

– На дорогах такие выбоины, что грузовик провалится. Мы проезжали мимо множества нищих заброшенных ферм, но сам заповедник великолепен. Это было местом отдыха их бывшего диктатора Мобуту Секо Секо. Озера с лилиями, реки, водопады… и москиты! Они просто как бомбардировщики «Стелс». – Джон изобразил рукой пикирующий самолет. – Тихие, незаметные и смертоносные. Вы знаете, что есть вид малярии, которая убивает за четыре дня?

– Да, – сказала Исабель. – Молниеносная церебральная малярия. Но, я надеюсь, вы сделали прививки перед поездкой?

– Еще как. Против гепатита А и В, против желтой лихорадки, тифа, столбняка, против гриппа, менингита, полиомиелита… даже против бешенства из-за диких собак… – Джон тряхнул головой, – кажется, я что-то упустил.

– Малярию? – предположила Исабель.

– Точно. Малярию. И, как только мы оказались на месте, сразу же услышали бонобо. Они были повсюду. Это все равно как оказаться в центре стаи кричащих птиц. Первым делом они похитили камеру Филиппа. Настоящее групповое ограбление – одна бонобо схватила его за ноги, другая тем временем отстегнула ремень, а третья схватила камеру и убежала. Они забрались на дерево, и я всерьез думал, что Филипп расплачется. В итоге мы выменяли камеру на зеленые яблоки, но не раньше, чем бонобо сделали дюжину фотографий. На одной Филипп умоляюще смотрит прямо в объектив, и на лице его гримаса неподдельного отчаяния. Это – шедевр.

Исабель откинула назад голову и рассмеялась.

– Это так похоже на бонобо! Хотелось бы как-нибудь там побывать.

– Не сомневаюсь, что побываете.

– Я тоже, – сказала Исабель.

Она сказала это с такой уверенностью, что Джон еще раз исподтишка глянул на нее. Исабель казалась такой счастливой и спокойной. Даже в тот день, когда они познакомились, еще до взрыва, в ней чувствовались какая-то тревожность и закрытость. Теперь от этого не осталось и следа. Та Исабель никогда бы не взяла его под руку.

Лес закончился, и они вышли на расчищенный от деревьев и кустарника участок с большим, состоящим из блоков строением. На одном его конце возвышалась башня со стенами из сетей, от верхушки до земли она была увешана пожарными шлангами, там были гамаки, самые разные снаряды для лазания, игрушки и детские бассейны.

Исабель высвободила руку.

– Это их внешний игровой дворик, – сказала она и с нескрываемой гордостью показала на башню. – Они приходят туда, когда захотят. В лес они тоже могут пойти, если кто-то из нас пойдет с ними. Они любят там гулять. Мы устроили сюрпризы в определенных местах. Например, вот под этим, – Исабель показала на дерево, – всегда стоит кулер с крутыми яйцами. А вон под тем, – Исабель указала на другое дерево, – всегда лежат «M&M», без сахара, конечно. Мы все еще боремся с последствиями диеты из пиццы и чизбургеров.

Внутри строения обширная зона для наблюдения была отделена от жилых комнат обезьян изгибающейся стеной из стекла. Бонобо нигде не было видно, но Гари все равно остановился у стекла и стал ждать. К нему присоединился Филипп с камерой наготове. Селия и Нейтан держались чуть позади и тоже глазели за стекло.

– Ну, как вам? – спросила Исабель.

– Впечатляюще, – признал Джон. – А где бонобо?

– Они в групповой комнате. Наверное, смотрят повторы «Дома обезьян». Они немного одержимы этим шоу.

– А моя посылка пришла?

– Не знаю. Селия?

– Да, – сказала Селия. – И выглядит она очень аппетитно. Спасибо, Тигпен.

Джон поднял два пальца в знак мира.

– А что там? – спросила Исабель.

– Морковный торт, – сказал Джон. – Чтобы отметить такое событие.

Джон заметил, что Исабель сомневается.

– Его Аманда приготовила, – поспешил добавить он. – Натуральная морковь, подслащенная яблочным соком, а глазурь из обезжиренного сливочного крема. Вот список ингредиентов.

Джон достал из кармана скомканный лист бумаги и протянул Исабель.

Исабель рассмеялась.

– Ну, если Аманда готовила…

– Круто, надо им рассказать, – сказала Селия и вместе с Нейтаном исчезла в коридоре.

Исабель посмотрела себе под ноги, потом снова на Джона.

– Я хочу вас поблагодарить.

– О, бросьте, это ерунда, – отмахнулся Джон.

– Нет, не ерунда. Из-за нас вы десять дней провели в тюрьме.

– Журналист должен защищать анонимность своих источников.

– Селия хотела пойти и признаться, – сказала Исабель. – Пришлось ей напомнить, что вы защищаете еще и Джоэля, Джавада и Иванку.

– И вас, – добавил Джон.

– Да, и меня.

Возникла пауза, они посмотрели друг другу в глаза.

– Итак… хм… – Джон понизил голос. – Я правильно заметил – у вас что-то с… – он слегка наклонил голову в сторону Гари.

– Может быть. Что-то вроде, – Исабель покраснела и отвела глаза. – Ну а как там Аманда?

– По утрам уже не тошнит, и она больше не бегает из комнаты в комнату с криками о том, как пахнет кофе…

Исабель рассмеялась.

– Это хорошо. Когда ждете малыша?

– Уже меньше трех месяцев осталось. Через четыре дня после Иванки, хотите – верьте, хотите – нет.

– Вы, наверное, на седьмом небе от счастья.

– И там, и одновременно в ужасе, – признался Джон, но при этом надеялся, что его голос не выдал реальное соотношение.

– А ее книга! – Исабель хлопнула в ладоши. – Я так обрадовалась, когда узнала. Когда переиздание?

– Через четыре месяца.

– Не дождусь, когда смогу прочитать. Вы ей передадите?

– Конечно.

– И еще скажите, что мне жаль, что с сериалом все так обернулось, если только это не больное место.

– Вовсе нет. Она даже обрадовалась, когда все закончилось. Аманда от всей души ненавидела и эту работу, и Лос-Анджелес.

– А вы? Как у вас дела?

– Приемлемо. Но счастлив, что мы вернулись в Нью-Йорк, хотя в нашей квартире постоянно полно кошек, Аманда их воспитывает для приюта, а так как она беременна, то кошачьим туалетом занимаюсь я. Если об этом не успевает позаботиться Бугер.

Джон заметил, что у Исабель затряслись плечи, и добавил:

– Китин наполнитель, сюрприз, ням-ням. Его любимое лакомство.

– Фу, – Исабель скривилась. – А кто этим занимается, когда вас нет?

– Целый список друзей при поддержке святого соседа.

Они немного помолчали, Исабель посмотрела в сторону Филиппа.

– Значит, «Атлантик»? Это впечатляет.

– Работа разовая, но тем не менее. Срок в тюрьме сотворил чудо с моей карьерой, знал бы раньше, давно бы какой-нибудь винный магазин ограбил.

Исабель рассмеялась.

– Не думаю, что эффект был бы тот же.

Бонобо ворвались в зону наблюдения, они визжали, верещали и прыгали туда-сюда перед стеклом. Филипп защелкал камерой.

Бонзи возбужденно показывала:

«Дай мне хорошее угощение! Бонзи ест, дай мне ты!»

– Это принес наш гость, – сказала Исабель, указывая на Джона.

«Бонзи любит гостя!»

Селия появилась на стороне обезьян с тортом в руках. Она воткнула в центр торта свечу и сказала:

– Бонзи, иди сюда. Тут у меня в кармане зажигалка. Ты можешь зажечь свечу?

Бонзи залезла в карман Селии, достала зажигалку и ловко зажгла свечу. Свеча даже не успела разгореться, как подбежал Джелани и задул ее. Потом он выдернул свечу из торта и облизал с ее конца глазурь. Мбонго сидел на полу и недоверчиво смотрел на Джона, к нему подошла Селия и протянула кусок торта.

– Тебе понравится угощение. Это Джон принес.

Мбонго вытащил из верхушки своего куска идеальные морковки из марципана и начал их сосать, старательно избегая встречаться глазами с Джоном. Бонзи слизала глазурь с губ и подошла к стеклу.

«Бонзи любить гостя. Строить гостю гнездо. Поцелуй, поцелуй».

И после этого прижала губы к стеклу. Губы разъехались. Это было все равно что смотреть на поедателя водорослей с внешней стороны аквариума.

Джон поколебался секунду и сказал:

– Мои извинения тому, кто моет эти стекла.

Филипп повернулся к нему, чтобы не упустить момент. Джон присел вровень с губами Бонзи и запечатлел на них смачный поцелуй.

От автора

Как раз перед тем, как я отправилась в тур с романом «Воды слонам», мама прислала мне имейл об одном месте в Дес-Мойнис, Айова, где изучают способность человекообразных обезьян к овладению человеческой речью. Меня увлекла тема человекообразных обезьян еще с той поры, когда я впервые услышала о горилле по имени Коко (это было так давно, что страшно признаться), так что я целый день просидела на веб-сайте «Трест человекообразных обезьян». И увлеклась еще больше. Меня восхищало то, чем они там занимаются, но, кроме того, оказалось, что существует вид человекообразных обезьян, о которых я раньше ничего не слышала. Я проглотила наживку, хотя понятия не имела, что меня ждет.

Мне повезло – в процессе моих исследований меня пригласили в «Трест человекообразных обезьян». Не могу сказать, что это мне ничего не стоило. Я должна была выполнить непростое домашнее задание, включая поездку в университет Йорка в Торонто, где пришлось пройти ускоренный курс лингвистики. И даже когда я наконец получила долгожданное приглашение, это совсем не означало, что я увижусь с обезьянами. Это зависело от самих обезьян. Как и Джон, я решила повысить свои шансы, накупила рюкзачков и заполнила их всем тем, что, как мне казалось, может понравиться обезьянам, – мячиками, флисовыми одеялами, конфетами «M&M», игрушками «мистер Картофельная Голова» и так далее. А потом попросила в письме тамошних ученых предупредить обезьян, что я привезу им подарки. Согласовав свои действия с людьми, я с непередаваемым волнением ждала, разрешат ли мне обезьяны войти в их дом. Они не просто разрешили, они настаивали на том, чтобы я пришла.

Это было потрясающе. До сих пор при воспоминании об этом у меня мурашки бегают по коже. После общения с человекообразными обезьянами или даже просто после того, как ты посмотришь им прямо в глаза с близкого расстояния, невозможно не измениться самому. Я провела там весь день, мне было там так здорово, что меня практически выволокли оттуда. А потом мне передали, что на следующий день Панбаниша сказала одному из ученых: «Где Сара? Строю ей гнездо. Когда она вернется?»

Большая часть разговоров между людьми и бонобо в этой книге основаны на реальных разговорах с человекообразными обезьянами, включая Коко, Вашо, Буи, Канзи и Панбанишу. После двух лет исследований я пришла к выводу, что увидела только верхушку айсберга. А всем, кто хочет узнать больше, как точку отсчета я рекомендую следующие книги: «Kanzi: The Ape at the Bridge of the Human Mind» Сью Саваж-Рамбо и Роджера Левина, «Next of Kin, My Conversations with Chimpanzees» Роджера Фоутса и Стивена Тфкела Миллза. И еще можно найти нужную информацию на сайте Треста (www.greatapetrust.org).

Многие сцены с участием обезьян в этой книге также основаны на реальных событиях, таких как пожар в зоопарке Сан-Диего или история о горилле (Бинти Джуа), которая спасла упавшего ребенка, эксперименты, которые ставятся на шимпанзе, условия их содержания, то, как ВВС избавились от шимпанзе. Но при этом я пользовалась правом писателя выдумывать имена, даты и места событий. Многое из самого худшего теперь уже вне закона, но это только подчеркивает то, как мы традиционно относимся к нашим ближайшим собратьям. «Волосатые пробирки» – так определил это доктор Фоутс. Мы прошли большой путь, но, принимая во внимание тот факт, что все четыре вида человекообразных обезьян либо подвергаются опасности, либо находятся в крайней опасности, могу сказать, что предстоит нам пройти не меньше.

Одно из мест, которое я не стала маскировать или переименовывать, – это заповедник «Рай для бонобо» в Демократической Республике Конго. Там выхаживают осиротевших детенышей обезьян (обычно их продают как домашних животных после того, как мать убивают на мясо). Их выхаживают и потом возвращают в джунгли. Сам заповедник плюс параллельное образование местных жителей – самая большая надежда бонобо на выживание в дикой природе.

Однажды я наберусь смелости и посещу «Рай для бонобо». А пока отвечу Панбанише: «Я скоро вернусь. Очень скоро. Надеюсь, ты приготовила для меня гнездо».

Благодарность

В создании этой книги мне помогало такое количество людей, что я наверняка забуду кого-то упомянуть. Приношу извинения всем, чье имя я пропустила.

Первое и самое важное: я хочу поблагодарить обезьян из «Треста человекообразных обезьян» – это Канзи, Панбаниша, Матата, Ниота, Нейтан, Иликия, Майша, Ази, Кноби и Элли – за то, что они пригласили меня в свой дом и позволили заглянуть в их удивительный мир. Также я хочу сказать спасибо людям, которые там работают, и за содействие, и за то, что отвечали на мои многочисленные вопросы в процессе создания книги. Это – Лиз Руиерт-Пу, Сью Саваж-Рамбо, Тайлер Ромини, Дэниэл Масгрейв, Сюзанна Мейсел, Хизер Тайлор, Шэрон Макки, Т. Дж. Капербауэр, Такаши Йошида, Бэт Долби и Эл Ситка.

Я благодарна профессорам Университета Йорка Джиму Бенсону и Биллу Гривзу, которые подготовили меня к визиту в Трест. Когда я покинула ваш офис и шла к автобусной остановке, на самом деле я хотела пойти и подать документы на зачисление. Шок, который я испытала, когда на записи с Канзи поняла, что она попыталась произнести «принеси воду», был предвестием моего удивительного опыта в общении с человекообразными обезьянами.

Спасибо Ванессе Вудз, которая занимается изучением бонобо в Университете Дьюка и постоянно сотрудничает с заповедником «Рай для бонобо», не только за ответы на мои вопросы и возможность просмотреть ее роскошные фотографии, но также за дружеское отношение ко мне и исключительную преданность бонобо.

И моей писательской группе: Карен Эббот, Джошлин Джексон и Рени Роузен. За ваше терпение, верность и, несмотря на всю вашу занятость, вашу удивительную готовность исполнить просьбу: «брось все и читай». Вы ежедневно, ежечасно дарили мне свою дружбу. Вы потчевали меня странным варевом а-ля мартини и награждали непристойными прозвищами. Вы постоянно обыгрывали меня в покер, после чего исполняли танец победителей. Вы слушали мои стенания, плач и зубовный скрежет, и вы самыми разными способами во многом улучшили эту книгу. Вы не только мои партнеры-критики, вы мои самые дорогие друзья.

Спасибо Теренсу Бэйли, Катрин Дикайрано, Бет Хелмз, Кэтрин Паффетт и многим другим, кто помог мне придать форму этой истории, за их критические замечания, за вдохновляющие разговоры, за мозговые атаки и правдоподобные диалоги по медицинской тематике, не говоря уже о посылках с вареньем и бальзамическим уксусом.

Еще спасибо моим детям, которые вообще-то не помогали (а зачастую и мешали) моей работе, но которым я все равно благодарна, потому что они – причина всему.

Эмме Суини, моему чудесному агенту, и Сидни Спигелю, моему потрясающему редактору за их подсказки, поддержку, любовь и за то, что они помогли мне превратить необработанный камень в статую. Еще я многим обязана издательству «Рэндом Хаус» за помощь в то время, когда я занималась исследованиями и писала эту книгу.

И, наконец, спасибо тебе, Боб. Ты мой лучший друг, моя любовь, мой соавтор. Благодаря тебе наш мир продолжал существовать, когда я ничем не могла заниматься, кроме этой книги. Когда я прыгала со скалы, ты вытаскивал меня обратно за банджи. Когда я впадала в отчаяние, ты дарил мне надежду. Ты любил меня, когда я была непригодна для любви. Не могу понять, почему ты меня терпишь, но я безмерно тебе за это благодарна.

Об авторе

Сара Груэн – американская писательница канадского происхождения, по образованию литературовед, живет в общине любителей природы с мужем и тремя сыновьями. С юных лет увлечена животными, которым и посвятила большинство своих книг. Ее третий роман «Воды слонам!» попал в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», был переведен на 44 языка и экранизирован кинорежиссером Фрэнсисом Лоуренсом; в главных ролях снялись Роберт Паттинсон, Кристоф Вальц и Риз Уизерспун. «Уроки верховой езды» – дебютная книга Сары Груэн, «Дом обезьян» – новый роман.

Content

Сара Груэн
Дом обезьян

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

От автора

Благодарность

Об авторе