Чарльз Паллисер

Квинканкс: Наследие Джона Хаффама

ЗАМЕЧАНИЕ О МОНЕТАХ

Двенадцать пенсов составляют шиллинг. Двадцать шиллингов составляют фунт.

Имеются и другие монеты: фартинг — четыре фартинга стоят пенни; полпенни — два полпенни стоят пенни; крона, которая стоит пять шиллингов, и полкроны; соверен, который стоит фунт; гинея, которая стоит двадцать один шиллинг.

Quid Quincunce speciosius, qui, in quamcunque partem spectaveris, rectus est?

Что приятней квинканкса, который, с какой стороны ни посмотри, являет взору прямые линии?

Квивтилиан

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ХАФФАМЫ

КНИГА I

ПРЕМУДРОЕ ДИТЯ

Глава 1

Происходило это, скорее всего, осенью того же года, в сумерки, чтобы не привлекать внимания. А между тем встречу двух профессионалов, представляющих два главных направления юриспруденции, не прячут обычно от посторонних глаз.

Теперь представим себе, как проходил визит Закона к Справедливости.

Подойдя к нужному дому на одной из улиц у Линкольнз-Инн-Филдз, Закон, воплощенный в низеньком бледном джентльмене лет сорока, с большой головой, поднимается по ступеням и звонит в колокольчик. Дверь немедленно распахивает молодой клерк. Посетитель входит, у него берут шляпу, пальто и перчатки и провожают его в темную заднюю комнатку. Там он видит человека, сидящего за столиком в дальнем конце помещения. Клерк бесшумно удаляется. Второй джентльмен поднимается с чуть заметным кивком и указывает на стул напротив, у огня. Вошедший садится, хозяин садится тоже и уставляет на гостя тяжелый взгляд. Справедливость старше Закона на полтора десятка лет, нос у него надменный, на румяном лице выделяются черные кустистые брови.

После долгой паузы вошедший откашливается:

— Почел за честь, сэр, принять ваше предложение о встрече.

В его словах звучит вежливо-вопросительная нота, но Справедливость словно бы не слышит, продолжая изучать гостя.

Помолчав, Закон спрашивает нервозно:

— Нельзя ли узнать, чем я могу быть вам полезен?

— Вы были осторожны, как я просил?

— Конечно. Уверен, никто за мной не следил.

— Хорошо. Тогда, вероятно, третья сторона ничего не знает о нашей встрече.

— Третья сторона? Сэр, вы говорите загадками. Кого вы имеете в виду?

— Задавать вопросы буду я. — Второй джентльмен лишь слегка выделяет голосом местоимение.

Гость вспыхивает.

Старший джентльмен что-то достает из кармана.

— Так вот, у вас есть клиент, имя которого я написал на этой бумажке и прошу вас его прочесть. — Он ненадолго замолкает, дожидаясь, пока гость рассмотрит надпись и кивнет, потом забирает бумажку назад. — Очень хорошо. Тогда, не теряя времени, перейду к делу: у вашего клиента находится документ, способный нанести очень существенный ущерб интересам стороны, от имени которой я имею честь действовать, и ввиду этого…

Он замолкает, заметив, что лицо гостя вытянулось от изумления.

— Да что вы, сэр, уверяю, я и понятия не имел о таком документе.

— Ну-ну. Тому назад не больше двух недель ваш клиент послал нам копию этого документа, потребовал денег и указал ваше имя, чтобы держать связь.

— Может, это и так… то есть убежден, что это так, раз вы утверждаете. Однако прошу поверить, что я в этом предприятии не более чем приемная контора.

— То есть?

— Я просто пересылаю письма, адресованные мне, но предназначенные для моего клиента. О делах этой особы я знаю не больше, чем почтальон знает о корреспонденции, которую он собирает и разносит.

Хозяин смотрит на гостя:

— Я предполагал, что так может оказаться. — Уголки губ младшего джентльмена ползут в стороны, но при следующих словах возвращаются на место. — Тогда расскажите, где пребывает ваш клиент.

— Дорогой сэр, я не могу.

— Прошу простить, я забыл назвать ставку. — Старший джентльмен достает из кармана что-то хрустящее и кладет на стол.

Закон слегка наклоняется, чтобы рассмотреть. На его лице явственно написана тоскливая алчность.

— Уверяю, дорогой сэр, оказать вам эту услугу я никак не могу.

— О-го! — восклицает старший джентльмен. — Похоже, вы вздумали со мной торговаться? Предупреждаю: если попытаетесь, то убедитесь, что я могу применить и совсем иные стимулы.

— Да нет же, сэр, — запинаясь, бормочет другой. — Вы меня совсем не поняли. Я потрясен вашей щедростью и ничего так не желаю, как быть ее достойным. Но помочь вам совершенно не в моих силах.

— Не советую, приятель, играть со мной в эти игры, — презрительно рявкает собеседник. — Я наводил справки, так что нечего тут изображать щепетильность. «Расчухал твое нутро» — таков, кажется, жаргон ваших клиентов?

Другой джентльмен бледнеет как полотно. Он приподнимается, но, наткнувшись взглядом на предмет, лежащий на столе, остается сидеть.

Справедливость продолжает:

— Желаете, чтобы я привел каталог — или лучше сказать реестр? — делишек, в которых вы замешаны? — Не дождавшись ответа от Закона, он добавляет: — Маленько спекуляций сомнительными векселями, побольше выбивания долгов, и выше головы свидетельств в делах об опеке? Так ведь?

Другой джентльмен ответствует с достоинством:

— Дорогой сэр, вы меня совершенно не поняли. Я просто хотел сказать, что у меня нет нужных вам сведений. Если бы они у меня были, я с удовольствием вам бы их предоставил.

— Вы меня держите за идиота? Как же вы тогда переговариваетесь с клиентом?

— Через третью сторону, которой я отправляю предназначенные для клиента письма.

— Это уже лучше, — рычит собеседник. — Кто такой?

— Очень респектабельный джентльмен, работал в той же отрасли юриспруденции, что и я, но несколько лет назад удалился от дел.

— Интересно-интересно. Будьте любезны записать имя и адрес этого джентльмена, потому что я не угадываю, о ком идет речь, хотя в вашей отрасли юриспруденции джентльменов, отвечающих описанию, раз два и обчелся.

У другого джентльмена вырывается короткий безрадостный смешок. Он вынимает записную книжку, пишет «Мартин Фортисквинс, эскв., Голден-Сквер, 27», вырывает листок и протягивает собеседнику.

Справедливость берет бумажку и, не глядя на нее, бросает:

— Если вы мне понадобитесь, я свяжусь с вами тем же способом. — Тянет руку назад, в темный угол, и осторожно дергает за шнурок колокольчика.

Закон, не отрывая взгляда от предмета на столе, поднимается на ноги. Заметив это, Справедливость небрежно подталкивает к нему этот предмет, и Закон сует его в карман. Когда дверь открывается и входит тот же клерк, Закон неуверенно протягивает хозяину руку. Тот, однако, словно бы не замечает его руки, и Закон поспешно прячет ее в карман. Клерк провожает его к двери, возвращает шляпу, пальто и перчатки — еще мгновение, и Закон вновь оказывается на Керситор-стрит. Он припускает быстрым шагом, нервно оглядываясь. Обогнув угол, другой, третий, он углубляется в уютную подворотню и вынимает из кармана пакет. Тщательно считает, пересчитывает и вновь, не так быстро, пускается в путь.

Глава 2

Наш дом, сад, деревня и одна-две мили прилегающей местности — таков был мой мир, ибо ничего другого я не знал, пока тем летом, в Хафеме, мне не открылся мир другой, новый. И теперь, когда я ищу, с чем сравнить предприятие, в которое пустился, мне вспоминается то лето, солнечный день; я, еще не подозревая, что скоро придется уехать, улизнул в тот раз из длительного и тягостного домашнего заточения и растянулся на берегу реки, которая текла через Мортсейский лес к запретным северным землям; радовала меня не столько сама свобода, как то, что она была мною украдена.

Позабыв и о том, почему убежал, и об утекавших драгоценных минутах, я как завороженный всматривался в прозрачные глубины. Я наблюдал там странных созданий, которые так быстро мелькали у меня перед глазами, что готов был принять их за тени, игру солнечного света в толще воды, в водорослях и на рябом, усеянном галькой дне — стоило повернуть голову, и они пропадали. Желая получше их рассмотреть, я ковырял водоросли и гальку палочкой, но поднимал только темное облако, которое затуманивало всю картину. Нужное воспоминание, как мне кажется, похоже на этот прозрачный ручеек, но я решил все же порыться в памяти. Возвращаясь мыслями в самое начало, я вспоминаю только солнце, теплый ветерок и сад. В самую раннюю пору, когда граница мира пролегала по крайним домикам Деревни, мне не видится ни темноты, ни теней, ни хмурого неба.

Быть может, дело в том, что в раннем — самом счастливом — возрасте мы замечаем только тепло, свет и солнце, часы же холода и темноты протекают как сон без сновидений и не откладываются в памяти. Или, возможно, от младенческого сна нас пробуждает именно первое касание холода или темноты.

Первое воспоминание, отчетливо отделенное от прошлого, это конец ясного, солнечного дня, когда удлиняются тени. Наигравшись досыта, я качался на воротах, по ту сторону которых шла вдоль сада дорожка. Мы находились на лужайке с задней стороны дома, ниже располагались террасами еще лужайки, их перерезала гравиевая тропа, местами сменявшаяся ступенями, все это было обнесено высокой стеной из красного кирпича, к ней лепились шпалеры абрикосовых деревьев. На террасах росли орех и шелковица, под покровительственной сенью их тонких длинных ветвей лежали круглые клумбы, на одной из них, ниже, в отдалении, как раз трудился мистер Пимлотт. И в самом низу сада, почти неразличимом, угадывались, как мы их называли, «Заросли» — путаница низкорослых деревьев и густых кустов.

Вспоминаю шершавую поверхность ворот, за которые я держался, раскачиваясь. Металлические острия нагрелись на солнце, ржавчина и черная краска отслаивались под пальцами. Я прижался к воротам, ноги просунул между стоек и отталкивался от столба, изгибаясь то в одну сторону, то в другую, так что створка распахивалась во всю ширь, а затем, под собственным весом, возвращалась назад, все быстрее и быстрее, пока с громким стуком не вставала на место. Я знал, конечно, что нарушаю запрет, и матушка — она сидела за рукодельем в двух шагах оттуда, на садовой скамейке — уже сделала мне замечание.

Под убаюкивающий ритмичный скрип петель я раскачивался взад-вперед, солнце грело мне лицо, легкий ветерок доносил запах цветов и свежескошенной травы. Я то закрывал глаза, прислушиваясь к громкому жужжанию пчел, то взглядывал вверх, где в голубом небе, вслед за воротами, головокружительно взметались курчавые облака.

Внезапно грубый голос рявкнул справа, в самое мое ухо:

— Прекратите немедленно, безобразник. Вам было сказано не делать этого.

Зазевавшись, я позволил створке сильнее, чем рассчитывал, стукнуться о столб и был оглушен ударом. Я не сразу понял, больно мне или нет, но в любом случае знал, как воззвать к сочувствию.

Я набрал было в грудь побольше воздуха, но тот же голос добавил:

— И нечего реветь. Не маленький уже.

— Я ударился, — выкрикнул я.

— Ну и поделом. — Биссетт ухмыльнулась и села рядом с матерью.

— Так нечестно. Это вы виноваты, потому что вы заорали.

— Сыночек, не надо опять дерзить, — проговорила матушка.

— Ненавижу вас, Биссетт, вечно вы все испортите.

— Ах, паршивец! Вижу, придется снова дать вам взбучку.

— А вот и нет, мама вам не разрешила, — оскалился я.

— Врите, да не завирайтесь!

Я знал, что это правда, потому что так мне сказала мама, но она, потихоньку от Биссетт, приложила к губам палец, и мне ничего не оставалось, как промолчать. Биссетт, все еще ворча, взяла из рук матери работу.

— Больше я вашего нахальничанья не потерплю. Никуда не уходите, а то опять возьметесь ломать что-нибудь.

Меня, конечно, возмутило это распоряжение, но, по крайней мере, Биссетт не знала, что я никуда и не собирался, так как главное сегодняшнее удовольствие ожидалось именно здесь, с минуты на минуту.

— Беда, мэм, просто беда, — начала Биссетт. — Она в эти дни работу и вовсе забросила, все крутится вокруг этих работяг из Лимбрика.

— А, ну так они уже скоро заканчивают.

— Вот и хорошо, скатертью дорожка. Терпеть не могу, когда в доме толкутся мужчины. Шуму от них! А беспокойства-то, а грязи, с этими их ведрами, лотками, лестницами. А эта беспутная девка и миссис Белфлауэр — уж ей-то совсем не к лицу — по пять раз на дню приглашают их на кухню.

— Как я понимаю, — робко ввернула матушка, — один из них приходится ей двоюродным братом.

— Да уж, братом, — злобно повторила Биссетт. — Если вы об этом никчемном мальчишке, Джобе Гринслейде, то он ей и вовсе многоюродный, а брат или нет — бабушка надвое сказала. Днем и ночью не разлей вода! Я здесь не хозяйка, но, по мне, мэм, в деревне бы живо сыскалась девушка и благонравная, и опрятная, и служила бы не в пример лучше. — Биссетт говорила невнятно, потому что держала во рту булавки.

— При всех недостатках она добрая и честная. И мастер Джонни к ней привязан. А кроме того, ее мать недавно перенесла горе и мы должны ей помочь.

Биссетт выразительно фыркнула.

— Го-оре, — повторила она. — Яблочко от яблони недалеко падает. Слишком уж вы добры к этой девчонке, мэм.

Тут со стороны Хай-стрит донесся топот стада, а вскоре и оно само прошло мимо ворот, и с ним мальчишка, на которого я смотрел как на удальца: уж очень мастерски-небрежно размахивал он прутом, подгоняя коров. От их грозного мычания, толкотни на узкой дороге у меня по телу пробегала приятная дрожь; в своей безопасности я не сомневался, потому что прятался за крепкими воротами. В тот день, однако, случилось необычное: одна из коров перехватила мой взгляд (иначе не скажешь) и поперек общему движению, с пугающей решительностью оттесняя остальных, направилась к воротам. В ту же секунду мне стало ясно, что ее неотвратимо влекут вперед какие-то жуткие намерения, касавшиеся меня, но я словно прирос к месту. Когда огромная голова животного ткнулась в ворота, я разглядел, как вращались в черных кожаных орбитах выпуклые, налитые кровью глаза, как раздвинулись, словно бы затем, чтобы сомкнуться на моей щеке, громадные губы, как топорщились на тусклом коричневом «газоне» два причудливых «дерева» — мощные витые рога. Я знал: под напором этой могучей головы ворота треснут в одно мгновение, но стоял и смотрел, неспособный пошевелиться.

Наконец я отвернулся и побежал, в ушах отдавались удары сердца, ноги поднимались и опускались, но словно бы не уносили меня с места. Сквозь слезы я видел в нескольких ярдах две расплывчатые фигуры, которые, тревожно глядя на меня, поднялись на ноги: одна — стройная, в клетчатом хлопчатобумажном платье похожая на цветок, другая — застывшая белым пятном на фоне травы.

— Гадкая корова! — вопил я. — Держите ее, а то она меня забодает!

Еще миг, и я спрятал лицо в накрахмаленный белый передник моей няни, она обхватила меня за плечи, плотно прижала к себе и принялась утешать тоном ворчливым, почти что глумливым, к какому прибегала в подобных обстоятельствах.

Главное, что мне вспоминается о Биссетт в то время, это свежий, немного терпкий запах накрахмаленного передника и платья — чуть отдающий яблоком, неуловимо неприятный запах. Закрыв глаза, я вызываю в памяти ее красноватое лицо в обрамлении нескольких седых прядей, которые выглядывали из-под кружевного чепца. Глаза ее были бледновато-серые, тонкие губы делались еще тоньше в тех редких случаях, когда она поджимала их, так что концы их вроде бы — но только вроде бы — чуть приподнимались.

Тут, конечно, можно было бы и поплакать, но Биссетт встряхнула меня со словами:

— Ну-ну, вы уже не маленький. Не сегодня-завтра станете взрослым и должны будете заботиться о своей матери.

Я удивленно поднял на нее глаза, но тут услышал возглас матушки:

— Бояться нечего, сыночек. Коровки ушли. Поди, поцелуй меня.

Я пытался, но Биссетт удержала меня за руку.

— Не балуйте его, мэм, — сказала она. — Смотрите, он вам все нитки спутает.

Я освободил руку и бросился матушке на колени, роняя на землю иголки, нитки и пяльцы. Биссетт ругала нас обоих, но мне было все равно.

Чтобы вызвать в памяти образ матушки, мне не нужно закрывать глаза: каскад светлых локонов падал ей на плечи и грудь, так что, когда я к ней прижался, мои руки и нос погрузились в нежный аромат; милое лицо с кротким ртом; большие голубые глаза, наполнившиеся слезами из сочувствия ко мне.

— Не позволяйте ему докучать вам, мэм, — запротестовала Биссетт. — Посмотрите на свою работу, она вся перепутана и валяется на траве.

— Ну ее, няня, — отвечала матушка.

— Вот еще! Добрая материя и нитки хорошие. Отошлите ребенка к мистеру Пимлотту, пусть донимает его.

— Ну ладно, Джонни. Почему бы тебе не найти мистера Пимлотта и не спросить, что он поделывает. Он как будто роет яму. Как ты думаешь, собирается что-нибудь зарыть?

— Ага, знаю-знаю, — вмешалась няня. — Об этом я и думала вам сказать, мэм: он замыслил сделать себе хорошую новенькую жилетку из того, что по праву принадлежит вам. Но это не его собственность, а ваша, потому что это ваша земля и время, которое он тратит, тоже ваше.

Матушка вздохнула, но больше я ничего не слышал, потому что тут же ринулся через террасу и вниз по ступенькам на лужайку, ровную поверхность которой нарушил небольшой холмик.

— Мистер Пимлотт! Мистер Пимлотт! — закричал я на краю лужайки, где он работал. — Что вы делаете? Вам помочь?

Он стоял на коленях, но при моем появлении поднял свое загорелое лицо и смерил меня взглядом, непонятно что выражавшим. Я его немного робел, отчасти потому, что он принадлежал к этим странным созданиям — мужчинам; других, кроме него, я близко не знал. Я не совсем понимал, что это вообще такое — быть мужчиной, заметил только, что он был большой, пах землей и табаком и кожу на лице имел, судя по виду, грубую.

— Ну-ну, мастер Джонни, — откликнулся он, — только не допекайте меня своими спросами да вопросами. Мне ведь, не в пример некоторым, не за то платят деньги, чтобы я вам отвечал.

— Мне Биссетт велела пойти вас отыскать, чтобы вы мне сказали, чем надо помочь.

— Это не моя забота. Миссис Биссетт мне не начальник — боже упаси. Хоть она и воображает иной раз, будто может мною помыкать.

Я понаблюдал за ним немного, пока он работал молча. Он склонялся над ямой, больше походившей на нору, и неуклюже тыкал в нее каким-то инструментом с длинной ручкой.

— Что вы делаете? — спросил я.

Он не ответил, а взглянул на солнце, заслоняя глаза от его все еще яркого света. Затем он извлек инструмент (в самом деле, очень длинный) и начал стукать его о траву, чтобы сбросить комья земли, попавшие в насадку. Потому что инструмент действительно был очень странный, с полотном, подвернутым с обеих сторон почти как крюк. Мистер Пимлотт положил его и принялся собирать другие инструменты и складывать на траву рядом с большим деревянным ящиком, где они хранились.

— Чем вы сегодня занимались, мистер Пимлотт? — спросил я, изнывая от любопытства.

Все так же молча он начал смазывать металлические поверхности густым, похожим на прозрачный мед жиром, перед тем как завернуть каждый в кусок мягкой кожи и бережно спрятать в ящик. Инструменты всегда меня зачаровывали: грозные зубья грабель, ямкоделатель с двумя остриями, чтобы вырывать чертополох, заступы с тяжелыми деревянными рукоятками, до блеска отполированными от долгой работы, железные зажимы, которыми скреплялся металл с деревом, но в первую очередь полотно лопат, блестевшее так ярко и так удивительно, ведь голый металл сохранял блеск оттого, что его часто и с силой вгоняли в землю.

— А как называется вот это? — спросил я, указывая на ту самую лопату, с длинной рукояткой и необычным завернутым полотном. — Это заступ или садовая лопата?

— Не трогайте, — предостерег мистер Пимлотт. — Она очень острая.

— А эта? — Я указал на другой инструмент, который он при мне ни разу не использовал.

Мистер Пимлотт поднял глаза.

— Эта? Ну, это мой выкопочный нож.

— А что вы им делаете?

Он долго смотрел на меня молча.

— Ну, сорняки выкапываю.

Ободренный этим ответом, я оглядел следы его работы.

— А зачем вы выкопали это дерево? — вопросил я, указывая на грушу, которая лежала на земле с безжалостно выставленными на обозрение корнями.

— В нем гниль завелась.

— Гниль, — повторил я. Это было интересное новое слово, и я произнес его несколько раз, чтобы как следует посмаковать. — Что такое гниль?

— Болезнь такая у деревьев. У людей тоже. Разъедает и тех, и других изнутри.

Внезапно он разинул рот, показывая несколько почерневших обломков — остатки зубов, и издал хриплый звук, который я принял за смешок.

— Но на вид оно хорошее. Стыдно вроде бы его убивать.

— Все, что состарилось или заболело, нужно выбрасывать или убивать. А у кого, как не у меня, есть такое право — выкапывать деревья?

— Почему у вас, мистер Пимлотт? Это ведь дерево моей матери?

Он отвернулся и через плечо выговорил самый длинный ответ, какой я когда-либо от него слышал:

— Хотите знать почему? Потому, что это я его посадил, вот почему. За десять лет до того, как ваша мать здесь появилась, а о вас и речь не ведется. Что вы думаете? Оно само по себе выросло? Все в этом мире нужно сначала сажать. А потом выращивать. Вас вот миссис Биссетт выращивает. То есть ей надо бы заниматься своим делом, а не сплетничать и пакостить и позволять вам отрывать от дела людей, у которых, не в пример ей, невпроворот работы.

Когда он закончил, я минуту-две помолчал, но потом меня снова одолело любопытство:

— Эта яма — чтобы похоронить в ней дерево?

Мистер Пимлотт мотнул головой.

— Вы хотите посадить другое?

— Нет. Если уж вам приспичило знать, она, чтобы поймать Старину Кроторыла.

— Вы хотели сказать «крота», мистер Пимлотт. Так правильно говорят.

— Что я хотел, то и сказал.

— А почему вы его ловите, мистер Пимлотт?

— А потому, что он роется на лужайке вашей матери, а она мне платит, чтобы я держал лужайку в порядке. Он не признает никаких тебе правов собственности, этот Старина Кроторыл. А потому его надобно убить.

— Но это несправедливо.

Несправедливо, мастер Джон? — Он обернулся и смерил меня пристальным взглядом. — Когда он является и за здорово живешь хапает столько навозных червей, сколько ему вздумается?

Я тут же заметил ошибку в его доводе.

— А нам черви не нужны.

— Не нужны? Ну да, конечно. Но еще вам не нужно, чтобы кто ни попадя нахально накладывал на них лапу — это ведь ваши черви.

Я задумался, так как не сомневался, что ответ непременно найдется, но садовник, не дожидаясь, продолжил:

— Ну ладно, как бы там ни было, он наловил достаточно червей, а теперь я поймаю его: у него есть кое-что мне нужное, и если исхитрюсь, я это от него получу. Так уж мир устроен: или ты съешь, или тебя съедят.

— Значит, вы выроете яму, он туда свалится и попадет к вам в руки?

Мистер Пимлотт состроил гримасу.

— Только не он. Он чересчур для этого хитер. Он ведь живет под землей, так? В ямах он знает толк, вроде как я в растениях или миссис Биссетт в чужих делах. Нет-нет, надобно так скумекать, чтобы захватить Старину Кроторыла, когда он спит.

— Как же вы это сделаете, мистер Пимлотт?

— Есть только один способ: устроить так, чтобы он сам попался. — Он указал на яму. — Видите, это одна из его нор, здесь он не будет ждать ничего худого. Я вырою внутри глубокую яму — для того и нужна эта самая кротовая лопата, — а на дно положу ловушку с пружиной и прикрою листьями и землей. И если смастачу ловко, то Старина Кроторыл явится за навозными червями и ловушка ухватит его за лапу, а то и за морду. Тогда он у меня сделается портняжкой и скроит мне новую одежку.

На миг мне представилось, как пойманный крот, с иглой и нитками в тоненьких лапках, делает стежки, и я недоверчиво хмыкнул. Видя, что я не понимаю, мистер Пимлотт потрогал свою жилетку — я часто любовался ее гладкостью и темным блеском.

— Жуть какая! — восхищенно прошептал я. Глядя на кротовую шкурку, я поражался тому, что она, такая красивая, извлечена из сырой земли.

— Потому-то я и не беру капкан. Не хочу испортить шубку.

— Неужели не жалко! — выкрикнул я и представил себе, как крот дергается, умирая во тьме. Мистер Пимлотт усмехнулся. Тут я что-то вспомнил и добавил: — Биссетт говорила, Кроторыл не ваш и нечего на него зариться.

— Правда? — Мистер Пимлотт отвернулся.

— Сколько вам нужно на жилетку?

Но он не стал меня слушать, закрыл свой ящик, вскинул на плечо длинные инструменты и направился в верхний конец сада. Я проследил, как он приложил пальцы по лбу, приветствуя мою матушку, небрежно кивнул Биссетт, вышел через ворота на дорогу и повернул к Хай-стрит и к своему аккуратному домику, стоявшему поблизости.

Внезапно я сообразил, что остался один в нижней части сада, и мне в голову пришла дерзкая, лихая мысль. Убедившись, что Биссетт и матушка на меня не смотрят, я двинулся через яблоневый сад туда, где меня невозможно было разглядеть, а оттуда еще дальше, в Заросли. Пробираться сквозь высокую траву и нестриженый спутанный кустарник на опушке было просто, но за нею, словно бы моля о чуточке света, причудливо переплетали свои сучья низкие вековые деревья, вокруг начала сгущаться тьма, и зловещие ветки потянулись ко мне, как длинные пальцы гигантских рук. В двух шагах находился сад, где жужжали пчелы и шелестели под ветерком листья, но мне казалось, что я шагнул через дверь в иной мир, лишенный звуков.

Что-то мазнуло меня по лицу, я отмахнулся, и внезапно передо мной возник образ: лицо со слепыми глазницами, как у мраморных голов на стенах деревенской церкви. Черты стерлись — съедены гнилью, подумалось мне, — и поверхность камня походила на кожу в глубоких рябинах. Испугавшись, я шагнул было назад, но, к моему ужасу, что-то меня держало. Я дернулся опять — бесполезно. Сердце колотилось, испуг переходил в панику. Я еще раз отчаянно крутанулся и наконец освободился. Улепетывая, я услышал крик, доносившийся как будто с очень далекого расстояния. Крик раздался снова, и я узнал голос моей няни.

Почти что благодарный за этот призыв, я пробился через спутанный подлесок в ярко освещенный сад.

— Мастер Джонни! — звала сверху невидимая Биссетт. — Где вы?

Была в ее голосе нота страха, или мне почудилось? Я поспешил по ступеням и на верхней террасе нашел Биссетт: она, повернувшись, смотрела вправо, и я проследил за ее взглядом.

Матушка у ворот беседовала с человеком, которого я прежде никогда не видел. Незнакомец стоял на дороге и очень взволнованно что-то говорил, глаза его были прикованы к лицу моей матери, руки (в одной он держал трость) жестикулировали; матушка слушала с опущенным взглядом, изредка кивая. Сперва я подумал, что это разносчик, поскольку из посторонних к нам ходили одни разносчики, и было похоже, что незнакомец убеждает мать сделать какую-то покупку. Но потом стало ясно, что он и одет иначе и не навьючен тюками.

Незнакомец был старше матери, но младше Биссетт, ростом не вышел, хотя большая голова могла бы принадлежать человеку куда более крупному. На крутой макушке росла масса вьющихся рыжеватых волос, в беспорядке падавшая на уши. Живое лицо отражало, казалось, даже самые мимолетные чувства; преобладающей его чертой был большой, похожий на клюв нос. Рот был широкий и тонкий, большие, ярко-голубые глаза глубоко сидели в выступающих орбитах. Штаны его, когда-то клетчатые, выцвели настолько, что рисунок сделался почти неразличим; грубое зеленое сукно сюртука местами истерлось до дыр; белый шарф, из хорошей тонкой шерсти, пожелтел от старости. Я бы на все это не обратил внимания, если бы Биссетт не оглядывала незнакомца так пристально, но, пока я смотрел, мне внезапно пришло в голову, что в жизни матушки существуют стороны, о которых я ничего не знаю, и в тот миг она показалась мне чужой.

Заметив нас с Биссетт, незнакомец прервался и церемонно коснулся шляпы, приветствуя и ее, и меня.

— Добрейшего вам вечера, госпожа, и юному джентльмену тоже. Я вот рассказывал этой молодой леди, — незнакомец обращался к Биссетт, но посылал дружелюбные взгляды и мне, включая тем самым в разговор, — как так получилось, что мне, чужому в этих краях человеку и странствующему работнику, приходится просить о милости, хотя прежде я ничего такого не делал.

Такая быстрая манера речи была мне незнакома, и приходилось напрягаться, чтобы уловить смысл. Произнося слова, он поворачивался то в одну сторону, то в другую, словно стараясь определить, кто здесь главный — матушка или моя няня.

— Так не поможете ли честному обнищавшему работяге, к которому счастье повернулось спиной, — говорил он матери, — не дадите ли ему ночлег и еды, а то он весь день только и знал, что мерил ногами дорогу?

— Поди прочь, — внезапно крикнула моя няня. Лицо незнакомца мгновенно потемнело, брови насупились; он повернулся к Биссетт.

— Убирайся прочь, — снова вскричала Биссетт, напуганная, наверное, выражением его лица. — А то я позову мистера Пимлотта.

Лоб незнакомца тут же разгладился.

— Для меня это самое то — поговорить с хозяином дома.

Биссетт обратила взгляд к матери, которая зарделась и опустила глаза. Незнакомец, удивленный, обратился ко мне:

— Где ваш отец, юный джентльмен?

— У меня его нет.

— Ну-ну, юный господин, — бродяга улыбнулся моей матери, — отец есть у каждого.

— Нет, у меня его никогда не было.

— Убирайся прочь со своим бесстыдством, — крикнула Биссетт.

Словно бы не слыша ее, незнакомец обратился к матушке:

— Что скажете, миссис Пимлотт? Не найдете ли для меня пенни-другого?

— Глупости, мистер Пимлотт — это садовник, — воскликнул я. — А наша фамилия — Мелламфи.

— Так как же, миссис Мелламфи, окажете мне милость?

— Я… боюсь, у меня нет с собой денег.

Произнося это, матушка нервно коснулась серебряного цилиндрика, который всегда носила на цепочке-поясе; там она держала ключи. Я заметил, что большие глаза незнакомца испытующе проследили за ее движением.

— А здесь что, — указал он, — тоже ничего нет?

Она впервые взглянула на него с тревогой и замотала головой.

— Ни гроша во всем доме? Даже пары медяков? Не спуская с него глаз, матушка сказала:

— Биссетт, не принесете ли мне шестипенсовик с письменного стола?

— Нет, мэм, — решительно отозвалась няня. — Покуда тут этот бездельник, я вас и мастера Джонни из виду не выпущу.

— Думаю, мы должны ему помочь, няня. Так будет лучше.

— Проявите милосердие, госпожа, — нахально вставил бродяга, обращаясь к Биссетт.

— Милосердие для тех, кто его заслуживает, а у тебя на лице написано, что по тебе плачет виселица; готова поручиться, с законом ты не в ладах. Если я куда пойду, то за констеблем, тогда и посмотрим, что ты за птица.

— Чтоб тебя, старая карга, да что ты суешься, — вскричал бродяга, враз сбросив маску благодушия.

С ругательством он шагнул вперед, поднял трость и положил руку на ворота, словно собираясь их открыть. Матушка вскрикнула и отступила, я же ринулся к воротам, чтобы отстоять свои владения.

— Посмейте только войти! Я вас с ног собью, сяду сверху и буду сидеть, пока не придет мистер Пимлотт.

Бродяга опустил на меня хмурый взгляд, а матушка с няней бросились ко мне, чтобы оттащить от ворот. Но когда бродяга поднял глаза на них, его губы растянулись в улыбке, которая напугала меня еще больше, чем прежняя гримаса.

— Вы ведь не подумали, что я собираюсь войти, не подумали? Что я, дурак, что ли, закон нарушать.

— Я побегу за констеблем, мэм, а вы заберите мальчика в дом, — задыхаясь, выговорила Биссетт.

— Не трудитесь, — бросил незнакомец. — Доброго вам дня, миссис Мелламфи, — добавил он, передернул плечами и быстро зашагал по дороге.

Матушка опустилась на колени и крепко-крепко меня обняла.

— Ты такой храбрец, Джонни. — Она целовала меня, плакала и смеялась одновременно. — Но не нужно было так делать, не нужно.

— Пусть бы только вошел, я бы так его пугнул, что он бы стрелой вылетел, — похвастался я.

Поверх ее плеча, через массу золотистых локонов, я наблюдал, как незнакомец удалялся странной прыгающей походкой, необычно ссутулив плечи. На углу Хай-стрит он обернулся и посмотрел на нас. Даже с большого расстояния мне была видна на его лице такая лютая злоба, что она впечаталась в мою память несмываемым клеймом. Матушка этого не видела, а Биссетт, как я заметил, тоже перехватила этот взгляд, тайком плюнула на свой указательный палец и быстро начертила себе крест на переносице.

— Пошли, Джонни, — сказала матушка.

И мы втроем (матушка по-прежнему обнимала меня за плечо) отправились к задней двери, ведущей в кухню.

Кухня, прохладная и просторная, и такая темная (мы ведь вошли из сада, с яркого солнечного света), была прежде «главной залой» старинного фермерского дома, составлявшего древнейшее ядро нашего обиталища, как можно было судить по огромному камину и белому полу из потертых каменных плит. Это была вотчина добродушнейшей миссис Белфлауэр — она как раз стояла у огня, готовя нам чай. Я выскользнул от матери и, пританцовывая, кинулся к кухарке.

— Миссис Белфлауэр, миссис Белфлауэр, — закричал я, — к нам в сад хотел войти побродяга, но я его прогнал. И ни чуточки не испугался.

— Ну, подумать только! Молодчина. Надеюсь, теперь вы сядете за стол с хорошим аппетитом, — отозвалась невозмутимая кухарка, оборачиваясь к нам и вытирая свои большие красные руки о передник. У нее было доброе лицо, круглое и бледное, как завернутый в муслин пудинг, из тех, что она готовила; рассеянные голубые глазки всегда смотрели немного в сторону.

Разочарованный, я предпринял новую попытку:

— Он был очень свирепый и грозился поджарить меня живьем, если поймает.

— Господи помилуй. — Прозвучало это довольно сдержанно, взгляд миссис Белфлауэр скользил к буфету, где лежала чайная посуда.

— Постыдились бы, мастер Джонни, — воскликнула Биссетт. — Ничего такого он не говорил. Вы же знаете, нехорошо рассказывать сказки.

— Но ведь миссис Белфлауэр рассказывает!

— Я уверена, надеюсь, что ничего подобного она не делает.

— Все-все делают: мама читает мне вслух сказки и истории, миссис Белфлауэр рассказывает, Сьюки и та рассказывает. Все-все, только не вы, — добавил я с горечью.

Мать произнесла поспешно:

— Но мы, Джонни, не говорим, что они правдивые, если они выдуманные.

Замечания Биссетт я не понял:

— Ребенок выдумщик, каких мало, — вот в чем дело.

— Жуть, да и только, — дипломатично вставила миссис Белфлауэр, — приличным людям в собственном доме нет покоя от негодяев.

— Прежде такого не бывало. Девушкой я ни о чем подобном не слыхивала, — кивнула Биссетт. — Это все ирландцы с новой заставы — в придачу к тем, что приехали на сбор урожая. Понять не могу, отчего им не сидится у себя в Ирландии, здесь от них одни неприятности, мало того, что отнимают хлеб у честных англичан.

— Почему меня не пускают посмотреть новую заставу? — Слова Биссетт напомнили мне о моей застарелой обиде.

— Думаю, он не ирландец, — спокойно заметила матушка, а миссис Белфлауэр в знак сочувствия сунула мне в ладонь кусочек пряника.

— Разве? — Биссетт подняла брови. — Ну, по тому, как он говорит, он уж точно не отсюда. На христианскую речь это никак не похоже.

— Он из Лондона.

— Лондон, — повторил я.

Прежде я этого слова не слышал, его ясные, слегка отдающие металлом слоги звучали таинственно.

— Ага, — сказала Биссетт. — Чего и ожидать от места, где, как все говорят, от преступников и в собственном доме не спрячешься.

Матушка вздрогнула и побледнела.

— О чем вы?

Биссетт пристально на нее посмотрела.

— Не помните ли, миссис Мелламфи, несколько лет назад случилось страшное происшествие? Примерно в тот год, когда родился мастер Джонни или чуть раньше. Мать ответила испуганным взглядом.

— Как же, — вмешалась миссис Белфлауэр. — То самое, на Ратклиффской дороге, когда убили две семьи в собственных постелях?

— Оно самое. А было и другое, в то же время — или раньше? — когда богатого старика убил его собственный сын, или что-то наподобие, — добавила Биссетт, а матушка отвернулась. — Это было у перекрестка Чаринг-Кросс. Вроде бы в двух шагах от Ратклиффской дороги? — Матушка не откликнулась, и Биссетт продолжила: — Так к чему я веду, мэм: не надежнее ли будет послать девчонку за констеблем, чтобы он выпроводил этого бродягу подальше из нашего прихода?

Мать ответила не оборачиваясь:

— Не думаю, няня, что это необходимо. Лучше будет оставить его в покое.

— Да ее здесь и нет, — мотнула головой миссис Белфлауэр. — Опустилась в Хафем, к своему дяде. — (Поясню: деревня Хафем расположена выше, оттуда течет река, что пересекает за нашим домом Мортсейский лес, но деревенские всегда говорили «опуститься в Хафем», как будто речь шла о чем-то предосудительном.) — У бедного старика прошлой ночью начался жар. Дома об этом только что услышали и послали за нею малыша Гарри.

— Что, подхватилась и ушла, ни слова не сказавши? — возмутилась Биссетт. — Слишком много эта девчонка себе позволяет. Когда она вернется?

— Она всего минуту как вышла из дома, — огрызнулась миссис Белфлауэр.

Между нею и Биссетт всегда существовала скрытая вражда, которая редко выходила на поверхность. Как Англия и Россия долгое время боролись за превосходство в полосе от Константинополя до северо-западной границы, так эти две женщины, обосновавшиеся каждая в своей вотчине — кухне и детской, — оспаривали друг у друга власть в сферах, принадлежность которых не была столь четко определена. Сьюки заменяла им Оттоманскую империю.

— И кто же ей позволил уйти, миссис Белфлауэр?

— Я, миссис Биссетт.

— У вас прав таких нету здесь командовать.

— A у вас нет права указывать, есть у меня права или нет.

Внезапно матушка обернулась и топнула ногой.

— Замолчите! Вы обе!

— Да я что, — пролепетала Биссетт, и мы все трое удивленно воззрились на матушку.

— Накройте стол к чаю, миссис Белфлауэр, а ты, Джонни, иди со мной. — Мать быстро направилась к двери, я послушно последовал за ней, оставив Биссетт и кухарку, внезапно сблизившихся благодаря общей обиде.

Из старой половины дома мы перешли в новую, в обширный холл, откуда двери вели в общую комнату и столовую для завтраков, где обычно устраивались трапезы (кроме, как ни странно, завтраков — их накрывали в малой гостиной). Когда мы вошли в столовую, я попросил:

— Расскажи мне о Лондоне.

— Да что вы все, сговорились свести меня с ума? — крикнула матушка. Потом, обернувшись, обняла меня. — Прости,, Джонни. Ты не виноват.

Мы сели за стол, и она продолжила:

— Я жила там раньше. Вот и все.

— Когда? Я думал, мы всегда жили здесь.

— Это было до твоего рождения.

— Расскажи, что было до моего рождения.

Тут вошла миссис Белфлауэр и принялась расставлять на столе приборы.

— Поговорим об этом позже.

— А что этот человек говорил о моем отце? У меня ведь не было отца, правда?

Я заметил, как напряглась спина миссис Белфлауэр, которая ставила чайник на пристенный стол. Мать посмотрела на меня с упреком, а я вместе с раскаянием испытал и извращенное удовольствие оттого, что мои вопросы ее огорчают.

Один раз, я слышал, обо мне сказали: «Бедный парнишка, растет без отца», — не унимался я. — Выходит, это правда?

— Спасибо, миссис Белфлауэр, — сказала матушка. — Остальное я сделаю сама.

Когда та вышла, матушка спросила:

— От кого ты это слышал, Джонни?

— Кто-то шепнул Биссетт в свечной лавке. Ну, расскажи!

Мать сплела и расплела пальцы.

— Когда подрастешь, — произнесла она наконец.

— Когда? На Рождество?

— Не в это.

— Значит, на следующее?

— Нет, дорогой. Может, еще на следующее.

Тридцать месяцев! Отложила бы еще на тридцать лет!

Я ее уговаривал, но она не соглашалась ни перенести этот разговор на более ранний срок, ни выслушивать дальше мои вопросы.

Когда миссис Белфлауэр вернулась и убрала со стола, матушка попросила ее принести из малой гостиной письменный прибор и шкатулку для писем, и мы перешли в общую комнату — светлое помещение, из окон которого была хорошо видна Хай-стрит. Затем она открыла секретер и вынула книгу для записей, которой пользовалась, составляя письма, — так было принято во времена, предшествовавшие почте за пенни. Пока она писала, я вынул своих солдатиков и заставил их маршировать по ковру, но удовольствия от этого получил меньше, чем обычно, так как матушка не пожелала на них взглянуть, когда я ее попросил. Я всегда страшился того мига, когда в дверь стучалась Биссетт, чтобы, как осужденного, увести меня спать, но тут я если не ждал этого с нетерпением, то, по крайней мере, не возражал. Кроме того, можно было хотя бы подразнить Биссетт.

В тот вечер, однако, когда подходило время взятия меня под стражу, кто-то внезапно заколотил в парадную дверь. Мы оба вздрогнули. Матушка оторвала взгляд от письма и воскликнула:

— Кого это принесло в такой час?

Мы слышали, как Биссетт открыла дверь, а чуть позже она, пылая негодованием, вошла к нам в комнату.

— Это уж из всяких рамок, мэм. Эти работнички бросили лестницу прямо под окном малой гостиной, как будто это их собственный двор.

— Да-да. Они сказали миссис Белфлауэр, что замучились перетаскивать лестницу через ограду, а сегодня у них нет времени, поэтому они вернутся за нею завтра. А кто стучал в дверь?

— Девчонка-письмоносица, — возмущенно отвечала Биссетт. — Эта маленькая нахалка Салли. Хватило наглости явиться к передней двери. Боится, мол, в темноте подниматься по дорожке, ну я уж отчехвостила ее за это, будьте уверены. Пора, пусть учится знать свое место.

— Она что-нибудь принесла? — поинтересовалась матушка.

— Вот это, и потребовала десять пенсов в уплату, я отдала ей из своего кармана.

Она потянулась к мешочку, висевшему рядом с шкатулкой для швейных принадлежностей, а матушка взяла письмо и дала ей деньги из секретера.

— Ладно, — сказала моя неумолимая тюремщица, — этому юному джентльмену пора собирать игрушки и в постель.

Но я уже, конечно, решил, что в постель не хочу.

— Мама, можно мне еще чуточку поиграться? — заканючил я.

— Хорошо, но только несколько минут, — рассеянно кивнула она, ломая печать.

Я торжествующе улыбнулся няне, и она, нахмурившись, поспешно вышла. Тут из письма матери выпало другое послание, запечатанное и меньшего размера, и опустилось на пол рядом со мной. Я его подобрал и, отдавая, обратил внимание на надпись, которую видел вверх ногами. Я еще только учился читать, но успел усвоить, что наша фамилия начинается с «М», а эту букву нетрудно узнать даже в перевернутом виде, но, к моему удивлению, фамилия на маленьком послании начиналась нес «М», ас «К». Никакого объяснения мне в голову не приходило.

Притворяясь, что занят игрой, я наблюдал за матерью: она отложила письмо, которое прочла первым, и проворно вскрыла маленькое послание. Оно, похоже, было короткое, она пробежала его, нахмурилась и закусила губу. Сложив оба письма в серебряную шкатулку, она заперла ее ключиком из связки, висевшей на поясе. Подняла глаза и перехватила мой взгляд.

— Это от моего отца. — Она показала на шкатулку. — Он дал мне ее, когда… — Она замолкла.

— Расскажи! — воскликнул я. — Когда тебе дал его мой отец?

Брови ее удивленно поднялись, лицо вспыхнуло. Потом она рассмеялась:

— Я говорила не о твоем отце, а о своем. Мой отец, знаешь ли, тебе приходится дедушкой.

— Это понятно, — протянул я. — Расскажи мне о нем.

— Нет, Джонни, мы только что договорились, что оставим этот разговор до лучших времен, когда ты подрастешь. Но у меня для тебя хорошая новость. Как ты…

Нас прервала вошедшая в комнату Биссетт. Она уже собиралась взять меня под арест, и тут матушка протянула ей шкатулку для писем со словами:

— Пожалуйста, Биссетт, отнесите шкатулку в малую гостиную, чтобы она утром сразу попалась мне на глаза: тогда я не забуду в первую очередь ответить на письма.

Я вскочил на ноги и перехватил шкатулку:

— Я отнесу!

— Нет, Джонни! — воскликнула матушка, но я уже выбежал из комнаты.

Биссетт оставила на столе в холле горящую свечу, чтобы нам подняться наверх, я забрал ее и отправился в малую гостиную. Старая часть дома располагалась очень низко, окна гостиной смотрели в утопленный в землю садик между домом и большой дорогой (с проходом в подвал), поэтому там бывало уютно только зимой, когда камин был разожжен и занавески задернуты, в летние же дни комната имела сумрачный вид. При свете свечи я рассмотрел шкатулку, кожаную отделку, тяжелые серебряные застежки — прежде она никогда мне в руки не попадала. Рисунок, выгравированный на серебряной пластинке — роза с четырьмя лепестками, — был мне хорошо знаком по нашим чашкам, тарелкам и столовым приборам. Но здесь таких роз было пять, объединенных в композицию: четыре в углах квадрата и одна в центре. Под ними имелась надпись в одну строчку, и я поклялся себе, что скоро выучусь и ее прочитаю. Задерживаться было нельзя, поэтому я положил шкатулку на пристенный столик, рядом с чайной посудой. Вернувшись в общую комнату, я застал матушку и Биссетт, ожидавших меня со строгими лицами.

— Ты вел себя из рук вон плохо, Джонни, — проговорила матушка. — Уж не знаю, что на тебя сегодня нашло. Я хотела сообщить тебе приятную новость, но теперь услышишь ее позднее, когда исправишься.

И вот, ни дать ни взять опозоренный узник, которому нечем оправдаться, я был передан охране и уведен прочь.

Путь в мою спальню в старой части дома, по древней скрипучей лестнице, всегда меня страшил, поэтому, несмотря на все происшедшее, я, едва мы вышли из общей комнаты, схватил Биссетт за руку.

— Отстаньте. — Она сердито выдернула руку. — Хватит вам, как маленькому, изводить вашу бедную маму, и цепляться в темноте за няню тоже хватит.

Меня пугала не сама темнота, а загадочные образы и тени, сотворенные мерцающей свечой; эти ночные создания, вызванные ею из темноты, тотчас скрывались, стоило сделать шаг им навстречу, и тем походили на гигантских пауков, с которыми я сталкивался куда чаще, чем мне бы хотелось, — безобидному животному, думал я, ни к чему так много ног. Особенно я их возненавидел, после того как Биссетт описала, как они питаются живыми насекомыми.

Ну что, — брюзжала Биссетт, — где ваша хваленая храбрость, вы, похоже, от собственной тени шарахаетесь.

Вознегодовав от такого обвинения, я припустил вперед, и мы мигом добрались до моей комнаты, в конце короткого темного коридора, связывавшего ее с лестницей. Она была тесная и узкая, пол имел резкий наклон в сторону окон, низкий потолок под островерхой крышей тоже был сильно скошен и тоже опускался к дальней стене, где было расположено окно. Для мебели почти не оставалось места, и кроме черного старинного серванта и стула в моем распоряжении был только старый сундук, где я хранил игрушки. Пол перед кроватью был застелен потертым турецким ковром, на стенах висели две гравюры в рамочках, подаренные матерью: большое цветное изображение Трафальгарской битвы — тут и там паруса в клочьях и клубы дыма, а над ним небольшое меццо-тинто — портрет моего кумира, адмирала Нельсона.

— Ну, а теперь без ваших глупостей. Живо в постель, — ворчала Биссетт.

— Как вы думаете, где теперь тот человек? — спросил я задумчиво.

Передернув плечами, Биссетт отозвалась:

— Знать не знаю, но, уж наверное, далеко, спит где-нибудь в канаве.

— Как бы мне хотелось поспать в канаве!

— Может, когда-нибудь так и получится, — зловеще кивнула она. — В особенности если будете вести себя как сегодня. Но, держу пари, не он один проведет эту ночь незнамо где. Девчонку сегодня ждать нечего, помяните мои слова. И, наверное, завтра утром тоже. Как только ваша матушка позволяет ей уходить, бросив работу… У меня прав нету здесь командовать. Вот что бывает, когда вокруг нечестивцы. Не приход, а гнездо язычников, а, как говорит Писание, с кем поведешься, от того и наберешься.

Наконец, умытый и облаченный в ночную рубашку, я приготовился забраться в постель. Это было совсем непросто, так как спать мне полагалось на чем-то вроде старинного дубового сундука, помещенного в нишу, высотой в несколько футов.

— Сегодня, верно, ваша матушка не придет пожелать вам доброй ночи. — Биссетт подоткнула мне одеяло.

Я ей не поверил, но капризно протянул:

— А кто мне вместо нее расскажет сказку? Вы?

— Сами знаете, и не подумаю. Сказки говорят неправду.

— Но в Библии полно сказок и историй.

— Это совсем не то, будто не знаете.

— Как это не то?

— Слишком много вы задаете вопросов. Не задавай вопросов, не услышишь неправды.

— А зачем говорить неправду? А еще, если вы умеете говорить неправду, то почему не расскажете мне сказку, по-вашему ведь это то же самое.

— Больно премудрое вы дитя, мастер Джонни, — серьезно проговорила Биссетт. — За такими умниками дьявол по пятам ходит. Есть такие вещи, о которых не спорят. Им веришь, потому что сам Бог вкладывает их тебе в сердце.

Тут я услышал шаги моей матери в коридоре. Я посмотрел на няню с торжествующей улыбкой. Когда матушка вошла, Биссетт сказала:

— Вы слишком добры к нему, мэм. По мне, так ему не хватает отцовской руки.

Матушка вздрогнула и несколько высокомерно отозвалась:

— Вы свободны, Биссетт.

Няня, со свечой в руке, направилась к двери.

— Покойной ночи, мастер Джонни.

— Покойной ночи, Биссетт.

Покосившись на мою мать, она добавила:

— Не забудьте на ночь помолиться.

Я кивнул, и она ушла.

Уверившись, что она не услышит, я спросил:

— Можно послушать сказку, мама?

Она каждый вечер читала мне сказки, а я очень любил их выбирать и радовался, что мне доверяется хотя бы этот выбор. Из сказок моими любимыми были самые страшные: «Сказка о Джеке Победителе Великанов», «Дети в лесу», «Сказка о Смерти и Даме» и «Чевиотская охота». Но больше всего мне нравились «Тысяча и одна ночь» — не только как мир приключений, но и как мир странных персонажей: султанов, ифритов и джиннов. Одну сказку я прослушал в первый раз и хотел послушать еще, но попросить не решался, слишком был напуган.

— Пожалуйста! Я прошу прощения за шкатулку для писем.

— Не в этом дело. Биссетт права, я слишком тебе потакаю. Я прочту тебе сказку, но, чтобы ты знал, как ты меня обидел, выберу ее сама, и это будет сказка о том, как один человек шпионил за своей женой и как, в наказание за любопытство, увидел что-то страшное, ведь любопытные, как ты знаешь, всегда бывают наказаны.

Не решаясь открыть рот, я кивнул: это была та самая сказка, которой я боялся.

С полки у меня над головой матушка достала книжку и начала читать сказку о Сайеде Наомуне, который взял в жены красавицу. Прошло время, и он задумался о том, почему его жена съедает всего одно рисовое зернышко в день. Он заметил, что едва ли не каждый вечер она куда-то уходит, и однажды пошел следом. За городской чертой она вроде бы направилась на кладбище и скрылась в тени деревьев. «И вот прокрался он туда, подобрался ближе, — читала матушка, — и видит: сидит она на стене, а рядом с нею женщина-гуль, и…»

Не выдержав, я завопил и спрятал голову под одеяло.

— Ну-ну, Джонни. — Матушка через одеяло похлопала меня по голове. — Это всего лишь сказка. На самом деле этого не было.

— Не было? — повторил я, выбираясь наружу. — Но в книге так написано!

— Ты это поймешь, когда вырастешь немного.

— Вечно ты так говоришь, — пожаловался я. — Это нечестно.

Она вгляделась мне в лицо.

— Прости, я сегодня немного расстроена, Джонни, пришла плохая новость. В письме сообщается, что заболел дядя Мартин.

— И больше ничего?

Она опустила глаза.

— Больше тревожиться не о чем. А теперь пора спать, да?

Я кивнул. Она коснулась губами моей щеки, взяла свечу, вышла на цыпочках и тихонько прикрыла за собой дверь. Напрягая слух, я проследил за ее шагами по голому полу и вниз по лестнице, пока они совсем не затихли.

Ночь была спокойная, почти безветренная, по большой дороге никто не проезжал, поэтому из окон доносился только слабый шелест деревьев. Немного позднее, уже засыпая, я уловил далекий колокольчик и гулкий грохот огромных, окованных железом колес, кативших по щебню дороги. Я знал, что это ломовой извозчик, который ночами катается в Саттон-Валанси. Повозка миновала наш дом, выехала из деревни, а я еще долго слушал ее громыхание.

Ко мне снова подкрался сон, но вдруг у самого дома раздались приглушенные голоса. Сначала я подумал, это вернулась Сьюки, но потом сообразил, что голоса мужские. Я не знал, осмелюсь ли покинуть теплую безопасную постель и ступить босиком на пол, где, не исключено, стерегут меня пауки. Я все-таки спустил ноги с постели и пошел к окну. Для начала сзади что-то задвигалось, но это была моя собственная тень, пересекавшая освещенные места (свет проникал по краям ставня). Стена была толстая, окно помещалось в нише глубиной в несколько футов и имело подоконник, на который я и вскарабкался. Бесшумно подняв перекладину, державшую ставни, я раздвинул их. В комнату хлынул лунный свет, это помогло мне открыть створку окна, и я на коленях выглянул наружу. Там ничто не двигалось, разве только напротив, по широкой Хай-стрит, пробегала тень облаков, ненадолго затмивших луну. Мне бросилась в глаза блеснувшая в лунном свете ограда, которая отделяла дом от проезжей части дороги, и я удивился, заметив, что во дворике, с моей стороны здания, лежит какой-то предмет, но вскоре узнал в нем лестницу — собственность рабочих, чинивших крышу.

Подняв голову, я разглядел только трубы противоположных домов, торчавшие над рядом деревьев. Наше обиталище стояло на околице деревни, домов там было мало, и располагались они редко. В окнах других жилищ не видно было ни огонька, и я казался себе единственным неспящим на всей земле. Внезапно раздался собачий лай, судя по всему далекий, однако четко различимый, и я понял, что те люди, кто бы они ни были, наверное, ушли, иначе бы я услышал их шаги.

В тот же миг из глубины дома донесся шум: это, как я понял, Биссетт поднималась в свою спальню. Я спешно вернулся в постель, забрался под одеяло и вскоре заснул.

Глава 3

Я вбежал в дверь и начал подниматься по лестнице. Одолевая марш за маршем, я все время слышал за спиной преследователя. Лестница, казалось, не собиралась заканчиваться, сердце мое колотилось, ноги шагали, но словно бы не несли меня вперед. Я оглянулся и увидел нечто, неестественно плавно поднимавшееся по лестнице. Это было большое бледное лицо, в глубоких рябинах, будто после оспы, глаза из запавших глазниц смотрели на меня невидящим взглядом. За ним влеклось черное одеяние, тела как будто не было вовсе. Приближаясь, фигура росла и росла, она не была уже ниже меня, она вздымалась надо мной, простирая большие руки, похожие на крылья птицы или летучей мыши, и собиралась — я в этом не сомневался — на меня наброситься.

Я вскрикнул во сне и тут же пробудился, сердце бешено билось, лоб покрывала испарина, простыня и одеяла сбились в кучу. Действительно ли я кричал? Эха вроде бы не было, комната в лунном свете, струившемся через открытые ставни, казалась тихой и мирной. Тут взгляд мой упал на окно: оттуда, как с картины, глядела чья-то голова. Это продолжается сон, мне только привиделось, что я проснулся, подумал я, ведь добраться до окна снаружи невозможно. Черты я рассмотреть не мог, лунный свет шел сзади, и лицо оставалось в тени; правда, голова была большая, с копной торчащих волос. Но разве можно спать с открытыми глазами? Это мне только снится, что мои глаза открыты? Или же…

— Не вздумай кричать, а то я тебе руку оторву и ею же отхожу тебя до смерти!

Узнав голос бродяги, я едва не вскрикнул от облегчения. Выходит, я сумел все-таки проснуться! Я смотрел, как он перебрался через подоконник, подошел и встал надо мною.

— Ни слова никому, что ты меня видел, или я вернусь и перережу тебе глотку. Обещаю. И твоей драгоценной маменьке тоже.

И тут мы оба услышали шаги в коридоре. Выругавшись, бродяга метнулся к окну и скрылся за ним. В комнату вошла, со свечой в руке, матушка и испуганно воззрилась на меня. Произошло все это очень быстро, и я уже едва верил, что в моей комнате побывал посторонний.

— Что такое? — спросила она. — В чем дело, Джонни?

Я собирался заговорить, но тут из-за двери выплыло лицо: костлявое, с грубыми чертами, в странном силуэте вздыбленных волос. Я вскрикнул, матушка тревожно обернулась.

Вошла Биссетт. Никогда прежде я не видел ее в халате, с волосами под сеткой.

— Тут был человек! — взвизгнул я.

— О чем это ты? — вздрогнула матушка.

— Он тут был. Я его видел в окне. — Я выдавил из себя всхлип.

— Джонни, тебе просто приснился плохой сон.

— Я предупреждала вас, мэм, — вмешалась Биссетт.

— Н-нет, — настаивал я. — Он и вправду тут был.

— Как такое возможно? — мягко возразила матушка. — Кто сюда залезет без лестницы?

Тут она запнулась, Биссетт перевела на нее взгляд. Матушка осталась со свечой у кровати, няня поспешила к окну и выглянула.

Не оборачиваясь, она серьезным голосом произнесла:

— И верно, лестница стоит, прислоненная к стене.

Матушка вскрикнула, и я заметил, как ее рука схватилась за тонкий футлярчик на цепи для ключей, который она, должно быть, взяла с собой, когда встала с постели. Я изогнулся, чтобы разглядеть, как Биссетт карабкается на подоконник и высовывает голову наружу. Затем снизу, прямо под окном, раздался грохот.

— Ну вот, это они! — в ужасе воскликнула мать.

Она обхватила меня так плотно, что мне стало больно. Послышался второй удар, громче первого, а за ним треск дерева.

Биссетт отошла от окна и встала над нами — высокая, костлявая, в длинном халате. Голос ее прозвучал удивительно спокойно:

— Они вломились в малую гостиную, мэм. Когда я высунула голову, было видно, как один из них влезал в окно.

— Боже милосердный! — воскликнула матушка. — Они явились, чтобы нас убить.

— Ерунда! — оборвала ее Биссетт.

Не выпуская меня из рук, матушка зарыдала, Биссетт же, к моему изумлению, схватила ее за плечи и резко встряхнула.

— Тихо. Нам нечего бояться. Разве что вы закричите и они нас заметят.

— Вы не понимаете? — простонала матушка. — Они пришли нас убить, меня и Джонни.

— Это всего-навсего воры, мэм. Увидели лестницу и решили воспользоваться случаем.

— Нет, нет! Вы ошибаетесь, — крикнула матушка. — Вы не понимаете. Живо к окну и зовите на помощь.

— Да нет же. Это нам выйдет боком.

— Поверьте мне. У них ружья, и они сейчас пойдут наверх.

Биссетт закрыла дверь и подперла ее спиной.

— Им не войти, даже если попробуют. Но, скорее всего, они боятся пуще нас и хотят только убраться подобру-поздорову.

— Тогда пусти, я пойду посмотрю. — Я попытался высвободиться из рук матушки.

— Нет, Джонни! — встревожилась матушка, заталкивая меня обратно в постель.

— Сидите смирно, — сказала Биссетт. — Дадим ворам время уйти. Так будет лучше.

Ожидание казалось бесконечным, мы молча смотрели друг на друга и напрягали слух, ловя малейшие звуки. Мать не выпускала меня из объятий, и я чувствовал, как она дрожала, хотя ночь была теплая. Наконец мой чуткий слух что-то различил.

— Слышите? — спросил я.

Биссетт осторожно перебралась к окну и выглянула:

— Они уходят. Я их видела на дороге.

— Слава тебе боже, — выдохнула мать.

Но тут мы вздрогнули и обменялись взглядами: в коридоре звучали приближавшиеся шаги. Дверь медленно открылась, на пороге появилась миссис Белфлауэр со свечой в руке; длинный халат и ночной чепец придавали ей величественный вид. Лицо ее было от ужаса белым как мел.

Она рухнула на постель и несколько минут набиралась сил, прежде чем поведать, что с ней произошло. Спала она в задней части дома (и очень глубоким сном), поэтому мои крики ее не разбудили, но она услышала шум в первом этаже и спустилась.

— Спустилась я в самый низ, — продолжала она, — и вижу, кто-то силится отодвинуть засовы, их ведь все время заедает. Свечу я не взяла, но света хватило, чтобы разглядеть: это был мужчина! Чужак.

— Вы, должно быть, до смерти перепугались, — воскликнула матушка.

— Нет, мэм, мне было не до этого. Я просто спросила: «Кто вы и что вам здесь понадобилось?», а он в ответ… — Взглянув на меня, она продолжила: — Ладно, это неважно. Потом он вроде как оскалился и как ни в чем не бывало тянет засовы. Отодвинул, открыл дверь и давай бог ноги.

— Как он выглядел? — спросила матушка.

Но описать чужака миссис Белфлауэр не смогла и, даже когда матушка нарисовала ей портрет бродяги, не сумела ни подтвердить, ни опровергнуть ее догадку. Она была из нас единственной, кто не видел в тот день бродягу. Помня его угрозу, я ничего не сказал.

Биссетт внезапно спросила:

— Вы открывали ставни, мастер Джонни?

— Нет, — отозвался я, чувствуя, что краснею. Но это не была ложь, потому что я не собирался оставлять их открытыми, а кроме того, подумал я, если начнешь рассказывать, как услышал голоса, придется выложить всю историю, и тогда как бы тот человек не осуществил свою угрозу.

Многие вопросы могли подождать до утра, но один нужно было решать немедленно: как расположиться на остаток ночи. Обсуждалось, не вызвать ли для охраны мистера Пимлотта, но, поскольку даже неустрашимая Биссетт не решалась пройти несколько ярдов до его дома, этому замыслу предпочли иные меры. Миссис Белфлауэр заявила, что вернется к себе в постель, но оставит свою дверь открытой.

— Хочу с тобой, — сказал я матушке.

— Нет нужды, — вмешалась Биссетт. — Я до утра буду начеку, но, что угодно даю, они не вернутся. А если вы его возьмете, придется заново возиться, его убаюкивать.

— Не придется, — заныл я.

— Думаю, сыночек, няня права. Теперь тебе нечего здесь бояться.

— Почему ты всегда делаешь, что она говорит?

— Нет, что ты. — Матушка слегка покраснела. — Хорошо, от одной ночи, наверное, вреда не будет. — И, не послушав Биссетт, она на остаток ночи взяла меня к себе в постель.

Проснувшись на следующее утро в постели матушки, я воспринял это как должное. Как обычно, она успела уже встать; в комнате, когда я отдернул полог и осмотрелся, все выглядело по-старому, но казалось непривычным: шкаф для белья и умывальник стояли на тех же местах, на туалетном столике лежала красивая лаковая шкатулка с изображением тигриной охоты и с серебряными уголками, похожими на лапы. Но внезапно нахлынули воспоминания о прошлой ночи, и я сообразил, почему комната выглядит чужой: я уже долго тут не спал.

Спустившись вниз, я вздрогнул от звука мужского голоса, но в холле увидел, что это мистер Эмерис. Не теряя достоинства, он склонился над замком и засовами парадной двери. Даже в такой позе выглядел он великолепно: коричневый сюртук с золотым галуном, темные плисовые штаны до колен, треуголка, с пояса свисает дубинка. Деревенский констебль, церковный сторож (в каковом качестве он, уже при ином атрибуте должности, провожал по воскресеньям прочих дворян к их скамьям в церкви) и ризничий, он объединял в своем лице всю приходскую администрацию. Сидя с матушкой за завтраком в малой гостиной, я различал среди голосов в холле его негромкое низкое бормотание на ровной, ворчливо-успокоительной ноте.

— Взломщик, похоже, ничего не взял, — сказала мне матушка. — Ночью Биссетт нашла у передней двери пару серебряных подсвечников — должно быть, он уронил их, когда пытался выбраться, а все остальное как будто на месте.

Здорово. Мы его напугали: он ничего не успел.

— Да, — кивнула она. — Вполне возможно.

Раздался стук, мистер Эмерис, едва приоткрыв дверь, чтобы протиснуть туда свое объемистое тело, вошел обратно, тут же закрыл ее за собой и сказал кому-то в холле:

— Очень вам благодарен, госпожа, позже я попрошу вас рассказать все заново.

Покачивая головой и вздыхая, он снял шляпу и сел по приглашению матери на софу.

— Вы уже пришли к каким-нибудь выводам, мистер Эмерис?

— Полагаю, мэм, я близок к тому, чтобы распутать это дело, — отвечал он хладнокровно.

— Хотите, я расскажу, что я видел? — выкрикнул я.

Хоть я собирался скрыть от всех самое интересное, мне все же очень захотелось оказаться в центре внимания.

— Я уже все это слышал от вашей маменьки и миссис Биссетт, — отвечал мистер Эмерис. — Так вот, мэм, что я думаю: преступник знал об оставленной лестнице. По словам миссис Биссетт, на крыше работал один из кровельщиков, Джоб Гринслейд. Он как будто водится с вашей служанкой, Сьюки Поджер.

— Ни за что не поверю, что здесь замешана Сьюки!

— Трудно спорить с очевидным, мэм. Я кое-что нашел под окном.

Театральным жестом призвав нас сдержать на время свое любопытство, он встал и вышел, а мы с матушкой обменялись удивленными взглядами. Вскоре он вернулся вместе с Биссетт, которая, судя по всему, стерегла его в холле. При виде предмета, который он нес в руках, сердце у меня подпрыгнуло: это было точное подобие кротовой лопаты, какой пользовался накануне мистер Пимлотт.

— Смотрите, мэм. — Биссетт схватила у него лопату и стала размахивать ею, как Круглоголовый посохом. — Это инструмент кровельщика!

— Ну, ну, миссис Биссетт, — с упреком произнес констебль, возвращая себе улику. — Это мое дело, с вашего позволения. Так вот, мэм, похоже, Джоба Гринслейда и вашу Сьюки вечерами частенько видели в деревне вместе.

— Чуть не каждый вечер, — добавила Биссетт.

— Учитывая это, а также оставленную лестницу, этот вот инструмент и все прочее, считаю, собрано достаточно доказательств, чтобы возбудить против него дело и взять его под арест.

Я все больше тревожился, потому что знал юного кровельщика и он мне нравился.

— Но это не Джоб! — воскликнул я.

— Как же, мастер Джонни, вы ведь говорили, что толком не разглядели того человека, так откуда вы знаете? — тут же вмешалась Биссетт.

Раскрыть правду я не решался, но мне пришло в голову другое возражение:

— Его видела миссис Белфлауэр, а уж Джоба она бы узнала.

Биссетт и констебль обменялись взглядами.

— Когда вы, юный джентльмен, поживете с мое, вам станет известно, что жизнь не всегда такая простая, как кажется.

— Верно, — поддакнула Биссетт. — Миссис Белфлауэр против этой девчонки слова не скажет. И против молодого Гринслейда тоже.

— Не верю, что это Джоб, — заявила мать. — Вы в самом деле не думаете, мистер Эмерис, что это был бродяга, который накануне приходил сюда просить милостыню?

— Не думаю. Просто так совпало, что он приходил в тот Же день. И потом, учтите, мэм, из какой эта девушка семьи.

— Ага, — ввернула Биссетт, — и, как вы только что заметили, мистер Эмерис, ее прошлым вечером видели с Джобом. И всю ночь ее не было дома.

Тут мы услышали стук в заднюю дверь. Мистер Эмерис и Биссетт переглянулись, и констебль шепнул, когда она двинулась к двери:

— Не давайте ей поговорить с миссис Белфлауэр.

Биссетт возвратилась со Сьюки; измученная, с красными глазами, она вздрогнула, оказавшись пред лицом представителя закона.

— Простите, мэм, что меня так долго не было, — робко произнесла девушка. — У меня заболел дядя, и, знаете, тете тоже нездоровится, поэтому я всю ночь была у них, пока не пришла сестра меня сменить.

— Ох, Сьюки, дело совсем не в этом.

Мистер Эмерис предостерегающе поднял руку.

— Если позволите, спрашивать буду я, мэм.

Тут Сьюки заметно побледнела. Все же, хотя она была напугана с самого начала и пугалась все больше, по мере того как прояснялись обвинения против нее и Джоба, она упорно стояла на своем: отсюда она направилась прямиком в Хафем и находилась там безотлучно. Даже Биссетт не смогла ее сбить, смогла только довести до слез. Пришлось мистеру Эмерису признать, что под такие свидетельства ордер на арест ее и Джоба получить не удастся — хотя в виновности последнего он по-прежнему не сомневался и был убежден, что докажет свою правоту, стоит только предъявить мистеру Лимбрику инструмент и допросить самого Джоба.

Вскоре после полудня, при безоблачном небе, мы вышли на улицу: мать в белом прогулочном платье и соломенной шляпе от солнца, я в белой касторовой шляпе и бледно-голубом платьице. Мы направились в центр деревни и вскоре миновали деревенскую церквушку с большим неухоженным кладбищем. Из приземистых коттеджей с темными окошками прямо в голубое небо поднимался дым.

На ходу мы обсуждали происшедшее, и матушка повторила, что, как она думает, в дом вломился давешний бродяга.

— Если он мне опять попадется, — заверил я, — я его задержу и крикну мистера Эмериса.

Вдруг встревожившись, матушка встала как вкопанная.

— Обещай, Джонни, никогда не заговаривать с незнакомыми людьми.

— В деревне и чужих-то никогда не бывает, — пожаловался я и перевел взгляд вправо. — Оттого в постоялом дворе закрыли извозчичьи конюшни.

Напротив церкви находился единственный в деревне постоялый двор, старое, наполовину деревянное здание, которое словно склонялось к дороге, высматривая возможных гостей. Что и понятно, поскольку недавно была выстроена дорожная застава, большая дорога проходила теперь в полумиле от деревни, путники там больше не появлялись, и постоялый двор превратился в простой трактир. Прошел год, как перестал слышаться здесь грохот карет, несшихся к почтовой станции, и они сделались для меня не более чем воспоминанием, смутным, но славным.

— Можешь прочесть вывеску? — спросила матушка.

— Да. «Роза и Краб». — Но тут же я признался: — По правде я не читаю, а знаю, что здесь написано. Но «Р» я узнал бы и без этого, и «К», конечно, тоже. Ты же понимаешь.

Когда, уже в давние времена, я спросил матушку, почему гостиница звалась так странно, она предположила, что слово «краб» обозначало сорт яблони. Как бы то ни было, картина на вывеске так выцвела от непогоды (да и живописец не отличался мастерством), что уверенно опознать можно было только розу, предмет же на заднем плане мог быть чем угодно, и мне нравилось видеть в нем не хорошо знакомый фрукт, а зловещего, похожего на паука морского обитателя.

— Еще немного, и ты будешь читать все что угодно, — заверила матушка, и мы, бредя через центр деревни, это обсудили.

Далее дома стали встречаться реже, по правую руку дорога вышла к реке и начала спускаться к Лугам, которые открылись теперь нашему взгляду: вокруг дома, в середине мутный пруд. Чтобы срезать путь к Силвер-стрит, где, как мне было известно, жили родные Сьюки, нужно было держаться правее, по краю Лугов. Но матушка никогда не ходила этим путем, потому что в паводок дорогу заливало и вообще это была не самая приятная часть деревни. Мы отвернули от Лугов и двинулись налево.

У домика на краю Лугов, где две пожилые сестры держали школу (я часто видел, как ходили туда и обратно ученики с книжками и грифельными дощечками), я спросил:

— Когда я научусь читать, я пойду в эту школу?

— Нет, я и дальше буду сама тебя учить. У нас будет собственная маленькая школа, очень веселая. Я попросила дядю Марти купить нам целую кучу книг, во вчерашнем письме сказано, что он их отправил, теперь их можно ждать со дня на день. Вот эту новость я и хотела тебе вчера рассказать. — Она схватилась за лоб. — Ох, за этой суматохой я забыла утром ответить на письмо. Напомнишь мне позднее, Джонни?

— Как по-твоему, какие он выбрал книги?

— Ну, — отвечала она, — он был немножко нездоров, а потому попросил другого джентльмена, чтобы тот выбрал книги, — мистера Сансью, мы оба его знаем.

Мы миновали пруд, где скапливалась речная вода, и в конце Лугов достигли моста; там дорога разветвлялась. Левая дорога большим кругом шла по деревне — этим путем мы пользовались всегда; другая, нами не хоженная, поднималась на Висельный холм, к дорожной заставе.

— Ну, пожалуйста, давай поднимемся на холм.

— Тебе было сказано уже сто раз, что никаких виселиц там больше нет.

Это было правдой, но я не мог поверить, что там так уж и не на что смотреть.

— Да ну их, виселицы. Я другое хочу увидеть, ты знаешь.

— Хорошо, мы пройдемся туда, но только до заставы. Вначале дорога была зажата между высокой стеной слева и разросшейся живой изгородью справа, и по пути ничего нельзя было разглядеть. Однажды нам пришлось буквально вжаться в стену, когда с холма, подскакивая на дорожных камнях, прокатилась с грохотом большая повозка. Дальше верх стены местами был обломан, и мы видели по ту сторону густо-зеленый волнистый склон долины, там и сям украшенный случайным деревцем.

— Там вроде бы что-то блестит, — воскликнул я. — Как ты думаешь, это озеро?

— Это лесопарк при большом имении, — мягко заметила мать.

— Я вижу оленя!

— Да, они сохраняют дичь. — Через несколько шагов она добавила: — Кстати, Джонни, никогда не спрашивай Сьюки о ее отце. Ты сделаешь ей очень больно. Когда подрастешь, я тебе объясню.

Но я не слушал, потому что вот-вот должна была показаться застава. Временами я подскакивал, чтобы заглянуть за высокую живую изгородь, и однажды заметил верх большого фургона, который предшествовал нам под прямым углом к нашему пути. Немного дальше мне уже не потребовалось подпрыгивать, чтобы увидеть груз — высокие охапки соломы — и человека наверху, но не кучера и не лошадей; поэтому казалось, что человек этот парит по волшебству над изгородью, как мальчик из арабских сказок. Двигалась эта громоздкая колымага на удивление быстро — явно быстрее, чем я, пеший. Взволновавшись, я повернулся и крикнул:

— Это, наверно, застава!

— Нам пора обратно.

— Ну, еще чуть-чуть, — заныл я.

— Нет. Погода портится, того и гляди пойдет дождь.

Это была правда, на востоке голубизна неба немного потемнела, хотя на западе по-прежнему светило солнце.

Мать потянулась ко мне, но я припустил в гору. К вершине путь сделался пологим, проезд расширился и превратился в грязное устье, откуда налево и направо расходились колеи. Внезапно я очутился на большой дороге: широкая, совершенно плоская каменистая полоса простиралась в обе стороны, местами терялась во впадинах хребта, неизменно появлялась снова и окончательно исчезала из виду на расстоянии две или три мили в том и другом конце. Я поскреб ее ногой, но зацепил лишь несколько мелких камешков; щебень держало твердое, смолянистое покрытие, какого я никогда не видел. У поворота стоял столб-указатель с надписью: «Л: CLIX», и теперь я знаю, какой город был обозначен буквой «Л».

День клонился к вечеру, небо начало темнеть, поднялся холодный ветер. Я посмотрел вниз на совсем крохотную деревню, и попытался найти среди крыш нашу. Потом повернулся к парку и увидел, что в каких-нибудь нескольких ярдах находится выход прямо на заставу. По обе стороны стояли высокие столбы, увенчанные каменными шарами, большие ворота были распахнуты.

Тут меня догнала мать и, тяжело дыша, схватила за плечо.

— Ты в самом деле испорченный мальчик. Биссетт права.

— Ой, раз уж мы здесь, дождемся, пока проедет почтовая карета! — выкрикнул я.

Прежде чем матушка успела ответить, из ворот выкатилась карета, запряженная парой лошадей. Такого великолепия я не видел даже в те времена, когда в «Розе и Крабе» останавливались путешественники. Это было отлакированное, канареечно-желтое ландо, с нарядным кучером на козлах, а везли его превосходные серые лошади, подобранные под пару. Но в особенности привлекли мое внимание гербы на филенках.

Карета повернула к нам, и я заметил, как матушка внезапно побледнела. Рядом с нами карета словно бы притормозила, потому что я успел заметить двух седоков, которые, как мне показалось, высунулись наружу, рассматривая нас.

Это были старый джентльмен и мальчик, несколькими годами старше меня. Джентльмен сидел с нашей стороны, л я хорошо его рассмотрел. Волосы у него были редкие, седые, на выпуклом лбу залысины, лоб и все лицо уродовали большие пятна, напомнившие мне коричневатых пауков. Нижняя губа нависала над длинной выступающей челюстью. Но больше всего поражали глаза, красные, глубоко запавшие, и под ними темные морщинистые мешки. Удаляясь, он повернул голову, словно не мог оторваться от лица моей матери, она тоже повернулась, волей-неволей отвечая на этот зловещий взгляд.

— Знала я, нельзя нам сюда, — пробормотала она, когда карета скрылась. — Ох, Джонни, что же ты наделал. Пошли, нам нужно немедленно вернуться.

Она пустилась в обратный путь, мне пришлось перейти на бег, чтобы не отстать.

— Кто был тот старый джентльмен? — спросил я. — Ты с ним знакома?

— Пожалуйста, Джонни, не задавай вопросов. — Матушка внезапно повысила голос. — Ты и так из рук вон плохо себя вел.

Мы шли быстро и молча, а я думал о том, о чем не осмелился ее спросить. Как я заметил, щит герба на дверце кареты был поделен по диагонали. На одной половине был изображен краб, как в жизни — с множеством ног, торчащих из панциря, с уродливыми клешнями у самой головы, — так что я, конечно, был прав относительно «Розы и Краба»! Но еще более примечательной оказалась вторая половина, с точно такой же фигурой из пяти четырехлепестковых роз, как на серебряной шкатулке для писем, которую я видел накануне.

Дома я был удивлен, наткнувшись на плотника и кузнеца: их, по распоряжению моей матери, вызвала в наше отсутствие Биссетт, и теперь в доме кипела работа. На передней и задней двери были установлены более прочные засовы, на все окна, достижимые с земли, набиты перекладины. Даже задняя калитка в саду была снабжена острыми зубцами и висячим замком. Но этого мало, на следующий день работники вернулись и дополнили металлическими остриями также верх садовой стены и ворота. Вдобавок мать распорядилась, чтобы впредь с наступлением темноты слуги задвигали засовы на задней двери и запирали на замок садовую калитку.

Мне, однако, было не до того, потому что к нам прибыл с посыльным большой пакет. Матушка настаивала на том, чтобы я прежде допил чай, но я шумел до тех пор, пока не получил разрешение вскрыть пакет немедленно. К моему восторгу, там оказалась коробка с двумя десятками букварей, иллюстрированных чудесными офортами, среди которых немало было цветных.

— Давай начнем прямо сейчас, — кричал я, в восторге перелистывая то один, то другой.

— Хорошо, только сперва я отвечу на письмо дяди Марти, поблагодарю за то, что он так замечательно все объяснил мистеру Сансью. — Матушка вышла из комнаты.

Вскоре раздался крик тревоги, и матушка вбежала обратно в общую комнату.

— Пропала отцова шкатулка для писем!

Призвав на помощь Биссетт, миссис Белфлауэр и Сьюки, мы обыскали все, что только можно. В конце концов нам пришлось отступиться.

— Это он их утащил, мэм. — Биссетт не нужно было уточнять, о ком она говорит.

— Похоже, да, — согласилась матушка. Потом пробормотала себе под нос: — Пусть бы что угодно другое, только не ее.

Я спросил удивленно:

— Она такая дорогая?

— А как же, мастер Джонни, — вмешалась Биссетт, — она ведь из серебра!

Но матушка лишь печально покачала головой.

— Пока вас не было, — поведала Биссетт, когда миссис Белфлауэр и Сьюки вышли, — приходил мистер Эмерис и сказал, мистер Лимбрик, мол, клялся и божился, что тот инструмент не Джоба и вообще не кровельный. — Она покачала головой. — Какие прожженные бывают негодяи, даже представить себе трудно.

— Я никогда не верила, что это сделал Джоб, — сказала матушка. — А также и тому, что миссис Белфлауэр его узнала.

Биссетт тем не менее не отреклась от идеи, что Джоб был в этом деле замешан, и продолжала упорно ее отстаивать.

Глава 4

С прибытием из Лондона посылки с книгами в моей жизни началась новая глава. По утрам, после завтрака, мы с матушкой усаживались за противоположные концы стола в общей комнате, на колени она клала вышивку, а перед собой — открытый букварь, откуда читала мне урок, я же слушал, или, высунув от усердия язык и сосредоточенно хмуря брови, вырисовывал буквы на грифельной доске, или корпел над задачником.

Математика под матушкиным руководством продвигалась туго, зато мне очень нравилось слушать чтение и учиться читать самому.

Еще не умея разбирать слова, я был заворожен видом книг: иллюстрациями и оформлением. В первую очередь меня манили геральдика и карты — в особенности карты, которых имелось в доме немало, а больше всего одна, громадная, на веленевой бумаге, изображавшая окрестности Хафема и датированная почти веком ранее, — ее я рассматривал часами. (Загадка: в углу старинным почерком была написана фамилия дяди Мартина — «Фортисквинс».) Видя мой интерес, матушка договорилась с дядей Мартином, чтобы он послал мне карту Лондона, и в один прекрасный день к нам прибыл объемистый пакет: захватывающе подробная карта на двадцати двух страницах, опубликованная на следующий год после моего рождения. Я изучал ее час за часом, восхищаясь обширностью Лондона. Город сделался для меня местом не действительным, а воображаемым; чтобы прочитать сотни названий улиц, я торопился освоить грамоту. Вскоре я уже жадно поглощал «Дневник Чумного года» Дефо и страйповское издание «Обозрения Лондона» Стоу, справлялся одновременно по карте и завороженно отмечал, как менялся город со временем. Таким способом я «узнал» Лондон и был уверен, что не заблудился бы, по крайней мере, в его центральных районах.

Наверное, я сделался, что называется, странным ребенком. Помню, как выглядывал ночью в окно и дивился, как странно все устроено: здесь деревья и дома, а там, наверху, луна и звезды, а самое странное, что я тут сижу и их рассматриваю. Я знал, что сверху на меня глядит Господь, потому что так говорили Биссетт и матушка. Няня уверяла, что, если я буду хорошим, то отправлюсь на веки вечные на небеса, а если буду плохим, то отправлюсь в ад. Однажды, лежа в постели, я попытался представить себе эти «веки вечные». У меня в воображении возникла гигантская пропасть, куда я падаю, падаю и падаю, потому что дна у нее нет; матушка, няня, деревня — все это, по мере падения в нескончаемый пролом, делалось крохотным, отдаленным и бессмысленным; волосы у меня встали дыбом, сердце отчаянно заколотилось, и наконец я с усилием сосредоточил мысли на чем-то другом.

Как, наверное, все дети, я страшился в вещах их необусловленности, сомнительности. Мне хотелось, чтобы все имело цель, составляло часть композиции. Казалось, если я пренебрегу справедливостью, то нарушу композицию, и тогда, сотворив нечто безобразное и бессмысленное, лишусь права осуждать несправедливость, направленную против меня самого, и, еще того хуже, лишусь права надеяться на то, что в мире существует справедливость и порядок. Свою жизнь я видел как постепенное развертывание замысла, а удалось мне это или нет, еще предстоит узнать.

Выучившись читать, я нашел в книгах неиссякаемый источник удовольствия. В исторических и художественных сочинениях (я поглощал их часами, лежа на полу в общей комнате, при дневном свете, падавшем в окна у меня за спиной) мне виделась некая свобода, богатство опыта, которого мне, жившему в затворничестве, так не хватало. Иногда, наскучив чтением, я развлекался иначе: глядел из большого окна, как мимо проходит деревенский люд. Вот спешит фельдшер Джеймс Феттиплейс, а вот почтмейстер мистер Пассант со своей маленькой дочуркой. Вот неуверенно ступает под дождем в башмаках на толстой деревянной подошве мисс Медоукрофт. А по солнечным дням появлялись маленькие Яллопы, сыновья главного деревенского бакалейщика, с молодым викарием, приставленным их учить. Дети, в отличие от взрослых, бросали иной раз взгляд на наш дом, и мне чудилось, что они при этом посмеиваются. Ни с кем из этих людей я не разговаривал, но их жизнь меня интересовала, и я сочинял про них истории: как мистер Яллоп в детстве сбежал на корабль, нажил себе состояние и женился на миссис Яллоп против воли ее родителей. Викарий был богатым герцогом, который инкогнито явился в деревню, чтобы искать руки мисс Летиции Медоукрофт, дочери приходского священника. Я спрашивал про них миссис Белфлауэр и Сьюки, но мои фантазии казались мне не такими скучными и, как ни странно, более правдоподобными, чем их рассказы.

Шли месяцы, миновал год, потом другой, и мне надоело запускать волчок и катать обруч на лужайках-террасах; я все больше злился из-за того, что не могу выйти за пределы Дома и сада. Замечу между прочим: ни разу с тех пор я не видел у мистера Пимлотта кротовую лопату. (Это подтверждало мои подозрения, что он одолжил ее бродяге, помогая ему проникнуть в дом.) И еще я не отваживался больше забираться в Заросли, прежде всего из страха, но также и по другой причине: вероятно, из суеверного желания сохранить некую неисследованную область, опасность, которой боишься, но знаешь в то же время, что можешь встретить ее лицом к лицу и при этом не пострадать.

В особенности я досадовал из-за своих ежедневных прогулок, поскольку деревенские ребятишки посмеивались, видя, как меня сопровождают, словно стражники, матушка или Сьюки; поэтому я обыкновенно забегал далеко вперед и делал вид, что гуляю один. Летом, видя детей, игравших на Лугах в орлянку, поцелуй в кружке или урони-платок, я завидовал тому, что они бегают босиком. Долгими летними вечерами я наблюдал из наших передних окон, как они на широкой улице играли в волан.

Но в первую очередь — и в то время, и позднее, когда я подрос и мне позволили уходить дальше от дома, — я завидовал моим ровесникам, слыша, как они перекликаются у нас над головами с высоких ветвей, или видя, как они купаются в реке — ныряющие с берега тела мелькали в воздухе белой молнией. Раз или два, гуляя со Сьюки, мы встречали ее братьев, прежде всего Гарри, который был всего-то на несколько лет старше меня, и заставали его за самыми увлекательными, как мне казалось, занятиями: он помогал гнать скот, пугал ворон или жал пшеницу. А вот Джоб попадался нам на каждом шагу, и почти всегда ему было с нами по пути.

Джоб мне нравился, в особенности когда он не хихикал и не перешептывался со Сьюки, а рассказывал, чем он занимался мальчишкой. Он очень любил плавать и решил, что ему позволят научить и меня. Я попросил матушку, и в конце концов она разрешила.

И вот однажды, ясным воскресным днем, мы с Джобом отправились на реку, к запруде у Твайкотта. Учителем он оказался толковым, и в первый же день я очень многое освоил. Меня восхищало, как он нырял с берега и плыл под водой, я завидовал его умению, но не смел и подумать о том, чтобы повторить его подвиги, в особенности когда он проплывал под затвором заброшенной мельницы. Он попытался было меня научить, но, видя, как я напуган, сдался и сосредоточился на обычном плавании.

Такое у нас выработалось обыкновение, что в воскресные дни Джоб меня учил, а потом мы вместе отправлялись ко мне домой и пили чай на кухне со Сьюки и миссис Белфлауэр Через месяц-другой, однако, Сьюки поведала мне со слезами на глазах, что теперь я его очень долго не увижу. Он внесен в список новобранцев. (Об этом, как она объяснила, позаботился мистер Эмерис, которому миссис Биссетт нашептала, будто он участвовал в попытке ограбления нашего дома.) Я был так расстроен, что матери пришло в голову спросить Сьюки, не сможет ли старший из ее младших братьев, Гарри, дальше со мной заниматься. Сьюки удивленно подняла брови, но сказала, что, наверное, сможет.

И вот на следующее воскресенье я отправился на реку в компании Гарри, по большей части молчавшего, поскольку он не любил бросать слова на ветер, да и не рассчитывал услышать от меня ничего интересного. Это был стройный паренек с соломенными волосами, тяжелой челюстью и бледно-голубыми глазами. Он оказался не так уступчив, как Джоб, и требовал, чтобы я прежде всего научился находиться под водой и таким образом преодолел свой природный страх; мой испуг еще больше убедил его в том, что он прав. Он злорадно окунул меня с головой и держал так, хотя я барахтался и вырывался. Я искренне думал, что тону; помню, когда он наконец меня выпустил и я выбрался на берег, то, лежа там, хватая воздух и отплевываясь, я не сомневался, что доживаю последние минуты. Мой взгляд упирался в ближайшие ворота — обыкновенные ворота в ограде, окружавшей поле, — и они стоят у меня в памяти до сих пор, словно картина, помещенная в раму. В ближайшие несколько Дней я все предметы видел как бы впервые, новыми глазами.

Как ни странно, метод Гарри подействовал, я уже не боялся погружаться с головой и сделался таким искусником, что мы с ним начали соревноваться, кто быстрее проплывет под затвором. Но на следующее лето у Гарри не было времени на уроки, а матушка не пускала меня плавать одного, хотя, как я втайне думал, одному было бы безопасней, чем с таким наставником.

Я все глубже и глубже погружался в книги. Вдобавок к немалым домашним запасам, регулярно приходили все новые посылки от дяди Марти. Я прочел все имевшееся в библиотеке (а вернее, разбросанное по всему дому, потому что у нас не было помещения, которое бы служило именно библиотекой) и вскоре научился относить книги к нескольким вполне определенным категориям. Это были новые книги, присланные нам с матушкой из Лондона, романы приключенческие, романы бытовые, детские сказки и так далее. Наличествовали и тома куда более старые, изданные, самое меньшее, пять-шесть десятков лет назад и посвященные таким скучным предметам, как управление поместьем или сельское хозяйство, хотя попадались среди них и книги об истории, о путешествиях, а также учебник латыни. Я выделял их в особый раздел не только из-за их возраста, но и потому, что на них имелся очень простой экслибрис: всего лишь геральдический орел, а сверху инициалы «Д. Ф.». Их следовало отличать от другого раздела, книг преимущественно двадцати-тридцати лет давности, с удаленными, как мне показалось, экслибрисами. Все они трактовали вопросы юриспруденции, и я с досадой отложил их в сторону. И наконец, в немалом числе имелись детские книжки моей матери — хотя в этом я не был уверен, потому что они не были подписаны. Точнее говоря, у всех, за редкими исключениями, был отрезан край форзаца.

Освоив грамоту, я от корки до корки изучил «Тысячу и одну ночь» — сказки экзотические, но нередко грубые и непристойные, отчего матушка читала мне их не полностью. В особенности нравилась мне длинная история об изобретательном — однако, на мой вкус, нередко неразборчивом — юноше Ала-ад-Дине, который переживает одно за другим невероятные приключения, чтобы наконец поправить дела своей обедневшей матери. И еще я прочитал, на сей раз до самой развязки, историю Сайеда Наомуна, который последовал за своей женой на кладбище и обнаружил ее с женщиной-гулем.

Я подхватил привычку или усвоил способность (не знаю, как лучше это определить) теряться (или, напротив, находить себя?) в книге, полностью отрешаясь от окружающего мира. (Кстати, впоследствии этот навык неоднократно служил мне добрую службу.) Я глотал труды по философии, путешествиям, истории и литературе, не успев даже усвоить значение этих терминов и научиться их различать. Не берусь перечислять все странные закоулки, куда я забредал, перспективы, мелькавшие у меня перед глазами, повороты, которым я следовал через сумрак. Часто я сбивался с толку, но проблески чего-то громадного, глубокомысленного, загадочного поддерживали во мне интерес. Плутал в обширных велеречивых писаниях века прошлого (Великий Хан[1]) и в напряженных, суматошных пьесах и прозе века позапрошлого. Мне открывались — прежде всего у Шекспира — страсти, природа которых обычно бывала непонятна, но проявления завораживали. Я читал о прокаженных, как они в давние века бродили по Англии, звоня в колокольчик и выкрикивая: «Нечист! Нечист!», как прятали под капюшонами изуродованные лица; когда же они теряли последние силы, над ними читали заупокойную службу и запирали их в лепрозорий. Чтобы узнать, правдиво ли повествуют о Востоке мои любимые арабские сказки, я поглощал отчеты путешественников, читал о родах, приверженных тайному культу многоголовых богинь, о том, как его последователи душили по ночам случайно выбранных прохожих, принося их в жертву своим божествам, читал о ревнителях другого учения, находивших смерть под колесницей с их идолом. Читал о ненавидимой и презираемой индийской касте, члены которой появлялись на улице только по ночам и убирали нечистоты.

Матушка подолгу читала мне произведения сэра Вальтера Скотта, теперь же я самостоятельно принялся за его романы, в которых вымысел так искусно переплетен с историческими событиями, что их трудно отличить. Наверное, чтение исторических книг зародило во мне восторженный интерес к прошлому, к тому, откуда что взялось. Взрослые не помогали мне удовлетворить мое любопытство, только миссис Белфлауэр рассказывала о местных знатных родах, но ее повествования я не относил к разряду исторических, потому что она не указывала точного времени.

Мне все больше и больше хотелось узнать о прошлом. Откуда я происхожу? Где жила прежде моя мать? Расспросы она не любила, отвечала только, что росла в Лондоне. Усвоив, что наши предки не жили в этой деревне, я ничего так не желал, как обрести принадлежность, корни, раскрыть, что было до моего рождения.

Ключ я мог найти только в книгах. Я внимательнее изучил те, которые, видимо, принадлежали моей матери. Кое-где в углу форзаца мне попались буквы «М. X.», и, поскольку матушку звали Мэри, оставалось предположить, что это ее инициалы. Далее я обратился к книгам по правоведению, ранее отложенным в сторону, и заметил, что в них когда-то были вклеены экслибрисы, но потом все до единого кто-то вырвал. Однако, поскольку удалены они были неаккуратно, я, сопоставляя остатки, восстановил оригинал. Он был похож на щит со знакомым рисунком из пяти четырехлепестковых роз. Наверху стояли слова: «Ех libris Дж. X.», внизу — еще строчка, собрав которую по буковке я прочитал: Tuta rosa coram spinis. Все это было очень загадочно, однако приближалось уже время, когда матушка обещала удовлетворить мое любопытство, поэтому я приготовился терпеливо ждать Рождества.

Я предполагал, что слова эти латинские. Матушка не бралась учить меня этому языку, но я познакомился с ним на воскресных службах в церкви. В одно из воскресений произошло нечто, о чем я должен сейчас рассказать.

Была осень, мы отправились в церковь; матушка надела лучшую шляпку, желтое шелковое платье и набросила сверху мериносовый плащ; я был в высоких сапогах с отворотами, в синем сюртуке, светло-желтой жилетке, белом галстуке и кремовых штанах; как бывает осенью, к ощущению полноты жизни добавлялось зревшее в воздухе предчувствие непогоды. На деревьях лопались каштаны; мимо прошло несколько молодых людей с корзинками лещины и буковых орехов, которые они с утра пораньше собрали в лесу, чтобы, по деревенскому обычаю, преподнести своим возлюбленным. На трубах и соломенных крышах собирались ласточки, готовясь лететь в теплые края.

Как всегда, мы явились в церковь едва ли не первыми и проскользнули на нашу тесную скамью (сидели мы далеко позади и за колонной). Под визг и щебет настраиваемых инструментов церковного оркестра — кларнетов, труб, тромбонов, фаготов, валторн, скрипок и контрабасов — я наблюдал за мистером Эмерисом, который, с величавым достоинством сжимая свой жезл, сопровождал приходских почетных лиц через толпу деревенских жителей (они уже успели заполнить церковь и теперь почтительно расступались) к их скамьям в первом ряду. Эти скамьи, откуда был хорошо виден алтарь, принадлежали их родам как неотчуждаемая собственность, и я, с тех пор как стал интересоваться геральдикой, очень злился, что мы не владеем одной из них.

Наконец на трехэтажную кафедру взошел священник, Доктор Медоукрофт. Клерк Эдваусон, внизу у аналоя, возгласил номер первого гимна, и служба началась. Пока оркестр с хрипеньем и свистом наяривал Утренний гимн, я, как обычно, следил за многоцветными тенями, перерезавшими пыльные лучи, которые шли от витражей.

От гимнов у меня сводило скулы, потому что их язык был скучен. Но я наслаждался словами и фразами Книги общей молитвы и псалмов, прежде всего названиями грехов, которые звучали настолько театрально, что я никак не мог бы отнести их к себе: мстительность, жестокосердие, идолопоклонство, алчность, суета и непотребство. Многих из них я не понимал и позднее, обнаружив, что обозначаемые ими понятия уже мне известны, был разочарован. Но с особым нетерпением я ожидал проповеди, не потому, правда, что меня хоть сколько-нибудь интересовало ее содержание. (Постепенно я понял, что священник заготовил набор проповедей, которые повторяет каждые два года, скромно полагая, что на такой длительный срок они в памяти слушателей не удержатся.) Во время проповеди я мог на досуге разглядывать мемориальные плиты из бледного мрамора, украшавшие стены по соседству, разгадывать смысл латинских надписей и задаваться вопросом, что сталось ныне с семействами, которые бахвалились древностью своего рода и заслугами предков. Их имена не встречались мне нигде, кроме как в названиях соседних деревень: Деспенсер, Деламейтер, Момпессон, Торкард, Сатчвилл и Лейси, а также в топонимах наподобие Хэмптон-Торкард, Стоук-Момпессон, Сент-Джонс-Лейси и прочие.

Однако с нашей скамьи почти не был виден самый роскошный в церкви памятник, на стене напротив алтаря. Я знал, что, едва служба закончится, мать, по своему неизменному обыкновению, покинет церковь первой, и решился на этот раз подобраться поближе и рассмотреть памятник хорошенько. При звуках заключительного гимна матушка поднялась на ноги, я же соскочил со скамьи и двинулся вперед. Обернувшись, чтобы послать ей улыбку, я поймал ее испуганный взгляд. Но это меня не смутило, я остановился перед рядами скамей и впервые увидел, что бывает после нашего ухода: владельцы скамей ждут, пока доктор Медоу-крофт займет место в дверях, а потом вереницей следуют мимо, обмениваясь с ним рукопожатиями и словечком-другим.

Пока тянулся этот церемониал, я вышел вперед, чтобы взглянуть на памятник. Он походил на гигантский каменный стол, под которым располагался еще один, и именно этот нижний привлек мое внимание в первую очередь, так как на нем покоился скелет, словно бы в насмешку повторявший позу фигуры с верхнего стола. Верхняя скульптура изображала рыцаря в великолепных доспехах, набожно скрестившего руки на груди. Холодный черный мрамор местами был испещрен мелкими щербинами, местами же отполирован до блеска проходившими мимо людьми. Выражение лица, источенного временем, не читалось, однако надпись из медных букв под ногами рыцаря, хоть и со сглаженным рельефом, еще можно было различить: «Жоффруа де Хафем, эскв.». Вглядевшись пристальней, я обнаружил снизу еще строчку: Tuta rosa coram spinis.

Тут матушка схватила меня за руку и прошипела:

— До чего же непослушный мальчишка.

Она повела меня к двери, и мы оказались в хвосте очереди, следовавшей мимо священника.

Когда мы с ним поравнялись, он удивленно поднял брови и протянул матушке руку.

— Рад вас приветствовать, миссис Мелламфи. Часто вижу вас в заднем ряду во время проповеди и размышляю о том, что на небесах более радости будет[2]… помните?

Матушка зарделась и быстро кивнула.

По пути из церкви я рассуждал:

— Ерунда какая-то. Ну что за радости в этой церкви?

Матушка молчала, все еще сердясь на меня, но я об этом Не думал, потому что в пути домой и за обедом, которым нас встретила миссис Белфлауэр, мои мысли были заняты другим. Сегодняшние открытия так дразнили мое любопытство, что я решил, не дожидаясь Рождества, до которого оставалось еще несколько месяцев, тут же приступить к расспросам.

И вот, в тот же день за чаем (сидя дома в уюте и безопасности, меж тем как снаружи все сильнее задувал ветер), я спросил:

— Мама, что значит «Дж. X.»? Мне эти буквы попадались в книгах.

— Доедай бутерброды, Джонни, и не задавай лишних вопросов.

— Я хочу лимонного кекса. — По правилам полагалось сперва закончить с бутербродами, но я указал на очередной шедевр миссис Белфлауэр, стоявший посреди стола. — И еще я хочу узнать про «Дж. X.». И что значат те латинские слова.

— Мой отец говорил, что они означают: «Защита розы в ее шипах». Это фамильный девиз. То есть вот так предки старались жить.

Мысль о том, чтобы иметь девиз и им руководствоваться в жизни, мне понравилась, но смутил принцип, состоявший в том, чтобы прятаться и защищаться.

— Это он был «Дж. X.», правда? — Матушка заколебалась, и я продолжил: — Помнишь, ты обещала ответить на мои вопросы в следующее Рождество? Оно уже скоро, так ответь сейчас.

— О чем ты хочешь знать?

— Во-первых, как звали твоего папу?

— Этого, Джонни, я тебе сказать не могу.

Раздался стук в дверь, и вошла Сьюки.

— Мэм, можно убирать чайные приборы?

— Да, Сьюки. — Перехватив мой взгляд, мать добавила: — Только оставь кекс и тарелку для мастера Джонни.

Помня, как смутилась однажды матушка, когда я задал этот вопрос при миссис Белфлауэр, я добавил:

— И еще хочу узнать о своем папе.

Мать ответила удивленным взглядом, Сьюки, как я заметил, внезапно подняла голову от подноса, куда складывала чашки. Когда Сьюки с подносом удалилась, матушка вышла из-за стола и села у окна на софу.

— Помнишь шкатулку с охотой на тигра, что стоит на моем туалетном столике?

Я кивнул.

— Сбегай, принеси мне ее, ладно?

Я сломя голову выбежал из комнаты, но в холле внезапно замедлил шаги, увидев Сьюки, которая стояла у подножья лестницы и с трудом удерживала одной рукой поднос, а другой шарила у себя в кармане передника.

Услышав мои шаги, она резко обернулась.

— Ох, мастер Джонни, как вы меня напугали.

— Фу, глупая головушка. Что ты тут делаешь? Уйди с дороги.

Я взбежал по лестнице, схватил лаковую шкатулку и отнес матери.

Она положила шкатулку на софу между нами и повернулась ко мне.

— Я сейчас скажу тебе что-то очень важное. Я собиралась еще потянуть с этим разговором, да и ты, наверное, слишком мал и не все поймешь, но, боюсь, надолго его нельзя откладывать. Мне придется решить, делать кое-что или не делать. Если я решу делать, то нужно будет спешить, а когда сделаешь, то переделать уже не удастся. И это очень-очень касается тебя. Понимаешь?

— Да. — Я заметил, что пальцы ее коснулись футляра, который висел у нее на поясе.

— А теперь, сыночек, — продолжила она, — ты должен помочь мне с выбором. Если я решу это сделать, мы с тобой будем бедны, но, что важно, никто не задумает причинить нам зло или забрать тебя у меня.

— А зачем кому-то этого хотеть? — спросил я.

Прежде чем ответить, мать на мгновение опустила глаза.

— Помнишь, вначале я сказала, что у нас есть выбор? Так вот, если я решусь на то, о чем шла речь, то, возможно, в один прекрасный день наши дела поправятся.

— Мы разбогатеем? Сумеем купить коляску и лошадей?

— Не настолько, но ты сможешь получить хорошую работу. Правда, тогда нам будет грозить опасность.

— Какая опасность?

— У нас есть враг, нехороший человек, — отвечала она серьезно, — может быть, он попытается нам навредить. Помнишь человека, который пробрался к нам в дом?

— Да, конечно! — Я немного покраснел, вспомнив Джоба, которого мог бы освободить от подозрений, но промолчал.

— Так вот, думаю, его послал наш враг. Понимаешь, как мне трудно на что-нибудь решиться? Ты должен помочь мне сделать выбор.

— Опасность грозит мне или тебе?

— Немного мне, но в основном тебе.

— За себя я не боюсь, что бы ни случилось, — объявил я. — А тебя я не дам в обиду.

Матушка задумчиво посмотрела на меня.

— Ладно, пока я, во всяком случае, ничего предпринимать не собираюсь.

— А что же шкатулка? — спросил я.

— Думаю, пора тебе кое-что узнать. — Выбрав один из ключей в связке, прицепленной к поясу, она отперла замок. Потом откинула крышку и, убрав кусок синего бархата, который лежал сверху, вынула пакет, обернутый в гофрированную бумагу. В пакете обнаружился маленький медальон в форме сердечка, на золотой цепочке. — Смотри, вот так он открывается. — Она нажала на крохотный выступ сбоку, крышка распахнулась, внутри показалась миниатюра.

— Можно посмотреть? — спросил я, и матушка дала мне медальон.

В одной половинке сердечка помещался портрет юной дамы, в другой — молодого джентльмена. В даме я легко узнал свою мать — очень молодую и, как мне подумалось, очень красивую. Джентльмен тоже был очень красив: с большими карими глазами на тонком, довольно печальном лице.

— Это мой папа?

Матушка опустила глаза и тихо промолвила:

— Портрет был сделан за несколько дней до нашей свадьбы.

— А где он теперь?

Она качнула головой.

— Расскажи. Ты обещала. Так нечестно. Почему ты не говоришь?

— Я не обещала рассказать тебе все без остатка. — В голосе матушки угадывались слезы. — Я не могу, Джонни.

— Можешь. Ты обещала. Это нечестно.

Она печально завернула медальон в ткань и вернула в шкатулку. Тут послышался топот, и дверь распахнулась. Мы удивленно вскинули брови: внутрь влетела миссис Белфлауэр, красная и запыхавшаяся. Увидев наши лица, она остановилась. Потом воскликнула:

— Ох, мэм, пожалуйста, идемте скорее. С нею не все ладно.

— В чем дело? — вскрикнула матушка.

— Это у нее в кармане, но ей вроде бы позволено, хотя, по мне, ей и без того истощать не грозит. Но она говорит, ей положено, пока она на службе.

Мать быстро вышла, миссис Белфлауэр последовала за нею по пятам.

Недовольный тем, что матушка не сдержала обещание, я вынул медальон и вновь его открыл. Вертя его в руках, я обнаружил на обратной стороне гравировку: две пары инициалов, так искусно переплетенных, что трудно было их различить. Знакомые «М. X.», а следующие как будто «П. К.». Загадочная «К» запомнилась мне с того дня, как в дом вторгся посторонний, и теперь нужно было бы восстановить в памяти остаток слова, ставшего таким важным. Кладя медальон на место, я заметил под бархатом что-то еще, сдвинул его и обнаружил листок бумаги. Любопытство взяло верх над щепетильностью, я убрал ткань: листок был сложен пополам и запечатан большой красной печатью с оттиском знакомого рисунка, четырехлепестковой розы. На листке была надпись, поблекшая, в чернильных пятнышках (похоже, случайно размазанных), но вполне различимая: «Моему возлюбленному сыну — и моему наследнику: Джону Хаффаму».

Я поспешно прикрыл письмо тканью. Хаффам! Странно, что эта фамилия, обозначенная вездесущей буквой «X.», была та самая, издавна знакомая, хотя и в другом написании! В моем мозгу замелькали предположения, но меня прервала вернувшаяся матушка.

— Что там стряслось? — спросил я.

— Ничего. Было небольшое недоразумение, но все уже уладилось, — объяснила она с усталой улыбкой.

Закрыв шкатулку, она протянула ее мне.

— А теперь поставь ее на место и отправляйся спать. Уложит тебя миссис Белфлауэр: Сьюки ушла к себе.

— Она заболела? А что такое с Биссетт?

— Не то чтобы заболела, но няня сегодня немного не в Духе.

Я знал, что это значит, и радовался такому везению.

Итак, не Биссетт, а миссис Белфлауэр, отдуваясь и проклиная меня на чем свет стоит, спешила за мной вверх по лестнице, а я улепетывал с криками и смехом, забыв в пылу гонки о страшных тенях, что подстерегали в спальне.

— А теперь быстро в постель, — проворчала миссис Белфлауэр затем. — А то продрогнете, ночь больно студеная. Слышите, как разгуливается ветер?

Она держала мою ночную рубашку, а я протискивался внутрь. Чистое, пахнувшее крахмалом полотно окутало мне голову, затуманивая свет свечей, я утопал в белом тумане, пока не обнаружил случайно, куда сунуть макушку, и не увидел комнату и миссис Белфлауэр, которая закрывала шторы.

— Что сделалось с пшеницей, это просто ужас, — заметила она. — Говорят, такого никудышного урожая не было уже давно. Страшно и подумать, сколько будет стоить на Святках четырехфунтовая булка. В деревне народу… — Она осеклась. — Только бы девочка успела уже добраться домой.

— Наверняка добралась, — успокоил я миссис Белфлауэр, сидя в постели и наблюдая, как она убирает мою одежду.

— Если не отправилась проведать тетю и дядю. Ему, видно, опять неможется. — Миссис Белфлауэр покачала головой. — Бедная девочка. С ее семьей хлопот не оберешься. Но они ведь из Хафема, это плохая деревня, чего еще и ждать-то.

Сверкнула молния.

— Почему это Хафем плохая деревня?

— Сказать не могу, но плохая — хуже некуда. Даже Мампси, уж на что люди состоятельные и со связями тут и там, и те дрянь. Со всех сторон слышишь рассказы о них и их проделках.

— Мампси, — повторил я. Фамилия была мне незнакома. По полям в нашем направлении прокатился гром, и я задрожал от восторга, потому что любил бурю. — Что за рассказы?

— Да по большей части о том, как они обзавелись большим домом и землей. Ведь им это все досталось от семьи, которая там жила спокон веку — с тех еще времен, когда римляне строили в Даунсе укрепления.

— А как их звали? — спросил я.

— Хафем, как деревню, правда, кто первый получил это имя, ведать не ведаю.

Хаффам! Выходит, здесь жила семья, носившая эту фамилию! Потомки Жоффруа! Наверняка я как-то с ними связан!

Расскажете мне эту историю? — попросил я.

— Не сейчас, слишком она длинная.

— Но я все равно не усну в такую бурю!

Тут же вновь сверкнула молния, послышались громкие раскаты грома.

— Хорошо, — кивнула миссис Белфлауэр и грузно опустилась на краешек постели. — Это история о том, как на дом, землю и всех, кто ими владел, пало жуткое проклятие.

— Боже! — воскликнул я, потому что мне очень нравились проклятия миссис Белфлауэр. Как правило, они кончались дуэлью или сумасшествием.

— Ну вот, эти самые Хафемы жили в большом доме на околице деревни. Поживали они тихо-мирно век за веком, но тут, как бывает со старыми семьями, пошли вымирать. Дошло до того, что остались от них всего лишь один старик и трое его детей: две дочери и мальчик. Сын, Джемми, был молодой негодник. Я так говорю потому, что он вовсю транжирил деньги, просадил все состояние за азартными играми, пил и занимался всякими непотребствами в Лондоне.

— Что за непотребства, миссис Белфлауэр?

— Всякие разные, — отрезала она. — Ну вот, взял он за себя богатую наследницу, которая принесла ему пятнадцать тысяч фунтов, и породил с нею сына и дочь. Мальчика звали Джон.

Джон Хаффам!

— Как меня! — крикнул я.

— Джонов на земле сколько угодно. А девочку они окрестили именем Софи. Ну вот, за несколько лет он потратил все женины деньги, а обращался он с нею так плохо, что разбил ее сердце и она умерла. А он все продолжал в том же духе, дошло до того, что никто уже не давал ему в долг ни гроша. Прослышал тогда этот Джемми об одном ростовщике в Лондоне — все кликали его дьяволом или дьяволовой родней, потому что, говорили, он был из некрещеного народа и звался Старый Ник. И вот приходит Джемми однажды к Старому Нику и просит дать ему взаймы тридцать тысяч фунтов. «А залог какой?» — спрашивает Старый Ник. А Джемми отвечает: «Пока жив отец, у меня не будет ни гроша». А Старый Ник ему: «Предлагаю такую сделку: можешь соглашаться, можешь нет. Я одалживаю тебе тридцать тысяч фунтов, а ты должен поторопить своего отца на тот свет. А когда унаследуешь поместье, то отдашь мне в ясены свою дочь, Софи. Землей можешь владеть до самой своей смерти, но, если не отдашь долг, потом она достанется детям Софи». Джемми согласился, ведь он от этого ничего не терял, и Старый Ник научил его, как избавиться от отца, и дал то, что для этого потребно.

— Как же он собирался его убить? — поинтересовался я.

— А как вы думаете? — Она посмотрела на меня задумчиво.

— Самое лучшее — отравить.

— Ага, угадали. Вернулся Джемми в большой дом и на следующий вечер, когда они со стариком вместе выпивали, подсыпал ему в вино яд, и отец в ужасных мучениях помер. Джемми унаследовал поместье, Старый Ник одолжил ему тридцать тысяч фунтов, а взамен Джемми отдал ему свою дочь, Софи. Ей сравнялось всего-навсего семнадцать годков, и была она раскрасавица, а Старый Ник был старый урод, и потому она исплакала все глаза.

Тут я с досадой услышал приближавшиеся шаги матери. Матушка не должна была узнать, что я расспрашиваю про семейство Хаффам, ведь она могла догадаться, что я видел письмо.

— Вы оба, похоже, очень уютно устроились, — улыбнулась она.

— Я как раз начала рассказывать мастеру Джонни историю, — пояснила миссис Белфлауэр.

— Думаю, ваши истории нравятся ему больше, чем волшебные сказки, которые я ему читаю. — Матушка улыбнулась мне.

— Нет-нет, — сказал я. — Я люблю и то, и другое. Но истории, которые рассказывает миссис Белфлауэр, правдивые, потому что они случились с живыми людьми.

— Так продолжайте, миссис Белфлауэр, — предложила матушка.

— Нет, пожалуйста, конец я послушаю в другой раз, — поспешно вмешался я.

— Какой же ты невоспитанный, Джонни.

Миссис Белфлауэр поднялась на ноги.

— Раз вы здесь, то я уж пойду, мэм. Доброй вам ночи, и вам доброй ночи, мастер Джонни.

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб.

— Доброй ночи, миссис Белфлауэр. И спасибо вам за историю.

— Спите спокойно, голубчик. Надеюсь, гроза пройдет стороной.

Когда она ушла, матушка сказала:

— Джонни, ты безобразно вел себя с миссис Белфлауэр. А еще раньше — со мной.

— Неправда.

— Правда. Пожалуйста, постарайся исправиться.

— Мне не нужно стараться, — заупрямился я. — Я и так хороший.

Матушка вздохнула, простилась, поцеловала меня в лоб, затушила свечу и вышла.

Уютно устроившись под одеялом, я стал слушать, как тихо воет ветер, как рыщет вокруг дома и трясет дверями и окнами, словно отыскивает щелку, чтобы проникнуть внутрь. Еще одна вспышка молнии, залившая всю комнату неземным светом, таким ярким, что, вновь оказавшись в темноте, я словно бы ослеп, — и гроза наконец разразилась. Едва над головою прокатился гром, хляби небесные внезапно разверзлись, и стремительные капли застучали в окна, как пригоршня камешков. Мне подумалось о побитых посевах вокруг дома, о том, как под мокрой соломой жмутся друг к другу испуганные мышки и птички.

Конечно, я как-то связан с семейством Хаффам! Девиз похожий, а еще и письмо, которое я видел сегодня. И тут мне пришла еще одна мысль: печать-то не была сломана. Матушка не распечатывала это письмо! Означает ли это, что оно было адресовано не ей? Тогда кому?

Я постарался сосредоточиться на этой загадке, но в голову полезли другие мысли. Как странно быть окруженным кирпичами и шифером, которые отделяют меня от холода и сырости. Но нынче, когда ветер накатывал на дом волна за волной, раскачивал шторы и оконные рамы, я задался вопросом, долго ли он сможет противостоять ударам, потому что Сьюки рассказывала мне о том, как в деревне ветром сносило крыши; и я представил себе плиты нашей крыши, улетающие в воздух, как горсть осенних листьев. Конечно, у зверей есть шкуры, а у птиц перья, которые не дают им промокнуть — вроде просмоленного брезента, им укрывают, как я видел, телеги. И с такими вот мыслями я, не дождавшись окончания бури, погрузился в сон.

Глава 5

Следующий день выдался холодным, погода хмурилась, словно на нее плохо повлияли вчерашние излишества. Матушка провела из-за бури бессонную ночь, Биссетт все еще была «не в духе»; они отказываются гулять со мною после полудня, объявили они, за мной теперь не угнаться, очень уж длинные у меня выросли ноги, а посему эта задача возлагается отныне на Сьюки. Таким образом я смог исполнить замысел, который уже очень долго вынашивал.

— Пойдем на Висельный холм, — как ни в чем не бывало предложил я и двинулся в направлении деревни.

— Вы же знаете, это не позволено, — отозвалась она. — Да и первей всего мы должны заглянуть к моей матушке.

— Так нечестно, — запротестовал я. — Это тоже не позволено.

Сьюки встревоженно обернулась.

— Дядюшка снова приболел, я хочу узнать, как он там. Вы ведь не выдадите меня, а, мастер Джонни?

Матушка, надо заметить, не высказывалась определенно по поводу прогулок в эту часть деревни, но ей и не было известно, что Сьюки меня туда водит.

— Нет, если ты обещаешь повести меня сегодня к дорожной заставе.

— К заставе? — весело прощебетала она. — Ну, хорошо. Мы сделаем петлю через Лоуэр-Хемпфорд.

Я был удивлен и даже разочарован столь легкой победой; Сьюки уронила себя в моих глазах, проявив такую уступчивость.

Мне пришло в голову, что Сьюки втайне идет против желаний моей матери, в точности как я вчера, когда рассматривал медальон и письмо. Если так может поступать Сьюки, то, наверное, в этом нет ничего плохого, но я все же чувствовал, что это плохо: мне ведь не хотелось, чтобы матушка меня тогда застала. Дело, по-видимому, заключалось в том, что нарушать запреты — поступок нехороший, но все же не такой плохой, как лгать или воровать. Если бы матушка, вернувшись в комнату, спросила, что я делал, я бы скорее сказал правду, чем солгал.

Скоро мы достигли Силвер-стрит, которая тянулась вдоль южного края Лугов и состояла из двух рядов низких домиков по обе стороны речки (ей следовало держаться в пределах своего широкого, размытого русла в середине дороги, но часто — как в этот день, после грозы — вода подступала к самому краю тротуаров). Домишки с кривыми стенами из дранки и глины, с гнилыми соломенными крышами словно бы норовили стыдливо спрятаться, отступить в грязь, от которой и так едва отличались. Напротив показался домик Сьюки, и нам, поскольку мы следовали другим берегом, пришлось перебираться по ряду больших плоских камней.

— А теперь будьте хорошим мальчиком, подождите здесь, — попросила Сьюки и вошла в дом.

Домик Сьюки прижимался к еще одному, точно такому же, как будто они искали друг в друге опору. Единственное окошко представляло собой небольшую дыру, забитую тряпками и щепками. Постукивая ногой об ногу и дуя на озябшие пальцы, я наблюдал, как несколько оборванных ребятишек тащили в соседний дом ведро воды. По другому берегу шли два мальчика с вязанками дров. Один был чуть старше меня, другой приблизительно мой ровесник. Жалкая, обтрепанная одежонка была им велика, босые ноги обмотаны дерюгой — так обычно ходила в морозы деревенская детвора.

— Ты откуда? — крикнул старший, и оба — недобрый знак — положили вязанки на землю.

— Ты ведь от священника, да? — прокричал второй.

Я помотал головой.

— Ты от священника, — настаивал старший мальчик. — Твой папа — его брат, приехал в гости.

— Нет, ты ошибаешься, — мягко возразил я.

— Тогда кто твой отец? — Мальчик ухмыльнулся.

Я заколебался, и он выкрикнул:

— Не желает говорить!

Я увидел, как младший что-то поднял с земли. Не успел я опомниться, как в мою сторону полетел камень и шлепнулся в траву в нескольких футах от меня. Другой мальчик тоже наклонился за камнем.

— Я готов драться с одним, — крикнул я. — Но двое на одного — это нечестно.

— Да ну? — прозвучало в ответ, и в меня полетело два камня. Оба промазали, и старший мальчишка завопил:

— А ну, Дик! Давай на ту сторону, поймаем его и вздуем.

Набрав камней, они начали пересекать поток, но приостановились, чтобы дать еще один залп.

К счастью, один из камней ударил в дверь дома, и оттуда мгновенно выбежала Сьюки, угрожающе размахивая корзинкой (хотя вряд ли собиралась ею швыряться).

— Убирайся прочь, Том, сын Джо, а не то скажу твоему папаше, чтобы отделал тебя ремнем по первое число! К тебе Это тоже относится, Бобов Дик!

Бормоча угрозы, мальчишки подобрали свои вязанки и пошли дальше.

— Вы целы, мастер Джонни? — беспокойно спросила Сьюки.

— Да, Сьюки. Они промазали. Подошли бы ближе, я бы их так взгрел, как им и не снилось.

— Ну, слава богу, все обошлось, — вздохнула Сьюки и двинулась в путь.

— А почему мы туда идем? — спросил я, видя, что мы направляемся к Висельному холму.

— Я должна отнести еду моей бедной тете. — Сьюки указала на свою корзинку. — Больше пойти некому. Если мы поторопимся, то успеем смотаться в Хафем и обратно до чая. Но пообещайте никому не говорить, что мы туда ходили.

— Да-да, обещаю! — обрадовался я, так как слышал, что тропа в Хафем на одном из участков идет вдоль дороги на заставу.

Ага, Сьюки вела себя из рук вон плохо! Но мне случалось поступать даже хуже, чем вчера: я ведь скрыл от всех, что взломщик говорил со мной и что я его узнал. И про историю с кротовой лопатой я умолчал. Когда я набрался храбрости, чтобы спросить об этом старика-садовника, он как раз перестал к нам ходить.

— Сьюки, что стало с мистером Пимлоттом? — спросил я.

— Он больше не будет работать на вашу матушку. Пошел жить в богадельню.

— Почему?

— Потому что он слишком старый и не может сам за собой присмотреть. Как мой бедный дядя. Скоро он потеряет место — эконом так сказал ему и тете; слишком он хворый, какой из него теперь привратник. А если их выселят оттуда, в этом приходе им в богадельню не устроиться, придется возвращаться туда, где родились.

Мог ли мистер Пимлотт быть причастен к взлому? Пока Сьюки болтала, я снова задал себе этот вопрос. Тогда я в это не верил, отчасти потому, что вспоминал, как яростно он защищал собственность моей матушки от захватчика-крота. Но теперь думал, что, по молодости лет, мог и ошибаться. Или взломщик действовал в одиночку?

— Я никогда не верил, что Джоб замешан во взломе, — заметил я.

— Бог мой, мастер Джонни, как же так получилось: я целый день только о нем и думаю, и тут — бац! — вы называете его имя. Вы ведь знаете, его забрали в солдаты и увели, а все потому, что мистер Эмерис, что бы ни стряслось, во всем обвинял его.

Наверное, я был неправ, что промолчал, даже если правда грозила неприятностями мистеру Пимлотту.

— Сьюки, — спросил я, — разве хорошо с твоей стороны вести меня туда, ты же знаешь, моя мать этого не желает?

— Но мой дядя заболел! Хочешь не хочешь, а пойдешь.

— Выходит, иногда ты решаешь поступить плохо, потому что, если поступишь иначе, получится еще хуже?

— Верно-верно, мастер Джонни, — благодарно закивала она.

— Тогда, — обрадовался я, — ты с тем же успехом могла бы сказать: почему бы не нарушить закон, если тебе это нужно. Но знаешь, Сьюки, человек, который пробрался в наш дом, мог рассуждать точно так же.

Я как завороженный наблюдал за тем, какое мощное воздействие оказали мои слова на Сьюки: она застыла на месте и, потеряв дар речи, уставилась на меня.

— Но если он был голодный, мастер Джонни, — прорвало ее, — если он смотрел, как плачут от голода его детки, а он знал, что в доме есть что взять, а хозяевам эта вещь не нужна, они о ней даже не знают, а добывать ее трудно и опасно, то разве он будет не прав, если пойдет и попробует?

И вновь я пожалел о том, что матушка запретила мне спрашивать Сьюки о ее отце. Как бы то ни было, ответ на ее вопрос был очень простым:

— Нет, Сьюки, потому что, если не соблюдать закон, каждый у каждого сможет забирать все, что ему угодно. И где мы все тогда окажемся?

Это заставило Сьюки прикусить язык. Но мысль была интересная: ради чего-то хорошего можно сделать что-то плохое.

— И что ты скажешь, когда моя мать захочет узнать, где мы были? — спросил я. — Соврешь, что мы и близко не подходили к заставе?

— Но вам совсем не к заставе запрещено подходить! — выкрикнула она и осеклась.

Не к заставе! Тогда почему матушка вечно отказывалась ходить этой дорогой? Мы шагали в молчании, а я размышлял. Потом я обратился к другой загадке:

— Сьюки, не расскажешь ли мне об отцах? О, я говорю не о твоем отце, — поспешно вставил я, а Сьюки покраснела, — я говорю о своем.

— Об этом я ведать не ведаю, мастер Джонни.

— Но мне только и хочется узнать, не умер ли он за много лет до моего рождения?

— Нет, вряд ли. Нет, конечно же нет.

В задумчивом молчании мы продолжали путь. У самой заставы Сьюки внезапно сказала:

— Мой отец нарушил закон. Больше я ничего не скажу, я и этого не должна была вам говорить.

Ее слова я отложил про запас, чтобы обдумать потом, а теперь мои мысли были заняты дорожной заставой, разочарованием, которое я испытал, не увидев ни с той, ни с другой стороны никаких средств передвижения. Мы прошагали еще полмили вдоль парковой стены по левую руку, и проехали мимо нас всего-то две повозки и легкий фаэтон.

— Пора поворачивать назад, мастер Джонни, — огорченно вздохнула Сьюки, когда мы достигли поворота на Хафем.

— Можно чуточку подождать? — спросил я.

В тот же миг до меня донесся издалека металлический визг.

— Послушай, Сьюки. Там что-то едет.

— Нам нужно поторапливаться, мастер Джонни.

Дорога взбиралась по протяженному склону и приблизительно в миле сворачивала; к этой точке и был прикован мой взгляд. Внезапно там что-то появилось. Прежде чем я успел разобраться, что это, раздался перестук — такой дробный и от такого множества конских копыт, что прежде я ничего подобного не слышал. Я различал уже карету и упряжку, галопом несшиеся нам навстречу. Видел лошадиные головы в шорах, они вздергивались и тянулись в сторону, словно противясь движению, и в то же время длинные передние ноги так и мелькали в воздухе, как бы подбирая под себя дорогу. Вот показался закутанный в плащ кучер, он сидел на козлах, держа перед собой кнут, показалась и сама карета, ярко-красная и блестящая. Внезапно Сьюки схватила меня и бесцеремонно оттащила на широкую травянистую обочину.

Карета была уже близко, стук копыт и больших, окованных металлом колес по твердой дороге становился все оглушительней, тяжелые удары отдавались у меня в голове. Пронеслись мимо лошади, до их гигантских голов, выкаченных глаз, казалось, можно было дотянуться рукой, потные бока отливали блеском; за ними — карета, похожая на огромное чудовище на шатких ногах; мелькнули в окнах лица внутренних пассажиров; мелькнули кучер и внешние пассажиры на крыше, жавшиеся друг к другу под ветром.

Еще мгновение — и экипаж укатил, и мне осталось только следить из-под руки Сьюки, как раскачивался и подскакивал его тыл на неровной дороге.

Мы оба помолчали, потом я спросил:

— Видела, Сьюки? Это была почтовая карета, что ходит из Йорка в Лондон. «Стрела».

— Да что вы? — Лицо Сьюки все еще пылало от волнения. — Откуда вы знаете?

— Это было написано на боку большими золотыми буквами, — сообщил я гордо, потому что Сьюки, конечно, не владела грамотой. — Хотя, — добавил я с досадой, — это была не «Королевская почта».

— О чем я только думаю! — внезапно воскликнула она. — Нам пора.

Мы поспешили вниз по пешеходной тропе, по левую руку тянулась та же ограда. Она была сильно разрушена, и местами нам виден был парк, спускавшийся на дно долины; плотные заросли кустарника и деревьев обозначали путь скрытой от глаз реки; далее ее серые воды разливались вширь, образуя озеро.

Мы прошли краем Стоук-Момпессона, где вдоль широкой главной улицы стояли два ряда красивых домиков, прошагали еще полмили, пока беспорядочное скопление грубо оштукатуренных хибар справа не подсказало, что мы добрались до места. По сравнению с Мелторпом эта деревня была совсем уж убогая, мне она напомнила Силвер-стрит, только растянутую: жалкие одноэтажные домишки из сучьев утесника, скрепленных глиной и известковым раствором, на многих крыши из торфа. Я думал увидеть поблизости большой дом, но он не показывался.

— Штука в том, что деревню передвинули, — объяснила Сьюки. — Она теперь не относится к приходу, а усадьба относится.

Мы шли еще минут десять, и только тут Сьюки объявила:

— Вот здесь живет моя тетка.

Она указала на небольшой домик, рядом с двумя высокими каменными колоннами, каждую из которых венчал шар. Меж колонн помещались двустворчатые черные ворота, очень высокие, искусной кузнечной работы, в причудливых завитках и цветочках; их скрепляли большой висячий замок и цепь, стойки заканчивались остриями.

— Вы не против обождать здесь чуточку, а, мастер Джонни? Озорничать не будете?

Я кивнул, и Сьюки вошла в дом. Одолеваемый любопытством, я приблизился к воротам и заглянул между перекладин, с которых, обнажая ржавчину, облуплялась черная краска. За воротами просматривался мощеный двор, каменные плиты (их, видно, уже долгие годы никто не приводил в порядок) не заросли ни мхом, ни травой, но расшатались и местами были сдвинуты.

Вдалеке смутно вырисовывался контур дома. Глядя под углом, я все же догадывался, что по размеру он громаден, и так же, как и все остальное, запущен. Окна были то ли закрыты ставнями, то ли обсыпаны краской, облезшей с рам и перекладин; из труб не поднимался дым, у многих отсутствовали колпаки; с видимой мне части крыши свалился шифер; в целом дом походил на брошенные, необитаемые развалины.

Тем не менее из-за угла дома показался, толкая перед собой тачку, человек в рабочей одежде. Он начал собирать обломки каменной кладки и шифера — вероятно, они свалились во двор накануне, во время бури.

Вскоре из-за дома вышли еще двое. Я смотрел на них, зная, что надо бы отойти от ворот, но что-то меня удерживало. Казалось, большой пустой дом Хафемов (или Хаффамов?) затронул в моей душе какую-то струну и пробудил в ее сокровенных глубинах эхо, зову которого я не мог противиться.

Когда те двое подошли поближе, я разглядел, что это были маленькая девочка приблизительно моего возраста и высокая пожилая дама, обе в черной одежде. Дама остановилась побеседовать с работником, девочка же (заметив, видимо, меня) продолжала медленно идти к воротам, туда, где стоял я. Лицо у нее было бледное как полотно — настолько бледное, что я подумал, не больна ли она; темные глаза от этого казались совсем черными. Руки она прятала в муфте, которую несла перед собой, и в целом ее маленькая фигурка имела вид странный и торжественный.

— Ты ведь не из деревенских мальчишек, правда? — спросила она.

Обещание, данное матушке, обязывало меня не вступать в беседы с незнакомыми людьми, но, сказал я себе, это относится к взрослым, а никак не к маленькой девочке.

— Нет, — отозвался я.

— Мне строго запрещено знаться с детьми из деревни, — пояснила девочка.

— А ты разве не в деревне живешь?

— Нет. Я живу здесь.

— То есть в этом большом доме? — заинтересовался я.

— Да.

Она сказала об этом как о самом что ни на есть обыденном обстоятельстве.

— Та леди — твоя мать?

— Нет. Моя мать умерла. Отец тоже. Так что я круглая сирота.

Сирота? Интересное слово. Я позавидовал девочке, но потом сообразил, что и сам, наверное, могу назваться сиротой — по крайней мере, наполовину.

— Та леди — экономка, — объяснила девочка. — Мне, конечно, полагалась бы гувернантка. У меня была не одна, но опекуны сказали, что все они не подходят. Миссис Пепперкорн очень строго следит, чтобы я не разговаривала с чужими.

Позади девочки виднелась высокая фигура экономки, которая продолжала разговор с работником. Они, судя по всему, были друг с другом не согласны, работник несколько раз порывался уйти, но дама не замолкала, и ему приходилось возвращаться.

— Она очень близорукая, наверняка тебя не разглядит, — продолжала девочка. — Но если увидит, то прогонит прочь, а меня накажет.

— Накажет? Как?

— Отправят спать без чая, это точно, — спокойно пояснила она. И добавила: — А может, и высекут.

— Высекут?

Она вынула руку из муфты и показала мне жуткие красные полосы на тыльной стороне.

— Тогда, наверное, — сказал я, — лучше мне будет уйти, пока она не увидела.

— Нет, — очень решительно заявила она, — мне хочется еще с тобой поговорить. Мне ведь тут не с кем словом перемолвиться.

— Братьев или сестер у тебя нет? — поинтересовался я.

— Нет. Только миссис Пепперкорн и Бетси, и еще двое слуг, но с ними говорить тоже не позволено.

— И больше ни души — в таком большом доме?

— Ни единой. Но, знаешь, большая часть комнат закрыта. Мы живем только в нескольких. Вот бы здесь были еще дети. А у тебя есть братья и сестры?

— Нет. И знакомых детей тоже нет.

— А как тебя зовут?

— Джон Мелламфи.

— И это все? — удивилась девочка.

— Да. А тебя как зовут?

— У меня очень длинное имя. Хочешь, назову его полностью?

— Да, пожалуйста.

Она набрала в легкие воздуха, закрыла глаза и проговорила:

— Генриетта Луиза Амелия Лидия Хафем Палфрамонд. — Открыла глаза и, не переводя дыхание, пояснила: — Маму звали Луиза, а Генриетта и Лидия были двоюродные бабушки. Вот насчет остальных не знаю.

— Но Хафем? — воскликнул я. — А как это пишется — так же, как название деревни?

— Да. Х-а-ф-е-м.

Желая показать, что я, хоть ношу всего два имени, также не лыком шит, я воскликнул:

— Это и мое имя тоже! Во всяком случае, я думаю, его носил мой дедушка, только писалось оно иначе: Х-а-ф-ф-а-м. Так, знаешь ли, звалась семья, которой принадлежали этот дом, деревня и все окрестные земли.

— Не может быть, — фыркнула девочка.

— Очень даже может. — (Вот ведь хлебом ее не корми, дай только сказать поперек.) — Знаешь, Мампси… — Я заколебался. — Они все это получили от Хаффамов.

— Мампси! Не Мампси, а Момпессоны. «Мампси» говорят только деревенские.

Я залился краской стыда. Конечно же, эта фамилия была мне знакома по памятнику в церкви. Почему же я не связал ее с той, которую упомянула миссис Белфлауэр?

— Ты наверняка ошибаешься, — продолжала Генриетта, — ведь я знаю, что этот дом построил дед моего опекуна.

— Так, может, он носил фамилию Хаффам?

— Не думаю, потому что моего опекуна зовут сэр Персевал Момпессон.

Я сгорал от унижения. Выходит, несчастная миссис Белфлауэр все переврала и я зря воображал, будто имею к этому месту какое-то отношение. А эта девочка живет здесь по праву, если сэр Персевал Момпессон ее опекун!

Увлеченные разговором, мы не заметили, как экономка рассталась с работником и подошла к воротам. Голос ее раздался совсем близко:

— В письме к мистеру Ассиндеру я пожалуюсь на наглость этого малого. Заявляет мне нахально, что не может починить окно без… — Она осеклась, поднесла к глазам лорнет, который висел на цепочке у нее на шее, и воскликнула:

— Мисс Генриетта? Что это, мальчик?

— Да, миссис Пепперкорн, — как ни в чем не бывало ответила Генриетта.

— Выходит, вы, вопреки строжайшему запрету вашего опекуна, затеяли разговор с деревенским ребенком?

— Он не из деревни, миссис Пепперкорн, — холодно возразила Генриетта.

— В самом деле? — Экономка воззрилась на меня через лорнет. — Вижу, он похож на сына джентльмена. — Она спросила меня: — Как фамилия вашего отца?

Вопрос меня смутил. С одной стороны, я уважал обещание, данное моей матушке, не разговаривать с чужими людьми, с другой — не мог же я быть настолько невежливым, чтобы не ответить на прямой вопрос?

— Его зовут Джон Мелламфи, — вмешалась Генриетта.

— Мелламфи, — повторила экономка. — Не знаю поблизости ни одного солидного семейства с такой фамилией. Как бы то ни было, вы, мисс Генриетта, нарушили распоряжение сэра Персевала. Мы немедленно возвращаемся в дом, а я решу, как вас наказать.

— Он хоть и чужой, миссис Пепперкорн, — произнесла Генриетта, — но говорит, что его дедушку звали Хаффам, а это одна из моих фамилий, так что, выходит, он не совсем чужой.

— В самом деле? — Экономка быстро повернулась ко мне. — Где живет ваш батюшка, мастер Мелламфи?

— Не могу вам сказать.

Приняв, несомненно, сказанное за дерзость, экономка поджала губы и собиралась заговорить, но тут ко мне подскочила Сьюки.

— О, мастер Джонни! Непослушный мальчишка! Вы ведь знаете, вам нельзя разговаривать с чужими. Что на это скажет ваша матушка?

Она схватила меня за руку и потащила прочь.

— Пойдемте. Мы опаздываем. До Мелторпа еще добрый час ходу.

Поворачиваясь, я бросил последний взгляд на Генриетту: похожая на узницу, она все еще прижимала свое бледное личико к черной кованой решетке, а на плечо ей опускалась рука экономки, затянутая в черную перчатку.

— Ох, мастер Джонни, — заговорила Сьюки, пока мы спешили прочь из деревни, — только бы мне из-за вас не попасть в передрягу. Пожалуйста, не говорите никому, что мы здесь побывали. Ни матушке и никому другому.

— Но, Сьюки, если матушка спросит, где мы были, не могу же я солгать?

Сьюки вдруг застыла на месте, и я, поскольку она держала меня за руку, тоже остановился. Обернувшись, Сьюки произнесла торжественно:

— Прошу, мастер Джонни, не говорите ничего такого, из-за чего я могу потерять место. Знаю, вы в глубине души добрый мальчик и не хотите зла моей семье.

— Обещаешь, что, когда мы будем гулять, позволишь мне пойти на заставу и побыть там, сколько я захочу? — Она кивнула. — Хорошо. Тогда я тоже обещаю.

Мы прошли еще несколько шагов, и у Сьюки вырвалось:

— Ох, ну что нас сегодня понесло в Хафем. Не вышло бы из этого какой беды. Да и дядюшка совсем плох. А случись с ним что, бедную тетушку выпроводят за порог.

Я слушал ее вполуха, раздумывая о том, возможно ли, что между мною и Генриеттой существует родственная связь, и значит ли это, что я имею какое-то отношение к семейству Момпессон.

Когда мы добрались домой, мать, ждавшая у задней двери, вошла в кухню, пока мы снимали верхнюю одежду.

— Вы очень припозднились, — сказала она. — Я беспокоилась. Где вы были?

Вопрос был обращен к нам обоим. Я, покраснев, отвел глаза, но Сьюки, тоже пунцовая, тут же отозвалась:

— Мы ходили за Овер-Ли, мэм. Там очень плохие проулки.

— Наверняка вы ходили дальше. Вернулись на целый час позднее, чем обычно.

Щеки у Сьюки пылали; совсем растерявшись, она бросила на меня отчаянный взгляд. Я не успел опомниться, как из моего рта полилась бойкая речь:

— Когда мы вернулись к Овер-Ли, брод оказался совсем затоплен, пришлось обходить по тропе через Мортсейский лес.

Чувствуя на себе взгляд Сьюки, я отвел глаза.

— Тогда вы, наверное, смертельно проголодались, — заметила матушка, и я, поняв, что она поверила моей лжи, испытал одновременно облегчение и испуг.

Я говорил, чтобы защитить Сьюки, так как признал: бывают случаи, когда ложь оправдана. Но если разрешена ложь, разрешены и некоторые другие вещи, и тогда вообще непонятно, как вести себя в этом мире. А еще меня восхищало ощущение своей силы: я создал историю, которая сделалась реальной, оттого что в нее поверила моя мать, историю о том, как мы самым невинным образом блуждали между Овер-Ли и Мортсейским лесом.

КНИГА II

ПОТЕРЯННЫЕ ДРУЗЬЯ

Глава 6

Вообразим себя стоящими зимним днем, несколько лет назад, в западной части Лондона. Сгущаются сумерки, отчего эта большая тюрьма для светского общества делается еще угрюмей; величественно-неприветливые улицы и площади все плотнее укутывает туман, делая их похожими на плавучие темницы на якоре, узилища наподобие многих, предназначенных для содержания Света и перевозки его к обширным берегам модной скуки. Но самая из них унылая и мрачная — Брук-стрит. А самый унылый и мрачный дом на унылой и мрачной Брук-стрит (где мы, собственно, и находимся) — это тот, над парадной дверью которого укреплена ярко раскрашенная металлическая табличка — свидетельство аристократических претензий; о тех же претензиях говорят и окна — очень высокие и пустые, они взирают на противоположную сторону с гримасой светского высокомерия. А самое высокое и пустое из этих высоких и пустых окон — это центральное окно огромной парадной залы на втором этаже.

Рядом с нами на тротуаре топчется субъект в потрепанном верхнем сюртуке и шляпе, поля которой опущены ему на самые глаза. Задрав голову, он рассматривает один из домов. Мы тоже, подобно ему, вскидываем подбородки и, отвратив взгляд от Бедности, устремляем его к высотам Богатства, Надменности и Могущества.

В центральном окне второго этажа едва различается (поскольку внутри еще не зажигали огней) некая высокая фигура. Мы, однако, не осуждены оставаться и далее на холодном тротуаре, а имеем средства, чтобы войти в комнату. Оттуда нам видно, что высокий человек у окна — это джентльмен в черном, он стоит к окну спиной и обращается к собеседникам, даме и еще одному джентльмену. Дама сидит в шезлонге, второй джентльмен полулежит в кресле, а его прикрытые пледом ноги покоятся на скамеечке.

Начнем, как положено, с леди: Надменность — дама в шезлонге — являет собой воплощение британской женской красоты: высокая, с величавой осанкой, но в тонком рте сквозит намек на жестокость. В лице полулежащего напротив нее Богатства прослеживаются одновременно принадлежность к древнему роду и грабительский образ жизни, длившийся веками: холодные голубые глаза жестокого тана, большой нос хищного норманна, желтоватые челюсти алчного тюдоровского царедворца, мародерствующего во времена Роспуска Парламента. Что касается Могущества, стоящего у окна, то его характер как нельзя яснее читается в кустистых черных бровях, выпуклых надбровных дугах, красноватом лице человека, не терпящего, когда низшие ему противятся.

Входя, мы слышим голос Могущества:

— Если говорить об этом, то мы, по крайней мере, знаем, что у нее есть ребенок, который, как бы то ни было, рожден в законном браке. И это нам на руку.

— Конечно, — томно вставляет дама, — если считать неопровержимой законность происхождения ее отца.

— Что ж, раз уж та сторона не сумела опровергнуть ее за полвека, вряд ли она преуспеет сейчас. — Ответ Могущества звучит твердо, но почтительно. — Хотя я бы почувствовал себя куда более уверенно, если б нашлась брачная запись. И кстати, последние донесения подсказали мне идею, где ее искать.

Как любопытно. — Ноту интереса Надменность, однако в свои слова не вкладывает, считая это вульгарным. — Объясните, будьте добры, что вы имеете в виду.

— Если позволите, я тотчас объяснюсь. Но если это в самом деле та женщина, которую мы ищем, то как же ей хватило смелости поселиться в той самой деревне.

— Я подробно расспросила свою служащую, — холодно и подчеркнуто бесстрастно произносит дама, — и она ни минуты не сомневается, что служанка, сопровождавшая ребенка, упомянула это имя.

— Это нелепо! — нетерпеливо восклицает Богатство. — Какой-то бред. Разве лисица, спасаясь от собак, побежит прямиком в их конуру!

— В первое мгновение я и сам так подумал, — слышится хладнокровный голос у окна. — Однако достаточным подтверждением служит то, что с тем местом существует связь через ее… ее покровителя, Фортисквинса.

— И что вы рекомендуете предпринять? — спрашивает дама.

— Я предлагаю использовать прямой путь, но одновременно продолжать окольные действия, к которым мы уже прибегли. В первую очередь…

Он замолкает, потому что в залу входят двое лакеев со свечами.

— Не задернуть ли портьеры, миледи? — спрашивает один из лакеев.

— Да, Эдвард.

Джентльмен в черном отходит от окна в глубину комнаты, лакеи расставляют на пристенных столиках свечи, потом задергивают портьеры. Молчание прерывается только после того, как за ними тихонько захлопнулась дверь. Тогда (с какой стати Могуществу замечать Обслугу?) джентльмен в черном продолжает, словно бы не прерывался:

— Под прямым путем я — с вашего разрешения — разумею вот что: я отправлюсь туда и сам с нею поговорю.

— Не опасно ли это, — удивляется Надменность, — притом что за вами ведется наблюдение? Если ее обнаружит та сторона…

Она смолкает.

— От наблюдателей я сумею скрыться. Один из них стережет сейчас на улице, потому-то я и стоял в окне. Постоянно им показываясь, я их избаловал, усыпил бдительность и теперь проскользну у них между пальцев.

Дама усмехается.

— И вы уверены, что она согласится это отдать?

Ответ внезапно предваряет джентльмен в кресле:

— Возьмите с собой парочку крепких парней, пусть ее принудят.

— При всем своем уважении повторю еще то, что имел честь произносить уже много раз: не нужно превращать закон во врага, если можешь использовать его как союзника.

— Думаю, нет смысла возобновлять этот спор, — бросает дама.

— Полагаю, однако, она должна внять голосу разума, — продолжает Могущество.

— Как же, — слышится восклицание Богатства. — Она должна знать, что у нас на руках все козыри.

Могущество улыбается даме.

— Она сама у нас в руках, сказал бы я. Кроме того, там я продолжу розыски записи, о которой только что шла речь, поскольку мне напомнили, что эта деревня связана с историей вашей и ее семьи. Нужная запись может найтись в церковных книгах или на кладбище. — Помедлив и бросив осторожный взгляд на Богатство, он добавляет: — Воспользуюсь также случаем и поговорю кое о чем с управляющим.

Дама предостерегающе покачивает головой, но поздно. Богатство восклицает:

— Опять за свое! Этот человек служит у меня долгие годы. А до него служил его дядя. Не желаю слышать о нем ничего дурного.

Могущество идет на попятный:

— Я всего-навсего хотел обсудить с ним проект местного закона об огораживании общинных земель.

— Да уж, — замечает дама. — Злосчастный закон. Скажите, есть ли какие-нибудь успехи?

Джентльмен извлекает из саквояжа пачку бумаг, перевязанную красным шнурком, и по приглашению дамы садится рядом с нею на софу. Начинает распутывать им же завязанные узлы. Ах, сколько же несчастий связано этим шнурком! Сколько судеб схвачено этими узлами. Но оставим троицу за их занятием.

Глава 7

Хотя я часто вспоминал о Генриетте, мы со Сьюки больше не ходили вместе в Хафем. Помимо прочих соображений, ее дядюшка в самом деле через несколько дней умер, и ей уже не было смысла туда стремиться.

За прошедшие месяцы (а зима в тот год выдалась ранняя) я заметил, что письма из Лондона сильно расстраивали матушку, хотя чем именно, она не говорила.

Близились Святки, и, возвращаясь домой с вечерних прогулок, мы с матушкой и Сьюки встречали обычно компании христославов — местных мальчишек и музыкантов из церковного оркестра со своими инструментами; обвешанные рождественской зеленью, они ходили из дома в дом (не заглядывали только в наш) и выпрашивали в награду за пение засахаренные фрукты и мелкие монетки.

Однажды поздним утром, за несколько дней до Рождества, щекочущий запах корицы, имбиря и гвоздики заманил меня в кухню, где миссис Белфлауэр терла пряности и избивала яйца для рождественского пудинга — предназначенного, разумеется, не для ближайшего, а для следующего Рождества. (Судьба распорядилась так, что в первый раз в моей жизни мы ели этот пудинг без нее.)

— Не поможете ли мне замешать в тесто чары? — спросила она, указывая на небольшую кучку монеток и мелких предметов на столе.

— Хорошо, — отозвался я без особого восторга, хотя в прежние годы обожал это занятие; теперь же я немного из этого вырос.

— Помните, нужно загадать желание? Но только одно. И никому о нем не рассказывать, а то не исполнится.

— Ну да, помню. Но вот что, миссис Белфлауэр, не могли бы вы сейчас досказать мне ту историю?

— Какую, голубчик?

— О том, как Момпессоны обманом завладели землями семьи Хаффам. — Увидев в ее глазах недоумение, я добавил: — Помните, Джемми Хаффам оставил без наследства собственного сына, Джона?

— Вот теперь вспоминаю, голубчик. Вот только приведите мне на ум, докуда я дошла?

— Джемми должен был убить своего отца, потому что взял деньги взаймы у Старого Ника.

— Ага, помню-помню. Так вот, когда Джемми явился к нему за деньгами, Старый Ник говорит: «А что дашь в залог?» И Джемми в ответ: «Разве что свою душу». «Беру, — говорит Ник, — но только ты еще человек молодой, ждать мне придется, глядишь, лет пятьдесят, поэтому придется тебе добавить, а иначе денег не будет». Ну и, одним словом, потребовал Старый Ник: «Пиши законное завещание, чтобы, если не вернешь деньги, мне и моим наследникам досталось твое имение».

— Потому что его дети все равно будут приходиться Джемми внуками, так ведь?

— А как же, голубчик, — рассеянно согласилась миссис Белфлауэр. — Я сейчас добавлю муки, и тогда можете бросать туда монетки. «По рукам», — говорит Джемми. И тут Старый Ник ему: «Но у тебя есть сын, Джон, если ты его отстранишь от наследства, он может обратиться в суд. Поэтому нам надо подписать такой договор, чтобы никак его было не нарушить». Сочинил он такой договор, и Джемми подписал его собственной кровью.

— А потом убил своего отца, — воскликнул я, — примешав яд к вину, — (тут я уронил в тесто потертый шестипенсовик), — и тот в муках скончался.

— Все верно. Его крики были слышны по всему большому дому и даже долетели до Хафема.

— Это тот самый дом, который там стоит сейчас? — тут же спросил я.

— Тот самый. — Миссис Белфлауэр усердно размешивала тесто.

— Значит, все это выдумки! — торжествующе воскликнул я. — Тогда этот дом еще не был построен.

— Наверное, правда ваша, голубчик. По соседству был еще старый дом, уж не знаю, что с ним сделалось, там-то все и происходило. — Как ни в чем не бывало она продолжила: — Ну вот, времечко шло, а Джемми не бросил своих дурных привычек, все так же выпивал, резался в карты и творил всякое такое, что и поминать не хочется. Однажды вечером играл он в кости с сэром Персевалом Мампси. И вот сэр Персевал…

— Но это не мог быть сэр Персевал!

— Почему, мой утеночек? Подбавьте-ка еще монеток, голубчик.

— Потому что вы говорите, это было давным-давно, а он ведь еще жив. — Я добавил в смесь гнутую-перегнутую гинею времен Георга Второго — лучший из волшебных предметов, который всегда оказывался в моем куске пудинга.

Значит, это был его отец, — не смутилась миссис Белфлауэр, — и он тоже звался сэром Персевалом. Он был богач из богачей, черных невольников имел тысячи, на его венчание в Лондоне явились сами король с королевой смотреть, как он взял за себя одну из самых знатных в стране леди, свадебная карета была вся в золоте, и перед нею шли по улицам сотни черных рабов. Пора положить еще что-нибудь. Киньте старый фартинг с женской головкой. И вот тот вечер, о котором я толкую, он проводил с Джемми Хафемом за азартной игрой и…

— Азартная игра? Что это?

— Это игра в кости, так я понимаю.

— Но что значит это слово? — Я бросил в миску монету и на миг закрыл глаза, чтобы загадать желание — то желание, которое только сейчас вот-вот исполнится.

— Что значит? А должно оно что-то значить? Это просто название, а названия не значат ничего. И, скажу я вам, играл он тем вечером с сэром Персевалом, но кости выпадали не так, и он потерял все, что имел. По конец ему уже нечего было ставить, кроме имения. И хотя он знал, что не владеет им целиком — долг ведь не был выплачен, — он все-таки поставил имение на кон, и дело решал один бросок. Сэр Персевал выбросил пять очков, и это значило, что Джемми тоже нужно не меньше пяти. Но он выкинул крабов и проиграл.

— Крабов?

— Так говорят, когда кто-нибудь выкинет мало очков. И вот Джемми отдал ему имение. Оттого-то Мампси взяли в девиз краба, и еще пять цветков, знак Хафемов. И сэр Персевал начал строить себе тот большой и красивый дом в Хафеме, где уж не знаю сколько бальных залов, и лестниц, и парадных комнат. И план по его указанию был составлен так, что главный корпус и крылья были похожи на пять точек на игральной кости: по точке в углах и одна в середине.

— Но дом совсем не такой! — Я вспомнил, что никто не должен был знать о нашей со Сьюки прогулке туда, и добавил, запинаясь: — То есть мне так говорили.

— Ну да, он выстроил только середину и два передних крыла, и тут даже его больших денег не хватило. Правда, он успел разрушить большую часть старой деревни, чтобы заложить парк, на мили и мили вокруг. Старый Ник на Джемми очень разозлился и, поговаривают, так его напугал, что тот умер. Но пятьдесят тысяч фунтов Джемми не уплатил, и потому…

— Прежде вы говорили тридцать.

— Проценты наросли, и стало пятьдесят. Так или иначе, взял он долговую расписку Джемми и пошел с нею к лорд-канцлеру, чтобы тот истребовал для него у Мампси имение Хафемов.

— В пользу своей жены Софи и ее детей, потому что она была дочь Джемми?

— Вот именно. Все-то вы замечаете, мастер Джонни, но Мампси не хотели уступать, они сказали, что это был честный выигрыш, спор не кончался и не кончался — говорят, идет и по сей день.

— Но ведь у Джона было больше прав, чем у Момпессонов?

— Ох, у меня и из головы вон. Ваша правда, мастер Джонни. А случилось вот что. У сэра Персевал а была красавица дочка, леди Лидди, они с Джоном встретились и полюбили друг друга.

Я вздохнул: история близилась к переломному мигу.

— Понятно, — быстро вставил я. — После глупых недоразумений и размолвок они убежали и поженились. А теперь расскажите, что стало с иском Джона, почему он не вернул себе имение.

— Да, мастер Джонни, ума вам не занимать, — весело отозвалась миссис Белфлауэр и, прежде чем продолжить, хорошенько размешала пудинг. — Они и вправду бежали, но поженились или нет, о том вы узнаете чуть погодя. А перед побегом леди Лидди пришла к Джону и рассказала, как ее отец хвастался, что надул Джемми.

— Я так и знал! Он играл фальшивыми костями!

— Все верно. Больше того, она подписала бумагу, где говорилось, что она это слышала от отца. Потом они бежали в Хафем.

— Но почему? — удивленно спросил я.

— Почему? Да потому, что так уж было в те дни заведено, чтобы влюбленные убегали. Но сэр Персевал их выследил, и на площадке перед старым домом — четыре дерева в углах и статуя в середине — у них состоялась дуэль. А леди Лидди смотрела в окно и молила Бога, чтобы ни с одним ничего не случилось, но победил бы Джон. Так оно и вышло: Джон разоружил сэра Персевала и мог выбирать, казнить его или миловать. Но тут леди Лидди увидела, как ожила статуя, и что это не статуя вовсе, а незнакомец, весь в черном. Не успела она крикнуть возлюбленному, чтобы он остерегся, как незнакомец подобрался к нему сзади и заколол в спину.

— Что? Он был убит?

— Конечно. — С раздражающе довольной улыбкой миссис Белфлауэр энергично размешивала пудинг.

— Но они точно не поженились с леди Лидди и не родили детей?

— Совершенно точно, и она так ни за кого и не вышла, потому что помешалась от горя, бедняжка.

— А кто был его убийца?

— Этого никто не знает. Но верно одно: этот старик и в наши дни показывается окрест Хафема. Одет в черное, лицо — как сама смерть. Люди поговаривают, будто это Старый Ник собственной персоной. А послушать других, так это убитый старик-отец. Находятся и такие, кто говорит, что это Джемми: он, мол, потерял душу и не может покинуть этот свет. Так ли, иначе ли, но с тех пор, как на Мампси свалилось проклятье, канцлерский суд, им ни в чем не везло, вот почему большой дом опустел, земли превращаются в болото, стены разваливаются, на фермах нет арендаторов.

Пока она говорила, я вздрогнул, вспомнив старика, который так напугал мою матушку.

— Ну да все это уже быльем поросло. Не дадите ли мне вот то блюдо?

Протягивая ей блюдо, я подумал о том, что на карете старика имелось изображение краба и пяти роз, а следовательно, он, должно быть, Момпессон. Но нет, это была глупая мысль, ведь он не был привидением, а кроме того, я сомневался в правдивости большей части этой истории — особенно того, что Джон был убит, не оставив потомков. Я не сомневался, что сам являюсь потомком Хаффамов.

Глава 8

Когда мы в тот день отправились со Сьюки на прогулку, погода нам благоприятствовала, за исключением разве что ветра: землю подморозило и слегка обсыпало снегом, отвердевшие колеи на Хай-стрит звенели у нас под ногами. Мы решили отправиться по тропе к Овер-Ли, но прежде Сьюки хотела заглянуть к своей матери, а для этого нужно было пройти через деревню, а потом вернуться.

Она дрожала под своим тонким красным плащом.

— Ленивый этот восточный ветер: не облетает тебя, а забирается внутрь.

— Дурочка, нужно теплее одеваться, — заметил я.

В теплом верхнем сюртуке из мериносовой шерсти я не боялся замерзнуть, а кроме того, знал, что, когда вернусь, миссис Белфлауэр подаст мне с пылу с жару пряный кекс с коринкой и изюмом и дюжину рождественских пирожков. Праздник был уже не за горами, и на дверях многих домиков красовались ветви остролиста и падуба, а в окнах — высокие восковые свечи, пока что не зажженные.

На подходе к церкви Сьюки сказала:

— Перейдем-ка на ту сторону, мастер Джонни, не нравится мне в это время года ходить мимо кладбища.

— Почему? — спросил я.

— А вы разве не знаете, что за день сегодня? — Сьюки обратила ко мне тревожно округлившиеся глаза. — Канун святого Фомы!

— А что это значит, Сьюки?

— Это день, когда по земле гуляют привидения.

— Что такое привидение?

— А то вы не знаете? В этот день встают духи умерших и разыскивают живых, кому назначено за год умереть. — Я вздрогнул и схватил ее за руку. — Если вы увидите привидение, значит, или вы скоро умрете, или кто-нибудь из ваших близких.

Мы ускорили шаг и миновали кладбище, не осмеливаясь поднять глаза. Вскоре мы поравнялись с «Розой и Крабом», и я был удивлен, увидев у дверей нарядный фаэтон с упряжкой.

— Слушай, Эймос, — внезапно обратилась Сьюки к мальчику приблизительно моего возраста. Я сперва его не заметил, потому что он стоял между двух лошадей, держа поводья. — Что ты делаешь?

— Джентльмен попросил меня приглядеть за лошадьми, а сам пошел искать церковного клерка, — отвечал Эймос.

— Кто он такой? — поинтересовалась Сьюки.

— Знать не знаю. Он не отсюда. Обещал, даст мне пенни.

— Только принеси его домой, — сказала Сьюки. — А если поторопишься, найдешь там что-то хорошенькое.

— Мне нужно будет сперва набрать растопки на общинной земле, — помотал головой мальчик. — Скажи мамаше, я припозднюсь.

— Хорошо, — кивнула его сестра, и мы пошли дальше. У дома Сьюки поглядела на меня с сомнением и сказала: — День слишком холодный, чтобы стоять снаружи. Пойдемте лучше внутрь.

— Если ты беспокоишься из-за тех мальчишек, то я их не боюсь. Пристанут опять, я тоже буду кидаться в них камнями.

— Нет, мастер Джонни, — настаивала Сьюки, — придется вам все же войти. Я никогда себе не прощу, коли вы подхватите простуду.

Она сдвинула в сторону дверь (не на петлях), и я последовал за нею через низкий проем. Несколько мгновений я ничего не видел в темноте, а когда вдохнул, в ноздри мне хлынула смесь едкого дыма и зловония, какое бывает в звериной норе. Моих рук касались чьи-то липкие ладони, к бокам прижимались теплые тела; я было испугался, но тут мои глаза привыкли к сумраку, и я разглядел, что напала на меня всего лишь стайка маленьких полуголых ребятишек. Они теснились вокруг меня и Сьюки, залезали ей в карманы, а она с улыбкой их отталкивала. Полутьма в комнате объяснялась тем, что два крохотных окошка — не более чем дырки в растрескавшейся от старости фахверковой стене — были заткнуты тряпками, и еще тем, что дым от очага, где тлели сухие лепешки навоза, шел обратно в жилое помещение.

— Пошли прочь. — Сьюки схватила одного из малышей и отцепила его пальцы от моего сюртука. — Оставьте молодого джентльмена в покое.

— Где оно, Сьюки? — захныкали дети. — Что ты нам принесла? Где оно?

— Сейчас-сейчас. — Она взглянула на меня. — Из-за вас нам повернуться негде.

Она взяла меня за руку и подвела к очагу. Тут нам навстречу шагнула, прихрамывая, старая женщина, которую я раньше не заметил.

— Это мастер Джонни, — проговорила Сьюки. — Посиди с ним, пока я разберусь с мелюзгой.

Старая женщина улыбнулась, выдав, что во рту у нее сохранилось всего три зуба, схватила меня за руку и повела к единственному предмету мебели, который я обнаружил в комнате, а именно к ветхому старому стулу перед очагом.

— Благослови вас Бог, молодой господин, — произнесла она, — и вашу милую матушку; если б не она, не знаю, Что с нами бы и стало. Подсаживайтесь к огню, на улице собачий холод.

Я подсел к огню и смог наконец осмотреться. Весь домик состоял из одного помещения, размером приблизительно с нашу общую комнату, пол был сделан из утоптанной глины, поперек проходила канавка. Потолка не было, над головой у нас зияли голые балки, служившие насестом для домашней птицы, а над ними виднелась растрепанная, заросшая паутиной солома.

Старуха стояла со мною рядом, улыбалась и кивала.

— Простите, огонь не жаркий. Эймос отправился в общинный лес за растопкой.

— Мы его встретили, он предупреждал, что припозднится, — вмешалась Сьюки. — Он стоял у гостиницы, держал лошадей одного джентльмена.

Я увидел, как она вынула из кармана какое-то лакомство, разломала на кусочки и отдала младшим братьям и сестрам, которые жадно на него набросились. Перехватив мой взгляд, она слегка покраснела и отвела глаза в сторону.

— Не хотите ли чашку молока, мастер? — спросила старуха. — Это от нашей коровки, мы пасем ее на общинных землях.

Стараясь по возможности не раскрывать рот, я помотал головой.

— Побереги кусочек для Гарри, матушка. — Сьюки вложила что-то ей в руку.

Так это была ее мать! А я принял ее за двоюродную бабушку Сьюки.

— Останешься, дождешься тетушки? — спросила старуха.

— Нет, нам с мастером Джонни пора, — ответила Сьюки к моему облегчению.

Я встал и, с неприличной быстротой попрощавшись, направился к двери. По дороге я заметил в руке одной особенно грязной девочки что-то очень похожее на миндальный торт, который мы с матушкой ели за чаем и половину оставили.

Снаружи я обратился лицом к холодному ветру и втянул его в себя, обжигая глотку и легкие.

Глава 9

Мы шли меж живых изгородей, ярко расцвеченных ягодами боярышника, любовались барвинками и голубыми, похожими на звездочки цветами мирта, но, правда, ранние подснежники искали безуспешно. По дороге я размышлял о том, что недавно видел. Воровать очень нехорошо. Я поднял глаза на Сьюки, которая, против обыкновения, помалкивала. Но слишком много было в ее семье голодных ртов.

— Сколько у тебя братьев и сестер, Сьюки?

— Семь, — ответила она.

Мне показалось, что это очень много.

— А еще будут, как ты думаешь?

Она обратила ко мне большие глаза.

— Моего отца уже пять лет как забрали, мастер Джонни.

Вновь наступила тишина, я размышлял.

Мы дошли до Оффланда, маленькой деревушки за Овер-Ли, и на обратном пути так замерзли, что приходилось отогревать дыханием онемевшие пальцы. Вблизи деревни я осмелился спросить:

— Почему мы не срежем путь?

— Срежем путь? — Когда Сьюки поняла, о чем я говорю, у нее округлились глаза.

Летом мы часто ходили по заросшей тропе через кладбище. Но одно дело было сворачивать туда солнечным летним днем, а другое студеным зимним вечером, да еще и в канун святого Фомы!

И все же Сьюки колебалась недолго.

— Давайте срежем! — воскликнула она. — Я не боюсь.

К тому времени, когда мы через задние ворота свернули на большое заросшее кладбище, уже сгустились сумерки. Стена там была разрушена до основания, потому что участок за церковью давно стоял заброшенный и никто о нем не заботился. Тропа терялась в траве, поэтому мы вскоре с нее сошли и вынуждены были плутать в подлеске, натыкаясь время от времени на спрятанные надгробия.

— Ох, не дело это, мастер Джонни, гневить мертвых, — прошептала Сьюки, опередившая меня на несколько ярдов. — Зря нас сюда понесло.

— Не будь такой размазней, — усмехнулся я. Ее испуг немного меня ободрил.

Внезапно она остановилась и голосом, от которого у меня по коже побежали мурашки, воскликнула:

— Там могильный огонь!

Испуганный до полусмерти, я проследил за ее взглядом: она часто рассказывала мне о мерцающих огнях, которые парят над могилами, предвещая несчастье. И в самом деле! Правее нас и ближе к Хай-стрит, над одним из склепов, с высокой оградой, под сенью большого тиса, мерцал неяркий огонек.

Мы припустили со всех ног, и лишь когда рядом, в почти полной тьме, замаячила церковь, я осмелился оглянуться. На прежнем месте огонька не было, он — о ужас! — находился теперь гораздо ближе к нам.

— Он за нами гонится! — крикнул я.

— Господи помилуй! — всхлипнула Сьюки, мы кое-как преодолели последние ярды заросшей местности, добрались до неухоженной тропы вокруг церкви и перешли на бег.

Когда мы огибали угол церкви, от сероватых теней впереди отделилась одна почти черная и, принимая угрожающие размеры, заступила нам дорогу. Мы застыли на месте, Сьюки схватила меня за руку, так что мне стало больно.

— Дух моего бедного батюшки! — простонала она. — Так я и знала!

Внезапно нас ослепил яркий свет, послышался плач Сьюки. Свет поблек, и я разглядел, что это кто-то держит в поднятой руке потайной фонарь.

Едва я начал приходить в себя, как привидение с пугающей фамильярностью меня окликнуло:

— Мастер Мелламфи?

Судя по голосу, это был пожилой джентльмен, я разглядел пронзительные черные глаза под нависшими бровями.

— Да, — ответил я с легкой дрожью; Сьюки в ужасе что-то бормотала.

— Я добирался сюда из самого Лондона, чтобы увидеться с вашей матушкой, — произнес джентльмен. Он был в черной шляпе с широкими полями, заслонявшей лицо, в черном рединготе, с черной же тростью. — Вам ведь известен кое-кто из лондонских жителей, правда?

— Да-да, — ободрившись, отвечал я.

— В самом деле? И кого же вы там знаете?

— Не разговаривайте с ним, мастер Джонни, — внезапно вмешалась Сьюки.

— Не будь такой глупой и невежливой, Сьюки, — отозвался я.

Незнакомец повернулся к ней и очень мягко произнес:

— Я посоветовал бы вам, юная особа, молчать, пока вас не спросят.

— Вы не дядя Марти, — предположил я, — потому что дядя Марти болен.

— Совершенно верно. Я не дядя Марти. Угадывайте дальше.

— Пожалуйста, ни слова больше, мастер Джонни, — взмолилась Сьюки, дергая меня за рукав, — меня уволят за то, что я ослушалась распоряжений вашей матушки.

— Тогда вы, наверное, мистер Сансью. — Я стряхнул с себя руку Сьюки.

— Нет, — проворно отозвался незнакомец, словно бы довольный моим неправильным ответом, и сунул руку в карман редингота. — Видите ли, — продолжил он, — вы меня не знаете, хотя я вас знаю. Но в награду за старания вот вам полсоверена.

Я взял и стал восхищенно рассматривать маленькую блестящую монетку, лежавшую у меня в руке вполне весомым грузом. Золото. Я впервые такую видел, потому что монеты в соверен и полсоверена ввели в обращение всего лишь года два назад.

— А взамен, — продолжал джентльмен, — проводите меня к дому вашей матушки.

— Не знаю, позволено нам это или нет, — проговорила Сьюки.

— Послушайте, юная особа, взгляните-ка вот на что. — Джентльмен еще что-то вынул из кармана. — Найдется и для вас полсоверена, если будете вести себя разумно.

Он вытянул раскрытую ладонь, на которой блестела в свете фонаря монета.

— Нет, не возьму, — мотнула головой Сьюки. — Не стану я брать деньги у привидения.

— Не будь дурочкой, Сьюки. Это не призрак твоего отца, а живой джентльмен.

— А может, призрак он такой и есть: думаешь, что видишь призрака, даже если это не призрак.

Она несла сущую бессмыслицу, и мне было стыдно перед таким солидным джентльменом за ее глупость.

— Не обращайте на нее внимания, — сказал я. — Я покажу вам дорогу.

Он меня поблагодарил, и мы отправились в путь. Однако когда мы покинули кладбище и молча двинулись по Хай-стрит, мне показалось странным, что незнакомец словно бы вел нас за собой, тогда как дорогу знали мы, а не он.

В честь гостя я направился к парадной двери, Сьюки же свернула за угол, чтобы войти через заднюю. Я стукнул дверным молотком, и на пороге появилась Биссетт с негодующим выражением лица, которое при виде незнакомца сменилось удивленным.

— Добрый день, уважаемая, — произнес джентльмен. — Рад с вами познакомиться.

Я поразился, наблюдая, как Биссетт неловко присела, приподняв свой передник, и с глупой ухмылкой пробормотала:

— Почитаю за честь, сэр.

Она посторонилась, джентльмен вошел, снял шляпу и отдал ей вместе с тростью, снял и отдал редингот, под которым обнаружились черный сюртук, штаны до колен и длинный жилет с красивым батистовым платком вокруг шеи. Кроме того, мне бросились в глаза золотые часы с крышкой на цепочке, с которой свисала также богатая коллекция кармашков и брелоков. Помимо священника, это был первый джентльмен, которого я видел вблизи, и по одежде и манерам он мог дать священнику сто очков вперед; лицо его, правда, не отличалось кротостью; нависшие брови щетинились, краснота кожи словно бы предвещала близкую вспышку гнева.

— У меня есть дело к вашей хозяйке, — продолжал джентльмен, а потом небрежным жестом указал на Сьюки, которая тем временем вошла в холл и принялась снимать с меня башмаки: — Вашей сослуживице я, видимо, показался очень подозрительным; она никак не желала меня сюда проводить.

— Не лезь в то, что тебя не касается, — рявкнула Биссетт. — Как ты смеешь грубить джентльмену, пришедшему к твоей хозяйке? Ступай прочь. — Сьюки отступила в заднюю комнату, а Биссетт вновь обратилась к незнакомцу: — Простите, ваша честь, за неподобающее обращение. Эта глупая деревенская девка не умеет держать себя в приличном обществе.

— Вижу, — заметил визитер, — что имею дело с особой, знакомой со светским обращением.

Биссетт зарделась от удовольствия и вновь присела.

— А теперь не будете ли вы так добры доложить вашей хозяйке, что ее хочет видеть джентльмен из Лондона? Представлюсь я самостоятельно, потому что моя фамилия ничего ей не скажет.

— Да, сэр.

— Я сам, — крикнул я и стремглав кинулся в общую комнату. Влетев внутрь, я завопил: — К тебе пришел джентльмен из Лондона! Он знаком с дядей Мартином!

Матушка тревожно подняла взгляд. Я наскоро рассказал о нашей встрече, но ответить она не успела, потому что дверь, торопливо постучавшись, распахнула Биссетт.

— Мэм, вас желает видеть один джентльмен.

Когда незнакомец бесцеремонно шагнул в комнату, мать испуганно поднялась с софы.

— Кто вы, сэр?

— Я адвокат, фамилия моя Барбеллион. Здравствуйте, миссис… — Чуть помедлив, он произнес с расстановкой: — Миссис Мелламфи.

Матушка вспыхнула.

— Чего вы от меня хотите?

— Кодицилл, — мягко проговорил незнакомец.

Она побледнела и тут же протянула ладонь к продолговатому футляру, который носила на поясе. Мистер Барбеллион, как я заметил, проследил это движение, и матушка с еще большей тревогой перехватила его взгляд. Делая жалкую попытку взять себя в руки, она отозвалась:

— Не понимаю, о чем вы говорите. Вы, должно быть, явились не по адресу.

— Ну-ну, не будем зря терять время. Мы с вашим сыном уже подружились, и он рассказал мне о мистере Сансью и о своем дяде Марти — то есть мистере Мартине Фортисквинсе.

Сокрушенная этими разоблачениями, матушка снова села на софу и закрыла лицо руками. Затем опустила руки и устало, с глубоким упреком взглянула на меня.

— Джонни! Ты не должен был с ним разговаривать. Ты ведь знаешь, тебе нельзя разговаривать с чужими людьми.

— Но я думал, он тебя знает. Я всего-то и сказал…

— Хватит, Джонни, помолчи. Мистер Барбеллион, я ждала чего-то подобного уже долгое время. Я догадывалась, что мой враг меня нашел, но скажите — как?

Я ужаснулся, поймав на себе его взгляд — взгляд тайного сообщника, как мне показалось. Экономка в Хафеме! Только бы он промолчал!

— Это неважно. Но не нужно драматизировать обстановку, называя моего клиента врагом. Я не хочу ничего дурного, мне поручено предложить вам за документ тысячу пятьсот фунтов.

— Я не собираюсь его продавать. Мне известно, зачем он понадобился вашему клиенту и как это отразится на моем сыне и на мне.

— Вы ошибаетесь. Моему нанимателю небезразличны ваши интересы и интересы ребенка. В самом деле, у него есть к вам еще одно предложение: он желает взять у вас ребенка и за свой счет дать ему образование.

— Нет, — вскричала матушка, хватая меня за руку, — этого-то я всегда и боялась. Немедленно покиньте мой дом.

Посетитель нахмурился.

— Мадам, я не привык к такому обращению.

Нарядное белье, цепочки и брелоки взывали, на мой взгляд, к большему уважению.

— Мама, нельзя быть такой невежливой...

— Помолчи, Джонни. Ты не понимаешь.

Мистер Барбеллион встал и направился к двери. На пороге он сказал:

— Думаю, вам придется горько пожалеть о вашем нынешнем поведении.

— Видишь, Джонни? Он мне угрожает!

Мистер Барбеллион пожал плечами и презрительно фыркнул. Тут же появилась Биссетт (она, видно, топталась в коридоре) с его шляпой, тростью и рединготом.

С мимолетным поклоном он проговорил:

— Всего хорошего. Ваша замечательная служанка меня проводит.

Дверь за ним закрылась, мы с матушкой испуганно уставились друг на друга.

Немного помолчав, она воскликнула:

— Значит, теперь ему известно, где я!

— Кому?

Словно только что меня заметив, она спросила:

— Мистер Барбеллион еще не ушел? — Ясно было, что нет: из холла доносились голоса. — Пока он не уйдет, я не почувствую себя в безопасности. Безопасность! О безопасности нам теперь придется забыть. Как же мне не пришло в голову сказать, что я его уничтожила, ведь я уже думала так поступить!

— Мама, — отчаянно взмолился я, — пожалуйста, скажи, что это все значит.

— Что он там внушает Биссетт? Слушай!..

Тут со стуком захлопнулась парадная дверь. Я подошел к окну и выглянул…

— Спускается по ступеням, — доложил я.

— Слава богу!

— Расскажи. Что за опасность нам грозит?

— Ничто нам не грозит, Джонни. — Взгляд ее растерянно блуждал.

— Ты говорила ему, что мы в опасности! — Матушка отвернулась, словно бы терзаемая мукой, я почувствовал себя так, будто вонзил в нее клинок, но ранил при этом и себя самого. — И что-то не так с нашей фамилией, правда? Что?

Она мотнула головой.

— Ты должна мне признаться.

— Ничего я не скажу. Тебе нельзя доверять.

— Это неправда!

— Правда. Ты рассказал ему, что мы знаем дядю Марти. Если бы не ты, я могла бы это отрицать.

Сознание, что ей известны не все мои провинности, заставило меня тем больше обидеться:

— Это нечестно! Ненавижу тебя!

— Не смей так со мной разговаривать!

— Ненавижу тебя, не хочу, чтобы ты была моей матерью!

Я вылетел из комнаты. Ослепленный слезами, едва разбирая дорогу, я добрался до своей постели, рухнул в нее и зарыдал. Я молотил кулаком подушку, а перед глазами у меня стояло лицо матери. Так оно и было, я действительно ее ненавидел. Ненавидел за то, что она так испугалась мистера Барбеллиона, что была такой несчастной. Не спущусь к чаю, пусть знает: я не шутил!

Приняв решение, я немного успокоился и попытался свести воедино все мне известное. Матушка как будто думала, что взломщик, побывавший у нас несколько лет назад, и мистер Барбеллион были посланы одним и тем же врагом. Но ведь могло быть и иначе: мистер Барбеллион обнаружил наше убежище из-за неосторожных слов, несколько месяцев назад сказанных мною Генриетте и ее спутнице? И что такое он намекал по поводу нашей фамилии? А если «Мелламфи» — не наша настоящая фамилия? Да разве такое возможно? Как дом это дом, так я это Джон Мелламфи. Может ли у меня быть «настоящая» фамилия, которой я даже не знаю? И что же, ее носит настоящий «я», тоже мне не известный? Эта мысль не укладывалась в голове.

Было уже поздно, но матушка не шла. Я прислушивался, ловя ее тихие шаги в коридоре. Ждал долго, но тщетно. И вот наконец дождался. Но бес противоречия заставил меня закрыть глаза и притвориться спящим. Я слышал, как матушка шагнула в дверь, немного постояла и тихо удалилась. Когда она ушла, я пожалел, что не окликнул ее, но было уже поздно.

Глава 10

На следующее утро, сойдя к завтраку, я хотел помириться с матушкой, но решил не делать первый шаг. Однако матушка поздоровалась со мной холодно, словно обижаясь на то, что я накануне не дождался ее и уснул.

— Я в самом деле очень сержусь из-за твоего вчерашнего поведения, Джонни, — сказала она. — Ты должен извиниться за свои слова.

Я собрался было возмутиться, но тут вошла испуганная Сьюки:

— Вот это только-только принесла письмоносица, мэм.

Она протянула матушке письмо, обведенное, как я заметил, черной каймой.

— Мартин! — вскричала матушка, хватая листок. Пока Она быстро читала письмо, я следил за ее лицом. Она закусила нижнюю губу, потом подняла на меня печальный взгляд. — Да, он умер. Два дня назад.

— Ух! — выдохнула Сьюки. — Выходит, это не о моем папаше!

— Займись своей работой, Сьюки. — Сьюки вышла, а матушка через стол потянулась к моей руке. — Никого у нас теперь нет, Джонни, только мы двое.

— Ты очень горюешь?

Она тихо покачала головой.

— Смерть стала для него избавлением. Но нашу жизнь это осложнит. Видишь ли, это его дом.

— Его дом! — Прежде я не сомневался, что это дом моей матери.

— Да, он много лет принадлежал его семье. Его отец служил управляющим в соседнем имении, и дядя Мартин в детстве жил здесь со своей матерью. Он сдавал нам дом, можно сказать, задаром, но вдова в письме говорит, что ей придется назначить настоящую плату: сорок фунтов в год!

— Вот противная! Она, должно быть, жуткая старуха.

— Нет, ты попал пальцем в небо. Она всего на несколько лет старше меня.

— А она будет так же получать письма от мистера Сансью и переправлять тебе?

— Какой же ты премудрый, Джонни! — взволновалась мать. — Откуда ты об этом узнал?

— А правда, что «Мелламфи» — не наша настоящая фамилия?

Она схватилась за голову:

— Пожалуйста, только не начинай все сначала, Джонни. Хотя нет, ты должен знать. Не настоящая.

— А какая настоящая?

— Нет, не скажу. Пока не скажу. Когда-нибудь ты обо всем узнаешь.

— Тогда скажи хотя бы, откуда взялась фамилия «Мелламфи»?

— Я ее выбрала случайно. Увидела на вывеске.

От этой мысли голова моя пошла кругом. Если такое важное, такое содержательное, казалось бы, название, как фамилия человека, может оказаться бессодержательной игрою случая, то, вероятно, и все названия вообще — или даже все слова, ибо что они такое, как не названия? — столь же случайны и лишены глубинной связи с понятиями, ими обозначаемыми? Тут я содрогнулся.

— Пожалуйста, объясни почему, — взмолился я.

— Не сейчас, сыночек. Но обещаю, что бы ни случилось, придет день, когда ты обо всем узнаешь. Я уже начала об этом заботиться.

Это была новая тайна, и я стал гадать, не связана ли она с письмом из лаковой шкатулки, где лежал медальон, но матушка больше не захотела об этом говорить.

— Мне будет не хватать советов дяди Марти по денежным делам, — продолжала она. — С этих пор придется обращаться к мистеру Сансью, потому что мне просто непонятно, как поступить. Выложить еще сорок фунтов мы никак не можем. Налог в пользу бедных и без того высокий и все время повышается.

— А тебе не кажется, мама, что мы держим больше слуг, чем нам нужно?

Мы обменялись взволнованными виноватыми взглядами, словно бы втайне замыслили что-то вроде убийства.

— Ты о чем, Джонни? — Матушка понизила голос до шепота.

— Так вот, Сьюки получает всего пятнадцать шиллингов в три месяца, на ней много не сэкономишь. А вот Биссетт двадцать фунтов в год и миссис Белфлауэр — двадцать пять. Без кухарки, понятно, мы обойтись не можем, но няня мне уже не нужна, так ведь?

— Да, — отвечала матушка, не сводя с меня пристального взгляда.

— Тогда предупреди ее об отказе от места.

С блестящими от возбуждения глазами матушка кивнула.

КНИГА III

ОТЦЫ

Глава 11

Спустя два с небольшим месяца подошло Благовещение, когда миссис Белфлауэр должна была получить расчет. Сразу после разговора с миссис Биссетт, который должен был закончиться ее увольнением, матушка объяснила: едва она упомянула о необходимости расстаться с кем-нибудь из слуг, та тут же назвала кухарку, очень посочувствовала матушке, обязанной сообщить эту новость миссис Белфлауэр, и в то же время бодро уверила, что кухарке — в отличие от няни не первой молодости — ничего не стоит найти другую работу; после этого матушке не хватило духу объявить, что в жертву назначена сама Биссетт, и догадка последней (или то, что она выдала за догадку) должна была сделаться действительностью.

И вот рано утром миссис Белфлауэр стояла в переднем холле с упакованными коробками и ждала возчика. Он должен был доставить ее на своей повозке в ближайший город с почтовым отделением, Саттон-Валанси, откуда ей предстояло в карете отправиться к своему новому нанимателю — он жил у черта на куличках, в деревушке на крайнем западе, о которой я никогда не слышал. Когда с дороги донесся скрип колес, Сьюки не выдержала и разрыдалась.

— Будь хорошей девочкой. — Тон миссис Белфлауэр был бы назидательным, если б не поток слез, неостановимо струившийся по ее щекам. — Помни мои уроки, не переваривай овощи. — Она обняла плачущую девушку, потом, осторожно высвободившись, обернулась к матушке. Они взялись за руки и попытались улыбнуться. — Я была здесь так счастлива, мэм. Вряд ли еще где-нибудь буду так счастлива. Вы были хорошей, доброй госпожой, лучше и не пожелаешь.

— Ох, миссис Белфлауэр, — воскликнула матушка, — хотела бы я… — Она замолкла.

— Я понимаю, без этого было не обойтись; молю Бога, чтобы у вас и маленького господина все сложилось хорошо.

Они обнялись и дали волю слезам. Когда явились возчик с подручным, чтобы перенести коробки из холла в повозку, их глазам предстало, наверное, тягостное зрелище. Тут явилась из кухни Биссетт, встала в дверях со мною рядом, и я прочел в ее взгляде: ей известно, как я желаю, чтобы на месте миссис Белфлауэр была она. Миссис Белфлауэр быстро разомкнула объятия и двинулась к нам; заметив ее неверную походку, я осознал внезапно, что она не так молода, чтобы начинать жизнь с чистого листа. Биссетт протянула ей руку, словно ограждая себя от более теплого прощального жеста.

— Прощайте, миссис Биссетт, и Господи вас благослови. — Миссис Белфлауэр схватила предложенную ей руку. — Что греха таить, мы с вами иной раз не ладили. Но я всегда уважала вас как человека, блюдущего законы своей веры.

— Прощайте, — отозвалась Биссетт, — вот бы и вам попасть к людям набожным и набраться от них благодати. Буду молить Бога об этом.

Она отпустила руку миссис Белфлауэр, и на лице у той выразилось беспокойство, словно она раздумывала, заговорить или промолчать.

— Все готово, — громко объявил возчик, просунув голову в дверь.

Миссис Белфлауэр вздрогнула и быстро повернулась ко мне.

— Я буду всегда думать о вас, мастер Джонни, о том, каким славным вы станете молодым человеком и как будете заботиться о своей матушке. — Наклонившись, чтобы меня поцеловать, она шепнула: — Постарайтесь не делать так, чтобы ей жилось еще труднее.

— Знать не знаю, о чем это вы! — Я отпрянул от нее.

Миссис Белфлауэр тихонько покачала головой и, в последний раз обняв матушку и Сьюки, спустилась с крыльца и с помощью возчика забралась в повозку. Мы махали руками, пока не смолк грохот колес.

Дом без миссис Белфлауэр казался пустым, мы держались как на похоронах.

Приблизительно через неделю матушка послала за мной Сьюки. Я застал ее в общей комнате за секретером, вид у нее был деловой, озабоченный.

— Джонни, я только что узнала от мистера Сансью, что, как я и ожидала, дядя Мартин ничего нам с тобой не оставил.

— Должен был оставить! — вырвалось у меня.

Матушка покраснела.

— Почему ты так решил?

— А как же, он ведь был твой дядя, правда?

— Я называла его дядей, но кровного родства между нами не было. — Она смотрела все так же озабоченно.

— Не было кровного родства? — повторил я.

Я задумался. И тут у меня сорвался с языка вопрос, не дававший мне покоя с тех самых пор, как я увидел медальон:

— Мама, мой отец жив?

Она вспыхнула.

— Джонни, я… я не знаю, что тебе ответить. Придет день, когда ты все узнаешь, обещаю. Но я хотела рассказать тебе и добрую новость: мистер Сансью согласился давать мне советы по денежным делам.

Тут в дверь постучали, и вошла Биссетт.

— Я не знала, что мастер Джонни здесь. Нельзя ли поговорить с вами наедине, мэм, если это удобно?

— Мы уже закончили, — заверила матушка.

Поняв намек, я отправился в кухню и нашел там Сьюки, которая сидела за столом и рыдала в передник.

— Она что, задразнила тебя? — спросил я. — Не поддавайся.

— Я не из-за того, мастер Джонни. Мне пришла плохая новость. Помните, как мы тем Рождеством видели на кладбище привидение? Я еще испугалась, что это мой папаня. Но нынешнее Рождество уж миновало, у меня и отлегло от сердца. А вчерась моей бедной матушке пришло письмо, мы отнесли его церковному клерку, и он сказал, помер мой папа. Он еще до Рождества отдал богу душу, выходит, его это был призрак. — Она снова спрятала лицо в передник.

— Но сейчас уже март, Сьюки. Почему письмо шло так долго?

— Так и путь был неблизкий, — пояснила она и ничего не захотела к этому добавить.

Когда Биссетт вернулась в кухню, я отправился к матушке узнать, чего она хотела, но ответа не получил.

Глава 12

Вновь Справедливость призывает Закон к себе, и вы вторично можете проследить воображаемый путь интересующего вас лица (то есть, разумеется, мистера Сансью) к дому на Керситор-стрит. Справедливость (то есть, как вам тоже известно, мистер Барбеллион) все так же поджидает его среди теней в той же темной комнатушке, но на этот раз мистер Сансью пересекает ее порог с видом вполне уверенным. Едва кивнув друг другу, они подсаживаются к противоположным концам стола.

— Чему обязан вашим… приглашением?

— Мне вновь требуется ваша помощь.

— На прежних условиях?

— С точностью до пенни. — Мистер Барбеллион ухмыляется.

Мистер Сансью отвечает улыбкой.

— Не уверен, что смогу вам служить.

— В самом деле? Отчего такая перемена?

— С недавних пор миссис Клоудир облекла меня куда большим доверием — оттого.

— Понятно. Вы хотите сказать, что цена за обман доверия тоже, соответственно, выросла. Продолжайте.

Мистер Сансью хмурится.

— Я хочу знать, как зовут вашего клиента и почему он так жаждет получить этот документ.

— Как вы понимаете, я не уполномочен посвящать кого-либо в дела моего клиента.

Мистер Сансью вздрагивает, однако продолжает:

— Ваше имя, дорогой сэр, настолько широко известно и уважаемо в профессиональных кругах, что определить, кто из сильных мира сего пользуется вашими услугами, не составляет труда. Таким образом, вы можете действовать в интересах одной из следующих сторон: графа Честерского, виконта Портсмута, семейств Верни, Уолдгрейв, Де Темпере, Момпессон и де Коверли. Выбрать кого-то из списка — вопрос времени, не более.

— И что тогда?

— Просто я смогу установить справедливую цену на свои услуги.

— Понятно. Но, по вашим словам, ваша самая сильная карта — доверие, которым вас облекла миссис Клоудир?

— Пожалуйста, сэр, не надо о картах. — Мистер Сансью брезгливо передергивает плечами. — Я противник азартных игр и из принципа никогда не рискую. Скажите лучше, что я объявил вам шах.

— Если вам больше по душе такие выражения, скажем уж, что вы пытаетесь дать мне мат на втором ходу. — Мистер Сансью хмурится. — Если вы сделались доверенным лицом, не знаете ли, где она находится? — Адвокат молча краснеет и опускает взгляд. — Для меня не секрет, — продолжает мистер Барбеллион, — что вам по-прежнему приходится ей писать через вдову Фортисквинса. А поскольку она не сообщает вам даже своего адреса, то вряд ли сообщила что-то еще.

— Откуда вам все это известно? — негодующе-удивленным тоном спрашивает мистер Сансью.

— Это мое дело. Но я не ошибся, утверждая, что вам неизвестен ее адрес?

Закусив губу, мистер Сансью трясет головой.

— Отсюда вам следует сделать вывод, — продолжает мистер Барбеллион, — что я тоже презираю азартные игры. Если сяду играть в кости, то должен быть уверен, что они — заимствуем выражение ваших профессиональных знакомцев — с подвохом. Ну что, согласны мне помочь?

Мистер Сансью кивает, второй джентльмен достает из бумажника еще пачку банкнот и кладет на стол.

— Очень скоро миссис Клоудир задаст вам в письме вопрос, может ли она повысить жалованье служанке. Вы должны ответить, что это решительно невозможно.

— И это все? — удивляется адвокат.

— Пока все. — Мистер Барбеллион дергает шнурок колокольчика, посетитель встает, забирает пачку банкнот и поспешно удаляется.

Глава 13

В конце улицы мистер Сансью переходит Чансери-лейн и ныряет в путаницу грязных переулков. По пути он сердито бормочет что-то себе под нос и кусает нижнюю губу. Но вот он замедляет шаг и несколько раз оглядывается, будто что-то услышал. Припускает быстрее, держась за карман. Сворачивает в длинный кривой проход. В конце он уже почти бежит. Оглядывается, и в тот же миг в другом конце кто-то возникает. Сердце мистера Сансью начинает бешено колотиться, он приваливается к стене и, словно заслоняясь от удара, прикрывает лицо руками.

— Тронь хоть пальцем — клянусь, пожалеешь!

Попутчик, однако, удивлен:

— Да я и близко ничего такого. Вы ведь мистер Сансью, так? Я уже бог знает сколько за вами слежу, папаша.

Мистер Сансью разглядывает его через щит из пальцев. Субъект, стоящий перед ним, высок, бедно одет, рыжие волосы на крупной голове коротко острижены, нос большой, голубые глаза ярко горят.

— Следите за мной? О чем это вы? Кто вам платит?

— Да никто. Я уже не один день слежу за вами, хотел поговорить с глазу на глаз, как сейчас. Вы ведь мистер Сансью, так?

Законник кивает.

— Вы адвокат? — Мистер Сансью снова кивает. — Вы единственный с такой фамилией, о ком я слышал. Это ведь вы спасли Конки Джорджа, когда его хотели забрать в матросы, да?

Мистер Сансью опять кивает.

— Чего вы от меня хотите?

— Мы с ним приятели. Но я не к тому. У меня есть кое-что, вам, надо думать, интересное. — Он извлекает из кармана смятую бумажку (видимо, обрывок) и дает мистеру Сансью посмотреть.

— Вверх ногами, — выдыхает законник.

— Вот черт, — бормочет собеседник, — по мне, что так, что эдак. — Он переворачивает бумажку, мистер Сансью вглядывается.

— Ничего не разобрать, — говорит он. — Слишком далеко.

Он тянется за клочком, но собеседник проворно отступает.

— Э нет, руки прочь. Я перескажу, будете слушать?

— Ну да.

Собеседник читает наизусть:

— И под конец, скоро вы получите игрушки и книги, купленные по моей просьбе мистером Сансью. Что касается его, вы увидите, что я вложил внутрь еще одно письмо от этого джентльмена. Должен вас предостеречь: он снова пытался окольным путем разузнать, где вы живете; думаю, он ради этого многое бы отдал. — Последние слова незнакомец повторил еще раз, пристально изучая лицо мистера Сансью, пока тот в потемках пытался рассмотреть письмо. — Ну что, будет разговор? — Незнакомец складывает письмо и прячет обратно в карман.

— Возможно, — бормочет мистер Сансью. — Но адрес там есть?

— Ого-го. Вы все так же спите и видите, как бы докопаться? В точности как тут сказано.

— Вот что, приятель. Даю вам гинею за это письмо.

— Гинею! — Незнакомец повторяет это таким тоном, что мистер Сансью спешит добавить:

— Очень хорошо, мы это еще обсудим. Но, бога ради, не здесь.

— В «Лебеде с двумя шеями» на Лэд-лейн, идет?

Адвокат кивает, и они отправляются; незнакомец ведет его темными проходами, где по стенам сочатся капли, через сумрачные задние дворы, идущие сплошняком, по грязным проулкам, пока не выводит к убогому питейному заведению, с облупившимся фасадом и заросшими грязью окнами. Вот они уже сидят в отсеке напротив бара, отделенные от остального зала деревянными перегородками, перед мистером Сансью стоит стакан, перед его спутником — высокая пивная кружка.

— Это письмо было составлено почти два года назад. Как оно к вам попало и почему вы только сейчас меня нашли? — Мистер Сансью отхлебывает разбавленное водой бренди.

— В двух словах и не расскажешь. — Незнакомец выливает себе добрую долю своей полукварты портера. — Было это позапрошлым летом. Мне тогда нужно было стронуться с места — а по какой такой причине, о том вы меня, конечно, спрашивать не станете. Я промышляю плотницким делом и не один уже год нанимался от случая к случаю к одному большому семейству в городе, а тут услышал, что есть у них кое-какая работенка в их загородном доме в одном из графств, обратился к домоправителю, своему знакомцу, и он меня нанял. Хотя вообще-то те края не то чтобы мне по вкусу.

— А как зовется это семейство? — спрашивает мистер Сансью.

— Нет уж, будьте добреньки, мистер Сансью, все в свой срок. Когда работа кончилась, я пустился на своих двоих обратно в город. Деньги все вышли, нужно было постучаться в какую-нибудь дверь, попросить милостыни. И вот свернул я с большой дороги на тропу. Вижу сад, а в саду молодую леди с маленьким мальчиком.

Мистер Сансью вытягивает шею.

— Леди бы раскошелилась, но тут встряла старая карга из обслуги — нянька или вроде того. Не вздумайте, мол, ничего ему давать, нечего тут. И ну поносить меня ни за что ни про что. — При этом воспоминании он нахмурился и выругался сквозь зубы. — А тут еще и малец на меня напустился. Разорался как резаный. Поднимаюсь я по дорожке обратно к дороге, и на самом углу окликает меня какой-то старый пройдоха. Что, мол, они тебе сказали? Я рассказываю, а он, похоже, у них садовник и имеет зуб то ли против хозяев, то ли вообще против всех — разобрать трудно. «А не хочешь ли, — говорит, — с ними поквитаться и вдобавок кое-что поиметь?» «Что это ты задумал?» — спрашиваю. А он: «Смотри, прямо во дворе брошена лестница. Грех будет не попользоваться». Скумекал я, киваю. Приглашает меня поесть, захожу к нему в домишко. Дал он мне там длинную лопату — подцепить лестницу, когда перелезу через ограду, и рассказал, какое выбрать окошко наверху, чтобы не попасть в спальню. Той же ночью вскарабкался я на ограду и достал лестницу, а он стоял на стреме. Вначале все шло как по маслу. Я спустился во двор, приставил лестницу к стене и добрался до окошка. Вынул ножи, что прихватил с собой, вскрываю ставни. И скоро понимаю, что мне с ними не справиться. То есть справиться можно, но вот по-тихому — никак. А на соседнем окошке ставни, гляжу, не заперты, я и подумал: «Если не шуметь, то можно пробраться и мимо спящего. Как бы там ни было, уж взглянуть-то не помешает». Я туда, приоткрываю ставень, заглядываю, и черт меня побери, если там не открывает глаза тот самый малец и не начинает орать как оглашенный — еще немного и крыша рухнет. А дальше я вижу, что лестницу мне не сдвинуть: низ ее застрял в земле у стены под моим весом. И ничего больше не придумаешь, как только забраться в одно из нижних окошек. Срываю запор ставень и вламываюсь внутрь, прямо через переплет. Внутри — не уходить же с пустыми руками? — хватаю было подсвечники, но далеко с ними не убежишь, слишком уж большие, приходится бросить. И все, что я поимел за свои труды, это шкатулка для писем. Серебряная. Открываю парадную дверь и давай бог ноги. А на дороге поджидает старый хрыч: «Ну, что тебе досталось?» Ну, мне понятно, что от него только и жди беды, и к тому же ему видна шкатулка у меня в кармане. Вынимаю шкатулку, срываю с нее крышку, швыряю в канаву и убегаю. Оглядываюсь мимолетом: вижу, хрыч шарится в траве, ищет. И дальше уж улепетываю без оглядки до самой утренней зари, и все прислушиваюсь, готовлюсь, чуть что, затаиться в живой изгороди на обочине, ведь если, не дай бог, поймают, то светит мне за эту шкатулку Ботани-Бей, а то и дерево об одном листе. А на рассвете я схоронился в большом старом амбаре — там я ночевал еще по дороге в Мампси-Парк, это меньше чем в двух днях пути.

— Куда-куда? — тут же переспрашивает мистер Сансью.

— В Мампси-Парк. Тот самый большой дом, о котором я вам рассказывал. Мампси — фамилия его хозяев.

— Мампси. — Мистер Сансью качает головой.

— Ну ладно, — продолжает собеседник, — я завернул шкатулку в кусок мягкой кожи, чтобы не отсырела, а открыть даже не подумал. Сунул в дырку в стене, а сам побег дальше. Больше года я туда не возвращался, но вот полгода назад вернулся и нашел шкатулку на прежнем месте в амбаре. Тут-то я ее и открыл, а внутри, глядь, письмецо. Собрался было его выкинуть, да вовремя одумался, сказал себе: «Слыхать, письма и документы всякие кучу денег стоят», вот и решил не торопиться. Признаться, мистер Сансью, с образованием у меня не все слава богу: во-первых, потому что папаша мой был пьяница, а во-вторых, хоть и ходил я мальцом в Морское училище в Чатеме, но выучился, говоря по правде, только щипать паклю да терпеть колотушки, а книжную премудрость не осилил. Одним словом, показал я это письмо подружке моего брата. Она как есть дока, по писаному ли, по печатному — прочтет в два счета и без запинки. Вот тут-то я и узнал о мистере Сансью: какие-то с ним нелады и ему до зарезу нужен адрес с письма. Пока искал вас, ноги по коленки сносил. Так что, мистер Сансью, про гинею больше ни слова.

— И какая же сумма вас бы устроила, любезный?

— Пятнадцать.

— Благие небеса! — восклицает адвокат. — Вы сильно преувеличиваете ценность этих сведений. Не воображаете ли вы, что найдутся еще желающие расплатиться за них звонкой монетой?

Собеседник, осушив кружку, поднимается на ноги.

— Может, и так, но если вам жалко за них пятнадцати гиней, черта лысого вы их получите.

— Стойте! — Собеседник садится, а мистер Сансью вынимает из кармана пачку банкнот, полученных от мистера Барбеллиона, и отделяет от них несколько. Протягивает их через стол одной рукой, а другой хватает письмо.

Собеседник поочередно рассматривает банкноты в свете масляной лампы, висящей поблизости на гвозде, потом, очевидно удовлетворившись, сует их в карман.

— Ну, спасибочки, одно удовольствие иметь с вами дело.

Мистер Сансью поднимает глаза от письма.

— Подождите немного. Может, вы мне еще понадобитесь. Собеседник с готовностью садится и, пока мистер Сансью читает, всматривается в его лицо. Вверху письмо помечено: «23 июля, Голден-Сквер, 27», внизу подписано: «Мартин Фортисквинс». В последнем абзаце говорится:

«И наконец, скоро вы получите игрушки и книги, купленные по моей просьбе мистером Сансью. Что касается последнего, вы увидите, что я вложил внутрь еще одно письмо от этого джентльмена. Должен вас предостеречь: он снова пытался окольным путем разузнать, где вы живете; думаю, он ради этого многое бы отдал. К сожалению, здоровье мое не поправилось, и это письмо снова пишет под диктовку моя дорогая супруга. Опасаюсь, что за моим домом ведется наблюдение. Не прознал ли каким-то образом ваш враг, что мне известен ваш адрес?»

Мистер Сансью переворачивает лист и видит надпись: «Миссис Мелламфи, ***шир, Мортси-мейнор-фарм, коттедж».

— Мелламфи! — негромко повторяет он. — Вот, значит, ее настоящая фамилия. — Он обращается к своему спутнику, который с любопытством за ним наблюдает: — Не исключено, что вы мне понадобитесь. Согласны помочь?

— За добавку, — отвечает тот, с улыбкой похлопывая себя по карману, — готов сделать все, что ни попросите, папаша.

— Тогда как мне вас найти, если будет нужно?

— Оставьте здесь весточку.

— Как вас зовут?

— Спрашивайте Барни.

— Отлично. — Мистер Сансью встает и запахивает пальто. Только никогда не являйтесь ко мне домой или в контору. Понятно?

— А как же. — Барни привстает, чтобы проститься, мистер Сансью небрежно кивает и уходит. Глядя ему в спину, Барни повторяет: — А как же, понятно.

Глава 14

Мне, конечно, не следует рассуждать о том, чем руководствуется мистер Сансью, но, кажется, он поверил, что фамилия его таинственной клиентки — Мелламфи, весьма заинтригован вопросом, почему она и ее адрес являются предметом такого интереса. Он получил существенное преимущество — узнал ее адрес и теперь, вооружившись этим знанием, отправляется к единственному человеку, способному, как он верит, открыть ему то, что он желает выяснить.

Спустя несколько дней после описанного выше случая мистер Сансью стучит в дверь дома на Голден-Сквер, называет свою фамилию робкой девушке-служанке и слышит от нее:

— Хозяйка получила ваше письмо и ждет вас, сэр.

Служанка принимает у него шляпу и пальто и ведет его в гостиную, где на изящной оттоманке сидит хозяйка дома. Он входит с любезной улыбкой, но, увидев хозяйку, останавливается, явно чем-то пораженный. Вновь улыбается и произносит:

— Я мистер Сансью. У меня дело… видимо, к вашей матушке.

— Едва ли, мистер Сансью, едва ли. — Дама слабо улыбается. — Моя бедная матушка вот уже двадцать лет как покоится в могиле. Миссис Фортисквинс это я.

— Простите за промах. Дозволено ли мне будет заметить в свою защиту, что моя ошибка вполне понятна?

Миссис Фортисквинс улыбается и указывает на стул рядом с оттоманкой.

— Примите, мадам, мое глубочайшее сочувствие в связи с кончиной вашего супруга — человека, весьма ценимого сообществом его не столь блестящих коллег, к числу которых отношусь и я. — Адвокат вздыхает и садится.

— Вы очень любезны, мистер Сансью. Очень. Но нельзя ли спросить о цели вашего визита?

— Я пришел по делу, к коему мы оба имеем касательство.

— Я так и поняла. Вы имеете в виду миссис Клоудир?

Отвечая на вопрос, мистер Сансью внимательно наблюдает за ее лицом.

— Ее, или миссис Мэри Мелламфи. — Вдова наклоняет голову в знак того, что фамилия ей известна, и слегка поднимает одну бровь. — Вижу, вас удивляет, что я знаю эту фамилию, — продолжает адвокат, — но миссис Мелламфи недавно оказала мне честь, избрав меня своим доверенным лицом.

— В самом деле?

— Таким образом, теперь мне известно, что она со своим сыном живет уединенно в деревне Мелторп. И еще мне известно о ее затруднениях, связанных с… — Он осекается и бросает на вдову выразительный взгляд, словно ожидая, что она заговорит. Но она молчит, и он продолжает: — С «неким знатным семейством», так, наверное, следует выразиться?

Судя по всему, вдову мало волнует, как он выразился.

— Признаюсь, мистер Сансью, я немного удивлена, поскольку полагала, что миссис Клоудир не открывала свое местопребывание никому, кроме моего покойного мужа и меня. Но мне все еще непонятно, что вас сюда привело.

— Это предмет деликатный, мэм. Я разыскиваю кое-какие сведения относительно миссис Мелламфи.

— И вновь вы меня удивляете, мистер Сансью. Если она, как вы утверждаете, полностью вам доверяет, то что я могу вам поведать такого, чего не откроет она сама?

Адвокат беспокойно ерзает на стуле.

— Как же, миссис Фортисквинс, случается порой, что адвокату приходится, в интересах клиента, наводить о нем справки без его ведома.

Вы меня заинтриговали, мистер Сансью. Поскольку мой покойный муж был адвокатом, я имею некоторое представление о юридической практике, но ни о чем подобном ни разу не слышала. При каких обстоятельствах такое возможно?

Мистер Сансью сдвигает брови.

— К примеру, мэм, адвокату становится известно о неких расплывчатых пока возможностях, благоприятных для клиента или же наоборот, и при этом он не желает ни пугать его, ни внушать ложные надежды.

— И вы, разумеется, руководствуетесь интересами миссис Клоудир, — замечает вдова.

— А как же, мэм, — серьезно отзывается мистер Сансью.

— И готовы в этом поклясться?

— Безусловно. Допустить иной мотив значило бы бросить тень на свою благородную профессию.

Миссис Фортисквинс как будто размышляет.

— И о чем вы меня спросите, если я соглашусь вам помочь?

— Мне необходимо знать ее девичью фамилию и получить сведения о некоторых родственных связях.

— Мистер Сансью, я вновь теряюсь в догадках. Вы знаете фамилию ее мужа, семейство это известно — чтобы не сказать, прославлено — в коммерческих кругах, так что вам стоит зайти с этого конца?

— Мелламфи — прославленная фамилия? — удивляется мистер Сансью, но тут же замолкает. — Прошу прощения. Ее настоящая фамилия. Конечно. Клоудир. Совсем запутался.

— Я собиралась сказать, что, к сожалению, ничем больше не могу вам помочь. Мой покойный муж занимался делами миссис Клоудир просто из любезности, и потому мне ее интересы нисколько не близки.

— Спасибо, миссис Фортисквинс. — Адвокат с готовностью встает и улыбается. — Премного вам благодарен.

Миссис Фортисквинс приподнимается и дергает за шнурок колокольчика.

— Но я не сказала вам ничего для вас нового.

— Как раз этим вы мне и помогли.

Дверь распахивается, и мистер Сансью с поклоном удаляется, а хозяйка, слегка нахмурившись, вновь садится на оттоманку.

Глава 15

Представим себе, что с нашей последней встречи с мистером Сансью минуло день или два, мы вновь за ним следуем, на дворе зимний вечер, холодный и сырой, близится время закрытия магазинов. Он спускается по Ладгейт-Хилл, углубляется, забирая к реке, в лабиринт узких проулков и оказывается наконец чуть западнее Аппер-Теймз-стрит, у входа в улочку, которая вдоль мощенной булыжником дороги идет к одной из старых лестниц на набережной Темзы. Осторожно сходит вниз и у берега осматривается. Единственным источником света служит окно на первом этаже одного из высоких домов, которые выстроились задами вдоль улочки. Похоже, это конторское здание, и, когда мистер Сансью заглядывает в заросшее грязью окошко, он видит, что газовая горелка светит совсем слабо и, несмотря на холод, угли в камине кто-то сгреб в кучу.

Когда мистер Сансью входит в приемную, ему навстречу поднимается из-за высокой стойки служащий. Это мужчина лет пятидесяти, среднего роста, но плотного сложения, с лысеющей головой и круглым, довольно пухлым лицом, с красными веками и носом. Одет он в табачного цвета сюртук с крупными медными пуговицами, ярко-желтую жилетку и вельветовые штаны.

— Добрый вечер, сэр. Не правда ли, я имею честь обращаться к мистеру Сансью? — Он промокает большим платком слезящиеся глаза.

— Именно-именно. — Адвокат улыбается.

— Тогда мой начальник ждет вас, сэр. Не будете ли вы так добры проследовать вот туда?

Клерк готов уже отвернуться, но адвокат жестом его останавливает.

— Одну секунду, пожалуйста. Сейчас шесть часов. Когда я закончу здесь дела, будет пора обедать. Поблизости у меня назначена еще одна встреча, а поскольку эти места мне незнакомы, не будете ли вы так любезны указать харчевню где-нибудь невдалеке?

— Проще простого, сэр. Заведение Милличампа на углу. Вы должны были его видеть, когда шли сюда.

— Вы можете его рекомендовать?

— Вполне, сэр. Обычно я там обедаю. Собственно, в скором времени я туда как раз собираюсь.

— Тогда, вероятно, я буду иметь удовольствие вас там видеть. — Мистер Сансью сопровождает свои слова легким поклоном.

— Почту за честь, сэр. — Клерк кланяется в ответ.

— С каким дьяволом вы там сцепились языками, Валльями! — раздается внезапно окрик из внутреннего помещения. — Я вам не за сотрясение воздуха плачу, балаболка вы чертова!

— Совершенно верно, сэр. Сию минуту, уже иду. — Клерк распахивает дверь и показывает мистеру Сансью дорогу.

Личный кабинет мал и пропитан горьким запахом, от которого мистеру Сансью почему-то вспоминаются дохлые мухи. Темень такая, что адвокат с трудом различает фигуру, притаившуюся в дальнем пыльном углу. Он слышит шелест бумаги, потом высокий резкий голос:

— Чего вы от меня хотите, мистер Сансью?

Мистер Валльями включает газовый рожок на стене у двери и выходит. Теперь света достаточно, чтобы адвокат разглядел начальника мистера Валльями — худого низенького человечка с бледным лицом (он моргает и заслоняет глаза ладонью). Черты лица у него резкие, серые глазки беспрерывно мигают, тонкие губы часто приоткрываются и язык не доверчиво пробегает по верхней губе. Небольшой парик на его голове похож на подгнившую цветную капусту, широкий галстук пожелтел, долгополый зеленый сюртук старомодного фасона грязен и заплатан, на жилетке едва видны выцветшие полоски, ноги обтянуты нанковыми штанами.

— Я пришел от имени моего клиента — узнать относительно размещения некоторой денежной суммы.

При этих словах лицо старика загорается чуть ли не детским восторгом.

— В самом деле? — Он спешит из своего угла навстречу визитеру; тощие ноги словно рвутся вперед сами по себе, помимо его тела и помимо воли. Мистер Сансью видит, что при общей худобе живот его нелепо раздут. Старый джентльмен протягивает свою длинную руку, мистер Сансью пожимает ее и тихонько вздрагивает, ощутив ее липкость. — Тогда я очень рад видеть вас, мистер Сансью. Я-то думал, вас привело совсем иное дело. Садитесь, пожалуйста, располагайтесь поудобнее. — Пока мистер Сансью устраивается, старик с улыбкой потирает руки. — Не желаете ли чего-нибудь выпить?

— Вы очень любезны, сэр.

— Бренди с водой?

— Благодарю.

— Очень хорошо. — Старый джентльмен произносит это таким тоном, словно услышал от гостя остроумную шутку. Внезапно он пронзительно кричит: — Бренди с водой, Валльями, да поживее.

Дверь открывается, мистер Валльями спешит внутрь с небольшим подносом, где стоят бутылка, стаканы и фляжка с водой. Со стуком поставив поднос на стол, он быстро удаляется.

— Ну вот, сэр, — произносит старый джентльмен, когда в руках у обоих оказывается по стакану. — Цифры вы не упоминали? Как будто нет.

— Что, если тысяча фунтов или около того?

— Почему бы и нет? Почему бы и нет? — Руки у старого Джентльмена начинают трястись.

— А впоследствии, возможно, еще сколько-то, — добавляет адвокат.

Еще сколько-то, — повторяет старик. — Очень хорошо. Так вот, сэр, в настоящее время я владею долями нескольких компаний, но в особенности рекомендую «Консолидейтид-Метрополитан-Билдинг-Компани». Скажу откровенно, сэр, я продвигаю эту компанию, так как верю в ее полную надежность.

— От человека с вашей репутацией я другого высказывания не ожидал, — отзывается адвокат.

Старый джентльмен молча смотрит на него, прежде чем продолжить.

— Именно, именно. Вашему клиенту повезло: еще не все акции успели разойтись. Да, думаю, я найду для него пакет стоимостью в тысячу фунтов, но окончательно это выяснится через неделю или две. — Он начинает рыться в бумагах на столе и на полках, время от времени улыбаясь адвокату. Потом хмуро скашивает глаза на дверь. — Валльями! — кричит он внезапно.

Дверь открывается, пожилой клерк входит, волоча ноги и вытирая рот платком.

— «Консолидейтид-Метрополитан-Билдинг-Компани», — рявкает старый джентльмен. — Найдите мне проспект.

— «Консолидейтид-Метрополитан-Билдинг-Компани», — повторяет мистер Валльями, поглядывая на адвоката, который с выражением полнейшего спокойствия наблюдает за ними обоими. — Вы уверены, сэр? Точно уверены?

— Конечно уверен, недоумок! Выметайтесь и ищите!

Мистер Валльями, шаркая ногами, выходит. Старик улыбается адвокату:

— Печальный случай, сэр. — Он выразительно поглядывает на свой стакан. — Пьянчуга. Держу его только из жалости. У него больная жена и хромоногий ребенок. Возможно, я поступаю неправильно, однако, надеюсь, заслуживаю прощения. Видите ли, он поступил ко мне еще мальчишкой.

Старый джентльмен тяжело вздыхает, адвокат произносит:

— Ваши чувства делают вам честь, сэр.

— Вы так считаете, сэр? Вы меня успокоили. Конечно, я доверяю ему только самую простую работу. Ничего конфиденциального, уверяю вас. О моих делах он почти ничего не знает.

Дверь открывается, мистер Валльями кладет на стол перед патроном печатный документ и уходит.

Старый джентльмен усаживается за стол, макает перо в чернильницу и поднимает взгляд.

— А теперь, сэр, если позволите, мне нужны некоторые сведения. Имя джентльмена…

— Это леди.

— Леди? — Старик удивлен.

Внимательно изучая лицо собеседника, мистер Сансью неспешно кивает.

— Живет за городом. — Вновь пауза. — С маленьким ребенком. — И вновь пауза, но лицо старого джентльмена остается невозмутимым. — Мальчиком, — заключает мистер Сансью.

— Очень хорошо. А ее фамилия?

Мгновение поколебавшись, адвокат произносит:

— Мелламфи.

Все так же невозмутимо старый джентльмен склоняется над листом бумаги и начинает писать.

— Миссис Мелламфи, — добавляет мистер Сансью и диктует по буквам.

— Да-да, так я и понял, мистер Сансью, — нетерпеливо уверяет собеседник, поднимает глаза и улыбается. — Адрес?

— Письма направлять мне.

— Очень хорошо. — Он отодвигает в сторону бумагу и берет проспект. — Так вот, дорогой сэр, как я уже говорил, я являюсь представителем этой компании, которая предпринимает данную спекуляцию. Ей удалось сделать выгодное приобретение: взять в аренду участок земли площадью четыре с четвертью акра в лучшей части столицы и все же незастроенный, между Пимлико и Вестминстером. Не соблаговолите ли взглянуть на вторую страницу? — Он открывает Документ и указывает на изображенную там карту.

— Вероятно, не самый фешенебельный район? — предполагает адвокат. — Или не самый здоровый для проживания?

— Не самый фешенебельный на сегодняшний день — пожалуй, но с очень здоровым климатом, поскольку Бейсн и топи осушены, и еще он прилегает к имению Гроувенор, которое пущено под застройку и пользуется все большим успехом у самых респектабельных семейств. — Откашлявшись, он продолжает: — Цена, которую компания согласилась платить, сорок пять тысяч фунтов, исключительно благоприятна. Аренда, как принято в таких случаях, заложена, но, разумеется, будет выкуплена, как только разойдется достаточное количество акций.

— Разумеется.

— Кредитор по закладной — в высшей степени респектабельный банкирский дом Квинтард и Мимприсс.

— Мне известны и этот банк, и его незапятнанная репутация.

— Превосходно, — осклабившись, кивает старый джентльмен. — Наиболее выдающиеся архитекторы и искусные геодезисты уже составили планы сооружения ста семидесяти восьми жилых домов. — Старый джентльмен открывает проспект и кладет на стол, приглашая мистера Сансью взглянуть. Оба джентльмена рассматривают план, на котором вычерчены будущие улицы и площади. — Вы убедитесь, что проектом предусмотрены по большей части дома для приличных людей — собственно, для аристократии, — с изысканными фасадами, прочные и удобные. К настоящему дню компания собрала около десяти тысяч фунтов; по закладной она должна платить банку три тысячи пятьсот фунтов в год в течение двенадцати лет, что покроет основную сумму и проценты. Но выплаты, как принято в таких случаях, начнутся только через два года. Что делает вложение чрезвычайно надежным.

— По-видимому, так.

— Как опять же принято, компания не будет самостоятельно вести работы, а сдаст участки за шесть тысяч фунтов в год главному подрядчику, и тот решит, осуществлять ли проект самому или силами субподрядчиков. Когда дома будут возведены, главный подрядчик начнет платить компании по шесть тысяч фунтов в год. Таким образом, как вы видите, прибыль компании составит не меньше двух с половиной тысяч фунтов в год, риск же практически сведен к нулю.

— У меня только один вопрос. — Мистер Сансью откидывается на спинку стула и произносит с расстановкой: — Будет ли предлагающийся главному подрядчику договор содержать условие относительно сроков строительства?

По лицу старого джентльмена расплывается улыбка, говорящая о том, что этот вопрос радует его как никакой другой.

— Да, мистер Сансью, вижу, вы проникли в самую суть. В контракте будет содержаться обычное условие: арендные платежи за земельный участок под застройку пойдут с того времени, когда будет закончена половина домов.

Мистер Сансью лишь поднимает брови, и старый джентльмен спешит добавить:

— Как вам, несомненно, известно, это стандартное условие, позволяющее привлечь необходимый для строительства капитал.

— И все же, — рассуждает мистер Сансью, — это означает, что, пока условие не выполнено, подрядчик может продавать готовые дома и брать себе прибыль, не делясь с компанией ни единым медным фартингом!

— В теории — да, — уступает старый джентльмен так, словно эта мысль ему самому не приходила в голову. — Но, при ваших знаниях, вы не усомнитесь в том, что такое условие, вопреки видимости, для компании весьма выгодно.

— В самом деле?

— Да, поскольку, чтобы покрыть понесенные подрядчиком расходы, он должен закончить и продать много больше, Чем половину домов.

Мистер Сансью, судя по всему, размышляет, а затем бросает небрежно:

— А помимо того, имеется фригольдер, который сохраняет за собой земельную ренту.

В ответ на удивленный взгляд старого джентльмена он объясняет:

— Видите ли, за фригольдером сохраняются реверсивные права, и он может восстановить владение землей в случае, если договор нарушен, или арестовать имущество за долги.

— Поскольку юрист вы, а не я, — снисходительно уступает старый джентльмен, — не сомневаюсь, вы правы. Но, заверяю вас, подобное развитие событий невозможно.

— Вы уверены? А кто владелец земли?

Старый джентльмен начинает перебирать свои бумаги; губы его поджаты, словно бы он впал в глубокое замешательство. Наконец он поднимает взгляд и честно признается:

— Не могу сказать, так как сделка оформлена на номинального фригольдера, «Пимлико-энд-Вестминстер-Лэнд-Компани», за которым скрывается владелец реальный. Но заверяю, о невыполнении компанией своих обязательств перед фригольдером речь не идет. Вспомните, дорогой сэр, за нами стоят Квинтард и Мимприсс.

— В самом деле, Квинтард и Мимприсс. Название, внушающее доверие.

Старый джентльмен улыбается, и мистер Сансью продолжает:

— Так вот, сэр, выслушав ваши ответы, я расстался с последними сомнениями по поводу надежности проекта.

Старый джентльмен улыбается до ушей.

— У меня совсем не осталось сомнений. — Мистер Сансью улыбается в ответ. — Никаких.

— Вы очень любезны, сэр.

— Это мыльный пузырь, так ведь? — С лица адвоката не сходит улыбка.

Любезная мина старого джентльмена превращается в оскал.

— Что вы этим хотите сказать, сэр?

— Ловушка для дурачков.

— Да как вы смеете! — яростно восклицает старый джентльмен, поднимаясь со стула. Но тут же хватается за грудь и с хрипом и кашлем падает обратно. — Мне нельзя волноваться. Никак нельзя, — задыхаясь, бормочет он.

— Вы неправильно меня поняли, сэр, — мягко произносит мистер Сансью, по-прежнему удобно сидя в кресле и поигрывая перчатками. — Я, право слово, очень заинтересовался вашим проектом. Думаю, мы с вами могли бы взаимовыгодно сотрудничать.

Старый джентльмен широко открывает глаза.

— Так вы намерены посоветовать своей клиентке, чтобы она вложила деньги в это предприятие?

— Безусловно, я весьма настоятельно порекомендую ей купить на тысячу фунтов акций.

— В «Консолидейтид-Метрополитан-Билдинг-Компани»?

— Именно. Более того, у меня имеется собственный небольшой капитал, который я хотел бы разместить под приличный процент.

Старый джентльмен озадачен.

— Но конечно…

Мистер Сансью смеется:

— Нет-нет, не в «Консолидейтид-Метрополитан-Билдинг-Компани». Я очень желал бы приобрести долю во фригольде.

Они со старым джентльменом обмениваются взглядами. Наконец последний произносит:

— Рискну предположить, что мне удастся установить личность фригольдера. Не исключено, что он пойдет на эту сделку.

— Очень на это надеюсь, — кивает мистер Сансью. И если мы сможем договориться об условиях, мистер Сансью, не захотите ли вы взять на себя роль главного подрядчика?

— А что от меня потребуется?

— Сущие пустяки: создать компанию, которая будет существовать — исключительно на бумаге — в качестве главного арендатора. Все работы будут поручены мелким субподрядчикам. Но даже этим вам заниматься не придется, если вы знаете какого-нибудь ремесленника — каменщика там или столяра, — на которого можно положиться.

— Можно положиться? — повторяет мистер Сансью. — Вы имеете в виду, дорогой сэр, положиться в том, чтобы он внушал доверие другим людям? — Старый джентльмен кивает. — Что ж, наверное, я смогу такого найти. — Он удобно откидывается на спинку стула и поднимает стакан. — Идея мне нравится. Давайте же отметим рождение… скажем, «Вест-Лондон-Билдинг-Компани».

Джентльмены пьют за здоровье друг друга.

— Вижу, нам многое предстоит обсудить, — замечает адвокат. — Надеюсь, мы оба честно выложим карты на стол, мистер Клоудир.

КНИГА IV

СПЕКУЛЯЦИИ

Глава 16

Харчевня, окрещенная в честь некоего Милличампа, до сих пор стоит (во всяком случае, стояла два-три месяца назад) на углу Аппер-Теймз-стрит и Аддл-Хилл. Немного позднее тем же вечером мы могли бы наблюдать там мистера Сансью; мальчик-прислужник провожает его в угол напротив бара, разделенный деревянными перегородками, где он обнаруживает мистера Валльями — в уюте кабинета, со стаканом под локтем, тот мирно наслаждается бараньей отбивной и гарниром с каперсами.

— Дорогой сэр, вы устроились со всеми удобствами, — восхищается мистер Сансью.

Мистер Валльями поднимает свое большое меланхолическое лицо и привстает с сиденья, чтобы приветствовать подошедшего поклоном.

— Почту за честь, если вы согласитесь ко мне присоединиться, — бормочет он со слабой улыбкой.

Просияв, мистер Сансью усаживается напротив старшего клерка.

— На редкость аппетитно выглядит эта отбивная, — любезно замечает он. — Думаю, стоит заказать себе такую же. И стаканчик спиртного в придачу. Не соблаговолите ли, мистер Валльями, выпить со мною вина?

Мистер Валльями соблаговолит, и мальчику дается соответствующий заказ.

— Ей-богу, — задумчиво произносит мистер Сансью, — нет ничего приятнее, чем иметь дело с таким человеком, как ваш начальник. Любезнейший джентльмен старой закалки.

— Вот какое у вас создалось впечатление, сэр?

— Да-да. — Как раз в этот миг мальчик приносит бутылку. — Так и воображаю себе его в окружении хохочущих внуков, мистер Валльями. Наверное, он очень счастлив в семейной жизни?

— Жена умерла, — бормочет мистер Валльями. Когда мистер Сансью наливает ему стакан, лицо его светлеет.

— Вот как? Ну да. — Мистер Сансью печально качает головой и отхлебывает из стакана. — Дочери?

— Нет.

— В самом деле? И невестки тоже нет? — Мистер Валльями молчит, и адвокат замечает вскользь: — Он как будто единственный мистер Клоудир, кого я знаю в городе. — Вновь не дождавшись ответа, он добавляет: — То есть мне не попадалось другого джентльмена с такой фамилией.

Мистер Валльями молча смотрит на мистера Сансью, а его левая рука энергично ходит вверх-вниз, нажимая на ручку невидимого насоса.

Намек на «подкачку» собеседника адвокат встречает веселым смехом и наливает ему второй стакан.

Выпив, мистер Валльями произносит:

— Как вы сказали, мистер Сансью, в Лондоне нет молодого человека с такой фамилией, занимающегося коммерцией или каким-либо ремеслом.

В этот миг мистеру Сансью приносят обед, и он как будто не слышит собеседника. Но вскоре он спрашивает:

— Может, внук?

Мистер Валльями пожимает плечами.

Мистер Сансью переводит разговор на другую тему, а клерк, пока он ест, занимается остатками вина. Когда бутылка кончается, адвокат заказывает другую, а когда в глотке мистера Валльями исчезает еще полбутылки, замечает:

— Этот проект, который помогает продвигать ваш наниматель, «Консолидейтид-Метрополитан-Билдинг-Компани», — остроумная затея, не правда ли?

Мистер Валльями кивает и улыбается.

— В высшей степени неблагоразумно со стороны фригольдера — кто бы там ни скрывался за «Пимлико-энд-Веетминстер-Лэнд-Компани» — сдать в аренду такой ценный участок за сущие гроши, — размышляет вслух адвокат.

— Вам так показалось? — выразительным тоном спрашивает мистер Валльями.

— Вы хотите сказать, фригольдер знал, что делает? — восклицает мистер Сансью. Мистер Валльями, судя по его виду, несколько удивлен проницательностью адвоката, но тот продолжает: — Дорогой сэр, как вы можете делать такие утверждения?

Мистер Валльями подпирает щеку не совсем уверенной рукой, а потом тыкает себя в грудь.

— Понятно! Вы номинальный владелец «Пимлико-энд-Вестминстер-Лэнд-Компани»! Кто же истинный ее владелец, хотел бы я знать?

Мистер Валльями опирается на локоть и многозначительно подмигивает. Впрочем, локоть его соскальзывает с края стола, что несколько портит эффект.

— Мистер Клоудир! — восклицает адвокат, а спутник, ошеломленный скоростью его умозаключений, вновь кивает. — Тогда, похоже, я понял все до конца! Но как же он должен вам доверять!

— О, он во мне уверен. — Мистер Валльями трясет головой.

— А вы, в свою очередь, доверяете ему, — дружески замечает мистер Сансью. — Поскольку публичное разоблачение повредит вам обоим.

— Как я могу ему не доверять? Знайте, мистер Сансью, я многим ему обязан. Да и как не доверять человеку, который через слово поминает правосудие? А еще столь многое вложил в этот треклятый процесс?

— Какой процесс?

Вероятно, день для мистера Валльями выдался особенно трудный: во время разговора он начинает клевать носом.

— Как же, мистер Сансью, вы должны знать. В Сити только об этом и говорят. У него уже много лет длится процесс в суде лорд-канцлера.

— В самом деле? Как будто я что-то об этом слышал. А с кем он судится?

— С семейством по фамилии Момпессон.

— Момпессон? — повторяет мистер Сансью. — Мампси, вот оно что! — восклицает он и, чтобы скрыть свое удивление, залпом осушает стакан. — Вы уверены, что у него нет невестки? Молодого мистера Клоудира не существует, сказали вы. Но, может, он существовал раньше?

Но мистер Валльями склоняется вперед и, словно непосильный груз, роняет голову на сложенные руки.

Мистер Сансью встает и трясет его за плечи.

— Не было ли у него сына, ныне умершего?

Ответа нет. Адвокат все грубее расталкивает собеседника. Убедившись наконец, что мистер Валльями заснул, он звонит в колокольчик и говорит прислужнику:

— Найдите мне носильщика. Кажется, по пути сюда я видел одного: он торчал в соседней подворотне.

Мальчик убегает, а мистер Сансью отнюдь не дружелюбным взором оглядывает своего сотрапезника, который, уткнувшись лицом в стол и устроив локти среди объедков, громко храпит. Вскоре прислужник возвращается, ведя за собой нечесаную личность в заляпанном жиром верхнем сюртуке. Адвокат отпускает мальчика и говорит носильщику:

— Знаете «Лебедя с двумя шеями» в Чипсайде?

Тот ухмыляется:

— А как же, хуже притона в городе не найдешь.

— Попридержите язык и послушайте. — Адвокат понижает голос, так что грузчику, чтобы его расслышать, приходится наклонить голову.

Глава 17

Однажды утром, через месяц или два после отъезда миссис Белфлауэр, я пошел после завтрака на уроки в гостиную и застал матушку в очках для чтения, которые она надевала всякий раз, когда занималась «делами». Она с улыбкой подняла взгляд.

— Я получила такое любезное письмо от мистера Сансью. Он, видно, вплотную занимается моими делами, потому что очень настойчиво советует не соглашаться на просьбу Биссетт. Она, видишь ли, хочет, чтобы я повысила ей жалованье, ведь после ухода миссис Белфлауэр у нее прибавилось обязанностей.

Так вот о чем она хотела поговорить с матерью, когда Сьюки рассказывала мне о смерти своего отца!

— По словам мистера Сансью, его очень беспокоит, что наши доходы не покрывают расходов, а новых доходов не предвидится. Видишь ли, правительство понизило процент по бумагам консолидированного фонда — у меня такие имеются. Другими словами, Джонни, мы совсем обеднели.

— А разбогатеть мы как-нибудь можем?

— Да, Джонни. Он советует мне вложить деньги в более доходные бумаги.

— Как будто неплохая идея! — воскликнул я. — Не понимаю, почему дядя Мартин об этом не подумал.

— Ну, сыночек, он был довольно старомодным человеком.

— И что пишет мистер Сансью: как тебе нужно поступить?

— Это очень запутанная история, я сама не все поняла, ты и подавно не поймешь. Но я прочту выдержки, может, станет яснее. — Она поправила очки и стала читать вслух, запинаясь на трудных словах: — «Соответственно, мы советовали бы средства, в размере тысячи фунтов, помещенные сейчас в бумаги консолидированного фонда, оттуда изъять и приобрести на них акции вышеупомянутой «Консолидейтид-Метрополитан-Билдинг-Компани». Компания эта намерена получить прибыль от освоения участка земли на крайнем западе столицы, арендованного ею на очень выгодных условиях. Долг велит нам оговорить, что такого рода предприятия всегда связаны с известным риском, однако в данном случае у нас есть все резоны доверять компании, руководство которой знакомо нам лично. Более того, владение землей, даже на условиях аренды, является надежнейшей формой капиталовложения. По самым скромным подсчетам, за два года общая стоимость аренды — а соответственно и акций компании — должна по меньшей мере удвоиться». — Матушка взглянула на меня. — Видишь, Джонни, мистер Сансью как будто убежден, что эта идея хороша, так? А земля и дома — это вложение самое надежное, правда?

— Конечно, — согласился я, хотя мало что понял.

— Если мы, как предлагает мистер Сансью, вложим тысячу фунтов, то на следующие два года нужно будет совсем затянуть пояса, потому что жить придется на те средства, которые останутся в фонде.

— Тысяча фунтов! Думаешь, мама, мы должны это сделать? В конце концов, мистер Сансью и сам говорит, что ест] риск.

— Но он будет очень обижен, если я не последую его совету, он ведь так хлопотал ради нас.

— Верно. Но вот что! Отдай ему триста фунтов.

— Да, наверное, это лучшее решение. Это все же изрядная сумма, так что он не слишком обидится.

— А если она удвоится, будет шестьсот фунтов!

— Очень хорошо. Так я ему и напишу. Хорошо, что я тебя спросила. Ты умница. — Она обняла меня. — А скоро мы сможем вздохнуть спокойно. Шесть сотен фунтов! Не исключено, что и сверх того! Это большой день. Нужно его отпраздновать. Знаю: я приготовлю негус!

Это замечательное действо, приуроченное к особым случаям, привлекало меня скорее своим праздничным характером, нежели конечным результатом, — сам напиток мне не нравился, но матушка уверяла, что в конце концов я его полюблю, и я ожидал, что в один прекрасный день мои вкусы разом переменятся. Матушка помчалась в кухню и возвратилась с горячей водой и прочими ингредиентами; пока она перемешивала сахар, лимон, корицу, херес и еще одну или две составляющие, мы толковали о том, как благодаря предусмотрительности мистера Сансью я смогу поступить в хорошую школу и получить достойную профессию. Потом мы чокнулись (мой стакан был полон на четверть) и отпили горячей жидкости, очень сладкой, но одновременно горькой.

— Мне так и не нравится, — вздохнул я. — Откуда этот противный вкус?

Матушка рассмеялась. Потом сказала серьезно:

— Теперь я должна поговорить с Биссетт. — Она налила себе еще стаканчик. — Не сходишь ли за ней, Джонни?

— Ты ее собираешься уволить? Мы сэкономили бы кучу денег.

— Ну, — заерзала матушка, — может, она сама решит уйти.

Я помчался в кухню, где нашел багровую от гнева Биссетт; она стояла, уперев руки в бока, и отчитывала Сьюки, которая сидела на стуле перед камином и рыдала в передник.

Я сказал Биссетт, что ее зовет матушка, и, когда она вышла, осторожно спросил Сьюки, не нужна ли ей моя помощь. Она подняла глаза, хлюпнула носом и спросила:

— Как насчет картишек?

— Мне запрещено играть на деньги, — грустно отказался я.

— Это не такие карты. — Она извлекла из кармана и выложила на стол грязную колоду карт, рисунок которых оказался очень странным. — Они для предсказаний.

— Этого мне точно не запрещали.

Она принялась за гаданье, надеясь утешиться видениями будущего благополучия, но, как ни старалась получить хороший расклад, карты упорно пророчили самые страшные бедствия. Это, как она выразилась, злосчастье вконец ее расстроило; я пытался поднять ей дух уверением, что теперь она предупреждена и сумеет предотвратить самое худшее, но Сьюки настаивала на том, что грядущие события изменить невозможно. Увлекшись, мы не расслышали вовремя шагов Биссетт и смолкли только, когда она уже открыла дверь. Она оглядела карты негодующим взором, но, к моему удивлению, пробормотала только: «Языческие забавы» — и отвернулась.

Я отправился обратно в общую комнату — матушка сидела на софе с побледневшим лицом.

— Ну что, она увольняется? — спросил я.

— Не говори так, Джонни, — выдавила из себя матушка. — Похоже, она привязана к нам гораздо больше, чем мы думали.

— Почему ты так решила?

— И она, несомненно, очень нам верна, — задумчиво добавила матушка.

Больше я ничего не смог от нее добиться.

В последующие дни Биссетт вела себя на удивление терпеливо, словно бы внезапно примирилась с нравственным несовершенством окружающих.

Глава 18

За недели и месяцы после ухода кухарки обязанности в доме были перераспределены. Биссетт получила неограниченную власть над Сьюки (и принялась так неутомимо следовать идеалам чистоты, что подолгу не отпускала ее домой, заставляя вновь и вновь надраивать камин в кухне). Тем временем матушка, с помощью Сьюки, взяла на себя приготовление еды, и, надобно признаться, я чем дальше, тем больше ощущал отсутствие миссис Белфлауэр. Лишившись кухарки, умевшей рачительно вести хозяйство, мы экономили на всем: одежде, провизии, свечах, угле, тем более что времена наступили суровые и цены постоянно росли. Между тем сцены с участием Биссетт и Сьюки, подобные той, вышеописанной, которую я прервал, случались все чаще. Без добродушной веселости миссис Белфлауэр и ее превосходных кулинарных изделий (воспоминания о том и другом были еще свежи) Рождество прошло уныло. Не потускнели и другие воспоминания, и я не однажды задавал Сьюки вопросы о Хафеме, в надежде (так и не сбывшейся) услышать что-нибудь о моей маленькой приятельнице. Тетка Сьюки жила теперь с нею, известия из этой деревни к ней почти не поступали, и я наконец оставил расспросы. Учеба моя продолжалась, я нашел старый латинский учебник, на который наткнулся еще в давние времена, и начал изучать этот язык. Одним из плодов моих стараний стало то, что я понял: девиз, говоривший, как мне казалось, о позорном малодушии, мог быть переведен совсем иначе — «Розу безопасности ищи в самом сердце опасности».

В следующем году, в конце весны, мистер Сансью нам написал, объясняя что-то касательно судьбы нашего вложения, и матушка показала мне письмо и назвала его очень хорошей новостью. Компания, писал адвокат, заключила выгодную сделку: земля отдана в субаренду за повышенную плату уважаемому банкирскому дому Квинтард и Мимприсс. Единственным неудобством для акционеров, указывал он, будет небольшая задержка с завершением контракта.

— Видишь, Джонни, — заметила матушка, — я знала, что все будет в порядке. Зря ты отговорил меня вложить больше денег. К счастью, твоя мать разбирается в таких вещах лучше, чем ты.

Задержка, однако, затянулась; следующей весной предприятию минуло два года — срок, когда наши вложения, как первоначально намечалось, должны были принести плоды, но месяц следовал за месяцем, а мистер Сансью все не мог назвать матери твердую дату, когда мы сможем получить свои деньги.

Тем летом я чем дальше, тем больше скучал и злился из-за одиночества, потому что мне строго-настрого было запрещено даже разговаривать с другими детьми. Но как-то, погожим июльским днем, я воспользовался тем, что матушка, Биссетт и Сьюки не договорились, кому за мной присматривать, и выскользнул за порог. По дороге в деревню мне встретились трое моих ровесников, за которыми я часто наблюдал и которым завидовал. Я их окликнул, они отозвались, хотя и настороженно и не особенно любезно. Они разрешили мне пойти с ними, и мы направились к заброшенному амбару на окраине деревни. Я понимал, что затея готовится тайная или даже подзапретная, а так как Гарри ронял в свое время намеки относительно охоты на крыс и петушиных боев, меня разбирало любопытство.

В полутьме сарая, куда мы вошли, прямо у нас под ногами, что-то шипело и при нашем приближении судорожно заметалось. Мои сотоварищи радостно загалдели, послышались возгласы: «Ага, вот и попалась!» Это была, судя по всему, черная кошка, угодившая лапой в капкан. С виду настоящее страшилище: лапы тонкие как спички, а брюхо раздуто до жути. Кошка пыталась удрать, но шнурок надежно ее удерживал, и она, выгнув спину и распластавшись на полу, могла только яростно на нас фыркать. Хотя я и недолюбливал кошек, считая их хитрыми, двуличными тварями, но это зрелище меня ужаснуло. И меня охватил еще больший ужас, когда мои спутники принялись подбирать увесистые камни, лежавшие со всех сторон вокруг, словно их разбросали здесь раньше.

Охота на крыс мне представлялась честным занятием: крысы имели шанс спастись или даже кинуться на собак, а на петушиных боях два противника сражались на равных условиях. Но тут — это было жестоко и отвратительно! Я запротестовал и попробовал втолковать мальчишкам, что так поступать нельзя, однако они и ухом не повели и принялись швырять камни в затравленное животное. Когда я начал хватать их за руки, они переключились на меня.

Меня окружили, надавали тумаков под ребра, сбили с ног и вываляли в грязи. От худшей участи мне удалось улизнуть, но, явившись домой растерзанным, я не мог утаить случившееся, и был наказан (по настоянию Биссетт) тем, что меня отправили в постель без ужина.

Когда лето сменилось осенью, я заметил, что матушка выглядит все более утомленной и озабоченной. Настала зима, к Рождеству от мистера Сансью не поступало известий. В Сочельник ударил мороз, но мы трое — матушка, Сьюки и я — воспользовались солнечной безветренной погодой, чтобы собрать в Мортсейском лесу охапки вечнозеленых растений и найти рождественское полено, которое я приволок домой. Тем же вечером, когда мы — вызвав этими «языческими обрядами» негодование Биссетт — украсили дом зеленью и положили полено в камин в общей комнате, мы с матушкой обменялись подарками и принялись вспоминать, как праздновали Рождество в прошлые годы.

Пришла дочка почтмейстера с письмом, и я, оставив матушку читать его, отправился в кухню — послушать, как Сьюки, ощипывая гуся для завтрашнего обеда и измельчая пряности для начинки и глинтвейна, рассказывает истории о привидениях. В комнате витал аромат корицы и гвоздики, но мне не хватало миссис Белфлауэр, и я был уверен, что, несмотря на все наши старания, обеду будет далеко до прежних. Биссетт штопала чулки и делала вид, что рассказы Сьюки ее не интересуют, но время от времени, не удержавшись, отпускала неодобрительное или скептическое замечание.

— И с того времени по сейчас никто в деревне больше его не видел, — заключила Сьюки особенно жуткую историю об исчезновении нечестивого церковного сторожа.

— Бред собачий, — проворчала Биссетт. — Нашла тоже чем забивать ребенку голову.

Тут в кухню вошла матушка.

— Джонни, — проговорила она, — пойдем? Мне нужно кое-что с тобой обсудить.

Мы вернулись в общую комнату и удобно устроились в оконной нише. При слабом наружном свете нам было видно, как падает за окном снег, словно добиваясь, неспешно и втихомолку, какой-то цели.

— Сыночек, — начала матушка, — ума не приложу, что мне делать с этим письмом от мистера Сансью.

— Скоро мы получим деньги?

— Понятия не имею. Послушай, я прочту тебе выдержку: «Лишение права выкупа закладной, следующее за обманом доверия подрядчика, — это случай, не предусмотренный в рамках почитаемого принципа, что — благие небеса, Джонни! — «Crastinus enim dies solicitus erit sibi ipsi. Sufficit diei malitia sua»…» По-моему, это латынь. «Тем не менее такого развития событий можно избежать, если нынешние акционеры согласятся увеличить капитал компании, ввиду чего настоятельнейшим образом рекомендую вам сделать дополнительное вложение в размере пятисот фунтов. Прилагаю на подпись соответствующие документы». Ну, что ты думаешь, Джонни?

— Мама, мне сдается, что-то там не заладилось.

— Не может такого быть, иначе зачем он предлагает нам внести еще деньги?

— Чтобы спасти те, которые мы уже вложили. Но, думаю, не стоит швырять хорошие деньги вслед плохим.

Это было любимое присловье Биссетт.

— Но тогда, если ты прав, мы можем потерять все, что вложили!

— Правда, но ведь ты говорила, что мы можем себе позволить потерять триста фунтов.

— Ну да, говорила. — Матушка опустила глаза и покраснела. — Но, видишь ли, Джонни, на самом-то деле денег больше.

Она заколебалась.

— Ты хочешь сказать, мы потеряем и те деньги, которые могли бы заработать, если все пройдет хорошо?

— Да, как раз это я и имела в виду. Так не думаешь ли ты, что нам нужно еще рискнуть?

— Да, наверное.

— Очень хорошо. Поступим так, как советует мистер Сансью, и вложим еще пятьсот фунтов.

Матушка немедленно села за секретер писать письмо и сказала мне, чтобы я попросил Сьюки вечером, по дороге домой, занести его на почту (по случаю праздника Сьюки было позволено провести ночь дома, с семьей).

Едва матушка запечатала письмо сургучом, как послышался топот и в комнату ворвалась Сьюки:

— Мэм, идемте быстрей! Пожалуйста!

— Что случилось? — встрепенулась матушка.

— У задней двери двое привидений ломятся в дом!

— Не будь дурочкой, Сьюки. Сама знаешь: напугалась из-за собственных рассказов, так?

— Нет, мэм, они настоящие. Мы как раз там сидели и слышим, кто-то скребется в дверь. Гляжу я в окошко, а там… — Она осеклась и продолжила дрожащим голосом: — Там две как есть бледнющие рожи, ей-ей.

Матушка обратила ко мне испуганный взгляд, у меня тоже задрожали поджилки, но, памятуя о своем долге как единственного в доме мужчины, я храбро (по крайней мере — на вид) возглавил шествие, которое замкнула Сьюки.

В кухне мы застали Биссетт — стоя у открытой задней двери, она кричала в темноту: «Убирайтесь!»

— Кто там? — спросила матушка.

— Двое бездельников явились побираться, миссис Мелламфи, — пояснила Биссетт, едва повернув голову. Потом вновь закричала в дверь: — Не слышали, что ли? Чтоб сию минуту вас здесь не было!

— Пусть войдут, — проговорила матушка. — Нельзя гнать людей от порога в рождественскую ночь, а тем более в такую непогоду.

— По мне, так неправильно вы поступаете, мэм, — возразила Биссетт, но, видя, что матушку не переубедить, открыла дверь и отступила от порога.

Вошла женщина, одетая в длинное ветхое платье, плечи ее покрывала шаль, засыпанная снегом. Она мигнула на ярком свету и слегка пошатнулась. Искаженное лицо было бледно как смерть, и мне стало понятно, чего так испугалась Сьюки. Женщина была далеко не худой, но мышцы на ее лице ослабели и повисли. За нею вошел мальчик, судя по росту, младше меня года на два, в длинном поношенном сюртуке, который болтался на нем как на вешалке.

— Ох, бедняжки, — ужаснулась матушка и подвела их обоих к стульям, куда они опустились без сил.

Откинувшись на спинки, гости закрыли глаза, и я заметил, что оба дрожат. Измученное лицо женщины было покрыто морщинами, в волосах блестели седые пряди — она выглядела много старше моей матери.

— Мальчонка, того и гляди, сомлеет. — Сьюки робко выступила вперед.

Матушка взяла ладони женщины и стала их растирать, Сьюки, по ее примеру, занялась руками мальчика.

— Подогрейте бульону, пожалуйста, — обратилась матушка к Биссетт.

С недовольным видом Биссетт поставила на огонь бульон, поворошив прежде угли, которые с наступлением вечера сгребли в кучу.

— Что это с мальчиком? — шепотом спросил я Сьюки, потому что он, как мне показалось, лишился сознания.

— Замерз чуть не до смерти, мастер Джонни. И матушка его тоже. Посмотрите на их худые одежки. Лохмотья лохмотьями.

Женщина подняла веки и изумленно огляделась. Остановив взгляд на мальчике, она взяла у Сьюки его ладони и принялась энергично растирать. Наконец он открыл глаза. Женщина, зарыдав, схватила руку моей матушки и поцеловала.

— Спасибо, спасибо, мэм. Вы спасли нас, просто спасли.

Мать тихонько отняла руку и заботливо спросила:

— Теперь вы в состоянии поесть? Наверное, да.

Сьюки принесла миску с подогретым Биссетт бульоном, и женщина начала кормить мальчика с ложечки. Только когда он подкрепился, она и сама принялась за еду.

— По гроб жизни обязана вам, мэм, — начала она. — Если бы вы нас не спасли, не знаю, что было бы со мной и с Джоуи.

Пища и тепло оживили гостей. Я разглядел мальчика: это был красивый парнишка с большими карими глазами и чуть вздернутым носом. С лица его, однако, не сходило настороженное выражение, словно он не мог поверить, что мы не замышляем ничего плохого.

Матушка сказала:

— Вы из Лондона — как я поняла по вашей речи. Что вас занесло так далеко от дома? Да еще в непогоду и без теплой одежды? — Женщина прикрыла глаза, и матушка забеспокоилась: — Разговоры оставим до завтра. Вы слишком устали.

— Нет-нет, мэм. Я постараюсь ответить, только голова у меня идет кругом. Мы работали в Стонитоне. — (Так я обозначу названный ею промышленный город примерно в двадцати милях к северу.) — Когда мы сюда приехали, мужа наняли в большой дом в соседней деревне, но для меня с Джоуи работы не было, и потому мы отправились туда приглядеть себе место. Ну, кое-что мы вроде приискали. Но всего лишь два дня назад по почте пришла весточка, что мой Джордж услышал какие-то плохие новости и нежданно-негаданно вернулся в Лондон. Мы скоренько собрались и вчера утром вышли из Стонитона.

— Силы небесные! — воскликнула матушка. — Какой же путь вы преодолели всего за один день, да еще по такой погоде! Вы на чем-нибудь ехали?

— По большей части шли пешком, мэм, но миль пять проехали в повозке — посадил один добрый человек. Самое худшее нас ждало, когда мы вернулись в тот большой дом. Мы узнали, почему мой муж так вдруг сорвался с места… — Голос у нее задрожал, и мне показалось, что она вот-вот заплачет. Но она овладела собой и продолжила: — Он узнал, что остальные наши дети… заболели ирландской лихорадкой. У нас, знаете, еще трое. Пришлось изо всех сил торопиться назад.

— Конечно, конечно, — пробормотала матушка. — Но все равно, разумно ли было продолжать путь в метель?

— Старая леди в большом доме не разрешала нам остаться, потому что мой муж без предупреждения бросил работу, хотя молодая леди — ее, кажется, называли гувернанткой — за нас вступалась. Мы так замерзли и оголодали, что обошли в деревне много домов, но всюду говорили, что ничего для нас не могут сделать. И нам только и оставалось, что брести дальше. Когда мы добрались до дорожной заставы, я была за то, чтобы пойти в соседний большой город, но Джоуи сказал, пойдем, мол, в Мелторп, там непременно найдутся добрые люди. Джоуи тащил меня вперед, когда мне хотелось лечь в снег и умереть. Как я сказала, мэм, мы прошли без остановки всю деревню, ведь Джоуи решил, что, когда увидит дом, где мы сможем приютиться, сразу это поймет. Так мы сюда и забрели. Это провидение Божье, мэм. Иначе не назовешь.

— Нет, в самом деле. — Матушка хлопнула в ладоши. Она улыбнулась мальчику, который, как мне подумалось, смотрел чуть угрюмо. — Почему же ты выбрал именно этот дом? — спросила она.

— Так уж. — Он отвел глаза.

— Что ж, я очень рада, что ты его выбрал.

— Поздно уже, — вмешалась Биссетт. — Вам пора в дорогу.

— Конечно же нет, — воскликнула матушка. — Нечего и думать о том, чтобы сегодня пуститься в путь.

— Значит, нам можно остаться? — спросила женщина.

— Конечно. Но вот что, Сьюки, час уже поздний. Тебе пора идти, а то мистер Пассант уйдет встречать почтовую карету и до Рождества мы это письмо уже не отправим.

— Если они останутся, то пусть ночуют где-нибудь в сарае, — шепнула Биссетт матушке, так что всем было слышно.

— Нет уж. Им требуется тепло и удобное помещение.

— Постелим им здесь. Эта комната самая теплая в доме.

— Они изгваздают белье, — прошипела Биссетт.

— Ничего.

— Вы чересчур снисходительны, мэм, — негодующе проговорила Биссетт. — Я бы их на свои кровати не уложила. Нанесут еще вшей или другую какую заразу. Если уж оставлять их здесь, то пусть спят на полу. Больно вы разбрасываетесь хорошими вещами. Слишком дорого вам стоили эти простыни, чтобы вот так их выкидывать.

Хотя Биссетт и ворчала, но, видя непреклонность матушки, взялась за дело; с помощью Сьюки в кухню были принесены матрасы и белье и перед самым очагом устроены постели. Потом Сьюки получила деньги заплатить почтальону и, хорошо укутанная, отправилась с письмом на почту.

Среди ночи я отчего-то проснулся. Я не знал, было ли это сновидение или какой-то шум со стороны, и потому лежал без сна, насторожив слух. Потом я вспомнил о наших гостях, подумал, все ли у них в порядке, встал и, несмотря на холод, в одной ночной рубашке двинулся по коридору, причем без света, ощупью. Дверь матери была приоткрыта, и я услышал ее сонное дыхание. Веяло дымком, словно только-только здесь горела свеча, и тут же мне почудился чуть слышный шорох внизу. Все так же в полной темноте я крадучись спустился по лестнице и заглянул в дверь кухни. В слабых красных отсветах огня я увидел крупную фигуру женщины на соломенном тюфяке перед очагом. Но соседний тюфяк был пуст! Ощупью я перебрался в переднюю часть дома и в холле увидел, что открытая дверь общей комнаты слабо освещена. Я подошел на цыпочках и заглянул туда.

Свет шел от свечи с фитилем из ситника, которую держал мальчик. Он стоял рядом с секретером матушки и как будто обшаривал свободной рукой его крышку и бока.

— Что ты делаешь?

Он вздрогнул и, когда я вошел, обратил ко мне испуганное лицо.

— Ничего такого! Просто смотрел.

— Это понятно. Но зачем?

— Потому что в жизни не видел такого первоклассного материала. Посмотри на это дерево. Такое редко встретишь.

Я почувствовал гордость оттого, что владею подобной вещью и даже не задумываюсь.

— А зачем ты ходил в комнату моей матери?

— Ни в жизнь. Наверх я не поднимался.

— Странное дело, я почуял на площадке запах свечи.

— Ах да, теперь вспоминаю, малость все-таки поднимался. Но в комнаты не заходил.

— Знаешь, глупо это, бродить здесь в темноте. Я бы тебе утром все показал.

Он посмотрел на меня странно и отозвался:

— Мне и в голову не пришло. Слушай, я ничего худого не думал. Не говорите никому, ладно?

— Конечно не скажу. Да и что рассказывать?

Несколько озадаченный, я вернулся к себе, а Джоуи отправился в кухню.

Глава 19

На следующее утро меня пробудило отрывистое приветствие Биссетт:

— Доброе утро, мастер Джонни.

— Доброе утро, Биссетт, — сонно отозвался я. — Ну как там они?

— Сидят в кухне и уминают за обе щеки как ни в чем не бывало, — ответила она сурово и распахнула занавески. Изморозь легла на окна ледяными цветами, и проникавший внутрь свет нес с собой особое, бледное сияние. — Ах, — сказала она, — вы только посмотрите.

Я выпрыгнул из постели и подбежал к окну. Свет отражался от сугробов, которые загромождали застывший ландшафт. В отдалении зазвучали рожки — мальчишки всегда играют в них утром в Рождество.

— Правда, красота? — воскликнул я.

— Ага, — злорадно промолвила Биссетт, — тем, кто привык шляться в Святой Господень праздник от порога к порогу, нынче раздолье не то.

После завтрака мы с матушкой отправились в кухню, где сидели перед очагом женщина и мальчик и пили из больших кружек чай. Усилиями моей матушки и с помощью (полагаю, недобровольной) Биссетт для них обоих нашелся полный новый гардероб. Мальчику перешла часть моей одежды, включая пару крепких прогулочных башмаков. Отдохнувшие, в новых нарядах, гости, не в пример вчерашнему, выглядели порозовевшими. На их щеки, все еще бледные и осунувшиеся, вернулось немного краски. Поскольку мальчик был тоньше меня, одежда сидела на нем свободно, однако это были в основном вещи, из которых я вырос, и нельзя сказать, чтобы они совсем уж ему не годились. Цвет лица его изменился к лучшему, но смотрел он так же угрюмо, как вчера.

— Расскажете мне свою историю? — спросила матушка.

— Вы уверены, мэм, что вам хочется ее услышать? — Женщина покосилась на меня.

— Мне очень даже любопытно. — Хорошо, — задумчиво протянула она. И, когда мы с матушкой поудобнее устроились на стульях, а кружки гостей вновь наполнили чаем, она начала: — История это длинная, мэм, но на ваш слух вряд ли интересная, потому что, Как Ни крути, ничего необычного в ней нет. Фамилия наша Дигвид, и живем мы на Кокс-Сквер, в Спитлфилдзе. Мой Джордж, отец этого парнишки, работает поденно каменщиком. А еще он первоклассный столяр. И на работе капли в рот не возьмет. Говорит, каким боком это выходит, он видел по собственному папаше. И еще есть у нас малыши: Джоуи (вот он тут) и его сестричка Полли — чудо что за кроха, хоть ей нет еще и десяти. Без нее мы бы давно уже с голоду околели или от работы каторжной, а сколько раз она больных нас выхаживала. Есть и еще один мальчик, Билли, тому только семь, хороший парнишка. И вдобавок Салли, старшенькая. — Я заметил, что при этих словах правая рука у нее сжалась и разжалась. Она продолжила поспешно: — Ну вот, тому три или четыре года жили мы куда как прилично, у Джорджа была внесена плата за членство в товариществе, другие члены уважали его, младшие мастера ему доверяли и давали работы выше головы. Потом дела пошли на спад, работы больше не было. Мы-то вначале еще держались, но видели, как худо приходится другим. Спервоначалу Джордж стал брать работу со стороны — хотя он никогда особенно и не разбирался. Но только он брал плату ниже положенной, в товариществе как-то об этом дознались и выкинули его вон. После этого его никуда не брали, только в новую газовую компанию на Хорсферри-роуд. Он клал кирпич, работа была трудная и опасная, а платили с гулькин нос. Что поделаешь, мы были бедны как крысы. Только приучились как-то сводить концы с концами, и тут новая напасть. Что-то стряслось на работе, и Джордж мой покалечился. Разбил себе руки, ногу и лицо. Четыре месяца провалялся в больнице и еще год не мог работать. Нам пришлось совсем худо, потому что вначале газовая компания ничего нам не платила, но потом все же дали немного в компенсацию за увечье. Но теперь, из-за покалеченной руки, Джорджа совсем уже никто не брал на работу. И вот, три года назад, тоже к Рождеству, приходит к нам какой-то молодчик. — Она нахмурилась. — Разговаривает по-доброму. Сдается мне, прослышал про Джорджеву компенсацию. То есть я не о том, что он против нас замыслил худое. Должно быть, самое плохое, что он сделал, это забрал к себе жить этого вот парнишку: мол, одним ртом у нас станет меньше. Джоуи с тех пор сделался совсем не такой, как прежде, хотя ни мне, ни отцу о том времени ни словечка не сказал.

Я бросил любопытный взгляд на Джоуи, который виновато понурил голову.

— Как бы там ни было, этот человек подначил Джорджа самому сделаться младшим мастером — товарищество ведь не давало ему больше работы у законных мастеров, — вступить с ним в долю и взять подряд на строительство дома на болотах за Вестминстером. Так поступают сплошь и рядом. Компенсации от газовой компании на это вполне хватило. Другие младшие мастера брали по два, по три дома, но Джордж с компаньоном взяли только один, между двух других, но, правда, большой: ведь это были красивые дома, для благородной публики. Они должны были сами платить штукатурам и столярам. На это ушли все деньги от газовой компании. И еще сверх того, ведь у этого молодчика за душой не было ни гроша. Нам нужно было кормиться и — еще того хуже — покупать материалы. А Джорджу подавай только самый лучший кирпич, у них даже с компаньоном из-за этого случались раздоры. А еще из-за того, что этот молодчик из обещанного ничего не делал, а все время выпивал с другими мастерами и подбивал их тоже на контракты. Дальше, через полгода или около того, говорит он, что хочет выйти из дела. Джордж выкупил его долю — цена была честная, но куда больше, чем мы вначале думали. Мало-помалу мы заложили почти все наши вещи: мебель (ее было всего ничего), одежонку, постельное белье, чашки с тарелками — остались в чем стояли, да еще с инструментами, без которых не обойтись. И все равно денег не хватило. Ростовщики, кому мы все заложили, давали денег, но под такой процент глаза на лоб полезут. Вы об этом и ведать не ведаете, мэм, но есть в Лондоне дурные люди, что сосут соки из таких бедняков, как мы.

Матушка покачала головой, словно — к моему удивлению — поняла, о ком идет речь.

— Одолжили мы сорок фунтов, а это значило, что через полгода отдать нужно было восемьдесят. В первые месяцы прошлого года Джордж уже почти закончил с домом, но тут пришла плохая новость: явился человек от главного подрядчика и говорит всем младшим мастерам, что из-за какой-то незадачи — уж не знаю какой — хозяева земли получили право забрать ее обратно: рента им вроде не заплачена или что еще. Мы тут были ни при чем, но похоже было, что мы потеряем все без остатка: внесенную арендную плату, работу, какую уже сделали, кирпичи, дерево — все, что вложили в дом, и все, что заплатили другим работникам. Это было несправедливо.

Матушка бросила на меня испуганный взгляд.

— Этот человек сказал младшим мастерам, они вроде как должны продать недостроенные дома главному подрядчику, но правильной цены он им дать не сможет, потому как сам, мол, понес потери. Предлагает по сто фунтов за дом, хочешь — соглашайся, не хочешь — нет. А кто не согласится, тот может вообще остаться без всего. А труда в каждый дом было вложено фунтов на триста. Иные сказали, что за такую цену продавать не станут, тогда хозяин земли обратился в суд и отнял у них дома, не заплатив ни гроша. Видя это, подрядчик еще снизил цену. Тогда остальные согласились, и Джордж вместе с ними, и получили всего-навсего по сорок фунтов за дом. Но самое чудное, мэм, что главный подрядчик, когда забрал в свои руки почти все недостроенные дома, смог их достроить и продать — на них хозяин земли почему-то не наложил лапу. Мне это невдомек — сдается, без мошенничества не обошлось.

— А как называется эта компания? — спросила матушка.

— «Вест-Лондон-Билдинг-Компани».

Глядя друг на друга, мы с матушкой облегченно вздохнули.

— А потом настали и вовсе тяжкие времена, и жизнь пошла хуже прежнего. Поговаривали, в Ирландии случился неурожай, и оно и верно: Лондон заполонили нищие ирландцы, за труд стали платить еще меньше, а арендная плата взлетела вверх.

— И как вы дальше жили?

Прежде чем ответить, миссис Дигвид беспокойно взглянула на меня.

— Джорджу моему пришлось заняться стоками, мэм. Что он добудет, да что мне заплатят за стирку — тем и держали душу в теле. Но в прошлую зиму он стал хворать грудью от сырости и — того хуже! — от непосильной работы. Мы едва не околели с голоду, ведь ростовщик — о нем я вам рассказывала — брал с нас за долги по четыре шиллинга в неделю. Расплатиться вовремя мы не успевали и все глубже залезали в долг. И вот весной является к нам снова тот же молодчик. Мы уж и забыли, как он выглядит, и, правду сказать, я ему не больно-то обрадовалась. Но в этот раз он вроде бы принес добрые вести. Он слышал, что имеется кое-какая работа в большом доме у Хафема.

— В большом доме? — повторила матушка. — Вы говорите о Момпессон-Парке?

— Да, мэм, название как будто то самое.

— Но ведь этот дом уже много лет пустует!

— Похоже, мэм, семья туда возвращается — если это, конечно, тот самый дом. Джордж зашел в Лондоне к управляющему, и его приняли на работу. Мы все обговорили и решили оставить малышей в Лондоне. Джордж сам из тех краев, а я никогда так далеко из города не выбиралась. Потом, как я уже рассказывала вчера вечером, нам с Джоуи пришлось идти в Стонитон. Там мы и были, пока не услышали вести из Лондона. Ну, больше добавить нечего. А теперь нам нужно домой.

Еще не закончив речь, она поднялась на ноги.

— Благие небеса! — воскликнула матушка. — Не думаете же вы сегодня и отправиться!

— Мы отдохнули, наелись, оделись-обулись благодаря вашей милости, отчего бы в такой крепкой обувке не дошагать до города.

— Не пешком же, — проговорила матушка, видя, что гостью не удержать. — По крайности, вы должны взять деньги на проезд в почтовой карете. Сесть на нее можно в полдень у заставы, где поворот на деревню.

Лицо женщины омрачилось тревогой.

— Благодарствую, мэм, но я не люблю брать деньги. Мы и так уже по уши в долгах, не залезать же еще глубже.

— Если вы сядете в карету, то будете с семьей уже рано утром, а не через три или четыре дня. И Джоуи на вид совсем измучен, куда уж ему идти пешком. А деньги я вам не в долг предлагаю, а в подарок.

На усталом лице женщины отразилась внутренняя борьба. Наконец она произнесла:

— Мы вернем вам деньги, мэм, отец Джоуи и я. Будь он здесь, сказал бы то же самое. Нам бы не хотелось одалживаться. — И робко добавила: — Сколько будет стоить проезд для нас двоих?

Матушка взглянула на меня.

— Два внешних места обойдутся приблизительно в двадцать четыре шиллинга, — проговорил я.

Глаза женщины расширились от ужаса.

— Уж и не знаю, к какому сроку мы сможем столько отдать, — пробормотала она. — Даже когда мой муж занимался законным ремеслом, мы и за три месяца такие деньги не откладывали.

— Пожалуйста, не беспокойтесь об этом, — проговорила матушка.

— В Рождество, — ввернула Сьюки, — карета, что идет через деревню, будет наполовину пуста.

— Сьюки вас проводит, покажет, как дойти до перекрестка.

— Тогда я возьму деньги, и спасибо вам, мэм, спасибо большое. Благослови вас Бог, за то что вам небезразлична судьба бедняков.

Матушка улыбнулась и обратилась ко мне:

— Джонни, не пройдешь ли со мной в малую гостиную? — Когда мы остались наедине, она спросила: — Как ты думаешь, не то же ли это предприятие? Название компании другое.

— Кажется, замысел тот же самый. А компаний замешано несколько.

— Если так, то какое странное совпадение. После слов этой женщины у меня душа не на месте. Зря я вчера послала это письмо. Не написать ли снова мистеру Сансью: я, мол, передумала вкладывать деньги?

— Конечно, если тебя это успокоит, хотя не знаю, отчего тебе тревожиться.

— Тогда Сьюки может по пути к перекрестку отнести на почту письмо.

— Сегодня Рождество, мама, почта закрыта.

— Что ж, тогда миссис Дигвид может забрать письмо в Лондон.

— Думаешь, стоит ей доверить такое важное письмо?

— А почему нет? — И матушка села составлять послание.

Я попросил позволения пройтись со Сьюки и миссис Дигвид до заставы, и, видя, до чего досадно мне будет не воспользоваться случаем и не посмотреть, как остановится карета и как сядут в нее пассажиры, матушка согласилась. Пока она писала письмо, я побежал к себе одеваться, а также потихоньку выполнить задумку, которая пришла мне в голову, когда я слушал рассказ миссис Дигвид.

Когда я вернулся в холл, гости прощались и получали Деньги и письмо. Миссис Дигвид настояла на том, чтобы матушка дала ей записку со своим именем и адресом.

Наконец мы четверо двинулись через деревню, мирно Дремавшую под снежным одеялом; единственным признаком жизни был дым из каминных труб, который поднимался прямо в ясное небо. Женщины шли впереди, мы с Джоуи — следом.

— Как ты думаешь, перед остановкой кареты кондуктор подудит в рожок? — спросил я.

— Мне и дела нет, — отвечал он. — Я столько раз ездил в карете, что и не упомню.

— Ты? Куда?

— С моим дядей. В Лондон и окрестности.

— Сколько тебе лет?

Его ответ меня удивил: я был мальчик некрупный, а он еще мельче, но разделяло нас, как оказалось, всего полгода. Для меня это послужило утешением: будь я намного старше его, было бы особенно обидно, что я по сравнению с ним ничего в жизни не повидал.

В лавчонке с самым разным товаром, где помещалась также и почта, ставни в самом деле оказались закрыты, так что Сьюки отдала письмо миссис Дигвид с двумя пенсами, чтобы отправить его из Лондона.

— Конечно, сегодня все закрыто, как я и говорил, — указал я.

— Все, кроме погоста, — заметил Джоуи, потому что мы как раз проходили мимо кладбища.

— Не говори глупостей, кладбища не закрываются никогда.

Во взгляде, который он на меня бросил, сквозило унизительное сознание превосходства.

— В Лондоне закрываются. Разве только там есть морг.

— Помолчи насчет Лондона, — крикнул я и толкнул его, решив не спрашивать, что означает незнакомое слово.

Он толкнул меня в ответ еще сильнее, и я схватил его за руку, но он сумел вывернуться и ударил меня в грудь. Тут Сьюки и миссис Дигвид нас растащили и остаток пути не подпускали друг к другу.

К перекрестку мы прибыли раньше времени и несколько минут ждали, пока на заснеженной дороге покажется карета. Едва ее завидев, я замахал руками, кондуктор, к моему восторгу, и в самом деле протяжно загудел в рожок, лошади замедлили ход и — топочущие, звонкие, в испарине — остановились рядом с нами. Кондуктор подтвердил, что снаружи есть свободные места, получил деньги и помог подняться (под моим завистливым взглядом) новым пассажирам.

Пока они устраивались, а кондуктор готовился уже дать сигнал кучеру к отправлению, я вырвал у Сьюки свою руку, подскочил к карете, крикнул Джоуи: «Вот, держи!» — и бросил ему кошелечек, который взял из своей комнаты, со всеми моими накоплениями, а именно одним фунтом, четырьмя шиллингами и тремя пенсами, в том числе и половиной соверена, полученной на кладбище от мистера Барбеллиона. (Я сохранял монету из какого-то суеверного чувства, а теперь был рад случаю от нее избавиться.)

Карета тронулась, прежде чем Джоуи и его матушка успели открыть кошелек, но когда они проехали полсотни ярдов, он привстал и замахал мне рукой, а мать держала его за ноги, чтобы он не вывалился.

Не одну неделю мы с матушкой частенько вспоминали миссис Дигвид и ее сына и гадали, что ждало их в Лондоне. (Мне доставило большое удовольствие отыскать на карте место, где они жили.) Затем матушка долго оставалась задумчивой и грустной, и мне пришло в голову, что упоминание Лондона пробудило в ней мысли и воспоминания, к которым она давно не обращалась. Странно было размышлять о том, что есть у нее в жизни страницы, совершенно мне неизвестные. Она много писала в записную книжку, но, судя по всему, это не были письма. Биссетт была низкого мнения о наших гостях, утверждала, будто все рассказанное этой особой представляло собой сплошную ложь, выговаривала матушке за ее наивность и доверчивость. Наконец матушке пришлось согласиться с тем, что женщина могла и преувеличить беды и тяготы, обрушившиеся на ее семью после взрыва на газовом заводе, когда ее муж получил увечье. (Однажды я подслушал случайно, как Биссетт, качая головой, говорила: «От нее совершенно точно несло джином».)

Происшествие повлияло и на меня, внушив мне беспокойство. Я не верил, что рассказанное было ложью, и не удивлялся тому, что наши жизни как будто оказались связаны: в детстве мы считаем себя пупом земли и подобные совпадения не кажутся нам случайностью. Меня смутила, однако, мысль о том, что Джоуи, равный мне годами или даже чуть младше, уже несколько лет трудился, чтобы заработать себе на жизнь. Он знал Лондон, пережил такое, о чем я и понятия не имел. Мне захотелось поскорее вырасти и уехать из деревни, и матушка, как я думаю, догадалась об этом и была огорчена.

Глава 20

Письмо, доверенное миссис Дигвид, дошло до адресата, но, вероятно, слишком поздно, чтобы отменить распоряжения, сделанные в предыдущем: приблизительно через неделю после Рождества матушка получила ответ от мистера Сансью, где говорилось, что он уже проделал от ее имени предписанную операцию и отменить ее не в силах.

Зима миновала; чудесным апрельским утром я сошел к завтраку и увидел, что матушка перечитывает письмо от своего финансового советника.

— Какие новости? — спросил я.

— Очень хорошие, — отвечала она с улыбкой. — Похоже, компания соберет еще кучу средств, потому что перспективы у нее превосходные.

— Это значит, мы наконец получим наши деньги?

— Не сомневаюсь.

— Дай посмотреть, — попросил я, и она протянула мне письмо.

«Извещаем вас (писал мистер Сансью), что на внеочередном заседании правления «Консолидейтид-Метрополитан-Билдинг-Компани», состоявшемся в понедельник на прошлой неделе, председатель заверил собравшихся, что перспективы компании по-прежнему надежны».

— Мама, — проговорил я, — не вижу в этом ничего хорошего. Почему понадобилось их заверять?

Матушка удивленно подняла брови.

— Но мистер Сансью советует мне купить еще акций, значит, по его мнению, дела идут хорошо.

Я стал читать дальше: «Председатель объявил, что акционерам компании предложено подписаться на дополнительные акции, с тем чтобы использовать эти деньги для текущих платежей по закладной. Посему мы, мадам, настоятельно советуем вам приобрести акций еще на пятьсот фунтов, дабы защитить уже сделанные вложения».

Я поднял глаза.

— Ничего хорошего не вижу. Думаю, он хочет сказать, что, если ты не вложишь еще больше денег, то потеряешь все.

— Не говори таких вещей, Джонни, — выдохнула матушка.

Я вернулся к концовке письма: «А поскольку наличности у вас больше не имеется, мы вкладываем в письмо вексель на шесть месяцев — срок, в течение которого дела уладятся. Вы должны акцептовать вексель, то есть подписать его в присутствии свидетеля».

— Почему он говорит, что у нас не осталось денег?

Она зарыдала.

— Джонни, я должна сказать тебе ужасную вещь. После того как мы в тот раз это обсудили и сошлись на том, чтобы вложить триста фунтов, я решила купить больше акций.

— Что? Почему ты так сделала?

— Я боялась, что мистер Сансью обидится, а кроме того, это такое выгодное вложение.

— И сколько ты вложила? Тысячу фунтов. — Она всхлипнула.

— Глупость несусветная!

— Не говори со мной так. Я это сделала ради тебя. И кстати, если на то пошло, это ведь и твоя вина, Джонни.

— Ты о чем?

— Ну как же, вспомни, перед Рождеством, когда у нас побывала та женщина с мальчиком, я уж думала махнуть рукой на уже купленные акции, но ты согласился, что нужно вложить еще денег.

— Но я понятия не имел, что ты уже вбухала тысячу фунтов! Выходит, тогда ты распорядилась последними нашими деньгами!

— Но чем больше денег стояло на кону, тем больше причин спасать их!

— Нет же, тем больше причин остановиться! Ты просто дурочка! — крикнул я. — И как ты могла сделать это, не спросив меня? Я тебя ненавижу!

Матушка закрыла лицо руками и заплакала, а я выбежал из комнаты. Стремглав взобравшись по лестнице, я бросился на постель и зарыдал. Почему она так поступила? Нет чтобы подумать. А таиться от меня — какое коварство! Я дал себе клятву с этой минуты больше ее не любить. Она была слабенькой и глупенькой, а я теперь буду сильным и держаться с нею стану холодно.

Пролежав несколько часов, я почувствовал себя лучше и приготовился к встрече с матушкой, когда она придет пожелать мне доброй ночи. Не то чтобы я решился попросить прощения, но, во всяком случае, не собирался ее больше упрекать. Я ждал и ждал и наконец осознал, что, в первый раз в жизни, она не придет. Я задумался о том, каково ей сейчас, и понял: она, наверное, чувствует то же, что и я. Наверное, ей так же трудно простить меня за то, что я сказал, как мне простить ее за то, что она сделала. Но мои слова были правдой, а ее поступок — обманом и глупостью.

Спал я плохо, утром за завтраком держался холодно, молчал и не глядел на матушку. Но когда наши взгляды случайно встретились, я увидел, что глаза у нее красные. Не знаю, кого из нас прорвало первым, но оба мы заплакали и, смеясь и рыдая, обнялись. Но даже держа ее в объятиях, я чувствовал, что застывшая частица моей души не до конца оттаяла.

Когда мы вернулись в общую комнату и сели, матушка спросила:

— И что же нам делать, Джонни?

— Наверное, нужно последовать совету мистера Сансью, а то потеряем еще больше.

— Думаю, ты прав, — кивнула она, и мы вернулись к письму:

«Чтобы привлечь эту сумму, мы заключили соглашение с весьма надежным маклерским домом, согласно которому вы можете акцептовать вексель сроком на шесть месяцев. Это означает, что сейчас вы получаете пятьсот фунтов, а вернуть эту сумму, с процентами, обязуетесь через шесть месяцев, когда компания упрочит свои позиции. Соответствующий документ (гербовый сбор оплачен) мы вкладываем в письмо, чтобы вы подписали его в присутствии свидетеля».

— У меня почти ничего не осталось, — вздохнула матушка. — Как мы проживем эти полгода, просто не знаю.

— Больше мы не сможем держать Биссетт, правда? — осторожно спросил я, но она покачала головой. — Тогда можно я приглашу ее сюда, чтобы засвидетельствовала подпись, а потом ты ей все объяснишь?

— Да, наверное, так мне и нужно сделать.

Я позвал Биссетт из кухни, где готовился хлеб. Она ушла, отряхивая о передник испачканные мукой руки, а я остался поговорить со Сьюки.

— Слышали, мастер Джон, общинные земли закрывают? - Спросила она, вымешивая тесто.

— Кто?

— Мампси, кто же еще. С нами говорил мистер Ассиндер и втолковывал, что для нас так даже лучше: теперь мы получим каждый по своему куску земли.

— Хорошо, надеюсь, он окажется прав.

Сьюки водрузила тесто на верх печи и прикрыла его салфеткой.

Тут отворилась дверь и вошла матушка.

— Идите оба немедленно в общую комнату, — сердито сказала она.

Удивленно переглянувшись, мы последовали за ней. В общей комнате мы обнаружили Биссетт, с торжественным видом сидевшую на софе. Матушка уселась рядом, мы со Сьюки остановились напротив.

— Ну, Джонни, — начала матушка, — я знаю, ты всегда говоришь правду. Сьюки когда-нибудь брала тебя в такие места, куда тебе нельзя было ходить?

У меня мелькнула мысль о Хафеме, и, чтобы отвлечь внимание от этого случая, я решительно ответил:

— Да, несколько раз она брала меня в дом своей матери.

— Как я и говорила, мэм, — пробормотала Биссетт.

— А не видел ли ты, чтобы она давала домашним еду, взятую отсюда?

— Ну, — заколебался я, — однажды, но это были объедки.

— Все равно это кража, — ввернула Биссетт. — Она может питаться здесь, это часть ее жалованья. Но, думается мне, из кладовой исчезали не только объедки.

— Что из этого правда, Сьюзен? — спросила матушка.

Сьюки расплакалась.

— Я брала еду домой, мэм, но только из своей порции. Мне было позволено оставлять себе спитой чай, овсянку, кофейную гущу и золу.

— Кто это позволил? — спросила Биссетт.

— Миссис Белфлауэр всегда позволяла.

— На нее уже поздно кивать.

— И часто я не доедала свою порцию, чтобы забрать домой остатки.

— Хорошо, Сьюзен, но ты должна была спросить меня, ты ведь знаешь? В любом случае это очень плохо — брать то, что тебе не принадлежит.

— Хафем, мэм, — шепнула, к моему ужасу, Биссетт.

Сьюки внезапно зарделась.

Матушка обратилась ко мне:

— А теперь, сыночек, водила ли тебя Сьюки в другие места, где тебе не положено бывать?

Я заколебался, но, видя на лице Биссетт торжество и напряженное ожидание, признался:

— Однажды мы ходили в Хафем.

— Я говорила вам, мэм! — воскликнула Биссетт.

— Теперь, Джонни, пусть это было давным-давно и ты был очень маленьким, но, пожалуйста, припомни, случалось ли тебе там с кем-нибудь разговаривать.

Сьюки смотрела испуганно, и я подумал, что произойдет с ее семьей, если она потеряет работу. В конце концов, в том, что я беседовал с Генриеттой, не было ее вины.

— Нет, не помню.

Говоря, я скосил глаза на Биссетт, и меня поразил ее взгляд: удивленный, подозрительный, полный подавленного возмущения и не знаю чего еще. Она как будто знала, что я лгу. Но откуда?

— Не помнишь? — настаивала матушка.

— Помню, что не разговаривал, — ответил я.

Матушка, судя по всему, испытала облегчение.

— Так вот, Сьюки… — начала она.

— Твердость, мэм, — вполголоса подсказала Биссетт.

— Знаешь, Сьюзен, ты обманула мое доверие, а поскольку мне только что пришли плохие новости о деньгах, боюсь, мне придется тебя рассчитать.

— Но они живут только тем, что она приносит, — возроптал я.

— Видите, мэм? — подхватила Биссетт. — Вы кормили из своих запасов всю семью. Не удивительно, что мы с трудом сводили концы с концами и только и делали, что спрашивали друг друга, куда деваются деньги!

— Вы были очень добры ко мне, мэм, — всхлипнула Сьюки. — я не должна была так поступать, это было нехорошо.

— Поди собери вещи, — распорядилась Биссетт. — И, прежде чем ты уйдешь, я проверю все, что ты возьмешь с собой.

— Не думаю, что в этом есть нужда, — пробормотала матушка, но Биссетт смерила ее строгим взглядом, и она смолкла.

Сьюки накинула на лицо фартук и выбежала из комнаты.

— Но, Биссетт, — продолжила матушка, очевидно расстроенная предыдущей сценой, — даже за вычетом жалованья Сьюки, у меня теперь не остается денег, чтобы оплачивать ваши услуги.

— Не заботьтесь о моем жалованье. Так или иначе, я от вас никуда не уйду. Даже если вы сможете платить мне не больше, чем платили Сьюки.

Меня удивил ответ Биссетт, в особенности же то, что она таким образом поставила себя на одну доску с презираемой прислугой.

Матушка крепко ее обняла.

— О Биссетт, вы настоящий друг!

— Я знаю свой долг, — строго заключила Биссетт, стоя как камень и не отвечая на объятие матушки.

Ее глаза встретились с моими над плечом матушки.

— Как вы все прознали о Сьюки? — спросил я. — Прошли уже годы, с тех пор как мы ходили в Хафем.

Она слегка нахмурилась и, немного помолчав, отозвалась:

— Услышала в деревне.

Я злобно на нее посмотрел, и в голове моей завертелось множество подозрений.

Когда она вышла, чтобы проследить за уходом Сьюки, матушка сказала:

— До чего же нам предана Биссетт. Я теперь стыжусь, что мне временами казалось, будто она слишком уж корыстна. Она нас любит, это ясно. Знаешь, в прошлый раз, когда я сказала, что не могу больше платить ей сколько прежде и придется ее уволить, она согласилась работать за меньшее жалованье.

В тот же вечер Сьюки отправилась домой, и как там встретили эту новость, я боялся и подумать. Поскольку выше мне неоднократно приходилось признаваться в мыслях и поступках, не делающих мне чести, то позволю себе упомянуть, что уговорил ее принять в подарок два шиллинга и несколько пенсов, которые сэкономил из своих карманных денег. Прощаясь с нею под бдительным оком Биссетт, матушка тоже плакала, но, как я заметил, ухитрилась сунуть ей в руку несколько монет.

КНИГА V

РОДНЯ

Глава 21

Поздний вечер холодного сырого дня, ставни конторы внизу на реке закрыты и заперты. Во внутреннем кабинете мистер Клоудир с мистером Сансью склоняются над разбросанными на столе бумагами. Перед очагом, где едва теплится огонь, стоит пара стульев и стол, на нем два стакана. Как и бутылка вина (она медленно подогревается, прислоненная к железной подставке для дров в камине), они ожидают, пока джентльмены покончат с делами.

— Что же, мистер Клоудир, — улыбается адвокат, — теперь, когда «Вест-Лондон-Билдинг-Компани», ни гроша не заплатив за аренду, ликвидируется, «Консолидейтид-Метрополитан-Билдинг-Компани» не способна заплатить ренту владельцу земли. А посему не вижу другого выхода, кроме как объявить о неплатежеспособности и начать процедуру банкротства.

— Именно так, дорогой сэр, — искрится весельем старый джентльмен. — Я разорен. Разорен до нитки. Полностью и окончательно.

— Вы на редкость хорошо держитесь, сэр.

— Да, пожалуй, — хихикает старый джентльмен и качает головой.

— С истинно христианской стойкостью, — добавляет адвокат.

Старый джентльмен окидывает его пристальным взглядом и улыбается.

— Не знаю, что скажут Квинтард и Мимприсс, — задумчиво произносит адвокат, — когда ваша компания откажется платить по закладной и они обнаружат, что стоимость аренды далеко не покрывает их ссуду.

Старый джентльмен отвечает беспокойной улыбкой.

— Они поступили опрометчиво, согласившись на этот залог, — продолжает размышлять мистер Сансью. И бросает внезапно: — Вам нужен друг в суде.

Мистер Клоудир глядит подозрительно, потом бормочет:

— Глупости, ерунда. Цена была и есть неплохая. Но поздравляю вас, мистер Сансью. Этот ваш человек очень даже не дурак. Этот столяр. Втянул в игру кучу простаков.

— Ему было хорошо заплачено. Но вы мне напомнили, я должен передать его просьбу: не разрешите ли вы ему использовать один из участков?

— Ими теперь распоряжается землевладелец! — смеется старый джентльмен.

— Значит, мне попросить Валльями? — милейшим тоном осведомляется мистер Сансью.

— От кого вы дознались? — изумленно выдыхает мистер Клоудир.

— От кого же, как не от него самого?

— Еще немного, мистер Сансью, и я начну вас бояться, — признается старый джентльмен. — От вас ничто не укроется. Да, если хотите, Валльями — номинальный землевладелец. — Он встает и делает шаг к камину. — А теперь, дорогой сэр, не окажете ли мне честь выпить вместе по стакану вина?

Польщен приглашением, мистер Клоудир. Джентльмены усаживаются перед камином, и гость разливает вино. Мистер Сансью удобно откидывается на спинку стула.

— Вы говорите, что удивлены тем, как много я знаю, мистер Клоудир. Не позволите ли рассказать вам одну историю?

— Пожалуйста, дорогой сэр, — несколько нервозно отзывается старый джентльмен.

— Думаю, вам она будет небезынтересна. Позвольте подчеркнуть, что это не более чем история. — Собеседник кивает. — Очень хорошо. Предположим, выполняя свои профессиональные обязанности, я столкнулся с тем, что мой клиент очень старается не быть обнаруженным. Предположим, я узнал, от кого прячется клиент, узнал и о двух сторонах, что ищут его — а вернее ее, поскольку это леди — так же усердно, как она скрывается. И обе эти стороны жаждут друг друга опередить.

Мистер Клоудир успел выпрямиться и внимательно смотрит на гостя. Он собирается заговорить, но мистер Сансью жестом его останавливает.

— Будьте добры, потерпите, дорогой сэр. Предположим, я уговорил клиентку вложить весь ее незначительный капитал…

Мистер Клоудир судорожно втягивает в себя воздух. Адвокат продолжает:

— …в, скажем, многообещающее предприятие, которое, ввиду неожиданных обстоятельств, к несчастью провалилось. Я добился, чтобы она, пытаясь выпутаться из затруднений, подписала вексель на пятьсот фунтов. Предположим далее: мне стало известно, что некий весьма респектабельный и состоятельный джентльмен — близкое подобие вас самого — принадлежит к тем, кто ее разыскивает. Предположим, я узнал, что она владеет неким документом, и угадал, что этот джентльмен желает его заполучить. И еще: я узнал, что этот джентльмен вовлечен в судебный процесс, в котором поставлена на карту обширная земельная собственность, и документ имеет отношение к этому процессу. Итак, если предположить, что все это правда, не желаете ли вы, мистер Клоудир, что-нибудь мне сказать?

— Есть у нее ребенок? — выдавливает из себя старый джентльмен.

— Изумлен тем, что в первую очередь вы задали именно этот вопрос. Ваши чувства делают вам честь, дорогой сэр. Да, есть.

Вскрикнув, старый джентльмен поднимается на ноги; стакан падает у него из рук.

Глава 22

Уход Сьюки неизбежно привел к тому, что, когда матушка не могла меня сопровождать, меня отпускали на прогулки одного. Однажды в начале июля, направляясь к деревне, я заметил незнакомца, который стоял, привалившись к дереву у «Розы и Краба». «Пришельцы» посещали Мелторп нечасто, поэтому я особенно им заинтересовался. Это был человек средних лет, в широкополой фетровой шляпе, красивом зеленом сюртуке и высоких сапогах непривычного мне фасона. Судя по платью, я принял бы его за джентльмена, но расслабленная, ленивая поза свидетельствовала о другом. Незнакомец не обратил на меня внимания, и я прошел мимо.

Все утро лил дождь, и, хотя выходил я из дома уже в ясную погоду, под ногами расплывалась грязь. Проходя по Шестнадцати Акрам Фермера Лаббенема, между Рвом и Лугами, я услышал шум трещоток и увидел мальчугана, пугавшего ворон. Латаный сюртучок и голубая шапка на нем были мокры после утреннего дождя; время от времени он потрясал тремя тяжелыми деревянными брусками на веревках (к среднему была приделана ручка). Мысль о том, что можно провести весь день одному в полях, показалась мне заманчивой. Завидуя, я махнул мальчику рукой, но он как будто меня не заметил.

Я пошел дальше, обозревая зеленые ряды молодой пшеницы и луга, уже скошенные или нетронутые, роскошно благоухающие. Поднялся на верхушку Висельного холма и повернул обратно, сделав круг по границе Лугов. Когда я вновь приблизился к Шестнадцати Акрам, мальчик стоял у живой изгороди и я разглядел, что это Гарри, брат Сьюки.

Я поздоровался; ясные голубые глаза Гарри смотрели немного угрюмо.

— Что это за малый тащился за тобой хвостом, когда ты тут проходил? — спросил он.

— Не знаю, о ком это ты.

— Вот снова он, — бросил Гарри, бешено затряс трещоткой и пошел прочь.

Удивленный, я оглянулся: сзади, в большом отдалении, показался прежний незнакомец, ковылявший беспечной походкой. Я пошел дальше, он следовал за мной по всей Хай-стрит.

Тут мне пришло в голову, что, если я зайду на почту вкупе с лавкой, этим будет обозначена моя все более возрастающая роль в нашем домашнем хозяйстве. Почтмейстер, мистер Пассант, вначале заартачился, но потом согласился и, как ни странно, протянул мне, кроме письма к матушке, еще одно, адресованное Биссетт. Матушкино было надписано рукою миссис Фортисквинс и, как я предположил, заключало в себе послание от мистера Сансью. Письмо Биссетт было скреплено печатью (конверты тогда, разумеется, еще не были в ходу), рисунок которой я не смог разобрать. Изучая по дороге письмо, я побрел домой, обогнул угол напротив церкви и увидел две фигуры, в тесном соседстве стоявшие перед «Розой и Крабом». В одной я признал чужака, другая была Биссетт. Они тут же отпрянули друг от друга, незнакомец пересек дорогу и зашел на кладбище, а Биссетт направилась ко мне.

— Кто это был, миссис Биссетт? — спросил я.

— Откуда мне знать? — отрезала она. — Спрашивал, как пройти к Лугам.

— Он и сам это знает: я его там видел. — Биссетт вроде бы собиралась заговорить, но я быстро продолжил: — Для вас письмо, вот.

Она вырвала у меня письмо и сунула в корзинку.

— Не ваше дело забирать почту. Никогда этого не повторяйте, поняли?

— Это уж как распорядится моя матушка, — огрызнулся я.

— Посмотрим, что она скажет, ваша матушка. — Уже на ходу Биссетт бросила: — Мне нужно сделать покупки. Ступайте прямо домой.

Естественным ответом на это предписание было описать дугу мимо дома, по полям, к Мортсейскому лесу и так испачкать по дороге ботинки (чистка их стала теперь моей обязанностью), чтобы Биссетт это заметила. Поддержав таким образом свою честь, я пошел домой и застал матушку в общей комнате. Я отдал ей письмо, и, когда она его открыла, там, как и следовало ожидать, обнаружилось послание от мистера Сансью, с одной только краткой сопроводительной надписью от миссис Фортисквинс. По мере чтения глаза матушки округлялись от ужаса.

— Что случилось?

Она ответила отчаянным взглядом.

— Мы разорены.

— Что такое? Не может быть!

Она повторила фразы из письма:

— «Компания отказалась платить по закладной, и залог достался банку. Компания назначена к ликвидации, арендованная земля возвращается владельцу». Но мистер Сансью уверял, что предприятие надежное. Говорил, мы ни за что не потеряем наши деньги!

Она зарыдала, письмо выскользнуло из ее руки и упало на ковер. Я поднял его, буквы плыли у меня перед глазами, но одну фразу я разобрал: «Поскольку ущерб, понесенный банкирским домом, намного превышает активы компании, соответственно вы, как акционер, отвечаете по ее долгам в пропорции к вашей доле акций, а именно по тридцать шиллингов за фунт». Ледяная рука, казалось, сжала мое сердце, пока я читал. Я продолжил: «Остается, разумеется, еще и вексель, срок погашения которого истекает через несколько недель. О продлении векселя при данных обстоятельствах речь не идет, а посему его погашение является задачей первостепенной. Для этого у вас остается один способ: продать все, чем вы владеете. Если у вас имеется какая-нибудь ценная собственность, вам следует ее продать, чтобы собрать эту сумму или хотя бы ее часть. За весьма умеренную комиссию мы можем взять на себя продажу того, что у вас найдется».

Я сложил письмо и сунул в карман, потому что мать, рыдавшая на софе, была не в состоянии слушать остальное.

— Какая же я несчастливая! — всхлипывала она.

«Я назвал бы это иначе», — думал я холодно, глядя на нее сверху вниз.

Тут вошла без стука Биссетт. Увидела матушку, переведя взгляд на меня, покачала головой и шагнула к софе.

— Что стряслось, миссис Мелламфи? Мальчик опять не слушается?

— Вы здесь не нужны, Биссетт, — вмешался я. — Она получила плохие новости.

— Во-первых, «миссис Биссетт», а во-вторых, я сама как-нибудь решу, нужна я или нет.

Мне оставалось только молча смотреть, как Биссетт повела матушку наверх, в ее комнату. Когда они ушли, я вынул письмо и перечитал его. Почему мистер Сансью спросил, нет ли у нас чего-нибудь на продажу, ведь он не мог не знать, что у нас нет ничего? То есть ничего, кроме загадочного документа, о котором он, конечно, не имел понятия. Кто этот человек, и как много ему о нас известно? Какую роль сыграл он в свалившемся на нас несчастье?

На следующее утро, когда я сошел к завтраку, мать уже сидела за столом. Глаза ее были обведены тенями, лицо бледно.

— Хорошо спала? — спросил я.

— Да, — задумчиво кивнула она. — Миссис Биссетт приготовила мне замечательное снотворное питье, и я едва донесла голову до подушки. И видела чудесные сны.

Мы помогли Биссетт убрать посуду, перешли в гостиную и сели рядышком на софу. Не делясь своими подозрениями я сказал, что Биссетт нужно держать как можно дальше от наших неприятностей, и матушка согласилась. Оценив нашу собственность, мы пришли к выводу, что она может стоить не меньше трехсот фунтов и не больше пятисот.

— Добавь сюда сто фунтов в оставшихся консолях, — сказал я, — и получится более чем достаточно, чтобы вернуть пятьсот фунтов.

— Но тогда у нас совсем не останется денег! — воскликнула матушка. — И как мы будем жить, не имея никаких доходов?

— Не знаю, мама, но из слов мистера Сансью следует, что мы должны погасить вексель, если не хотим еще глубже залезть в долги.

Помолчав, она проговорила:

— Осталась последняя надежда.

— Ты хочешь продать этот документ?

Она удивленно покачала головой, но когда я стал выпытывать, что же в таком случае она имела в виду, ответа не последовало. Как бы то ни было, она открыла секретер и остаток утра посвятила составлению письма. После полудня мы отправились в деревню и отдали письмо на почту.

Следующим вечером, часов в шесть, мы с матушкой, сидя в гостиной, услышали грохот подъехавшей кареты. Я выглянул в окно и увидел у подножия лестницы сверкающий фаэтон с двумя великолепными лошадьми. С еще большим Удивлением я заметил на стенке кареты гербовый щит, Увенчанный хорошо знакомым рисунком: краб и пять роз. Тем временем стоявший на запятках лакей в роскошной ливрее спрыгнул вниз и взошел по ступенькам. Последовал стук, оглушительней которого я никогда не слышал. Мы с матушкой испуганно переглянулись. Тут же послышались шаги Биссетт, спешившей из задней части дома мимо нашей двери, а потом приглушенные звуки разговора, из которого нельзя было разобрать ни слова. Величественная фигура появилась снова, сошла по ступенькам и забралась обратно на запятки. Кучер взмахнул вожжами, карета быстро отъехала.

Я повернулся: в комнату вошла Биссетт и протянула письмо.

— Чего эти Мампси от вас хотят, миссис Мелламфи? — спросила она. — Кто это был, как не они: не знаю окрест никого другого с лондонскими слугами и каретой.

— Спасибо, миссис Биссетт, — отозвалась матушка, взяла письмо и, под моим взглядом, ничего к этому не добавила.

Немного постояв, Биссетт, со словами: «Ну ладно, у меня, в отличие от некоторых, еще невпроворот работы», вышла и яростно захлопнула за собой дверь.

Нервно взглянув на меня, матушка вскрыла письмо.

— Почерк очень неразборчивый, — заметила она, всматриваясь. — Ага, он хочет со мною встретиться. — Она снова склонилась, чтобы разобрать текст. — Завтра, — добавила она, подняла глаза и удивленно сказала: — И, Джонни, он хочет, чтобы я взяла с собой тебя.

В ответ на приглашение я ощутил прилив бодрости, к которой, однако, примешивался испуг.

— Зачем?

Она отвела глаза и наконец отозвалась:

— Это хороший знак. Выходит, сэр Персевал заинтересован в твоем благополучии.

С чего бы, захотел узнать я. Разве между ним и нами существует связь? Но матушка отказалась отвечать, и мне пришлось замолкнуть. Она разрешила мне прочитать письмо (написанное — сказал бы я, если бы речь не шла о сэре Персевале — безграмотными каракулями), но ничего нового я оттуда не извлек.

Лежа ночью в кровати, я думал о том, как несчастна матушка. Я всегда верил, что обладаю властью над действительностью, что напряжением воли могу влиять на окружающий огромный мир. Это был тайный дар, который я не хотел (да и не мог) использовать в обычных, не отчаянных обстоятельствах, но дар этот во мне дремал. Придет время, я к примеру, окажусь заточен в темницу, и тогда, поздно ночью, когда тюремщики заснут, я обращусь к этой таинственной силе, проделаю с ее помощью дыру в стене или раздвину прутья решетки — и только меня и видели.

Я прислушивался в темноте к шороху листьев и раздумывал, не прибегнуть ли к этой силе сейчас, не испытать ли ее в нынешнем непредвиденном положении, когда требуется не физическая мощь, а деньги. После долгих размышлений я решил, что время еще не подошло, что, обратившись к этой способности преждевременно, я рискую нарушить запрет и, быть может, навсегда ее потерять. Успокоенный этим решением, я наконец уснул.

На следующее утро мы с матушкой, одетые во все лучшее, отправились через деревню и вверх по Висельному холму. День выдался ясный, дул легкий ветерок, гоня по голубому небу кудрявые облачка. Очертания отдаленных холмов расплывались голубоватым туманом; слева от нас, в парке на косогоре, слегка колыхались деревья, похожие на густые зеленые перья. На вершине холма мы, к моему удивлению, не последовали мимо заставы к деревне Хафем, а свернули к воротам парка, откуда много лет назад выехала карета, так напугавшая мою матушку. Теперь они стояли закрытыми, но матушка смело постучалась в окошко привратницкой, под сенью больших воротных столбов; оттуда вышел, вытирая рот тыльной стороной ладони, человек с недовольным лицом, открыл ворота и впустил нас.

— Так короче путь, Джонни, — пояснила матушка, — а кроме того, мы как-никак явились с визитом.

Мы двинулись через парк по подъездной аллее, которая петляла, образуя плавный спуск. Ее окаймляли высокие вя-3bi; такие же были разбросаны группами по сторонам долины, куда шла дорога. Внизу, на дне долины, прослеживалась река: ход ее был отмечен линией ив, изогнутой, как вены на руке старика.

По пути я осаждал матушку теми же вопросами, что накануне, но она все так же молчала. Когда за последним поворотом перед нами открылся красивый вид, матушка остановилась. Поросшие лесом склоны долины волнами простирались вдаль; на расстоянии в милю с лишним, на пригорке, различался серый прямоугольник — большой дом, как решил я.

Матушка мягко проговорила:

— Все это некогда принадлежало моему деду.

Я был прав! Все, что я вывел из рассказа миссис Белфлауэр, правда! Я вспомнил, как давным-давно размешивал рождественский пудинг и какое желание при этом загадал.

— Видишь ли, моего отца звали Джон Хаффам, ты назван в его честь, — продолжала она. — Так вот, Джонни, никогда никому не говори, что имеешь отношение к этой фамилии, иначе тебе может грозить большая беда.

При мысли о том, как откровенничал с девочкой и сопровождавшей ее леди, я покраснел. Матушка этого не заметила.

— Семья вымерла, мой отец последним носил эту фамилию. Так что мы с тобой — ее единственные наследники.

— Это была очень древняя фамилия, правда?

— Да, наверное.

— И они построили то большое здание, куда мы сейчас идем?

— Не уверена. Думаю, оно не такое уж древнее и поблизости есть другое, Старый Холл. Скорее всего, мы сможем его разглядеть.

— Как это все перешло к Момпессонам?

— А, дело как раз в этом. Как-то давным-давно мой дедушка, Джеймс, остался без денег.

— Джеймс? Он крупно проигрался и много пропил?

Матушка смерила меня удивленным взглядом.

— Думаю, в те времена это было в обычае среди джентльменов.

— И он убил своего отца?

Матушка встала как вкопанная и испуганно на меня воззрилась.

— Кто тебе такое сказал?

— Это одна из историй миссис Белфлауэр, — смущенно пробормотал я.

— Так вот, это чушь, полная чушь. — Она двинулась вперед. — Никогда ее не повторяй. — Немного помолчав, она продолжила: — Я собиралась сказать, что он продал поместье своему родственнику, деду сэра Персевала.

— И теперь оно принадлежит Момпессонам? — спросил я разочарованно.

— Ну, боюсь, все не так просто. Хотела бы я, чтобы это было так. Об этой сделке, Джонни, сейчас и идет речь, из-за нее мы сюда и явились, потому что одним из условий было, что дед сэра Персевала соглашается вечно платить Джеймсу и его наследникам определенный доход с имения, то есть ежегодную ренту. Это обычный способ расчета, если покупателю не хватает денег. Род залога. Я унаследовала его от отца, а ты унаследуешь от меня.

— Это очень много?

— Очень-очень: почти полторы тысячи фунтов в год.

— Бог мой! Так мы богачи?

— Нет, конечно нет, потому что, когда мой отец умер, они перестали платить.

— Почему? Как они могли?

— Ох, Джонни, пожалуйста, не задавай так много вопросов. Есть причины, почему я… Много причин. Отчасти потому, что из-за этой сделки уже много лет тянется процесс в канцлерском суде о собственности на имение.

— И кто претендует на собственность?

— Это нас не касается.

Я обвел взглядом парк и подумал о том, как приятно было бы знать, что все это принадлежит мне.

Из тянувшейся по дну долины рощи явилась на свет река (она же, как я знал, протекала у нас по Мортсейскому лесу). Далее, слева от нас, то и дело поблескивала серебром вода, и скоро мы увидели, что это сверкает длинное узкое озеро под крутым лесистым склоном холма напротив. Аллея повернула, огибая холм и следуя складкам долины, так что большой дом то исчезал из поля зрения, то появлялся.

— Смотри, — заговорила матушка. — Видишь трубы за озером над дальним склоном? Думаю, это Старый Холл.

Я различил вдали высокие витые трубы. Не сводя с них глаз, я спросил:

— Кто там теперь живет?

— Это развалины. Они необитаемы уже много лет.

— А скажи, кто истец на процессе?

Матушка нахмурилась.

— Наш враг.

— Кто он?

— Я уже говорила, что этого ты не узнаешь.

— Ты должна сказать.

Она помотала головой, и дальше мы шли молча.

Мы достигли конца озера, где оно сжималось в полоску воды, огибавшую фасад усадебного дома — он стоял на небольшом пригорке по ту сторону изящного мостика.

Внезапно матушка произнесла:

— Придет день, когда ты все узнаешь. Я записала очерк своей жизни, так что ты поймешь… поймешь все, но не раньше, чем повзрослеешь.

— Когда мне можно будет его прочесть?

— Когда станешь совершеннолетним. И еще есть письмо от моего отца, его ты тоже сможешь прочесть.

Письмо из лаковой шкатулки с тигриной охотой, где лежал медальон, который матушка мне показывала! Это письмо предназначалось мне!

— Неужели обязательно ждать так долго?

— Да, — спокойно отвечала она. — Разве только со мной что-нибудь случится.

Гадая, что она имеет в виду, я замолчал.

Дом был уже близко, и — если смотреть спереди, а не сбоку как в тот раз, когда я ходил со Сьюки в Хафем, — это было впечатляющее зрелище. Центральный корпус был высокий, с фронтоном и мощным коринфским портиком; ко входу вели две полукруглые лестницы, простертые вперед как клешни краба. По бокам располагалось два крыла, соединенные с основным корпусом при помощи изогнутых переходов.

Мы начали подниматься по этим ступенькам, и мое сердце отчаянно забилось. Из высокой застекленной двери нам навстречу выступил с легким поклоном слуга в ливрее алого и шоколадного цветов, какую я видел накануне. Когда он выпрямился, мне почудилось, что глаза на его — в остальном бесстрастном — лице смотрят удивленно-враждебно, словно вопрошая, как осмелились гости, прибывшие столь неавантажным способом, как пешая ходьба, топтать эти ступени.

К сему внушительному персонажу и его пудреному парику моя матушка обратилась со словами:

— Будьте добры доложить сэру Персевалу и леди Момпессон, что прибыли миссис Мелламфи и ее сын. Они, должно быть, нас ждут.

Лакей смерил нас холодным взглядом.

— Очень хорошо, мэм, — отозвался он. — Не угодно ли вам будет войти и подождать здесь?

Он почтительным жестом указал на открытую дверь у себя за спиной и отступил, давая нам дорогу, но в тоне слышался скорее приказ, чем приглашение. Мы послушно шагнули через порог и оказались в обширном вестибюле с высоким потолком, мраморным полом, роскошными дверями со всех сторон. В двух каминах пылали жарким пламенем тесаные поленья, вдоль стен стояли ряды стульев с высокими спинками, но ни одного человека не было видно. Самый центр занимала гигантская каменная ваза с украшениями в виде гирлянд и бараньих черепов. В вышине, на фризах, повторялись рельефные головки, белые как кость, совершенно безволосые, в цветочных венках, похожих на фантастические парики для маскарада.

Лакей последовал за нами в вестибюль и исчез в одной из дверей. Мы нерешительно остановились в центре зала.

Указав на два свободных стула, я вполголоса спросил:

— Нам сесть?

— Думаешь, надо? — шепнула матушка.

Видя, что меня раздражает ее робость, матушка выбрала стул и села. Я встал рядом.

Ждали мы, казалось, бесконечно. Наконец лакей опять появился и направился к нам. Возвышаясь над нами как башня, он проревел:

— Сэр Персевал и леди Момпессон примут вас в судейской зале. Будьте любезны, следуйте за мной, мадам.

Судейская зала, повторил я про себя. Выбор места пророчил, казалось, добро.

— Ему тоже идти? — Матушка тревожно скосила глаза на меня.

— Сэр Персевал и леди Момпессон особо подчеркивали, мадам, что молодого джентльмена надобно проводить в переднюю, примыкающую к комнате, где они встретятся с вами.

Мы последовали за широкой спиной лакея, поспешая едва не бегом, чтобы успеть за его широкими шагами. Сколько мы прошли коридоров, одолели лестниц, пересекли огромных комнат — понятия не имею. Впервые попав в этот дом, я был, конечно, ошеломлен, однако не мог не заметить, что ливрея на обращенной к нам спине была поношенной и заплатанной, эполеты тусклыми, чулки, облекавшие великолепные икры, — пожелтевшими и штопаными. Точно так же истрепались ковры и вся обстановка носила следы разрушений и запущенности.

Наконец с роскошной лестничной площадки мы свернули в небольшую комнату, где, как я понял, мне назначено было ждать. Лакей устремился в другой конец помещения, распахнул высокие двойные двери и проревел:

— Миссис Мелламфи!

Робко оглянувшись на меня, матушка шагнула в соседнюю комнату. Слуга захлопнул за нею двери, бросил на меня суровый взгляд, словно предупреждая против шалостей, и вышел на площадку. Я остался в полной тишине. Прильнул ухом к двери, за которой скрылась мать, но ничего не расслышал. Я огляделся. Окон не было, стены, без картин, были заставлены книжными полками с однообразными томами в строгих кожаных переплетах, которых, как можно было подумать, никогда не касалась человеческая рука.

Внезапно за дверью, через которую мы вошли, послышался негромкий топот. Человек тяжело дышал; судя по всему, он спасался бегством. Через мгновение донесся топот такой же стремительный, но куда более тяжелый — топот преследователя. У самой двери преследователь, казалось, догнал преследуемого, завязалась борьба. «Нет, не надо, не надо!» — крикнул голос девочки. Раздался отчаянный крик боли, погоня возобновилась, но вскоре звуки ее затихли вдали.

Я схватился за тяжелую ручку большой двери, повернул ее и осторожно нажал. Дверь подалась. Выглянув через щелку, я осмотрел коридор, который вел к лестничной площадке. Там было пусто, но тут же послышался прежний шум и в конце коридора возникла фигурка. Это была девочка, приблизительно моего возраста, но в том, как она бежала, чудилась какая-то странность. Потом я узнал в ней ту самую бледную девочку, с которой познакомился уже сто лет назад у ворот этого дома.

Она уже почти поравнялась со мной, я толкнул дверь и крикнул:

— Генриетта!

Она взглянула удивленно, но замедлила шаги.

— Иди сюда! — шепнул я, и, думаю, в тот же миг она меня вспомнила. На удивление неуклюже протиснувшись в щель, она вбежала, и я быстро закрыл дверь. Тут же застучали тяжелые шаги, миновали дверь и стихли вдали.

Тяжело дыша, Генриетта глядела на меня. На ней было простое темное платье с голубым поясом, длинные черные волосы кольцами падали вдоль лица, которое казалось особенно бледным по контрасту с черными глазами.

— Помнишь меня? — тихонько спросил я.

Генриетта кивнула, словно еще не отдышалась и не могла говорить, и я заметил в ее руках и посадке головы странную скованность: за движением головы поворачивалась и вся верхняя часть туловища. Она откинулась назад, опираясь на дверь, и меня смутил странный стук столкновения двух твердых тел — словно бы деревянной двери и деревянной девочки.

— Ты тот мальчик, с которым я познакомилась и у которого фамилия такая же, как одна из моих, — выдохнула она.

— Кто за тобой гнался? — спросил я.

— Том.

— Он тебя ударил?

Она приподняла рукав: ее предплечье было покрыто синяками и длинными шрамами.

Я содрогнулся:

— Я за тебя вступлюсь!

— Если бы не эта штука, я бы живо выцарапала ему глаза! — сказала Генриетта, показывая мне диковинную конструкцию, прикрепленную к ее плечам.

— Что это такое?

— Спинодержатель. Для исправления осанки.

Внезапно она замолкла и насторожилась. Я узнал те же шаги, направлявшиеся в обратную сторону, на этот раз не бегом. Мы замерли, и, только когда шаги смолкли, Генриетта произнесла:

— Даже такой, как он, скоро сообразит, что я здесь.

Она двинулась к двери.

— Тебя выпускают из дома одну?

Генриетта удивилась:

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я хочу с тобой видеться. Согласна со мною дружить?

Она, казалось, задумалась, прежде чем ответить:

— Да, наверное, друга иметь неплохо. Меня никогда не выпускают одну, и гулять мне можно только в парке. Но в воскресенье днем, когда погода хорошая, мы с гувернанткой ходим в Пантеон. А теперь мне пора.

— Тогда я как-нибудь постараюсь с тобой увидеться. Где это? — Я решил не спрашивать, что это такое. — А твоя гувернантка позволит тебе со мной говорить?

— Это в роще над озером. Найти проще простого: оттуда стекает водопад. А вот…

Тут дверь потихоньку отворилась и в комнату неслышно вошла молодая леди. Одета она была в простое темное платье, роста высокого и — подумалось мне — очень хороша собой: серьезное выражение ясных серых глаз и красивого рта уравновешивалось признаками игривости и ума.

— Снова прячетесь от своего кузена? — озабоченно спросила она. Потом заметила меня и улыбнулась.

Я вспомнил слова миссис Дигвид о том, как здешняя молодая гувернантка вступилась за нее перед хозяевами, и улыбнулся в ответ.

— Это тот самый мальчик, о котором я вам рассказывала, мисс Квиллиам, — пояснила Генриетта.

— Здравствуйте, мастер Мелламфи. — Она протянула руку. — Много о вас наслышана.

Я удивленно взглянул на Генриетту. Что она могла обо мне рассказывать? Но открыть рот я не успел, потому что Генриетта заговорила о том, что мы хотели бы увидеться. Мисс Квиллиам выслушала ее внимательно и задала мне несколько вежливых, но серьезных вопросов, на которые, надеюсь, я сумел ответить, не выдав секретов своей матушки.

— Так можно? — спросила Генриетта.

Тут дверь рывком распахнулась, задев спину молодой леди, которая оказалась за створкой. В комнату ворвался плотный юнец и торжествующе крикнул Генриетте:

— Ах ты, бестия! Я догадался, где тебя искать! Меня не обхитришь!

Это был юноша лет семнадцати, довольно высокий и крепко сбитый. Лицо у него было красное, с грубыми чертами, волосы короткие, рыжие. Одет он был в синие панталоны из смесовой ткани, высокие сапоги и черную жилетку. Он нисколько не походил на мальчика, которого я в прежние времена видел в карете. (Позднее я понял, что это был не он, а его брат.) Молодой человек схватил Генриетту за руку и занес ладонь, как будто готовясь ее ударить, но тут заметил меня.

— Привет! Это еще что такое?

Ладонь он опустил, но хватку не ослабил.

Тут молодая леди, оттолкнув дверь, выступила вперед:

— Мистер Том! Ну кто так входит в комнату?

— Что, вы тоже здесь, мисси?

— Отпустите мисс Генриетту. Я уже вам говорила: молодому джентльмену не полагается играть с малолетками.

— Занимайтесь своими делами, мисси. Я не ваш ученик.

— Пожалуйста, Том! — воскликнула Генриетта.

— Кто ты, мальчик? — На последнем слове он нахально сделал ударение.

— Отпустите ее, — потребовал я.

— Да как ты смеешь так со мной говорить? Что ты вообще здесь делаешь? С какой стати они тебя впустили?

— Я имею такое же право здесь находиться, как и вы, — огрызнулся я. — И даже большее, если по справедливости.

Юнец не то чтобы рассмеялся, а скорее обозначил хриплый смех, словно указывая, что веселость его напускная и к моим словам не имеет ни малейшего отношения. Столкнувшись с подобной глупостью в сочетании с подобной наглостью, я возненавидел его так сильно, как никого прежде мне не случалось ненавидеть.

— Мистер Томас, если вы не выпустите мисс Генриетту, я должна буду сообщить о вашем поведении вашему учителю, — проговорила молодая леди.

— Плевать я на него хотел!

Я шагнул к нему со словами:

— Отпусти ее, или я тебя стукну.

Внезапно он выпустил Генриетту и кулаком ударил меня в грудь, так что я отшатнулся, потерял равновесие и упал. Генриетта вскрикнула, и, лежа на полу, я увидел, как юнец со всего маху отвесил ей пощечину. Молодая леди кинулась к нему и схватила его за руку, но он стряхнул ее руку и шагнул ко мне, целя сапогом мне в лицо.

Я откатился в сторону и схватил его за голень, но он взял меня за голову и начал — правда, не со всей силы — колотить ею о стену. Генриетта принялась бить его по плечам, он отталкивал ее локтем.

Тут чей-то властный голос произнес:

— Бога ради, что здесь происходит?

Том залился краской и робко от меня отошел. С трудом поднявшись на ноги, я увидел высокую даму, которая стояла в дверях соседней комнаты. Она была несколькими годами старше моей матушки, но я заметил, что она совсем не старая, а находится в том неопределенном возрасте, когда молодость уже прошла, а старость еще далеко. Ее лицо я назвал бы скорее породистым, чем красивым, и уж никак не привлекательным; сейчас, когда она нас рассматривала, на нем выражались гнев и презрение.

— Кто-нибудь мне ответит? Мисс Квиллиам, чем вы объясните эту из ряда вон выходящую сцену?

— Не знаю, леди Момпессон, я только-только вошла.

— В самом деле? — Она подчеркнуто придала своему тону оттенок холодного удивления. Взгляд ее скользнул по нашим лицам. — Ты как будто кричала, Генриетта. Почему?

Генриетта взглянула на юнца, тот показал зубы, словно готовясь зарычать.

— Я вскрикнула, оттого что Джон упал, тетя Изабелла.

Леди поджала губы.

— А ты что скажешь, Том?

— Да я ничего, шутки шутил самую малость, мама.

Ее передернуло.

— Нельзя ли не оскорблять наш слух языком простонародья?

— Генриетта говорит правду, — вмешался я. — Ничего не было. Я просто споткнулся и упал.

Обращенный ко мне взгляд леди Момпессон был настолько лишен выражения, что я задал себе вопрос, произнес ли я хоть слово или это мне приснилось. Потом она обратилась к Генриетте:

— Тебе нечего здесь делать. Отправляйся немедленно с мисс Квиллиам в классную комнату; там ты будешь наказана за непослушание.

Не глядя на меня, Генриетта проворно удалилась вместе с гувернанткой.

— Что касается тебя, Том. — Она помедлила, задумчиво глядя на Тома. — Иди к своему гувернеру, скажи, пусть чем-нибудь тебя займет. И еще скажи, пусть зайдет ко мне после обеда. Настало время для очередной нашей небольшой беседы.

— Я не виноват, мама, — заскулил Том. — Она сюда вошла, а я вошел за ней, потому что ей нечего здесь делать. И тут на меня набросился этот мальчишка.

— Ты лжец и драчун, — воскликнул я. — Она здесь пряталась только потому, что ты за ней гонялся.

— Мама, как смеет этот мальчишка меня оскорблять? — вскричал рыжий юнец. — Он даже не сын джентльмена.

— Ты тоже, — злобно бросил я, — потому что ни один джентльмен не станет так обходиться со своей родней. — Я, конечно, имел в виду Генриетту.

— Мастер Мелламфи, как он нам напоминает, вдвойне имеет право на вежливое обращение, так как он к тому же гость в нашем доме, — сказала сыну леди Момпессон. — Ступай, Том. У меня есть дело к этому молодому человеку.

Послав мне свирепый взгляд, юнец ссутулился и вышел; леди Момпессон пробормотала: «Следуйте за мной», — и направилась в соседнюю комнату. Я повиновался, думая о скрытом значении ее предыдущих слов; сердце мое колотилось.

Комната была обширная, а царившая в ней полутьма делала ее еще громадней (высокие окна на противоположной стене были затянуты занавесками). На пристенных столиках стояло несколько горящих свечей. В центре, спиной к двери, сидела на стуле с высокой спинкой моя мать. Напротив нее полулежал в шезлонге, под богато вышитым покрывалом, старик, ноги его покоились на скамеечке.

Когда мы приблизились, матушка оглянулась и послала мне робкую улыбку. Глядя на старика, я вспомнил его длинные впалые щеки, слезящиеся глаза и мешки под ними, выступающую челюсть, кожу в пятнах; он ничуть не изменился, старый джентльмен в карете, который так напугал мою мать на следующий день после проникновения в наш дом грабителя, в давние-предавние времена.

— Вот этот мальчик. — Леди Момпессон вытолкнула меня в центр комнаты, между шезлонгом и стулом, где сидела матушка.

— Подведи его ближе, — сказал старик.

Вдавив костлявый кулак мне в поясницу, леди Момпессон подвинула меня вперед.

Сэр Персевал поднял к налитому кровью глазу лорнет и с минуту рассматривал меня.

— Довольно мелкий на вид, — промолвил он наконец с небрежной медлительностью. — Не очень здоровый?

— Слава небесам, сэр Персевал, он здоров и крепок, — отозвалась матушка.

— Отлично, — кивнул он без особого подъема. — Рад в этом удостовериться.

Леди Момпессон села рядом с мужем на элегантную софу и командным тоном потребовала:

— А теперь покажите сэру Персевалу и мне предмет, о котором шла речь.

— Иди обратно в соседнюю комнату, Джонни, и жди меня там, — распорядилась матушка.

Удивленный и разочарованный, я встрепенулся:

— А нельзя ли мне остаться?

— Почему бы нет? — спросил старый джентльмен. — Это ведь его касается, так?

— Если желаете, сэр Персевал, — робко проговорила матушка и посмотрела на меня с упреком. — Но обещай молчать.

Одержав эту победу, я наряду с торжеством почувствовал и некоторую вину. Я придвинулся к матушке и встал с нею рядом, напротив двоих хозяев.

Из связки ключей на цепочке, обернутой вокруг талии, матушка выбрала один и открыла им замок, державший футляр для бумаг, который она всегда носила при себе. Склонившись вперед, сэр Персевал пристально наблюдал, как она нашла еще один ключ и отперла сам футляр. Оттуда она извлекла небольшой бумажный свиток, с обеих сторон схваченный медными кольцами. Мы все, затаив дыхание, следили, как матушка снимала кольца и осторожно разворачивала свиток. Стоя немного сзади, я сумел разглядеть, что это был всего один исписанный лист плотного пергамента. Разобрать хотя бы одно слово было невозможно — не только из-за расстояния, но и из-за букв, красивых, однако очень странных по форме. К нижнему концу бумаги была прикреплена большая красная печать, над нею виднелись как будто три подписи — они были не такие ровные и аккуратные, как прочий текст.

— Позвольте взглянуть. — Сэр Персевал протянул костлявую, в кольцах, руку, хотя достать все равно бы не смог.

Матушка отпрянула, прижимая к себе бумагу.

— Нет, сэр Персевал, — воскликнула она. — Простите, пожалуйста, но мне нельзя давать его вам в руки. — Он пробормотал что-то про себя и откинулся назад. Матушка подняла документ так, чтобы им было видно. — Надеюсь, вы признаете это доказательством законности моих требований, что касается ежегодных выплат.

— Оставляя этот вопрос в стороне, миссис Мелламфи, — проговорила леди Момпессон, — мы готовы пойти на следующее: если это тот самый кодицилл, копию которого вы нам посылали семь лет назад, то мы согласны его у вас купить.

— Купить?! — выдохнула матушка.

— Речь идет, — продолжала леди Момпессон, — о сумме в полторы тысячи фунтов.

— Но документ не продается!

— Это наше последнее слово; можете поверить, что, претендуя на большее, вы зря потратите время.

— Нет, — твердо заявила матушка. — Я не могу его продать.

— Но, мама, — вмешался я, — подумай только: если у нас будет полторы тысячи фунтов, нам не придется продавать все наши вещи.

Я перехватил торжествующий взгляд, посланный леди Момпессон сэру Персевалу.

— О Джонни, зря ты это сказал. — Она обратилась к Момпессонам: — Все верно, нас постигло несчастье, мы с сыном остались без гроша и жить нам не на что. И, конечно, я не вижу возможности дать ему достойное образование и обеспечить то место в жизни, на которое он по праву рождения…

— Мэм, — протянул сэр Персевал, — пожалуйста, вернитесь к сути дела.

Матушка вспыхнула и продолжила скороговоркой:

— Все, о чем я вас сегодня прошу, это выплачивать ежегодный доход, на который я имею право.

— Видите ли, миссис Мелламфи, — сквозь зубы процедила леди Момпессон, — мы с супругом не признаем за вами этого права, по причинам, которые наши законные представители на протяжении последних семи или восьми лет неоднократно вам излагали и которые мы и сами перечислили не далее как пять минут назад. — Она помедлила, скользнула взглядом по мне и бесстрастно добавила: — Желаете, чтобы я повторила?

— Нет, — поспешно отказалась матушка, — пожалуйста, не надо.

— Но мы готовы приобрести у вас этот документ за единовременную выплату.

— Он не моя собственность, чтобы его продавать, леди Момпессон. — Матушка вернула документ в футляр и заперла его.

— Прошу прощения, — ледяным тоном произнесла леди Момпессон, — я вас не понимаю, миссис Мелламфи.

— Честно говоря, я вижу здесь коварный замысел, — бросил сэр Персевал.

— Ничего подобного! — выкрикнула матушка. И продолжила тише, как бы стараясь овладеть собой: — Я обещала своему отцу его хранить. Этот документ стоил ему… стоил ему… — Она запнулась и замолкла.

— Я же говорил, что это вопрос цены, — воскликнул баронет.

— Я не о том! — возмутилась матушка. Мгновение поразмыслила и перевела взгляд на меня. — Я обещала отцу, что передам документ моему наследнику. Кроме того, я знаю, что, если я продам документ, вы его уничтожите.

— А почему бы и нет, черт возьми? Раз заплачены деньги…

— Минутку, сэр Персевал, — перебила его жена. — Если бы мы так поступили… — начала она ледяным тоном. — Заметьте, я говорю «если бы», поскольку таким образом мы могли бы навлечь на себя обвинение в неуважении к суду: документ является материальным свидетельством в процессе, который еще не закончен; итак, если бы мы поступили подобным образом, то исключительно потому, что считаем его подделкой…

— Если он поддельный, почему вы так хотите его заполучить? — выкрикнул я.

— Ваш сын — очень наглый ребенок, миссис Мелламфи, — самым будничным тоном заметила леди Момпессон. — Тем не менее я отвечу на этот в высшей степени нелепый вопрос. Нам опасна даже и подделка, поскольку она может затянуть этот проклятый процесс.

— Он подлинный, — воскликнула матушка. — Мой отец в этом не сомневался.

Леди Момпессон холодно улыбнулась:

— Видите ли, дорогая миссис Мелламфи, ваш отец не тот человек, на чей авторитет в этом вопросе можно безоговорочно положиться. Подумайте, сколько он рассчитывал таким образом выиграть.

Матушка взглянула на нее и поджала губы.

— Едва ли мне понятен смысл ваших слов, леди Момпессон. Не могу поверить, что вам достанет бессердечия… — Она помедлила и добавила импульсивно: — Но уверяю: другая сторона процесса считает его подлинным.

Хозяева дома быстро переглянулись.

— Какого черта вы имеете в виду? — требовательно вопросил сэр Персевал.

— Каким-то образом та сторона прознала, что документ у меня, а недавно ей стало известно, где я живу.

— Почему вы так считаете? — спросила леди Момпессон.

— Некоторое время назад в мой дом проник грабитель, чтобы похитить этот документ.

Взрыв бомбы поразил бы хозяев меньше, чем ее слова. Сэр Персевал выругался, его жена, не сводя с него изумленного взгляда, поднялась на ноги.

Матушка как будто сама испугалась действия своих слов:

— Я не собиралась вам говорить.

— Черта с два не собирались! — рявкнул сэр Персевал. — Это решает дело! — Словно забыв о своей немощности, он откинул с ног покрывало и начал вставать. Потом понял, что делает, и нетерпеливо бросил: — Изабелла, позвони в колокольчик.

— Нет, — крикнула матушка, вскакивая на ноги и испуганно оглядываясь на дверь.

— Позвольте мне с этим разобраться, сэр Персевал, — невозмутимо проговорила леди Момпессон и села.

Послушав ее, матушка с опаской вернулась на место.

— А почему вы решили, миссис Мелламфи, что взлом был устроен той стороной?

— Грабитель не взял ничего, кроме моей шкатулки для писем, — пояснила матушка. — Уверена, он рассчитывал найти там кодицилл.

— Едва ли это можно считать окончательным доказательством, — сухо заметила леди Момпессон. — И возможно ли, чтобы та сторона раскрыла ваше местопребывание, тогда как наши попытки оказались бесплодны? Пока нам не помог случай, — добавила она, посылая мне взгляд, от которого у меня по коже побежали мурашки.

— Не знаю, — неуверенно отозвалась матушка.

— Короче, миссис Мелламфи, вы упомянули об ограблении с единственной целью запугать моего супруга и меня; благодаря намекам, что кодицилл — по вашей воле или противно ей — может попасть в руки враждебной стороны, вы рассчитываете поднять цену на ваш товар.

— Отлично, Изабелла! — выкрикнул баронет.

— Нет-нет! — отчаянно возразила матушка. — Как вы могли подумать, что я способна на такую нечестность?

— Откровенно говоря, миссис Мелламфи, — отозвалась леди Момпессон, — я никак не могу понять, имею я дело с самой наивной или с самой двуличной особой, какая мне когда-либо встречалась.

— Вы не можете поверить, что я… Вы должны представлять себе, как опасно… — Матушка осеклась. — Может, вы мне поверите, если я скажу, что недавно та сторона предлагала мне продать кодицилл.

Эта новость тоже подействовала на Момпессонов как удар грома.

— В точности как я говорил! — взревел сэр Персевал. — Эта женщина устраивает мерзкий аукцион, чтобы вздернуть цену.

— Ничего подобного, сэр Персевал. — Матушка встала и взяла меня за руку. — И не думаю, что вы имеете право так обо мне отзываться.

Леди Момпессон странно на нее глядела, не обращая внимания на слова своего супруга.

— Скажите, миссис Мелламфи, сколько вам предложили и когда?

— Полторы тысячи фунтов. Как и вы. Ко мне приходил юрист, года три или четыре тому назад.

Леди Момпессон улыбнулась краешком рта, и эта тонкогубая усмешка показалась мне жестокой.

Матушка направилась было к двери, но сэр Персевал повелительным тоном ее окликнул:

— Стойте! — Матушка обернулась. — Тысяча семьсот фунтов — наше последнее слово.

— Вы все еще мне не верите! Неужели вам непонятно, как вы меня оскорбляете?

— Я понимаю, — свирепо буркнул баронет. — Вы думаете, что наши противники дадут больше. Что ж, может и так, но предупреждаю: от этого джентльмена только и жди какого-нибудь подвоха.

— Да нет же! — Матушка едва не плакала. С трудом открыв дверь, она выбежала из комнаты.

Я бросил последний взгляд на сэра Персевала (опершись на локоть, он наливался краской ярости) и на леди Момпессон (она все так же улыбалась) и последовал за матушкой.

Лакей, стоявший за дверью, внезапно переместился на лестничную площадку, отрезая нам дорогу куда-либо, кроме выхода, а потом, бросая через плечо неодобрительные взгляды, вывел нас в вестибюль, буквально вытолкал (так я это воспринял) на крыльцо и захлопнул высокую дверь.

Я был слишком зол и расстроен, чтобы вести по пути разговоры. Чувствуя, что нас унизили, сравняли с грязью, я долго размышлял о постыдном поведении матушки. Мне очень хотелось спросить ее, с какой стороны эти важные особы приходятся нам родней и что за дела они с нею обсуждали, но я знал, что ни на один вопрос не получу ответа.

Глава 23

После этого я вознамерился, даже против желания матушки, встретиться с Генриеттой. В ближайшее воскресенье мне не удалось осуществить свой замысел, потому что на прогулке мать меня сопровождала. Но на следующее воскресенье немилосердно палившее с ясного неба солнце вызвало у нее головную боль, и она со мной не пошла. Ликуя в душе, я вышел из дома и быстро зашагал к Хафему — вдоль реки через Мортсейский лес.

У дороги на Овер-Ли, где начинался парк, река терялась из виду (отсюда она текла под землей, в трубе). Тем не менее я легко проник в парк через пролом в стене и углубился в заросли, где с замшелых деревьев свисали вьющиеся растения, словно роща замкнулась в себе и ткала полотно для защиты от солнца. Сплетенные ветви сухостоя цеплялись за мои плечи и руки, жимолость и ежевика мешали передвигать ноги.

Наконец вдали блеснуло озеро, и я приготовился увидеть слева свою цель. До меня долетел шум потока, и я осторожно вышел из-под прикрытия леса и пересек относительно открытую часть парка. Впереди виднелся каскад, низвергавшийся в озеро с высоты футов тридцать, а когда я приблизился, выше на косогоре показалось здание. Вода падала из каменного бассейна у его подножия; вблизи я разглядел, что строение было круглое, с колоннадой и водруженными на нее каменными статуями. Значит, вот он, этот самый Пантеон!

Я ждал, но никто не являлся. Я обошел вокруг и осмотрел странную конструкцию; статуи, казалось, что-то мне напоминали, но что? Через час я осторожно прокрался по лесу и бросил взгляд вниз, на большой дом. Вид у него был покинутый: редко где над трубами поднимался дымок, никто не входил в дом и не выходил.

Я припозднился, нужно было спешить домой. Чтобы сэкономить время, я за пределами парка не пошел по реке в Мортсейский лес, а двинулся вдоль дороги. Дорога была пыльная, томила жара и усталость. У Лугов меня догнала какая-то карета и остановилась рядом.

— Где тут дорога на Незер-Чорлтон, молодой господин? — окликнул меня кучер (с лондонским выговором, который я уже научился отличать).

— Выше будет перекресток, сверните там вправо, — ответил я, — и езжайте через деревню. А в конце не пропустите первый поворот налево.

Тут с моей стороны опустилось окошко, и там показалась леди в вуали от пыли.

— Мальчик, — очень мелодичным голосом попросила она, — не будешь ли ты так добр сесть и проводить нас, а то как бы мой кучер не заблудился?

Я помнил, что, связавшись с чужаками, нарушу матушкин наказ. С другой стороны, думал я, карета поедет мимо моего дома, я вернусь быстрей и избавлю матушку от лишнего беспокойства. Судя по голосу и фигуре, дама едва вышла из детского возраста, и я не ждал от нее никакого вреда. Пока я размышлял, она открыла дверцы, кучер соскочил вниз и опустил подножку.

Мысль о том, чтобы проехаться в такой красивой карете рядом с очаровательной юной леди, очень меня соблазняла, внутри, как я видел, никого больше не было, причин для отказа не находилось.

— С удовольствием направлю вас по нужному пути, — отозвался я.

Я вскарабкался, кучер поднял подножку и закрыл за мной дверцу.

— До чего же вы любезны, — улыбнулась дама, когда я уселся рядом. — Мы совсем потерялись в этих жутких пыльных проулках, а обо мне беспокоятся мои друзья.

Карета тронулась с места; впервые едучи в подобном экипаже, я ощутил прилив гордости. Двигались мы, казалось, со скоростью пули; выглядывая из окошка, я видел дорогу далеко внизу.

На перекрестке, к моему удивлению, кучер остановил карету.

— Что такое, неужели он не понял, что нужно свернуть вправо? — спросил я молодую леди. — Скажу ему еще раз.

Я собирался высунуться в окошко, но из кустов на обочине выбежал какой-то человек, подскочил к нам и потянул дверцу. Ему это было несложно, поскольку он был самым высоким мужчиной, какого я видел за всю свою жизнь.

Оказавшись внутри, он торжествующе улыбнулся, уселся напротив меня, схватил меня за руку и притянул к себе почти вплотную. Лицо его было очень бледным, глаза черными как смоль, на лоб косо падала прядь черных волос с полосками седины, тонкие губы кривились в ухмылке.

— Вот вы и попались, молодой человек, — проговорил он, сжимая мою руку так крепко, что я едва не закричал от боли.

Карета снова тронулась, и я понял, что свернула она не к деревне, а в противоположную сторону.

— Дорога на Незер-Чорлтон совсем не там! — крикнул я.

— Все прошло гладко? — спросил незнакомец молодую леди.

— Вполне, — ответила она. И добавила, совсем не добрым голосом: — Мастер Мелламфи так и рвался помочь.

Откуда она узнала мое имя? В голове у меня закрутились мысли. Лицо леди было скрыто вуалью, но голос звучал очень неприятно, и я удивился, что прежде услышал в нем такого мелодичного.

Карета ехала на Висельный холм к заставе, и я понимал, что там она наберет слишком большую скорость и выбраться будет невозможно. Если пытаться, то в ближайшие минуты, поскольку мы все еще прогулочным шагом взбирались по склону. Я вспомнил, что в каких-нибудь ярдах отсюда к дороге выходит ручей и она делает крутой поворот влево. На таком повороте экипаж совсем потеряет скорость.

— Мне больно, — пожаловался я, надеясь принять более удобную позицию.

Незнакомец не обратил внимания, и я начал вырываться.

Молодая леди склонилась вперед и дала мне оплеуху.

— Сиди смирно, ты, маленький гаденыш!

— Посадим его между нами, — предложил мужчина. — Тогда мы оба сможем его держать.

Ничего лучшего я не мог желать. Незнакомец поднялся с сиденья напротив нас, и в тот же миг карета резко накренилась, начиная поворот. Незнакомец, не ожидавший этого, пошатнулся и выпустил мою руку.

Я предвидел случившееся и был готов, потому сумел со всей силы лягнуть незнакомца в голень. Выругавшись, он отпустил мою руку, и я, мимо молодой леди, кинулся к ручке дверцы на ее стороне. Мужчине было уже до меня не дотянуться, девушка не сразу сообразила, что происходит, и я открыл дверцу. Опомнившись, она схватила меня за полы курточки. Вздувшийся ручей тек, казалось, неимоверно далеко внизу, но я прыгнул, услышал треск своей курточки, и с плеском свалился в воду на руки и колени. На миг меня оглушило, но глубина не превышала нескольких дюймов, и хотя я ушибся, но ничего себе не повредил.

Я быстро поднялся на ноги и со всей прыти припустил по дороге. Оглянувшись, я увидел, что незнакомец выпрыгнул из кареты и пустился в погоню. Сравняться с ним в скорости бега я не надеялся, на своих длинных ногах он быстро догнал бы меня на дороге, но мне были хорошо знакомы окрестности, среди подлеска с моим ростом можно было затеряться, потому я свернул влево, в заросли. Тут я легко нырял под сучья, мешавшие моему преследователю, но слышал все же, что он приближается.

Мне ничего не оставалось, как затаиться. Я шмыгнул в густые кусты и замер. С треском пробежав мимо, он удалился на несколько ярдов. Потом застыл на месте — наверное, прислушивался. Он помедлил, заключил, к счастью (как я понял), что я слишком далеко, потому меня и не слышно, и побежал дальше.

Срезая путь, я помчался к дороге и вышел на нее в нижней точке. Я мчался со всех ног, пока не оказался в деревне, вне опасности. По глазам встречных я понял, какой странный у меня вид, но, возможно, они думали, что мне досталось в драке с мальчишками. Что сказать матери, размышлял я, ведь с меня течет вода, я измазался в грязи, изодрал одежду о шиповник, куртка порвана почти до самого верха — не уверять же, будто ничего не произошло. Можно бы и солгать, лишь бы она не тревожилась. Но как тогда поведать о моем приключении? А не имеет ли к нему отношение Биссетт? Все же я не сомневался в том, что мой недавний преследователь не был тем незнакомцем, который, как мне казалось, следил за мной несколько недель назад и которого я застиг за разговором с Биссетт.

Я спешил со всех ног, но тут увидел приходского клерка, мистера Эдваусона; он направлялся из церкви к себе домой и махнул мне с той стороны дороги, словно хотел сказать что-то важное. Он изумленно на меня уставился, и я, не успев опомниться, услышал собственный голос, рассказывавший — и кому, приходскому клерку! — лживую историю о том, как я свалился с дерева и изорвал при этом одежду.

— Ну, ну. Очень радуюсь, мастер Мелламфи, что ничего страшного не случилось. А теперь скажите, они вас нашли? — Видя мое удивление, он пояснил: — Молодая леди и джентльмен — по крайней мере, я полагаю, что он джентльмен, хотя он уж такой великан, что и говорить, великан из великанов. Как бы то ни было, они уже полчаса вас разыскивают. Старые друзья вашей матушки, да, так они себя назвали. Очень старые друзья. Они, мол, наведались к вам в дом, узнали, что вы ушли на прогулку в эту сторону, и отправились вас искать, потому что у них нет времени дожидаться.

— Нет, мистер Эдваусон, — крикнул я на ходу. — Никакие мои друзья или друзья матушки меня не нашли.

Как могла матушка их за мной послать? Одолевая несколько сот ярдов до дома, я все время задавал себе этот вопрос. Ворвавшись в приемную, я застал там ее и Биссетт, сидевших за шитьем.

Увидев меня, матушка всплеснула руками, а я выкрикнул:

— Зачем ты их послала за мною? У них чуть не получилось!

— У кого? О чем это ты? Что произошло?

И тут я понял. Они солгали мистеру Эдваусону, а мне теперь уже поздно скрывать от матери правду. Я заметил, что Биссетт удивлена и расстроена не меньше матушки (по крайней мере, кажется расстроенной и удивленной). Я изложил им голые факты, а потом ответил на их вопросы.

Молодую леди я описать не мог из-за вуали, но когда я упомянул, что мужчина был на редкость высокий, матушка взволнованно спросила:

— Высокий как кто? Можешь его описать?

— Выше я в жизни не видел!

В голосе ее послышался ужас.

— У него вытянутое бледное лицо и тонкие губы?

Я кивнул, все еще хватая воздух.

— И черные волосы, — с расширившимися от ужаса глазами продолжала матушка, — косая прядь на лбу?

— Да, — удивленно подтвердил я. — Вылитый он, только в волосах у него седина.

Матушка качнулась и едва не упала без чувств, но мы с Биссетт удержали ее и усадили обратно на софу.

— Это он, он! — стонала она, раскачиваясь взад-вперед.

— Кто, мама? О ком ты говоришь? Откуда ты его знаешь?

— Как раз этого я всегда и боялась, — выдавила она. Потом обратилась к Биссетт: — Я была не права, когда позволила вам себя уговорить и отпустила его одного. — Обернувшись, она схватила меня за руку. — Пока мы живем в этой деревне, ты не будешь ходить один. С тобой будем либо я, либо Биссетт. И за деревню нам путь заказан.

Матушка сдержала слово, и с того дня я жил на положении узника. Сам я гулял только в саду, а за его пределы выходил под охраной; запоры и острия, установленные после взлома на воротах и стенах, сделались теперь средством удержать меня внутри.

Глава 24

Неделя текла за неделей, приблизился конец августа. Все это время я раздражался оттого, что должен сидеть дома. Однажды в воскресенье, после обеда, я гулял в саду, потому что погода стояла, как и раньше, хорошая, хотя похолодало и было сыро: утром прошел дождь и на небе все еще не рассеялись тучи. Я был один, матушка и Биссетт оставались в доме.

Вдруг мне пришла мысль исследовать ту часть моих владений, которая по-прежнему представляла для меня загадку: заросли в дальнем краю сада. Я тут же проложил себе путь через путаницу лощины и шиповника, нырнул под кроны деревьев и очутился у заброшенного пруда — темно-зеленого пространства, где колыхались рябью тени деревьев, — в разорванном кольце камней. Я стал всматриваться, надеясь, что мне на глаза попадется кто-нибудь из уцелевших его обитателей — золотых рыбок, вроде тех, которые жили в двух прудах поменьше на верхней террасе; но под поверхностью как будто все было неподвижно. Тут я вдруг заметил окружавшую меня тишину. Я обернулся и вздрогнул: у самого моего плеча виднелось лицо, которое так меня напугало в давние времена.

Оно всполошило меня даже в этот раз, но только по-другому. Пусть это было всего лишь изваяние, но черты, полустертые временем и непогодой, превратившиеся в гротеск, оставались человеческими и несли в себе ужасный образ смертной муки. Чувствуя это, я все же отдавал себе отчет в том, что обладательница этого лица — водная нимфа или богиня, потерявшая обе руки от самых плеч. На сей раз я разглядел, однако, руку, обнимавшую ее за талию, и понял: эту фигуру держит другая, позади нее, и странный наклон головы нимфы связан с тем, что она смотрит на эту другую фигуру, от которой мало что осталось, и между ними происходит борьба. Скульптура напомнила мне о чем-то, что я никак не мог восстановить в памяти.

Далее я заметил на каменном подножии высеченную надпись. Стертая, заросшая мхом, она была почти неразличима, но я уверился, что она гласила: «Et Nemo in Arcadia»[3]; смысл был ясен даже при моих скромных познаниях в латыни, но как надпись соотносится со скульптурой, я не понимал.

Я устремился дальше в чащу, которая все сгущалась, так что к стене я пробился не без труда. Там я с удивлением обнаружил старый вход, с дверцей, укрепленной массивным висячим замком и ржавой цепью. Я начал было надеяться, но тут же разочаровался, обнаружив, что проломанная местами дверь все же достаточно крепка и взломать ее мне не под силу. Тогда я присмотрелся к цепи и понял: при всем своем внушительном виде она насквозь проржавела. Найдя поблизости большой камень, я попытался разбить одно из звеньев, там, где цепь пересекала косяк. Несколько ударов, и цепь распалась, просыпав поток ржавчины. Следующей задачей было сдвинуть дверь, которая буквально вросла в землю. Несколько минут я трудился, и наконец проделал Щель, в которую можно было протиснуться. Без колебаний я ступил в заброшенный сад, принадлежавший к ферме в конце дорожки. Фермерский дом располагался далеко, отсюда его было не видно, потому не удивительно, что о дверце все забыли.

Я почувствовал себя по-настоящему свободным, только не знал, что делать со своей нежданной свободой. Я подумал, не сходить ли в Хафем — двухчасовую отлучку, скорее всего, никто не заметит, а этого времени хватит на дорогу до Хафема и обратно. С другой стороны, дом, вероятно, все еще пуст. Как бы то ни было, я решил для начала пройтись вдоль реки на дне долины. Старательно огибая ферму, я направился к ручью, и по дороге мне никто не встретился.

Через несколько сотен ярдов ручей сделался шире и ушел под сень высоких деревьев; там, где на него падала тень, можно было заглянуть в глубину. Я лег ничком на берегу и стал рассматривать прозрачные воды. Там таинственно перемещались тени — это могла быть рыба: минога, колюшка, форель, сомик. Я воображал себе, каково быть обитателем этого немого, прекрасного мира. Затаив дыхание, я смотрел и смотрел и наконец обнаружил туманный контур — то ли рыбу, то ли водоросль. Я взял палку и пошевелил таинственный предмет, но только поднял облако ила. Водная поверхность, казалось, тускнела, и я поднял взгляд к небу. Там собирались тучи; день, должно быть, клонился к вечеру. В тот же миг у меня созрело решение: да, я пойду в Хафем.

Под прикрытием густого леса, тянувшегося вдоль ручья, я быстро зашагал по берегу. Тропа местами пропадала, идти стало трудно, тогда я снял ботинки и чулки, связал их, повесил на плечо и двинулся вброд по мелкому руслу.

Это очень мне помогло, и вскоре я вышел на дорогу к Овер-Ли, в миле или двух от поворота. Я находился на земле Момпессонов. На южном горизонте скапливались темные тучи, но солнце по-прежнему сияло в окружении голубизны, занимавшей остальное пространство неба.

Как в прошлый раз, я осторожно направился к странному зданию — вероятно, тому самому Пантеону, о котором говорила Генриетта. Внезапно мне на глаза попалась девушка-служанка: лежа на камне у пруда, она дремала на солнышке. Я удивился, потому что не ожидал никого встретить. Быть может, ее оставили присматривать за домом, а теперь она отдыхала после работы. Осторожно оглядевшись под прикрытием деревьев, я обнаружил невдалеке маленькую фигурку. Я махнул рукой, Генриетта (это была она) заметила меня и кивнула. Потом приложила к губам палец и повернулась к девушке-служанке. Я тоже кивнул, и она указала на склон вверху, где деревья стояли плотнее. Перебегая от дерева к дереву, я миновал спящую служанку и последовал за Генриеттой в лес; ориентироваться мне позволяли только шорох ее шагов и мелькавшая время от времени в зарослях голова. Вдоль ручейка, который сочился в бассейн под нами, мы карабкались к маленькому строению.

Она дождалась меня на ступеньках, откуда низвергался ручей.

— Так и думала, что ты непременно придешь на свидание, — сказала она. — Я ждала тебя.

Не осмелившись спросить, что значит «свидание», я проговорил:

— Нас здесь никто не застигнет?

— Никто. В Пантеон никто не ходит; думаю, все просто забыли, что он существует.

— Что такое Пантеон? — Я махнул рукой на свою гордость.

— Летний домик, конечно.

Глядя на него, я внезапно осознал, что вспоминалось мне сегодня, когда я смотрел в саду на две борющиеся фигуры: это были статуи, стоявшие на вершине круглой колоннады. Стиль был тот же самый, и камень точно так же разрушен.

Опустив взгляд, я заметил над одевавшим долину лесом подобие высоких кирпичных труб.

— Что это там?

— Это Старый Холл.

Конечно. Его упоминала моя матушка. Спустившись чуть ниже, я стал рассматривать его сквозь гущу деревьев. Я видел скрученные спиралью дымовые трубы из декоративного кирпича над старинными фронтонами и голые балки там, где обвалилась крыша. Воздух наполняло мелодичное воркование воды; лес откликался зеленым шелестом. Подо мной, на одном уровне со старым зданием, которое оставалось скрытым от моих глаз, я заметил группу из четырех вязов. Они располагались четырехугольником, и мне внезапно пришла на ум история о дуэли, рассказанная миссис Белфлауэр. Была ли она правдивой? Я видел, что в центре прямоугольника статуи нет, зато под каждым деревом стоит по одной.

Я вернулся к своей спутнице, и мы сели, устроившись на низкой балюстраде рядом с верхом водопада.

— У меня всего несколько минут, — сказал я. — Нужно вернуться, пока не заметили, что меня нет. Жаль, что я не застал тебя три недели назад. Где ты была?

— После того как мы с тобой встретились, мои опекуны тут же решили почему-то, что нам всем надо возвращаться в Лондон.

— Сразу же после этого?

— Да. В тот же день. А на следующий день мы снялись с места.

— Тогда почему они так скоро вернулись сюда?

— Ты ошибаешься. Они до сих пор там. — Она помедлила, и я заметил, что она расстроена. — В Лондоне что-то случилось. Мисс Квиллиам отказали от места. Меня отослали обратно сюда, снова под опеку экономки.

— Почему ее уволили?

Генриетта покачала головой.

— Не знаю. Никто мне ничего не говорит, а ей не разрешили даже попрощаться. Но я не верю, что она в чем-то провинилась. Она первая гувернантка, которую я полюбила, наверняка как раз за это ее и услали.

Я заверил ее, что очень огорчен и что мисс Квиллиам пришлась мне по душе, потом объяснил, как мне удалось убежать из-под надзора, и добавил, что второго такого случая может не представиться. И заверил:

— Но если смогу, я приду непременно.

— Меня ты не найдешь, — мрачно отозвалась Генриетта. — Во вторник мне придется уехать, может быть, на много лет.

— Куда?

— Меня посылают в школу. В Брюссель. Опекуны говорят, что отчаялись найти мне гувернантку, какой можно доверять.

— Ты огорчаешься, что придется уехать?

— Нет, — сказала она после недолгого раздумья. — Я избавлюсь от Тома. А друзей у меня здесь нет, кроме тебя и двоюродной бабушки.

— Тогда мы, может быть, не увидимся много лет.

— Или вообще никогда, — вздохнула она. — И ты меня забудешь.

Немного удивленный ее торжественным тоном, я принялся уверять, что не забуду, но она прервала меня:

— Давай я вручу тебе подарок на память. Дамы в книгах всегда так поступают.

Она поспешно стянула с пальца колечко и сунула мне в руку. Это был обруч из оловянного сплава с красным стеклышком и буквами «Л. Р.» на лицевой стороне.

— Я не могу… — начал я.

Она сказала твердо:

— Оно ничего не стоит, иначе бы мне его не оставили. Но оно принадлежало моей матери.

— Если оно матушкино, это очень ценная вещь для тебя, — запротестовал я.

— Да, очень ценная. Потому-то я и хочу, чтобы оно было у тебя.

Я сунул было колечко в карман, но Генриетта проговорила:

— Ты должен обещать, что всегда будешь носить его.

— Обещаю, что оно всегда будет при мне. — Я надел кольцо. — Но у меня нет ничего, чтобы дать взамен, — огорченно воскликнул я.

Я наскоро обшарил карманы, но среди мальчишеских сокровищ: веревочек, камешков странной формы, каштанов и железок неизвестного назначения — не нашлось ничего подходящего, кроме моей любимой вещицы — маленького инструмента для удаления камней из лошадиных копыт. Я подумал, не подарить ли его Генриетте, но решил, что она вряд ли оценит эту жертву.

— У меня есть еще кольцо. — Генриетта вынула колечко, похожее на первое, но без инициалов. — Подари его мне. — Генриетта дала мне кольцо.

Озадаченный, я послушался.

— Теперь мы должны поцеловаться на прощание, — заявила Генриетта. — А потом ты быстро уйдешь прочь, только один раз на меня оглянувшись.

— Насчет поцелуя это точно?

Она шагнула ко мне, и я, радуясь, что за моим позорным деянием никто не наблюдает, чмокнул ее в прохладную щеку, а потом выполнил остальное, о чем распорядилась Генриетта.

Прежде чем затеряться среди деревьев, я оглянулся и увидел маленькую фигурку, которая стояла неподвижно со скрещенными на груди руками. Я не был уверен, что мне полагается махнуть рукой, но поднял ладонь в торжественном приветствии, а затем нырнул в тень листвы.

Быстро, но все же осторожно я пересек парк тем же путем, ускоряя шаги, потому что северный горизонт внезапно потемнел. Через несколько минут, когда я спешил берегом реки по ту сторону дороги, над головой стали собираться лиловые грозовые тучи, задул холодный ветер и справа возникла двигавшаяся в мою сторону стена ливня. Я понял, что, если буду возвращаться прежним кружным путем, через сад и потайную калитку, то дождь меня настигнет. Решив избрать кратчайшую дорогу, я отвернул от реки и побежал через поля к деревне. Полотно дождя, сверкая на солнце, приближалось, волоча за собой шлейф тени. На околице оно меня догнало и с головы до ног вымочило мелкими струями. Все еще надеясь добраться домой незамеченным, я побежал по Хай-стрит, чтобы свернуть на дорожку и через фермерский сад проникнуть в наш парк, пока матушка с Биссетт не всполошились оттого, что внезапный ливень не загнал меня под крышу.

Однако у нашего дома я увидел карету, и это было так необычно, что я направился не к дорожке, а к парадному входу.

Матушка с Биссетт стояли на ступеньках вместе с посторонним джентльменом и под проливным дождем о чем-то с ним спорили. Матушка размахивала чем-то перед носом незнакомца. Биссетт как будто пыталась отнять у нее этот предмет, а джентльмен протестующе выставлял ладони.

— Это будет ваше, только верните назад сына, — кричала матушка.

Биссетт твердила:

— Отдайте ему, отдайте прямо сейчас! — Она пыталась выхватить у матушки серебряный футляр для документов, который она носила на цепочке.

Джентльмен тем временем говорил:

— Я об этом понятия не имею. Я хочу только купить документ.

Я шагнул туда, и, увидев меня, матушка переменилась в лице.

— Джонни! — вскричала она.

Истерически смеясь и рыдая, она меня обняла, я пытался ее оттолкнуть, а по нашим лицам бежали потоки дождя.

— Слава богу! — кричала она. — Слава богу!

— Надеюсь, мадам, теперь вы убедились в нелепости ваших обвинений, — сварливо буркнул джентльмен, и я узнал в нем мистера Барбеллиона.

— Что случилось? Где ты был? — кричала матушка, прижимая меня к себе.

— Отпусти, — запротестовал я. — Никто мне ничего не делал. Я сам ушел из сада.

— Паршивый мальчишка! — вмешалась Биссетт. — Напугал мать чуть ли не до смерти!

— Ну вот, мадам, думаю, вы должны передо мной извиниться, — проговорил мистер Барбеллион.

— Убирайтесь прочь! — крикнула матушка.

Я вспыхнул со стыда за ее поведение, особенно после того, как мистер Барбеллион с высокомерной вежливостью отозвался:

— Мадам, я должен с вами попрощаться.

С достоинством — немного смешным, поскольку по щекам его стекал дождь, — он приподнял шляпу и начал спускаться по ступеням к карете.

— Пойдем в дом, мама, — сказал я.

Я отвел ее в дом и закрыл дверь. Биссетт извлекла нюхательную соль, и матушка наконец успокоилась. Мне не терпелось узнать, что произошло, но я вознамерился молчать, пока не уйдет Биссетт. Когда она удалилась, я задал матушке вопрос. Я узнал, что мистер Барбеллион явился незадолго до моего возвращения. Матушка тут же послала за мною Биссетт, а тем временем нехотя согласилась переговорить с юристом. Он снова упомянул об опеке надо мной; как поняла матушка, он угрожал, что суд лорд-канцлера назначит мне опекуна, хотя она отказалась объяснить, как это могло быть сделано. Потом он предложил ей за документ тысячу восемьсот фунтов. Тут явилась Биссетт с известием, что не смогла меня найти. Матушка сразу решила, что он меня похитил и теперь требует в обмен документ, этим и объяснялась сцена, которую я прервал.

— Даже если я в этот раз зря его обвинила, — сказала матушка, — то прежняя попытка похищения — дело его рук. Он работает на нашего врага.

— Мы не знаем, на кого он работает, мама, — подчеркнул я.

— Но, Джонни, тысяча восемьсот фунтов! Словно бы он знал, что сэр Персевал предложил тысячу семьсот фунтов! у него всюду шпионы!

— У кого?

— У нашего врага!

— А кто он? Пожалуйста, скажи.

Она не захотела, и я понял, что настаивать опасно. Матушка все время повторяла, что наш враг не остановится ни перед чем, лишь бы завладеть документом.

— Но мистер Барбеллион не взял его, даже когда ты предлагала и Биссетт его подталкивала, — указал я.

Тем не менее матушка была убеждена в своей правоте.

— А во всем ты виноват, Джонни, — продолжала она. — Это было очень нехорошо с твоей стороны ослушаться меня и улизнуть из сада.

— Разве я виноват, что мистеру Барбеллиону вздумалось явиться именно в это время, — запротестовал я. — Если бы не это, ты, наверное, никогда бы не узнала, что меня не было, и все бы обошлось.

Биссетт приготовила свое сильнодействующее снотворное, и матушка раньше обычного ушла спать. Остаток длинного летнего вечера я посвятил размышлениям о том, что произошло за последние несколько недель. Рассуждения матушки о намерениях мистера Барбеллиона — а скорее о его действиях, ибо только о них мы знали с уверенностью — не имели, на мой взгляд, смысла. Ошибалась она или что-то от меня скрывала?

Через неделю или две я спросил матушку про скульптуру в саду. Она объяснила, что отец дяди Мартина (именно он приобрел этот дом) служил в Хафеме управляющим имением и занимал часть Старого Холла. (Вот откуда взялась найденная мною старинная карта с надписью «Фортисквинс».) Когда мать дяди Мартина решила оставить должность и поселиться здесь, она привезла с собой, в качестве прощального подарка, скульптуру из Старого Холла. Так эта скульптура оттуда! Может, она стояла меж четырех деревьев, где сейчас пустое место!

Спустя два-три дня нам пришло письмо, так замысловато адресованное, что следовало благодарить почту, которая могла бы заслать его даже и в другое графство.

«Писано 8 августа из Лондона, Спиталфилдз, Кокс ксвер, номир 6.

Дорагая Мис мелемфи, пешу вам я за мисс Дегвид она видь и мистр Д видь грамате не учены скозать спасибо вам бальшое за добрату ко мьне и джои што у ние абратна в Лондане када бида стрислас младшенкии детки поли и били аташли и старшей нету а таперя мистр д абратна вирнул на стоки надеся суметы стлат осташися дениг к раждисву с налучш желани и важени мисс меги диггвид ея подпис X».

Внутри находилась сложенная двухфунтовая банкнота. Мы читали и перечитывали письмо, пытаясь в нем разобраться, но кое-что так и осталось нам неясно. На следующий день матушка сказала, что отправила деньги обратно, пояснив, что это была не ссуда, а подарок. Она также выражала миссис Дигвид соболезнование (если правильно поняла ее письмо). И еще она добавила пару слов, которые убедят миссис Дигвид не высылать остаток долга, заметила матушка довольно туманно.

Глава 25

Значение матушкиных слов я понял спустя недели три, когда пробудился от глубокого сна, как мне показалось, посреди ночи и увидел у своей постели матушку со свечой в руках. Склоняясь надо мной, она глядела с подавленным волнением.

— Что такое, мама? — сонным голосом спросил я.

— Вставай и живо одевайся, сыночек. Через полчаса мы уезжаем.

— Уезжаем? — С меня тут же слетели остатки сна. — Как, куда?

— Спускайся вниз. Миссис Биссетт подогревает тебе молоко.

— Но куда мы едем?

— Поторопись, Джонни. — Она стащила с меня одеяло. Я выпрыгнул из кровати и начал одеваться.

— Оденься теплей. Ночью будет холодно.

— Разве уже не ночь?

— Всего лишь начало первого. Поторапливайся.

— Мы куда-то уезжаем?

— Да.

Я был уже почти одет.

— Куда? — настаивал я.

— Не спрашивай, я ничего не скажу.

— Почему?

— Ну, ты не очень-то умеешь хранить секреты.

Я покраснел, вспомнив, как наболтал лишнее мистеру Барбеллиону на кладбище, а также сэру Персевалу и леди Момпессон, а ведь были еще случаи, о которых матушка не знала. Как ни странно, от этого я разозлился еще больше:

— Это нечестно. Ты должна сказать.

— Я не могу рисковать, Джонни. Ты можешь по чистой случайности проговориться.

— Да кому тут проговариваться? Биссетт я ничего не скажу. — Тут у меня возникло подозрение. — Или ты ей уже сказала?

— Нет. Миссис Биссетт не знала ничего, пока я два часа назад не разбудила ее и не попросила, чтобы она помогла мне упаковать вещи. Она очень задета, что я не стала ничего объяснять.

Это меня немного утешило. Когда мы сошли вниз, в холле я обнаружил два дорожных сундука, которые прежде видел только на чердаке. Мною все больше овладевало радостное возбуждение. Один сундук был уже закрыт и затянут широкими кожаными ремнями; другой, почти до верха заполненный, стоял открытым. В кухне мы застали Биссетт за приготовлением чего-то среднего между поздним ужином и ранним завтраком. Вид у нее и в самом деле был очень кислый.

— Ко всему прочему, знай я накануне, могла бы уже сложить вещи.

— Простите, — воскликнула матушка. — О миссис Биссетт, мне очень горько расставаться с вами подобным образом после всего, что вы для нас сделали. От души надеюсь, что вы найдете себе другое место.

— Поздно это поминать, миссис Мелламфи. — Биссетт энергично размазывала масло по бутерброду тонким-тонким слоем.

Матушка вздохнула.

— Поторопись, Джонни. Вот-вот приедет карета.

— Карета! Откуда?

— Я написала в агентство «Лев и Единорог» в Саттон-Валанси. Она должна прибыть в половине первого.

— И куда она нас повезет?

— Потерпи, сам увидишь.

— Добрые христиане так себя не ведут: укатить среди ночи незнамо куда, будто счета не хочешь оплачивать.

— Но я вам все уже объясняла, миссис Биссетт, — мягко возразила матушка, — и вы со мной согласились. И, знаете, шесть фунтов возмещения за отказ от места — это как-никак трехмесячное жалованье.

Я поразился щедрости матушки.

— Ага, а сколько будет хлопот — продавать мебель, уладить счета с бакалейщиком и прочими в деревне, вот что мне непонятно.

— Это займет две недели, не больше.

Биссетт фыркнула.

— А куда послать деньги, которые останутся после расчета с торговцами?

— Пока не знаю. У меня еще нет жилья в… там, куда мы отправляемся.

Биссетт медленно покачала головой:

— Вы мне не доверяете, да, миссис Мелламфи?

Матушка задержалась на ней взглядом, а потом повернулась ко мне (я как раз заканчивал с чашкой горячего молока и бутербродами):

— Мы сейчас много вещей взять не можем, Джонни, поэтому, если тебе позарез нужно что-нибудь из книг или игрушек, то пойди и собери их.

Я вскочил.

— Полегче, молодой человек, — проговорила Биссетт. — Этот мальчик так и рвется в дорогу; как бы не наделал чего во вред себе или нам.

Схватив свечу, я выбежал из кухни. Я начал проникаться значительностью происходящего. Через какие-нибудь минуты мне предстоит покинуть дом, где я, насколько мне известно, прожил всю свою жизнь, и отправиться неизвестно куда. Внезапно мне вспомнилась карта Лондона, и, не имея ни малейшего представления о том, куда мы едем, я решил все же, что позарез нуждаюсь в поддержке, которую она дарила. Я проворно отыскал карту, свернул ее в трубку и поместил в одну из коробок, приготовленных в холле.

Тут мне захотелось проститься с домом, и я, в странном печально-взволнованном настроении, стал бродить по комнатам, дольше всего задержавшись в своей маленькой спальне. Мои думы прервал грохот подъехавшего экипажа и стук в дверь, который в этот полуночный час прокатился громом по всем помещениям. Я спустился вниз посмотреть; в считанные минуты кучер с подручным погрузили два наших сундука и коробки.

Вернувшись в кухню, я обнаружил (и это меня удивило и, надобно признаться, огорчило), что там восстановлено дружеское согласие.

Матушка тщательно заворачивала какие-то вещи. Я возьму с собой свое вышивание и корзинку для рукоделья. Боюсь ее лишиться, ведь, если дойдет до худшего, этим мне придется зарабатывать нам на жизнь, Джонни.

Тепло укутанные в пальто и шарфы, мы с матушкой собрались в холле для окончательного прощания. Матушка протянула руку старой служанке, та несколько скованно взяла ее и пожала.

— Надеюсь, мы еще встретимся, миссис Биссетт, — промолвила матушка, и я увидел, что она чуть не плачет.

— Если не здесь, в юдоли слез, то, верю, в лучшем месте, миссис Мелламфи, — отозвалась Биссетт.

Матушка внезапно обняла Биссетт. Та не противилась, но и не отвечала. Но, когда матушка разомкнула объятия, вышла на неверных ногах за дверь и стала спускаться по ступенькам, я заметил: старая служанка, сама того не желая, растрогалась.

Когда она повернулась ко мне, в ее лице читалась тревога.

— Позаботьтесь о ней, мастер Джонни. Она не всегда знает, как лучше поступить. Скоро уже вы станете взрослым и вы будете за ней смотреть, а не она за вами. — Поколебавшись, она добавила: — Об этом мистере Барбеллионе. Ваша матушка зря его испугалась. Доверяйте ему, ради вашего блага.

— Я запомню ваши слова, Биссетт, — отозвался я.

Мы обменялись долгим взглядом.

Она первая отвела глаза, и я протянул руку:

— Прощайте.

Она с удивлением посмотрела на мою ладонь.

— Вы так подросли, мастер Джонни, я уж и не знаю, как с вами прощаться.

— Простимся вот так, — ответил я, и она взяла протянутую руку.

— И все же, — добавила она недоумевающим тоном, — это то самое дитя в платьице, что я качала на коленях.

Мы обменялись рукопожатием, и я вскарабкался в экипаж. Кучер закрыл дверцу, поднял подножку, карета тронулась с места. Мы обернулись на ходу и махнули фигурке, которая стояла в дверях при свете единственной свечи и держала руку поднятой в прощальном приветствии.

В первый раз в жизни я выходил из дому так поздно, и впервые (если не считать краткого июльского эпизода) по-настоящему ехал в карете. Пока мы с грохотом двигались но спящей деревне, встречая огоньки только там, где работники при свете фонаря трудились на собственных участках, я гадал, не следит ли за нами глаз тайного наблюдателя. Поскольку вокруг царила тьма, это казалось невероятным.

Мелькали иногда светляки, но тьму разгонял только слабый лунный свет, изредка пробивавшийся сквозь облака. В такие мгновения мать, сидевшая напротив, ободряюще мне улыбалась, и я задавал себе вопрос, не вспоминает ли она тоже о протекших в Мелторпе годах, не гадает ли, доведется ли нам вновь увидеть деревню, или ее ум занимают только трудности, которые нас ждут? Что сулит мне, спрашивал я себя, крушение моего прежнего образа жизни — а вернее, того образа жизни, какой я себе воображал?

На дороге к заставе карета набрала скорость, и я забеспокоился, не усну ли снова под ее размеренные, плавные покачивания — ведь меня выхватили из кровати всего-то час назад. Я намеревался насладиться каждым мигом этого большого приключения, но однако же задремал и проснулся только, когда карета с грохотом въезжала во внутренний двор гостиницы в Саттон-Валанси.

— Который час? — сонно пробормотал я.

— Половина третьего, — ответила матушка. — Через три четверти часа отходит ночная карета.

Тяжелая карета, прозванная «Фермер», ходившая отсюда верхней дорогой далеко на север, ждала во дворе, почти готовая к отбытию. Поскольку мы садились последними, можно было вообразить, что карета задерживается ради нас. Там ежились под дорожными плащами путники, ехавшие ночью на крыше; всевозможные чемоданы и картонки, саквояжи, коробки и прочий багаж были привязаны ремнями к крыше и запихнуты в задний фартук. Не обошлось даже без корзин с дичью, без зайцев, длинные уши которых свисали из коробки под сиденьем кучера, что, на мой взгляд, существенно подрывало достоинство последнего. Мы забрались в дурно пахнувшую, похожую на пещеру внутренность кареты, где уже успела устроиться дюжина прочих внутренних пассажиров, каждый из которых выбрал себе местечко. Кондуктор затрубил в рожок, большой экипаж неуклюже выехал со двора и свернул на безмолвную Хай-стрит. Продвижение наше было скорее степенным, чем резвым, а когда мы стали взбираться на крутой холм, я не мог не отметить, что пешехода мы бы не обогнали.

Чуть погодя я спросил:

— Почему мы едем на север? Разве у нас там есть знакомые?

— Молчи, пожалуйста, Джонни, — шепнула матушка. — Позже я объясню.

Но я не угомонился, пока она не согласилась, раз уж попутчики спали, сказать больше.

Она зашептала:

— На самом деле нам нужно вовсе не на север. Если кто-нибудь будет нас выслеживать, то, надеюсь, отправится на самую границу. А мы в Гейнсборо пересядем на «Регулярную» из Йорка, которая отходит в двадцать минут шестого; я заказала на ней места.

— «Регулярная»! Почтовая карета! — выдохнул я. — Так мы поедем в Лондон?

Она кивнула.

— Наше убежище было обнаружено, и там стало небезопасно. Но в Лондоне спрятаться проще простого.

Несколько минут я размышлял над ее словами. Потом сказал:

— Это очень глупый план, мама. Ведь «Регулярная» идет в Лондон через Саттон-Валанси.

— Не говори со мной так, — шикнула она.

— Неужели не понимаешь? Если кто-то захочет нас выследить, но не будет знать, что мы отправились на север, он, скорее всего, начнет искать в Саттон-Валанси и там нас застигнет.

Она обиделась, и мы дулись друг на друга, пока я не заснул до самого конца перегона. Как бы то ни было, в Гейнсборо я слишком разволновался и забыл сердиться на матушку. Мы ждали в зале для пассажиров, но вскоре я выбрался во двор.

— Когда отправляется «Регулярная»? — осведомился я у человека в великолепной, алой с золотом, ливрее.

Он извлек из кармана гигантские часы.

— В двадцать четыре минуты и сорок пять секунд шестого, — объявил он, словно считал это с циферблата.

— Я еду этой каретой, — скромно пояснил я.

— Вот как? Что ж, ход у нее что надо, недоразумений не бывает. Скорость две мили в час всю дорогу до Лондона. Здесь остановится для смены лошадей всего на сорок пять секунд, а иначе Том Суитеппл, кондуктор, потребует ответа за задержку.

За несколько минут до указанного им срока мы заслышали отдаленные звуки рожка. В тот же миг человек в ливрее распахнул дверь зала для пассажиров и возгласил:

— Пассажиры «Регулярной» — на выход!

Секунда в секунду карета, ярко-алая, с королевскими гербами на обоих боках, ворвалась во внутренний двор, и, как в хорошо отрепетированном оперном спектакле, вокруг нее засуетились работники, которые до этого торчали поблизости вроде бы без дела.

Карета остановилась в центре двора, и я увидел, как кондуктор, с хронометром в руке, привстал, чтобы прокричать распоряжения конюхам. Последовав за одним из них, мы быстро сели в карету и обнаружили, что другие сиденья не заняты. Опустив оконце, я наблюдал, как конюхи только что не закинули на козлы наружных пассажиров. Лошадей поменяли в мгновение ока, каждое колесо окатили водой из ведра, кондуктор подхватил на лету мешки с почтой и уложил в задний фартук кареты. Тем временем к кучеру, утопленному в несколько накидок и похожему на цветную капусту, в яркой полосатой жилетке и жокейских сапогах, подскочил официант со стаканчиком. Из груды одежды высунулась рука и схватила стаканчик, голова запрокинулась, стаканчик вернулся к официанту, который поднялся на цыпочки, чтобы его принять.

Кучер сделал знак кондуктору, что готов отправляться, тот затрубил в рожок. Конюхи сбросили с лошадей попоны и отпрянули в стороны. Кучер тряхнул поводьями и тронул лошадей, экипаж рванулся, как сжатая пружина.

Не успев опомниться, мы очутились на большой дороге. Дальше мы помчались без всяких помех; даже когда вдали показались огни заставы, кучер, предупреждая сборщиков подати, затрубил в рожок, и перед нами заранее распахнули ворота. По мере того, как светлел горизонт, на дороге появлялось все больше экипажей. Мы обгоняли тяжелые дилижансы, нависавшие над нами как башни, аккуратные маленькие кабриолеты, несшиеся во весь опор, юркие одноконные кареты, элегантные фаэтоны и легкие коляски. Только самым легким почтовым каретам удавалось некоторое время держаться с нами вровень, но и им приходилось делать остановки на заставах.

Матушка убеждала меня поспать, но слишком интересное передо мной разворачивалось зрелище. Занимался ясный день — последний день лета, и, стремясь к югу, наш экипаж оставлял позади тучные пахотные земли с мостами, реками, лесами и опрятными деревеньками. Очень многое я видел впервые: мощный акведук над обрывистой долиной, каналы и баржи, влекомые по ним терпеливыми лошадками, собор, похожий среди крошечных крыш на гигантского зверя, припавшего к земле, и многое другое.

В конце концов, меня, наверное, сморил сон, потому что помню только, как меня, наполовину пробудившегося, внесли из экипажа в освещенную комнату, где суетился народ, как затем сон чередовался с полусном, пока меня снова не начало убаюкивать качание кареты и ритмичный перестук копыт — хотя теперь движение было не таким быстрым, а стук звучал громче.

Проснувшись совсем, я увидел, что зажат между матушкой и незнакомым джентльменом, который громко храпел, откинув голову на спинку сиденья. Трое попутчиков, сидевшие напротив, мало чем от него отличались.

Время от времени мы с грохотом заезжали в гостиничные дворы небольших городков, где делали краткие остановки, и кондуктор, стоя у кареты с хронометром, следил, как конюхи меняли лошадей; бывали также остановки более длительные, для поспешного ланча или не менее поспешного обеда. Однажды, когда мы проезжали по какому-то городу, я, высунув голову наружу, поднял глаза: над улицей нависал большой замок. На одном из перекрестков мне бросился в глаза какой-то висящий предмет, как мне показалось, из железа, костей и просмоленного полотна.

— Что это было? — спросил я у матушки.

Она вздрогнула, а ее сосед проговорил:

— Слава богу, с последнего раза уже десять лет прошло.

Помню, как днем выглянул из окошка, когда мы двигались по дну пологой долины, вдоль небольшой речушки и заливного луга. Местность была окрашена в сочные золотисто-зеленые тона, как бывает в погожие дни к концу дождливого лета. Когда солнце начало садиться за горизонт, на низменные заливные луга (каких много в краю дамб, где мы проезжали) пала бледная дымка. Туман вился по ногам коров, беспечно пасшихся у самого края воды; казалось, они ступают вброд по глубине, наклоняя головы за золотой пылью, которая завихряется вокруг их копыт.

Я снова задремал, склонив голову на матушкино плечо, а немного позже, в полусне, почувствовал тяжесть ее головы, покоившейся на моей.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

МОМПЕССОНЫ

КНИГА I

НЕУДАВШИЕСЯ ЗАМЫСЛЫ

Глава 26

Вдоль улицы с высокими невыразительными домами (на ее углу мы стоим) перемещается фонарщик; подув на озябшие пальцы, он подхватывает лестницу и несет ее к следующему фонарю. Цепочка огоньков постепенно удлиняется, вспыхивает еще один, пламя мигает раз-другой и выравнивается. А вот тащится по тротуару немногочисленное, лишенное отца семейство оборванцев — изгнанники с Эрина, печального братского острова, нищие и несчастные. Холодные, голодные, страдающие представители рода человеческого! В двух шагах от мест, где свили себе гнездо Праздность и Беспутство. Но пусть благородная Бедность следует мимо, поскольку наш интерес вновь направлен на Богатство, Надменность и Могущество.

Мы снова находимся у Момпессон-Хауса. В этот раз он сияет огнями, поскольку наступило время одного из «пятничных вечеров» леди Момпессон. Вам известно, конечно, что бывает в таких случаях: Вайпертов оркестр играет кадрили, лакеи облачены в парадные ливреи, добавочные слуги, нанятые в агентстве, пытаются делать вид, будто они свои и знают, где что лежит, но то и дело натыкаются друг на друга и забредают не в ту комнату. В слепящих взор парадных залах плавает сладковатый запах лучших восковых свечей. Короче говоря, налицо все то, что бесстыдное Довольство может выложить пред очи Старинной Порочности, и…

Однако довольно, поскольку данный случай как будто изысканного стиля не требует. Отлично. Ограничимся обычной правдой, без каких-либо отступлений.

Когда стрелки часов подбирались к десяти, приехавший — всего-то! — в наемном экипаже мистер Барбеллион (Могущество) взошел на крыльцо и, в посрамление факельщикам и лакеям, был узнан дворецким и допущен в дом. Он взбирается по лестнице и через большую гостиную, переполненную джентльменами в придворном платье и их дамами в шелках и драгоценностях, устремляется к леди Момпессон (Надменность), в чьих глазах, насколько это дозволяется хорошим тоном, сквозит любопытство.

— Мистер Барбеллион, какой приятный сюрприз, — бросает она холодно.

Он явственно краснеет; вполне можно предположить, что от обиды. Но о мотивах не будем! Таково правило. Как бы то ни было, ответ его звучит примерно так:

— Миледи, я бы не подумал вторгаться сюда, если бы не крайне срочное дело. Мой агент только-только прибыл из Мелторпа. Миссис Мелламфи — как она себя называет — бежала.

— Бежала? И куда?

— В Лондон, но куда далее — не знаю.

— Не знаете, мистер Барбеллион? — повторяет она ледяным тоном. Тут на ее лице появляется приветливая улыбка, и она, глядя в дальний конец комнаты, наклоном головы приветствует джентльмена в форме имперского посла.

Мистер Барбеллион вздрагивает.

— Боюсь, леди Момпессон, мой агент ее упустил.

— Не должен бы. Его труды хорошо оплачиваются.

— Леди Момпессон, безусловно, права. — Мистер Барбеллион сопровождает свои слова легким поклоном.

— Как же он допустил такую нерадивость?

— Сегодня, в самые ранние утренние часы, его разбудили в гостинице «Роза и Краб» сообщением от его осведомителя: миссис Мелламфи только что отбыла в Лондон. Разумеется, он сразу же пустился в погоню за ночным дилижансом, но когда его настиг, обнаружил, что ее с сыном там нет. Предположив, что они ехали на почтовых, он тоже добрался до Лондона, наводя справки во всех попутных гостиницах. Но не обнаружил ни единого следа.

— Понятно. — Пальцы леди Момпессон барабанят по вееру. — А почему вы говорите, что она отправилась именно сюда?

— Об этом она сообщила моему осведомителю.

— Разве вам не пришло в голову, что она может лгать? По мне, так она очень ловкая лицемерка.

— Не думаю, леди Момпессон. Более вероятно, что мой агент, без промедления извещенный о ее отъезде, умудрился опередить ее в пути.

— Опередить? Ну и ну. Но если она здесь, ее необходимо найти. Пока этот кодицилл у нее… — Она делает паузу, мистер Барбеллион кивает. — Вы правильно поступили, что пришли со своим сообщением ко мне, мистер Барбеллион. Сэр Персевал, в отличие от меня, не видит всей деликатности этого дела.

— Прямота сэра Персевала согласуется со старыми добрыми традициями английского джентльменского сословия, однако данный случай требует большей осмотрительности.

— Полностью с вами согласна. Как по-вашему, мистер Барбеллион, почему она решила бежать? Поняла, что ваш агент за нею наблюдает? Он ведь, кажется, действовал на редкость топорно.

— Думаю, причина в том, что в тот самый день, когда я у нее был, кто-то пытался похитить мальчишку. Она прямо обвинила в этом меня. Что за глупость! Неужели бы я ввязался в подобную опасную авантюру.

— Думаю, мне понятно, почему она вас так боится, мистер Барбеллион. Судя по словам, которые она обронила два месяца назад, во время беседы в Момпессон-Парке, она вообразила, будто вы связаны с другой стороной.

— Вот оно что! — восклицает мистер Барбеллион. — Теперь мне многое стало понятно.

— Как бы то ни было, я очень встревожена тем, что другая сторона ее отыскала и попыталась завладеть ребенком.

— Действительно. Собственно, я подозреваю, что противник получил эти сведения от ее собственного адвоката.

— Однако вы уверяли нас с сэром Персевалом, что этому человеку… Как его фамилия, Самптью?

— Сансью, — поправляет мистер Барбеллион.

— Да-да. Что этому человеку если не полностью, то до известной степени можно доверять.

Мистер Барбеллион краснеет. Он, конечно же, ощутил… Впрочем, не будем строить догадки.

Он бормочет:

— Боюсь, я ошибался, леди Момпессон. Он позволил себе какими-то путями дознаться, где прячется миссис Мелламфи, и, догадываясь, конечно, о ценности этих сведений, продать их противной стороне.

Тут баронет, полулежащий на софе рядом с дверью в соседнюю комнату, замечает адвоката и делает ему знак.

— Это меня тревожит, — говорит леди Момпессон. — Но, вижу, вас заметил сэр Персевал. Пока вы еще здесь, хочу вам кое-что сказать. Нам удивительно не везет с учителями и гувернантками.

— То же я слышал от Ассиндера. Мистер Дейвид Момпессон, надеюсь, поправился?

Леди Момпессон поджимает губы.

— Да, но я не об этом прискорбном случае. Я имела в виду гувернера Тома, который тоже покинул службу, только при обстоятельствах далеко не столь скандальных. Произошли некоторые неприятности — из-за мальчишеских проказ, как считает сэр Персевал. Так или иначе, нам нужен другой гувернер. Не подыщете ли кандидатуру, на этот раз молодого человека более крепкого склада?

— Я займусь этим, леди Момпессон. И, пока я не ушел, важные новости из Хафема. Теперь, когда собрана осенняя рента, Ассиндер сообщает мне, что доходы опять снизились и цифры столь низки, что это заставляет тревожиться. Виной в основном прежнее затруднение: невозможно найти арендаторов, согласных взять ферму, где налог в пользу бедных почти равен арендной плате.

— Я думала, мистер Ассиндер улаживает вопрос с бедняками, приписанными к приходу?

— По его словам, он продвигает это дело со всей возможной поспешностью, леди Момпессон. Но в то же время я должен вновь вас предостеречь…

Он умолкает, задумчиво глядя на собеседницу.

— Я готова признать, что вы правы насчет мистера Ассиндера, — кивает она. — Но имейте в виду: сэр Персевал по-прежнему не желает слышать о нем ничего плохого.

Сэр Персевал повторяет свой жест, причем в этот раз нетерпеливо трясет головой; адвокат отвечает поклоном на холодную прощальную улыбку леди Момпессон и спешит в другой конец комнаты.

Глава 27

За ночь мы дважды поменяли лошадей, хотя у меня остались только расплывчатые воспоминания о том, как меня, полусонного, переносили из темного нутра кареты в ярко освещенную столовую. Проснувшись, я обнаружил, что моя голова лежит на плече все еще спящей матушки. С другой стороны от меня сидел пожилой джентльмен, также крепко спавший; я не мог оторвать взгляд от его рта, который то приоткрывался, то захлопывался. Утро было сумрачное, вчерашняя хорошая погода улетучилась — или, быть может, осталась на севере, у нас за спиной. Небо было затянуто низкими облаками, откуда время от времени сыпался мелкий дождичек, словно золотой конец лета разом сменился серым началом осени. Мы путешествовали весь долгий день и всю следующую ночь, и мой первоначальный восторг быстро сменился скукой от заключения в тряской карете.

На самом рассвете карета прогромыхала под аркой, въезжая в гостиничный двор. Не вполне проснувшаяся матушка выглянула из окошка:

— Что это за город?

Пожилой джентльмен, всхрапнув, пробудился и ответил:

— Хартфорд. «Синий дракон».

Матушка вздрогнула, и сон слетел с нее окончательно.

Кондуктор громогласно объявил, что у нас есть пять минут, и мы в большой спешке ринулись в зал для пассажиров. (Пока мы ели, я с изумлением заметил, как в дальнем углу брили какого-то джентльмена.)

— Мы почти приехали, — сказала матушка за кофе.

— Мама, кого ты знаешь в Лондоне? — спросил я.

— Никого, кроме мистера Сансью. Я сразу отправлюсь к нему и спрошу совета, как нам прожить на наши гроши.

Тут я решился затронуть вслух предмет, о котором уже некоторое время размышлял втайне:

— Мама, тебе не приходило в голову, что мистер Сансью поступил с нами не совсем хорошо?

Она призналась, что эта мысль посещала и ее; поставив наконец перед собой этот вопрос, мы откровенно обсудили, был ли мистер Сансью честен, когда давал нам столь пагубные советы. Матушка упирала на то, что у него не было причин нас обманывать, я же сослался на историю миссис Дигвид о том, как ее муж потерял деньги в строительной спекуляции; по моему предположению, затея, к участию в которой нас подтолкнул мистер Сансью, могла быть обманом с самого начала. И еще, продолжал я, мне подозрителен его интерес к тому, есть ли у нас что-нибудь на продажу; не мог ли он, спросил я матушку, прознать о кодицилле, о его ценности для некоторых людей.

Она долго молчала, потом произнесла:

— Да, вероятно, ты прав. Может, он-то и выдал нас нашему врагу, хотя не понимаю, как он нашел к нему дорожку. Но верно, он всегда знал мою настоящую фамилию и мог извлечь из этого пользу.

Как я ее ни уговаривал, матушка не назвала мне «настоящую» нашу фамилию; оставалось только предполагать, что это была та самая, начинавшаяся с «К», которая попалась мне на глаза уже давно, когда я толком не умел читать.

Наконец я спросил:

— Мама, а какой фамилией мы назовемся сейчас?

Она удивленно подняла брови.

— Ты о чем?

— Я думаю, раз кто-то нас разыскивает, нам нужно взять другую фамилию.

— Другую фамилию? Как странно было бы здесь… — начала она тихонько и замолкла.

Она не пояснила свои слова (я понял их лишь много позже), но согласилась с тем, что новую фамилию выбрать необходимо. Нам вспомнилась деревушка Оффланд вблизи Мелторпа, куда мы часто ходили, и на этом названии мы и остановились. Странная штука эти фамилии, думал я, повторяя про себя: «Джон Оффланд».

— Идти нам не к кому, — сказал я. — Разве что к вдове дяди Мартина?

— Ох, Джонни, это невозможно. Я едва с ней знакома. Она была молодой женщиной, а я — девочкой.

— Но ведь она твоя родственница?

— По-моему, да. Наши семьи были связаны, но не очень тесно: мой отец не был знаком с ее отцом. А приблизительно в то время, когда она вышла за дядю Мартина, мой отец с ним поссорился, и впоследствии я с ней почти не общалась.

— Из-за чего они поссорились?

— Уже неважно. Это очень долгая история. Когда-нибудь узнаешь.

Я собирался спросить, что означали намеки, оброненные ею раньше, но нас прервал кондуктор, объявивший, что карета вот-вот отправляется. Джентльмен, сидевший напротив нас, не вернулся, но сели два новых пассажира — элегантная дама с юнцом несколькими годами старше меня, — и мы отправились.

Леди (она назвала себя миссис Попплстоун, путешествующей со своим сыном Дейвидом, на что матушка, несколько смешавшись, представила нас: «Миссис и мастер Оффланд») завязала с моей матерью разговор, и вскоре они сдружились.

Лондона не было видно, но я уже ощущал его в горьком запахе угля, щекотавшем нос и глотку, затем на горизонте показалась темная туча, она росла и росла — и это был дым сотен и тысяч каминов. Мы миновали еще несколько миль; вокруг множились деревни, жавшиеся к дороге, словно боялись остаться без ее покровительства; расстояния между ними делались короче. Под конец деревни пошли сплошняком, и я воскликнул: «Это точно Лондон!» Однако матушка, а с нею приятная дама и ее сын засмеялись и уверили меня, что я ошибся. Эта сцена повторялась несколько раз, ибо я не мог взять в толк, что почти непрерывные ряды магазинов и красивых домов и улиц — это всего лишь разросшиеся деревни за окраиной столицы.

Я замечал, что матушка волнуется почти так же, как я.

— Он кажется еще большим, чем всегда, — тихонько сказала она; глаза ее сверкали.

Но наконец мы проехали через заставу, которая к тому времени была устроена на Нью-роуд, и мои попутчики признали: да, вот уже и Лондон. Теперь я начал удивляться тому, что улицы сменяют и сменяют одна другую, а противоположный край города все не показывался. Больше того, я никогда не видел и даже не представлял себе таких улиц, меня ошеломляли их ширина, высота зданий, обилие и разнообразие транспорта — роскошных частных карет, что проносились мимо (прощальные взмахи лошадиных хвостов воспринимались как жест презрения), обшарпанных наемных экипажей, черных угольных повозок, огромных неуклюжих подвод, — а также напор пешеходов, которые двумя громадными сплошными толпами спешили в противоположных направлениях по тротуару.

Пропутешествовав еще почти час, мы очутились на особенно широкой улице, которая, как сказала мне миссис Попплстоун, называлась Риджент-стрит; на моей любимой карте такой как будто не было, что и не удивительно: ко времени издания карты улица еще не была построена. Карета поплелась почти шагом, потому что проезжая часть и тротуар превратились в пугающую круговерть из взрослых и детей, лошадей и повозок — как бывает на ярмарочной площади. Там были юнцы с желтоватыми лицами, в черном платье и черных круглых шляпах, с висящими вдоль щек локонами — «евреи», шепнула матушка; они сновали меж карет, предлагая пассажирам товары: апельсины, пряники, орехи, перочинные ножи, записные книжки, пеналы. Другие люди, взрослые и мальчики, швыряли в окна какие-то бумаги; когда я поймал одну, это оказалась театральная афиша. (Наконец-то я побываю в настоящем театре!) Очередные таинственные личности, рискуя жизнью, выбегали на середину улицы с лопатами и ведрами. Это походило на сон наяву: грохот экипажей на мостовой, крики уличных торговцев, колокольчики газетчиков. От всего этого я испытывал одновременно радостное возбуждение и страх.

Мы попали в затор и остановились среди красивых экипажей, в таком количестве и многообразии, какие мне и не снились. Справа находилось прекрасное ландо, алое, с красивой лакировкой, боковую стенку украшал герб, который повторялся на окаймленной золотой бахромой драпировке козел, где сидели двое кучеров. За ними стояли бок о бок Два лакея в треуголках и ливреях с большими золотыми бантами на плечах, оба держали по трости с золотым набалдашником, прислоненной к выступу крыши, и оба смотрели вперед невидящим взором. Но экипаж справа выглядел еще элегантней: в дополнение к двум лакеям там имелся мальчик в полосатой жилетке и паричке, стоявший на возвышении; на мой взгляд он ответил такой улыбкой, что сделался смертельным моим врагом.

Но больше всего меня удивили пылающие газовые рожки, которые освещали улицы и витрины магазинов: в тот пасмурный и дождливый сентябрьский день их зажгли необычно рано. Ни о чем подобном я даже не слыхивал, поскольку газовое освещение в то время не дошло еще до нашей деревни. Я взглянул на матушку: щеки ее зарделись, словно от волнения.

— Такое множество газовых фонарей! — воскликнула она. — А посмотри на зеркальные стекла, газовый свет в магазинах. Когда я в последний раз здесь была, улиц с газовым освещением имелось не более трех-четырех, в районе Сент-Джеймса, и магазины с такими витринами можно было пересчитать по пальцам.

— Бог мой! — воскликнула миссис Попплстоун, а ее сын презрительно улыбнулся. — Да вы, выходит, не бывали в Лондоне уже тысячу лет!

Матушка покраснела и опустила глаза.

Карета, которая по большой дороге неслась как птица, на улицах Лондона обратилась в неуклюжее чудище: ее то и дело настигали другие экипажи, на нее орали извозчики, из-под ее колес прыскали вывернувшие из-за угла пешеходы. Она напоминала мне уток, что грациозно плывут по воде и неуклюже переваливаются с боку на бок на суше.

Теперь, когда карета замедлила ход, я смог рассмотреть людей, с которыми мне предстояло соседствовать. На широкой улице (Хеймаркет, как шепнула мне матушка) были смешаны в единую толпу модники и оборванцы. За леди или джентльменом (нередко сопровождаемыми лакеем, при тросточке с набалдашником из слоновой кости) могли следовать люди, похожие на нищих: мужчины в бумазее и вельвете, с рукавами, подвязанными веревкой, женщины в обтрепанных платьях, маленькие девочки-цветочницы. Зрение, слух и обоняние со всех сторон подвергались осаде: на каждую стену или ограду были налеплены, выцветали на солнце афиши и объявления, глашатаи выкрикивали новости дня — потерянный ребенок, кораблекрушение, перемены на бирже, — а рядом торговцы продавали с лотков жареные каштаны, печеную картошку или вареных моллюсков.

Мы приближались к району, где происходила большая перестройка: сносили Королевские конюшни, чтобы устроить большую, открытую для публики площадь. Матушка изумленно огляделась, словно с трудом узнавала это место. Внезапно взревел рожок почтальона, карета запнулась, с грохотом завернула под высокую арку и через узкий проезд достигла двора гостиницы, вывеска которой гласила: «Голден-Кросс».

— Мы не здесь остановимся? — спросил я матушку, пока мы собирали пожитки и готовились к выходу.

— Нет, — шепнула она. — Здесь слишком дорого.

— А еще, — дополнил я, — нас тут запросто найдут. Так куда мы отправимся?

— Не знаю, — отвечала она.

Эти слова, вероятно, услышала миссис Попплстоун, стоявшая вместе со своим сыном рядом, потому что она произнесла:

— Дорогая, мы сейчас собираемся в очень респектабельный частный отель, «Бартлеттс», на Уимпол-стрит. Рекомендую. Не хотите ли поехать с нами в одной карете? Багажа у нас кот наплакал.

Матушка с благодарностью приняла ее предложение. Однако кучер, увидев, сколько нас и как много у нас с матушкой багажа, выразил недовольство.

— Вы же знаете, — пожаловался он миссис Попплстоун, — такой груз мне не увезти.

— Ну что ж, — обратилась она к моей матушке, — проще простого. Мы с вами возьмем багаж и отправимся вперед, а юные джентльмены последуют за нами пешком. Мой сын знает дорогу к отелю.

Это предложение показалось очень разумным, багаж был погружен, и дамы сели в карету. (Но прежде я настоял на том, чтобы распаковать свою карту, вынул листы с центром Лондона, а остальное вернул в коробку.) Мы с мастером Попплстоуном двинулись вслед за каретой по другому проезду и очутились на Стрэнде, прямо напротив угрюмой старой громадины, фасад которой венчал каменный лев. (Много позднее я узнал, что это был Нортумберленд-Хаус, а также понял, почему матушка расстроилась, оказавшись внезапно именно в этом месте.) Вскоре мы со спутником потеряли из виду карету и углубились в переулки.

Мы делали поворот за поворотом, вскоре я перестал их считать и принялся жадно рассматривать все, что встречалось по дороге: прачки в деревянных башмаках несли на головах узлы, торговцы пирогами звонили в колокольчики и выкрикивали: «Пирожки с пылу с жару!», с лотков продавались устрицы и яблоки, пирожки и моллюски, на каждом перекрестке торчали подметальщики с длинными метлами. Многое меня пугало: глядя в небо с тесных улиц, зажатых между высокими домами и лишенных воздуха, я чувствовал себя так, словно нахожусь на дне колодца; железные решетки на домах по обе стороны напоминали мне о гробницах. Видно, думал я, Лондон очень опасное место, раз магазины на главной улице защищены железом. Но каковы эти магазины! Я заглядывал в зеркальные витрины лавок, где торговали гравюрами, и охотно бы пооколачивался там подольше, но мастер Попплстоун меня торопил.

Внезапно он остановился, воскликнул: «Подожди здесь! У меня поручение от матушки!» — и исчез в ближайшей галантерейной лавке. Я стоял снаружи и, забыв обо всем, глазел по сторонам, пока внезапно не понял, что прошло уже много времени. В лавке я не обнаружил своего спутника и обратился к продавцу.

Когда я описал мастера Попплстоуна, продавец ответил:

— Вы, должно быть, говорите о молодом джентльмене, который недавно сюда заходил. Он тут же выбежал через заднюю дверь.

Я не знал, что и подумать, однако времени на размышления не оставалось, так как я сообразил, что не знаю, где находится отель, куда поехала матушка. Все больше тревожась, я двинулся куда глаза глядят; казалось, уличные торговцы обращают теперь свои призывы именно ко мне; «А вот апельсины! А вот яблоки!» — кричат торговцы апельсинами, когда я пробегаю мимо; «Три ярда за пенни!» — вопят продавцы песенников, загораживая мне дорогу. Один раз я миновал лоток, за которым высокая наглая тетка держала на вилке живого, наполовину освежеванного угря; он жутко дергался, а она ухмылялась и что-то приговаривала.

Я пытался определиться по карте, но проку от этого не было, так как я не имел понятия, где нахожусь. Я показал карту случайно выбранному прохожему, но он прежде не видел карт и не знал, что с ней делать.

К счастью, однако, я вспомнил название постоялого двора и сумел в конце концов вернуться на Чаринг-Кросс. Я прождал у въезда во двор битый час, пока рядом не остановился экипаж и оттуда не выбралась моя матушка.

Глядя безумными глазами, она кинулась мне навстречу и крепко обняла, выкрикивая: «Ее здесь нет?»

Возвратив себе наконец дар членораздельной речи, она поведала мне вот что. Когда карета остановилась у отеля, миссис Попплстоун настояла на том, что оплатит проезд, а матушке тем временем поручила пойти в отель и сказать, что она, миссис Попплстоун, вернулась и просит помочь ей с багажом. Матушка так и поступила, оставив в карете все наши вещи, и, к своему удивлению, обнаружила, что никто в отеле никакой миссис Попплстоун не знает. На улице, разумеется, выяснилось, что кареты и след простыл. Таким образом, весь наш багаж исчез.

— Я все ждала, но она не вернулась, — повторяла матушка. — Тебя тоже не было, Джонни. Не иначе как произошло недоразумение. Когда она не найдет меня в отеле, то, конечно же, вернется сюда?

Не сразу я смог убедить ее в том, что нас ограбили, и тогда она разразилась слезами:

— Как она могла так поступить? Трудно поверить! Она была такая любезная, такая солидная. Ах, Джонни, мы остались в чем стоим! Больше у нас ничего нет!

Она все твердила, какие мы невезучие, а я злился, так как думал, что мы вели себя как последние растяпы. Замечая, что на нас глазеют, я отвел матушку в столовую. Официант спросил меня, что случилось, я рассказал ему о нашем приключении, он уверил, что подавать жалобу магистрату — пустая потеря времени, а потом перестал обращать на нас внимание, из чего я заключил, что им руководило вовсе не сочувствие, а просто любопытство.

Наконец, когда матушка немного пришла в себя, мы наняли другую карету и поручили кучеру отвезти нас в какой-нибудь респектабельный частный отель. Через несколько минут миссис и мастер Оффланд высадились на Клиффорд-стрит, перед домом со скромной вывеской, которая заявляла, а скорее, в благовоспитанной манере сообщала вполголоса: «Частный отель Невот». Там, объяснив безразличному клерку, почему у нас нет багажа, мы сняли комнату и заказали туда скромный обед.

Мы оценили размеры нашей потери; серебро, хороший фарфор, красивая одежда — все это мы рассчитывали продавать и на вырученные деньги продержаться некоторое время. Как нам теперь жить? Я осторожно затронул возможность продать сэру Персевалу кодицилл, но матушка, вконец расстроившись, невнятно забормотала о своем отце и о том, что совершила бы предательство, которого себе не простит, и я дал себе слово впредь об этом не упоминать. Немного погодя я спросил, не думает ли матушка, раз мы оказались в таком положении, обратиться все же к миссис Фортисквинс.

Она со вздохом отозвалась:

— Да, наверное.

Таким образом, в тот же день мы отправились на Голден-Сквер, где жила вдова дяди Мартина.

Глава 28

Вблизи Риджент-стрит на улицах стало появляться все больше бедно одетых людей. Заметив, что многие из них несут с собой изрядное количество скарба, я спросил об этом матушку, но она только покачала головой. На каждом шагу попадались маленькие девочки (иные много младше меня), продававшие цветы, и я обратил внимание, что нас они не останавливают, а обращаются исключительно к джентльменам — думают, наверное, что те добрее, решил я.

Дом миссис Фортисквинс располагался в западной части тенистой площади, очень уединенной, хотя находилась она в двух шагах от новой оживленной улицы. Мы нашли фамилию Фортисквинс, выгравированную на новой медной дощечке, позвонили, и дверь нам открыла приятная молодая девушка; услышав рассказ матушки, что она родственница миссис Фортисквинс, зовется «миссис Мелламфи» и прибыла в Лондон без предупреждения, она отвела нас наверх, в гостиную, и оставила одних. Комната была отделана роскошными обоями с ворсистым рисунком и весьма элегантно обставлена: ореховые столы и стулья, инкрустированный пристенный столик и над ним зеркало ему под пару, оттоманка, обитая шелком. Пол был покрыт великолепным турецким ковром, в углу стояли большая арфа и нарядное фортепьяно, на крышке которого были раскиданы красивая вышивка и несколько книг. Несмотря на теплую погоду, в камине горел огонь. Мы ждали стоя и ловили отзвуки далеких голосов и стуки дверей, открывавшихся и закрывавшихся где-то в другой части дома.

Наконец с лестничной площадки донеслись шаги и в комнату вошла дама. Она была высока, безусловно, красива и держалась так, словно была намного старше матушки, хотя разделяло их года три-четыре. Высокий прямой нос, пара ясных голубых глаз, энергичная челюсть, тонкий рот. Одета она была в полутраур, отделка чепца состояла из черных кружев и траурных лент. Входя в комнату и закрывая за собой дверь, она двигалась с величием, усугублявшим впечатление от ее внешности. Они с матушкой обменялись долгим взглядом, ни у той, ни у другой губы не дрогнули. Наконец миссис Фортисквинс улыбнулась, и матушка ответила ей робкой улыбкой.

— Мэри, сколько лет, сколько зим! Ты ли это?

Матушка шагнула вперед, и они обменялись поспешным объятием.

— Дорогая миссис Фортисквинс, — проговорила матушка.

— Миссис Фортисквинс? — повторила дама. — К чему такая холодность, Мэри? Не помнишь разве, как ты звала меня Джемайма?

— Помню-помню. Конечно помню, Джемайма.

— Так-то лучше, дорогая Мэри. Садись, прошу.

Матушка села, миссис Фортисквинс удобно устроилась на оттоманке, повернулась ко мне, оглядела с загадочной полуулыбкой и только потом мягко произнесла:

— И с юным спутником, совсем взрослым!

— Это Джонни, — пояснила матушка.

— А как же! Сходство поразительное. Ты не думаешь? — Она обратилась к матушке, которая опустила глаза. — Как по-твоему?

— Я… я не знаю.

— В самом деле? Ты меня удивляешь. Прямо вылитый твой отец.

— Мой отец? Ну да, конечно, — с готовностью отозвалась матушка, поднимая взгляд.

Глядя, к моему удивлению, не на меня, а в упор на матушку, миссис Фортисквинс добавила:

— Но с его собственным отцом ничего общего.

Матушка вновь залилась краской и опустила глаза.

— Разве?

— Ровно ничего. А ты как считаешь?

Матушка бросила на нее робкий взгляд, скосила глаза в мою сторону и мимолетным движением приложила к губам палец.

Миссис Фортисквинс, подняв брови, обратилась ко мне:

— Садитесь, молодой человек.

Я взгромоздился на краешек единственного свободного стула, который стоял у самого огня (экран отсутствовал, и жара там была неимоверная).

— Когда же мы виделись в последний раз? — задумалась миссис Фортисквинс.

— Тому уж много лет, — пробормотала матушка.

— Дай-ка подумать, когда это было.

Я заметил, что матушка закусила губу.

— А, конечно, — встрепенулась миссис Фортисквинс. — Как я могла забыть? В ту самую ночь, правильно?

Матушка молча кивнула.

— Дорогая, я сболтнула не подумав. Но ведь столько лет прошло, — задумчиво продолжала миссис Фортисквинс. — И столько всего случилось. Любопытно знать, что привело тебя в Лондон. Нет ли какой-нибудь перемены в скорбных обстоятельствах твоего бедного…

— Мне об этом ничего не известно, — прервала ее матушка и перевела взгляд на меня. — Джонни, не мог бы ты подождать на лестничной площадке, пока я тебя не позову?

— Нет нужды, — проговорила миссис Фортисквинс. — Можешь ничего мне не рассказывать.

Матушка вспыхнула.

— Но тогда мне непонятно, что тебя нынче сюда привело? Удивительно, почему ты до отъезда ничего мне не написала!

— Времени не было. Я объясню. Но, Джемайма, я ни словом не обмолвилась о твоем… Мне так жаль…

Она примолкла.

Миссис Фортисквинс вздохнула:

— Я, конечно, глубоко скорблю. Однако, по крайней мере, это не застигло меня врасплох. Имея супруга намного тебя старше, такое событие можно предвидеть. Но довольно о моих печалях. Расскажи, что привело тебя в Лондон.

— Все понятно с двух слов. Я разорена. У нас с Джонни не осталось ни гроша.

— Кошмар, да и только, — ровным голосом отозвалась миссис Фортисквинс. — Как подобное могло случиться — расскажи, будь добра.

Матушке пришлось изложить всю нашу печальную историю. Миссис Фортисквинс, вначале принявшая новость с философским спокойствием, по ходу рассказа все более оживлялась. Посыпались вопросы о характере спекуляции, условиях аренды, выкупе залога — вопросы столь специфические, что мы не знали, как отвечать; в особенности ее интересовал дословный пересказ советов, данных мистером Сансью, а также финансовые обязательства, взятые на себя матушкой (от последних она пришла в ужас).

Ее любопытство явственно насторожило матушку, и та спросила:

— Как ты думаешь, мистер Сансью меня обманывал? Видишь ли, Джонни считает, раз его советы вышли нам боком, мне не следует больше иметь с ним дело.

— Полная ерунда. — Обернувшись ко мне, миссис Фортисквинс улыбнулась. — У ребенка развито воображение. Дорогая Мэри, я уверена, мистер Сансью был вполне честен. В такого рода спекуляциях всегда присутствует доля риска; ты и сама признавала, что он этого от тебя не скрыл.

— Вот видишь, Джонни. — Матушка торжествующе улыбнулась.

— Строительные спекуляции — дело чрезвычайно прибыльное, — объяснила миссис Фортисквинс, — но они же и разорили в последние несколько лет множество народу. Думаю, тебе обязательно нужно снова повидаться с мистером Сансью. Он посоветует, как вести себя в сложившихся обстоятельствах.

— Спасибо, Джемайма. Наверное, так я и сделаю. — Матушка продолжила: — Но в довершение наших несчастий, по прибытии сюда у нас украли весь багаж.

— Какой ужас, — невозмутимо отозвалась миссис Фортисквинс.

Наступило молчание. Убедившись, что продолжения не будет, матушка опустила глаза и проговорила запинающимся голосом (я сгорал от стыда):

— Пока не прибудут деньги за проданную мебель, нам не на что будет жить — у меня в кармане всего несколько фунтов.

— Очень рада слышать, что вы ожидаете денег. Кому, как не мне, знать, каково приходится, когда наседают кредиторы. Тебя это, может быть, удивит, но мне в настоящее время тоже трудно с деньгами: покойному мужу в последние годы изменило благоразумие, и он оставил мне существенно меньше средств, чем я ожидала. Если бы не это, я бы охотно тебе помогла.

При этих словах матушка не сдержалась и бросила на меня взгляд, в котором выразились разочарование и обида. Я стыдился за нее и одновременно негодовал на миссис Фортисквинс.

— Что ты будешь делать? — спросила та. — Наверное, тебе придется наняться гувернанткой?

— Возможно, — отвечала матушка.

— Только вообразить! — Лицо миссис Фортисквинс осветилось улыбкой. — До чего же странно поворачивается судьба! Ведь когда-то я была гувернанткой, а ты обожаемой дочкой состоятельного джентльмена. — Матушка не ответила на ее улыбку, и она слегка дернулась, словно собралась встать. — Но до чего же любезно с твоей стороны, что ты, как только добралась до Лондона, первым делом пришла меня навестить. Тем более что у тебя и без этого хлопот полон рот.

Поняв, вероятно, по ее голосу, что она считает визит оконченным, матушка сказала:

— Думаю, Джонни, нам пора.

— Как, дорогие, уже? — Миссис Фортисквинс встала и позвонила в колокольчик. Когда мы поднялись на ноги, она спросила с вялым любопытством: — Где вы остановились?

Опередив матушку, я быстро отозвался:

— В «Голден-Кросс», на Пиккадилли.

Матушка смотрела удивленно и испуганно. Я свел брови, показывая, чтобы она молчала.

Поскольку в комнату как раз вошла молоденькая служанка, наш обмен взглядами остался незамеченным. На пороге миссис Фортисквинс поцеловала матушку в щеку.

— Жду вас снова, в скором времени. — Перед последними словами она выдержала паузу, странным образом придавшую им противоположный смысл.

Мы спустились по лестнице, и горничная проводила нас к двери. Как только мы очутились на улице, матушка воскликнула:

— Джонни, зачем ты солгал?

— Она мне не понравилась.

— Это еще почему?

— С чего ей понадобилось, чтобы мы поверили мистеру Сансью?

— Перестань, Джонни. Ты не прав насчет мистера Сансью. Зачем ты сказал ей неправду?

— Мама, а ты не думаешь, что она может быть связана с тем, кто нас ищет, потому-то ей и нужен был наш адрес?

— Нет, Джонни, конечно нет. — Тут она заколебалась: — А впрочем, это нельзя исключить.

— Во всяком случае, проку нам от нее никакого не будет, так ведь?

— Вероятно, ты прав.

— Тогда, мама, объясни, о какой это «той ночи» упоминала миссис Фортисквинс? И о ком вы с нею толковали?

Она стиснула мне руку.

— Не теперь, Джонни. Пожалуйста; я обещаю, когда-нибудь ты все узнаешь. Только не надо выспрашивать сейчас. Мне не следовало брать тебя с собой, но я думала, она…

— Что она, мама?

— Я думала, она поможет если не мне, то хотя бы тебе. Ради других людей.

Глава 29

Слова матушки еще более подстегнули мое любопытство, однако она ничего к ним не добавила и обратно мы шли молча. Я обдумывал недавний разговор, стараясь найти объяснение, которое бы не противоречило ничему из мне известного; это было все равно что подбирать из связки ключ к замку. Что происходило в ту давнюю ночь, когда моя мать и миссис Фортисквинс в последний раз встретились? А что это за таинственная личность, о «скорбных обстоятельствах» которой она упоминала? А прежде всего что за тайна связана с моим отцом? И что чувствовала миссис Фортисквинс к моей матери… да и ко мне самому?

В гостиницу мы вернулись к легкому ужину, а затем пошли спать. (Когда я вслух заметил, что наша одежда невероятно грязная, матушка объяснила это условиями Лондона, где полным-полно каминов, которые топятся углем.) Моя первая ночь в Лондоне, на софе у нас в гостиной, прошла неспокойно из-за непривычных шумов: грохота повозок, стука лошадиных копыт по мостовой, выкриков сторожей, объявлявших часы; а на рассвете к этому добавились голоса уличных торговцев и звон церковных колоколов. Проснувшись еще затемно, я лежа прислушивался к звукам в гостинице и раздумывал о том, что сейчас происходит в Мелторпе. Встает ли Биссетт так же рано, как обычно, — одна в пустом доме? Проходит ли по дорожке скот, который гонят на пастбище? Открывает ли уже свою лавку мистер Пассант? Странно было думать, что жизнь в деревне течет как всегда, а нас там нет.

После завтрака матушка поговорила с хозяином и узнала о некоей «Марраблес» с соседней улицы, у которой сдавалось жилье и имелись, вероятно, свободные комнаты. Мы немедля отправились туда и нашли, что дом номер 37 по Кондьюит-стрит выглядит опрятно и респектабельно и то же самое можно сказать о его хозяйке. Свободные комнаты, однако, имелись только на втором этаже в задней части дома: две спальни и гостиная, и стоило все это, включая услуги горничной, четыре фунта в месяц.

Я потянул матушку за рукав и шепнул:

— Это нам не по карману.

— Нужно же нам где-то жить, — шепнула она.

Я не сумел ее отговорить, и, невзирая на мои протесты, она отдала вперед плату за месяц.

Возвращаясь в отель, я упрекнул ее за расточительность.

— Не стану же я выполнять обязанности служанки, — возразила она. — Кроме того, Биссетт скоро пришлет нам денег.

— Мы не знаем сколько, мама. Нам нужно все подсчитать и выяснить, что мы можем себе позволить.

— Послушать тебя иной раз и можно решить, что ты мне не доверяешь, — с горечью проговорила она, и мы вдрызг разругались.

Тем не менее, когда мы вернулись в отель, заказали счет и начали упаковывать вещи, она согласилась сесть за стол и помочь мне разобраться с нашими финансами. Оказалось, что на данную минуту у нас наличествовало двадцать четыре фунта — минус шиллингов восемь, чтобы расплатиться за номер. От Биссетт мы ожидали получить фунтов сорок, и я заявил, что даже после их поступления мы не сможем позволить себе снимать такое дорогое жилье.

— Но ты не взял в учет деньги, которые я получу за мои petit point[4]. Ты ведь знаешь, я искусная мастерица, а за хорошую работу люди заплатят немалые деньги.

— Ты в этом уверена, мама?

— Какой ты злой, Джонни, — промолвила она. — Не хочешь поверить в способности твоей матери. Но я разбираюсь в одежде и знаю, сколько платили за наряды, когда я была девочкой, а теперь, не сомневаюсь, цены еще выросли. Кроме того, если потребуется, я всегда могу пойти куда-нибудь гувернанткой.

Я узнал эту фразу, в которой сквозило скрытое нежелание.

— Тебе не понравится эта работа, — запротестовал я. — Ты понятия не имеешь, какой это тяжелый хлеб.

— Как, откуда тебе это известно? — Матушка зло улыбнулась.

— Известно. Когда мы были в Момпессон-Парке, я видел, как леди Момпессон обращается с гувернанткой. И в тот день, когда я убежал из сада — помнишь? — я встречался с девочкой, с которой там познакомился, и…

— Ох, Джонни, — перебила она, — какой же ты противный мальчишка.

— Об этом никто не знал, только я и Генриетта, — негодующе заверил я. — Так вот, она собиралась мне рассказать, как много пришлось натерпеться ее гувернантке, мисс Квиллиам, и как ее в конце концов уволили — в одночасье и ни за что.

Матушка тем не менее колебалась, и я привел другое возражение:

— Но даже если ты сумеешь это выдержать, куда денусь я?

— Тебя можно будет отдать на пансион в школу. Мы найдем какую-нибудь поблизости.

— Мне там не понравится. Если ты собираешься пойти на работу, я тоже пойду.

— Не говори глупости. Ты еще маленький.

— Мои ровесники, мальчики и девочки, сплошь и рядом работают — младшие тоже. Братья и сестры Сьюки, к примеру.

— Это другое дело: они живут в деревне. Смотрят за скотиной и прочее в том же духе. Это не настоящая работа. В Лондоне все по-другому.

— Ну да. Джоуи вот работает.

— Кто такой Джоуи?

— Джоуи Дигвид, мальчик, который был у нас на Рождество с матерью! — возмущенно пояснил я.

— Да, но это совсем другое дело. Да и в любом случае, много тебе не заработать. Будет гораздо лучше, если ты сейчас пойдешь в школу — тогда ты приобретешь профессию и сможешь зарабатывать на жизнь трудом, достойным джентльмена. Но я все же уверена, что это не понадобится.

— Если ты пойдешь работать гувернанткой, сколько, по-твоему, тебе станут платить?

— Думаю, не меньше тридцати фунтов: миссис Белфлауэр получала у меня двадцать пять, а я уверена, что леди — которая, как тебе известно, будет жить в семье как ровня — должна зарабатывать не меньше, чем кухарка.

— Очень хорошо. А сколько нужно будет платить за мое обучение?

— Ну, с учетом того, что во время каникул ты будешь столоваться в школе, все издержки составят фунтов пятнадцать. Будут еще дополнительные расходы: одежда для нас обоих, счета от врачей, лекарства, праздники и всякие непредвиденные случаи; на это положим десять фунтов. Значит, мы сможем откладывать в год пять фунтов, и через пять лет — когда ты сможешь поступить на работу учеником — у нас скопится, вместе с деньгами за мебель, около шестидесяти фунтов, более чем достаточно на первое время.

— Хотел бы я знать, платят ли гувернанткам столько денег. Я вот о чем подумал: почему бы тебе не зарегистрироваться для поиска работы и не узнать, на какое жалованье можно рассчитывать, — тогда мы попросим, чтобы нам прислали список вакансий и выберем ту, которая действительно понравится?

Матушка нехотя согласилась. Мы спустились вниз, и, пока матушка расплачивалась, я забрел в столовую, где, из праздного любопытства, подобрал газету. На передней полосе мне бросились в глаза объявления школ, по большей части примерно такие: «Обучение с пансионом, для сыновей джентльменов. Высокое качество преподавания. 60 фунтов в год плюс дополнительная плата». Самая низкая плата в школах Лондона — да и на сотни миль вокруг — была двадцать пять гиней. В то же время иные объявления (все относились к школам далеко на севере) гласили: «Принимаются дети на самых разумных условиях. Двенадцать гиней за год или тридцать за весь срок». Я заметил также объявления о поиске гувернанток: жалованье колебалось между пятнадцатью и тридцатью фунтами.

Когда за мной пришла матушка, я поспешно положил газету. Вид у матушки был мрачный, скоро я понял почему.

— Счет на четырнадцать шиллингов, Джонни. Жизнь в Лондоне оказалась дороже, чем я ожидала. Знаешь, я думаю, нам лучше перебраться в какой-нибудь провинциальный город.

— Но мы ведь приехали, чтобы спрятаться, мама! — Мне не хотелось так быстро отказываться от мысли стать лондонцем.

— Но мы это уже сделали, Джонни. Нас могут проследить разве что до гостиницы «Голден-Кросс». Вероятно, мы сумеем устроиться в каком-нибудь красивом городке. Уверена, нам бы понравился Солсбери. Много лет назад я была там проездом; он такой прелестный, с собором и старой соборной площадью, что я подумала: хорошо бы хоть на денек тут задержаться.

— Или Хартфорд, — вставил я, внимательно за нею наблюдая. — Мне он понравился.

Она вздрогнула и отвернулась.

— Нет, туда мы не поедем.

Мы покинули гостиницу и вскоре добрались до дома миссис Марраблес. Водворившись в своих комнатах, мы разложили свое скудное имущество и затем спустились вниз, в гостиную, где нам полагалось обедать.

Потом, у нас наверху, матушка, приготовив себе горячий пунш, заметила:

— Ну вот, у меня поднялось настроение. Напишу-ка я Биссетт, что у нас появился адрес и мы можем его сообщить.

Против этой идеи у меня имелись возражения, однако мне не хотелось их объяснять.

— Мама, — сказал я, — думаю, с письмом лучше погодить, мы ведь решили, что скоро уезжаем. Не хочешь же ты, чтобы она послала деньги, а мы бы их не дождались?

— Ох, Джонни, до чего же ты надоедливый. Конечно, мы уедем не сразу. Но ладно. Напишу позже. Тем более что у нее не будет еще времени продать все вещи.

Я предложил пойти завтра в бюро по найму, а также начать подыскивать школу.

— А когда мы будем в бюро, не спросить ли адрес мисс Квиллиам?

Матушка рассмеялась:

— Ну что ты, Джонни, нельзя же навязывать свое знакомство человеку, с которым виделся один раз в жизни.

— Но мы ведь не знаем в Лондоне больше ни души, правда? — Матушка промолчала, и я повторил: — Ни души, правда?

— Ладно, мы о ней спросим.

Несколько минут она молчала, а потом промолвила серьезно:

— А потом мне нужно будет сходить кое-куда еще.

— Куда? — удивился я. — Далеко? Мы поедем в карете?

— Я должна пойти одна. А ты не задавай вопросов ни сейчас, ни потом, когда я вернусь.

Я растерялся:

— Но ты говорила, что у тебя нет в Лондоне знакомых, кроме миссис Фортисквинс и мистера Сансью?

— Я сказала, нет друзей. Но я же просила, чтобы ты не допытывался!

Видя, что она расстроена, я перевел разговор на другую тему:

— У нас есть в Лондоне друзья: ты забыла о миссис Дигвид и Джоуи.

— Ах, да. — Она рассмеялась. — Но не представляю себе, чтобы мы возобновили знакомство с ними.

Удачный, полный хлопот день утомил нас, и, едва оказавшись в кровати, я тут же заснул.

Назавтра рано утром мы отправились в самое крупное бюро по найму, которое располагалось неподалеку, на Уигмор-стрит.

По дороге матушка остановилась у витрины магазина и указала на выставленную там вышивку:

— Посмотри-ка. Такую работу могу сделать и я. Войдем, спросим, сколько это стоит.

Мы вошли и, узнав, что вышивка баснословно дорогая, преисполнились лучших надежд.

С помощью моей карты мы добрались до фешенебельного района, где многие улицы и площади были с одного конца загорожены столбами и цепями, а с другого имели ворота, у которых дежурили привратники в ливреях и стояли караульные будки. Пропутешествовав некоторое время, мы поняли, что заблудились; какой-то хорошо одетый джентльмен средних лет обратил внимание, что мы топчемся на месте, подошел и полюбопытствовал, куда нам нужно.

— Уигмор-стрит? — переспросил он. — Первый поворот налево. Вы, наверное, ищете центральное лондонское бюро по найму?

Когда матушка это подтвердила, в добром взгляде джентльмена выразилась печаль.

— Тогда мне от всего сердца вас жалко.

— Это такая ужасная работа? — выдавила из себя матушка.

Он взглянул на нее пристально:

— Знавал я таких несчастных гувернанток, что хуже не придумаешь: воспитанники их третировали, наниматели — унижали. Но так бывает не со всеми. Может, я сумел бы найти вам место в хорошей семье.

Матушка как будто растерялась.

— Вы очень добры, сэр, — пробормотала она.

— Разрешите мне проводить вас до Уигмор-стрит; быть может, я смогу вас убедить не сдаваться на их милость.

Явно удивленная, матушка позволила ему пройти с нами несколько шагов. Затем он сказал:

— Я мистер Парминтер с Кэвендиш-Сквер. Позвольте, я дам вам свою карточку. Пожалуйста, приходите, если понадобится моя помощь.

Он стал рыться в кармане, но матушка внезапно встала как вкопанная:

— Пожалуйста, не трудитесь.

— Но я буду очень рад вам помочь, — проговорил он любезно.

Матушка отступила назад и произнесла, словно стараясь придать своему голосу оттенок высокомерия:

— Спасибо за содействие, сэр, но дальше мы сами найдем дорогу; не смею вас больше беспокоить.

Прежде чем джентльмен успел ответить, она слегка поклонилась и поспешила вперед. Следуя за ней, я обернулся и уловил на лице наблюдавшего за нами джентльмена выражение, которое принял за добродушную насмешку.

— Мама, — заговорил я, догнав матушку, — этот джентльмен как будто очень добрый человек, почему ты не воспользовалась его предложением?

Она только покачала на ходу головой.

Тут же мы оказались на Уигмор-стрит, обнаружили на третьем этаже бюро и вошли внутрь. Согласно объявлению на стене, в бюро имелось две комнаты: одна для нанимателей, другая для гувернанток. В соответствующем помещении вдоль стен тянулась длинная деревянная стойка, за которой какой-то клерк беседовал с сидящей дамой, время от времени заглядывая в большие книги (они грудами лежали вокруг него и стояли сзади на полках). В половине, отведенной для посетителей, дожидались своей очереди еще несколько дам. Мы назвали свою фамилию мальчику, сидевшему за столом рядом с дверью, и рассказали, чего хотим. Он записал фамилию, предложил нам сесть и передал бумажку человеку за стойкой, который бегло на нее взглянул и отложил в сторону.

Дожидаться пришлось долго, но когда наконец раздался вызов «Оффланд», клерк крикнул:

— Поторапливайтесь. Время не ждет.

Это был худощавый человек с печальным, но резко очерченным лицом и редеющими волосами, которые выглядывали из-под маленького паричка. Когда мы подошли, он спросил, не отрывая глаз от книги, куда вносил какие-то записи:

— Где вы служили, миссис Оффланд?

— Служила?

— Ну да, так я и спросил.

— Я никогда не была на службе.

Клерк в первый раз поднял взгляд:

— Это худо. — Тут он заметил меня. — Ваш малец?

— Да, — признала матушка.

— Вдова?

Матушка покраснела и кивнула.

Клерк смотрел изучающе.

— Он пойдет на пансион в школу, — пояснила матушка.

— Уж точно, — кивнул клерк. — Но все равно, семьям не нравится, когда у гувернантки есть дети. Как правило, гувернантки одиночки. Разумеется, видеться с ним вы будете только по соглашению с хозяевами.

— Этого я не знала.

— Что ж, теперь знаете. И, хоть не полагается мне говорить это, вы, безусловно, готовы вообще о нем не заикаться.

— Что вы имеете в виду?

— Ох, ну не дитя же вы малое. Ладно, об этом я больше не скажу ни слова. Давайте-ка посмотрим, что у вас есть за душой. По-французски разговариваете?

— Да, — кивнула матушка.

— Прямо как в Париже, вроде прирожденной француженки?

Матушка покачала головой:

— Не настолько хорошо.

— Как насчет итальянского? — сурово вопросил клерк.

— Нет, — едва слышно откликнулась матушка.

Он поджал губы, словно смиряясь.

— Ладно, а петь и играть на фортепьянах можете?

— Да, довольно хорошо.

— «Довольно хорошо» — этого семьям мало, им подавай «первоклассно». — Тяжело вздохнув, он потеребил свои манжеты. — Рисуете? — последовал внезапный вопрос.

Матушка испуганно взглянула на меня, я кивнул, чтобы ее ободрить.

— Очень неплохо, — выдавила она из себя.

— Сдается мне, на службу вам не поступить, — угрюмо проговорил клерк. — Уж и не знаю, стоит ли вас записывать. Отозваться о вас есть кому? — Видя, что мы не понимаем, он пояснил раздраженно: — Отзыв о вас представить можете?

Матушка бросила мне еще один испуганный взгляд. Как же мы об этом не подумали?

— Миссис Фортисквинс, — проговорил я.

Матушка удивилась, востроглазый клерк это заметил и поглядел на нас скептически.

— Кто такая миссис Фортисквинс и где она живет?

— Это очень респектабельная леди, вдова юриста, — пояснил я. — Она живет на Голден-Сквер.

Собеседник пренебрежительно прищелкнул пальцами.

— Тьфу на вашу миссис Фортисквинс и на Голден-Сквер. Нам нужен титул или, по самой крайности, шикарный адрес в Вест-Энде.

— Быть может, семья поскромнее удовольствуется и такой рекомендацией? — спросила матушка.

— Может, конечно, вы в этом разбираетесь побольше моего, — грубо рявкнул клерк. — Да скромные семьи привередничают так, что куда там самой что ни есть аристократии. — К нашему ужасу, он вырвал из книги и скомкал страницу, где начал записывать ответы моей матушки. — Мы вас не возьмем. Пустой номер.

— Пустой номер? — повторила матушка.

— Вы можете устроиться разве что няней для детей, — добавил клерк. — Для этого вашей миссис Фортисквинс достанет. Но мы такими работниками не занимаемся. Вам нужно обратиться в бюро по найму слуг. А теперь, пожалуйста, на выход.

Когда он отвернулся, я дернул матушку за рукав:

— Мисс Квиллиам, — напомнил я.

— Не получится, — шепнула она.

— Ты обещала, — настаивал я, и она нехотя возвратилась к стойке.

— Нельзя ли кое о чем вас спросить? — начала она. — Я разыскиваю одну мою знакомую, то есть знакомую моего сына — она, вероятно, у вас зарегистрирована. Мисс Квиллиам.

— Припоминаю такое имя. Но что мне с этого будет?

— Прошу прощения?…

— Что мне будет за беспокойство?

— Он хочет денег, — шепнул я.

— Сколько? — тоже шепотом спросила матушка.

— Два шиллинга, — предположил я, раздумывая, стоят ли того эти сведения.

Матушка извлекла из ридикюля монеты и положила на стойку. Клерк, углубившийся в большой том, который лежал рядом, рассеянно их сгреб. Проследив пальцем строчку за строчкой, он наконец произнес:

— Да, фамилию вроде бы я припомнил. Мисс Квиллиам состояла у нас на учете, когда служила в семье сэра Персевала Момпессона с Брук-стрит и из Момпессон-Парка, Хафем. — Он задумчиво устремил взгляд в пространство, и на лице его появилось мечтательное выражение. — Дом самый изысканный. Пока двое юных джентльменов обучались дома, мы отправили туда немало гувернанток. А в последнее время тоже — для юной леди. Ну да, без счета.

— Не скажете ли, на кого она работает сейчас? — прервала матушка его размышления.

— Нет, не могу, — отрывисто отозвался он и нахмурился.

— Посмотрите, будьте добры, — вмешался я.

— Незачем. Больше она у нас не регистрировалась. Месяц или два назад она вернулась сюда и попросила поставить ее на учет, но я не сумел ничем ей помочь.

Мы с матушкой обменялись испуганными взглядами.

— Не понимаю, — проговорила она.

Таинственный многозначительный взгляд клерк дополнил пантомимой: подпер нос сбоку толстым пальцем и выразительно потряс головой.

— Она уволилась без рекомендации.

Это подтверждало слова Генриетты, но неожиданно затруднило наши поиски.

— Раз так, то, по крайней мере, не будете ли вы любезны назвать нам ее нынешний адрес, — попросила матушка.

— Она его не оставила, это было не нужно.

— Но хоть какой-нибудь адрес у вас есть? — спросил я. Клерк неохотно вернулся к засаленной странице большого тома.

— Согласно записи, до переезда в дом сэра Персевала она обитала на Коулман-стрит, дом двадцать шесть. Тоже очень хороший адрес, из лучших в Сити. Но что толку ее теперь там искать. — Клерк захлопнул книгу. — Больше я ничего не могу для вас сделать.

— Вы все время повторяете, что ничем не можете нам помочь, — запротестовал я. — За что же вы взяли два шиллинга?

— Ступайте прочь, — угрожающе буркнул клерк. — Люди ждут своей очереди.

Матушка взяла меня за руку, и мы уныло отправились восвояси.

— Почему он вел себя так нелюбезно? — спросила матушка.

— Потому что он скотина, — крикнул я.

— Джонни, — немного помолчав, спросила матушка, — как ты думаешь, если бы мне предложили место, имели бы мы право сослаться на миссис Фортисквинс?

Теперь у меня было время подумать, и я ответил:

— Мне кажется, мама, было бы небезопасно выдать ей, где мы находимся.

Она согласилась, и мы пошли дальше. Когда мы добрались к себе и пообедали, матушка надела шляпку и отправилась по своим таинственным делам.

Ожидая ее, я, чтобы себя развлечь, стал просматривать одну из своих любимых книг (она не досталась ворам, потому что я нес ее с собой), но картинки, казавшиеся в Мелторпе такими интересными, выглядели сейчас удивительно скучно. Возможно, причина заключалась в том, что я наконец попал в Лондон и, следовательно, на каждом шагу меня подстерегали приключения, хотя, если это было так, то дом и улица, где я находился, не оправдывали как будто ожиданий. Я захлопнул книгу, подсел к окну и стал наблюдать, как в вечернем небе садилось солнце, как медленно поворачивались колпаки труб, как прыгали воробьи в канаве у домов напротив.

Наконец я услышал, как внизу зазвенел колокольчик и Дженни пошла открывать дверь. У двери послышались легкие шаги, матушка вошла, и я тут же понял: случилось что-то, глубоко ее взволновавшее. Она сняла шляпку и устремила на меня невидящий взгляд, ничего не сказавший мне о том, случилось доброе или плохое. Матушка выглядела возбужденной, словно преисполнилась непредвиденных надежд, но в то же время грустной, словно на нее легла темная тень прошлого. Когда я заговорил с ней, она внезапно отвела глаза и отозвалась далеко не сразу. Пока мы ужинали хлебом и сыром (матушка принесла их с собой), мне стоило немалого труда сдержать свое обещание и не пуститься в расспросы.

Потом матушка села за стол и начала что-то писать в записной книжке. Когда я часа через два отправился к себе в спальню, она все еще писала; проснувшись случайно еще через несколько часов, я заглянул в гостиную: матушка все так же склонялась над записной книжкой и водила пером.

Глава 30

Осознав, что наши надежды найти для матушки работу гувернантки не так легко осуществить, я встревожился, но она осталась спокойна, поскольку так или иначе собиралась зарабатывать на жизнь рукодельем. На следующее утро мы несколько раз прошлись туда-сюда по Риджент-стрит, пока не выбрали большую лавку, торговавшую платьем. Навстречу нам с улыбкой вышла продавщица и слегка присела.

— Доброе утро, — неуверенно начала матушка. — Я хотела бы предложить вам свои услуги по изготовлению нарядной вышивки.

Вначале женщина не поняла, и матушке пришлось повторить свои слова. Продавщица нахмурилась, подошла к нам вплотную и проговорила свистящим шепотом:

— Вам нужно в заднюю дверь. Что это вам вздумалось лезть в переднюю?

— Куда мне идти? — испуганно спросила матушка.

— На выход и за угол.

Стараясь по возможности сохранять достоинство, мы вышли, обогнули извозчичий двор и с трудом нашли зады лавки. Воспользовавшись указаниями юнца, который грузил коробки на ручную тележку, мы взобрались по задней лестнице и очутились в просторной голой комнате под крышей, где вокруг гигантского, заваленного материалами стола сидели два десятка женщин (преимущественно молодых) и так усердно делали стежки, что едва ли кто-нибудь из них поднял на нас глаза; исключение составила лишь одна — она была старше большинства остальных и как раз надевала шляпку, собираясь, по-видимому, уйти.

— Чего вы желаете? — спросила еще одна женщина постарше, вставая и направляясь к нам (она шепелявила, поскольку держала во рту уйму булавок).

Матушка повторила свое предложение, но женщина отвернулась и грубо бросила:

— Не отнимайте у меня время. Убирайтесь прочь.

— Как вы смеете подобным образом разговаривать с леди! — взвился я.

Обернувшись, женщина проговорила ехидно:

— Ого, так она леди? В первый раз слышу, чтобы леди являлась выпрашивать работу.

Матушка потянула меня за порог, но, пока мы медленно спускались, заметила:

— Ну почему они все такие грубые?

У дверей нас догнала женщина, которая готовилась уходить.

— Видите ли, милочка, — любезно проговорила она, — на вышивку сейчас нет спроса. Вы ведь знаете, леди сами любят вышивать, и оттого цены сбиты почти до нуля.

— Мне необходимо найти работу, чтобы кормить себя и моего сына!

— Единственный выход — устроиться простой швеей. Но пока не начался сезон, на эту работу нет спроса, да и сможете ли вы трудиться часами не разгибая спины, если вас к этому не приучили с детства.

Мы ее поблагодарили, и она поспешила прочь.

— Я этому не верю, — воскликнула матушка. — Должны найтись люди, которым нужна художественная вышивка. Если бы та дурная женщина не украла мои вещи, я бы показала им образец, и, не сомневаюсь, они бы его купили.

Как бы то ни было, слова этой женщины подтвердились — во всяком случае что касалось меня; приблизительно неделю мы бродили из одной портновской лавки в другую, часто наталкиваясь на грубость, но иногда встречая добрый прием.

Меня утешало то, что матушка, несмотря на все разочарования, была на удивление весела. Вечерами она или работала над вышивкой (как я предположил, не попавшей в руки ворам) или писала что-то в записную книжку.

Однажды вечером, когда я был особенно расстроен тем, что в очередной раз не сумел уговорить ее обратиться за местом гувернантки в одно из бюро, где мы еще не побывали, она сказала:

— Знаешь, Джонни, все сложится хорошо. У меня есть замысел.

— Что за замысел?

— Подожди, увидишь. — Загадочно улыбаясь, она покачала головой.

Приблизительно в это время я предложил матушке перебраться в жилище подешевле еще до истечения месяца, нами оплаченного. В бедных кварталах нам часто попадались на глаза карточки в окнах с предложением гораздо более дешевых комнат. Матушка нехотя согласилась, и мы сняли жилье на Мэддокс-стрит — по виду чистое и респектабельное. Хозяйка, миссис Филлибер, показалась женщиной приятной и приличной, и взяла она с нас семь шиллингов в неделю за одну комнату.

Миссис Марраблес была недовольна тем, что мы съезжаем досрочно, и отказывалась вернуть плату за непрожитые дни, если не сможет найти на это время других жильцов. Нельзя было отрицать, что она была в этом права, но, к счастью, нашелся клиент, готовый въехать немедленно и платить больше, чем платили мы. Тем не менее она отказалась вернуть нам плату полностью; ее характер открылся перед нами с неожиданной стороны.

— Как же, миссис Оффланд, мне пришлось хлопотать, беспокоиться, и это должно быть оплачено. Время — деньги, знаете ли; забыть об этом значило бы ограбить себя и свою семью.

Наконец я ее уговорил, и мы порешили на том, что она вернет нам плату за неделю и вступит во владение нашими комнатами в тот же день после полудня. Теперь, при более тесном знакомстве, оказалось, что, хотя наше новое жилье расположено в каких-нибудь двух-трех кварталах от прежнего, место это куда менее респектабельное; настроение у матушки, как я заметил, упало.

— Знаю! — выкрикнул я. — Давай устроим пир по случаю новоселья!

Она захлопала в ладоши:

— Да! И я приготовлю негус! Совсем как в старые дни. Ты прав, Джонни. С этого дня тут будет наш дом, поэтому я напишу Биссетт, пусть пришлет деньги сюда.

Заручившись помощью молоденькой служанки, мы послали ее за двумя отбивными, булочками на четыре пенса и капелькой бренди для негуса. Тем временем мы нагрели тарелки на каминной решетке и привели в порядок комнату. Когда девушка вернулась с покупками (а также с печеной картошкой из кулинарной лавки, кувшином молока, пригоршней пряностей и двумя яйцами, приобретенными у миссис Филлибер), матушка поджарила отбивные на решетке, подвешенной над огнем на паре подставок. Уплетая их, мы веселились, довольные собой; снаружи они немного подгорели, внутри были жестковаты, но в целом приготовлены превосходно.

Потом я насадил булочки на вилку для тостов и стал их поджаривать, а матушка взялась за приготовление негуса. Наблюдая за нею, я заметил внезапно, что вид у нее очень невинный и ранимый, лицо сияет радостью в предвкушении негуса и, как я догадался, при мысли о письме человеку, достойному любви и доверия. Мне было страшно, что она не подозревает, как плохо могут пойти наши дела; странным образом я чувствовал себя старшим из нас двоих. Мне помнилось, с каким холодным, расчетливым выражением смотрели на нее чужие люди; ни на что, думал я, нельзя полагаться — и уж конечно, не на верность Биссетт.

Когда негус был готов, матушка отлила мне треть стаканчика и мы выпили за здоровье друг друга горячий, ароматный напиток.

Я выдохнул:

— Он еще противней, чем раньше!

Матушка рассмеялась и села писать письмо.

— Ты дашь ей наш адрес? — спросил я.

— Конечно, сыночек. Иначе как же она пошлет нам деньги! Какой же ты смешной.

Я заколебался, но не решился заговорить.

Она взглянула на меня, задумчиво прижимая к щеке кончик пера:

— Я ей пишу, чтобы она вычла из вырученной суммы все свои затраты — на устройство продажи, на это письмо и прочее — ив добавление взяла, в качестве выходного пособия, жалованье за три месяца. — Кончик пера оставил у нее на лице чернильный след. — Как ты думаешь, это будет по-честному?

— А как же. Только нам, наверное, сейчас не по карману такая щедрость!

Она нахмурилась:

— Думаешь, я должна предложить ей меньше?

— Нет, я думаю, нам нужно хорошо обойтись с Биссетт.

— Да, Джонни, — обрадовалась она. — Точно так же и я подумала. Знаешь, по-настоящему она наш единственный верный друг.

На следующий день мы отнесли письмо на почту. Рассчитав, что у Биссетт было время продать мебель и расплатиться с кредиторами, мы ожидали получить от нее весточку в конце следующей недели.

Письмо, однако, не пришло, и матушка предположила, что устройство дел затянулось. Как бы то ни было, нас в это время занимали другие заботы, поскольку эта неделя принесла нам новые разочарования. Прежде всего нас огорчило наше новое жилье, так как в доме было грязно, а по вечерам шумно; слуги же, хотя и приветливые, не отличались ни добросовестностью, ни трудолюбием. От миссис Филлибер частенько попахивало спиртным, и в такие минуты она делалась бесцеремонной и фамильярной.

К тому же матушка, по-прежнему уверенная, что сможет зарабатывать нам на жизнь художественной вышивкой, упорно желала приступить к поискам для меня школы. Я протестовал, ссылался на газету, где была указана стоимость обучения, но ни на йоту ее не переубедил.

Первое учебное заведение, которое мы посетили, на Кудж-стрит, содержал джентльмен с очень красным носом, нетвердой походкой и столь же нетвердым владением английской грамматикой. Второе располагалось в грязном переулке у Фитцрой-Сквер; в ответ на наш стук, после долгого молчания, в окошке осторожно зашевелилась неопрятная занавеска. Потом дверь открыл худосочный субъект в заплатанной одежде, назвался «директором» и тут же заметил, как бы между прочим, что не имеет привычки сам впускать посетителей, но, как на грех, у служанки, кухарки и мальчика, который прислуживает на кухне, сейчас выходной, а горничную только-только услали с поручением. Мы вошли, и, заметив, как поразила нас пустота в холле, директор пояснил, что мебель как раз услали к полировщику. Он повел нас в классную комнату, где мы застали, по всей видимости, полный состав учеников, а именно двух маленьких испуганных мальчишек, разукрашенных чернилами и ознобышем и тонущих в больших, не по размеру, воротничках.

В тот же вечер я заявил матушке, что, поскольку заказы на вышивку дальше искать нет смысла, нам придется подумать о другой работе, а о школе пока забыть.

Она улыбнулась:

— А вот и ошибаешься, Джонни. У меня для тебя сюрприз. Я исполнила свой замысел.

Она протянула мне кусок broderie anglaise[5]; это была полоса шелка, шитая красивыми узорами в золоте и серебре, наподобие тех, над которыми она часто трудилась в Мелторпе.

— Я думал, весь хороший материал у нас украли. Где ты взяла ткань и нитки? — спросил я.

Она покраснела.

— Купила, Джонни.

— И сколько это стоило?

— Три фунта. — Она отвела взгляд.

— Сколько?

Матушка покраснела еще гуще.

— Еще два фунта стоили нитки. Но ты же понимаешь, когда я это покажу, мне тотчас дадут работу.

— Ты не имела права столько тратить, не спросив меня! — Я был взбешен ее наивностью и нечестностью.

— Я знала, что, если скажу тебе, ты не согласишься. — На глазах у нее выступили слезы.

Мы поссорились и, не помирившись, в слезах отправились спать. На следующее утро мир кое-как был восстановлен, мы по возможности привели в порядок свою внешность и отправились на Нью-Бонд-стрит. Там мы вошли в большую лавку (через заднюю дверь, разумеется) и отыскали главную мастерицу.

Не дослушав матушкины объяснения, она схватила материю, проворно развернула и, вытянув ее, скорчила гримасу.

— Недурной кусок шелка, мог бы пойти в дело, зачем вы только его испакостили.

Матушка вспыхнула, а я выкрикнул:

— Что вы такое говорите?

Не обращая на меня внимания, женщина сказала матушке:

— Это не мастерская работа. Посмотрите на размер стежков, на неровные линии. Да за такую работу я бы любую из своих девушек выгнала за порог. Да и стиль провинциальный. Забирайте это художество и прощайте.

Не возьмусь описывать, как мы поплелись прочь, и как потом, подыскав необидную причину неудачи (наша вчерашняя ссора была полностью забыта), пытали счастья в других лавках, но получали прежний ответ — хотя обычно в не столь оскорбительных выражениях.

Признав наконец, что надежды ее неосуществимы, матушка согласилась посетить другие бюро по найму. Здесь, однако, оправдались мои худшие опасения, нас приняли так же, как в первом бюро: слишком много образованных женщин искали работу, и потому у тех, кто, как моя матушка, не располагал превосходными рекомендациями, опытом и высоким уровнем мастерства, перспектив не имелось. Во всех бюро мы не забывали осведомиться о мисс Квиллиам, и, как ни странно, хотя ни один из клерков ничем нам не помог, у всех как будто была на слуху ее фамилия.

Обнаружив, что даже такая нежеланная работа, как работа гувернантки, для нее недоступна, матушка была поражена в самое сердце. Мы вновь начали безотрадные странствования, на сей раз по куда более жалким конторам, которые занимались устройством компаньонок для леди и нянек для детей. Но даже и здесь никак нельзя было обойтись без рекомендации от прежних нанимателей, либо, на худой конец, без «доброго имени», то есть без характеристики от какой-нибудь респектабельной персоны, меж тем как мы решили, что обращаться за таковой к миссис Фортисквинс не будем.

— Нет ли у тебя каких-нибудь прежних знакомых, до Мелторпа? — спросил я матушку на следующий день после очередного неудачного похода.

Она покачала головой:

— Мы с моим отцом жили очень тихо. Знакомых у нас почти не было.

— А как насчет человека, которого ты навещала вскоре после приезда сюда — кто бы он там ни был? — бросил я раздраженно.

Она вздрогнула и снова покачала головой.

— Нет-нет, на это надеяться нечего.

Между тем, даже если бы она нашла работу и прибыл бы наш скромный капиталец от Биссетт, то при обычном заработке десять фунтов в год на всем готовом мы бы едва сводили концы с концами и уж точно ничего бы не оставалось мне на учебу.

Наконец, решив, что из всех ее умений востребован будет только труд простой швеи, матушка возвратилась в самую первую портновскую лавку на Риджент-стрит, где в свое время нам дали от ворот поворот.

На извозчичьем дворе нам случайно попалась женщина, которая тогда по-доброму с нами поговорила; матушка рассказала ей, зачем явилась в этот раз, и женщина отозвалась:

— Дайте-ка мне взглянуть на ваши руки.

Она взяла ладони матушки в свои.

— Такие тонкие и белые. Посмотрите на мои.

Руки у нее были задубевшие, но при этом усеянные множеством ранок — следами иглы.

— Никто не возьмет вас на работу, милочка. Вы не сумеете шить быстро. И еще горбатиться много часов подряд. Четырнадцать самое малое, а то и шестнадцать-семнадцать; бывает, нас без предупреждения заставляют работать всю ночь. И все это за десять шиллингов в неделю. — Скосив глаза на меня, она тихонько добавила: — Молодая женщина с хорошеньким личиком в Лондоне без куска хлеба не останется.

Матушка вспыхнула (видимо, довольная комплиментом), и я почувствовал себя уверенней. Значит, Лондон все же не без добрых людей и мы тут не пропадем.

В одном женщина была права: матушку действительно никто не взял на работу, но установили мы это лишь после многочасовых безуспешных блужданий по длинным серым улицам.

К концу следующей недели (третьей, с тех пор как мы послали письмо в Мелторп) ответа от Биссетт все еще не было. Тут встревожилась уже и матушка и послала повторное письмо. Наш скудный запас наличности быстро таял, и жилье, снятое едва ли не даром (так нам казалось, когда мы переехали сюда из своих прежних комнат), делалось непозволительной роскошью. Нам не хотелось вновь переезжать, теряя на этом время и деньги, и, когда в верхнем этаже освободилась комната поменьше, за пять шиллингов в неделю, мы договорились с миссис Филлибер и перебрались туда.

В комнате, которая представляла собой отгороженную часть чердака, не было камина, потому мы питались теперь холодной едой и лишь иногда баловали себя горячим блюдом из ближайшей кондитерской. Погода пока стояла теплая, но скоро должны были начаться холода, и я не знал, что мы будем делать зимой. Комнатушка была мрачная, в окошке виднелись только соседние крыши, солнечный свет сюда не проникал, и, вероятно, по этой причине мы все больше поддавались унынию. Часто поздним вечером, когда матушка уходила искать работу, я сидел с книгой, наблюдал, глядя меж дымовых труб, как прыгают по карнизам воробьи, похожие на крошечных калек на костылях, как расправляют они внезапно крылышки и упархивают прочь — и до чего же я им завидовал!

Проведя весь день на ногах (карету мы не могли больше нанимать даже для самых далеких поездок, а омнибусов в те времена еще не существовало), матушка возвращалась Усталой, а часто, в дождливую погоду, и промокшей. Когда наступили холода, мы стали мерзнуть в летней одежде, и пришлось пожертвовать значительной частью наших денежных запасов, чтобы купить себе верхнее платье.

Матушка приучилась каждый вечер готовить себе чашку негуса, хотя, по мере того как мы беднели, пришлось отказаться сперва от яиц, потом от молока и наконец от пряностей. Можно было подумать (по крайней мере, мне так казалось), при помощи этого ритуала она старалась убедить себя, что все у нас хорошо. По крайней мере, после этого она веселела, хотя по утрам частенько бывала не в духе.

Прошел месяц с тех пор, как было отправлено первое письмо к Биссетт, у нас оставалось всего четыре фунта, и я тайком подсчитал, что на еду и квартирную плату у нас уходит двенадцать шиллингов в неделю. Было ясно, что, если не придут ожидаемые деньги, мы так долго не протянем. А ведь надвигается зима, нужно будет как-то обогреваться — быть может, переехать в другое помещение, потому что без камина не проживешь.

КНИГА II

СОГЛАШЕНИЯ

Глава 31

И снова мистер Сансью оказывается перед дверью дома номер 27 на Голден-Сквер. Когда он предстает пред лицом вдовы, та с холодной улыбкой спрашивает:

— Как, мистер Сансью, что привело вас сюда снова?

— Речь опять о миссис Мелламфи. Или, точнее, миссис Клоудир. Мэм, я в отчаянии. Припадаю к вашим стопам. Я должен ее найти.

— Благие небеса, мистер Сансью! Такие страсти! Неужели она скрылась, не оплатив счета?

Она указывает на стул, и мистер Сансью, садясь, с усилием растягивает губы в улыбке:

— О, как забавно, мэм. Ха-ха. Но я в затруднительном положении. В самом деле, очень затруднительном. Она исчезла, и я предполагаю, что она отправилась в Лондон. Мне необходимо ее найти.

— Ваша забота о ее благополучии делает вам честь. Но я так понимаю, что вы утратили то доверие, которым хвалились прежде?

Адвокат краснеет.

Правду сказать, мэм, она потеряла некоторую сумму на спекуляции, которую я ей рекомендовал.

— И вбила себе в голову, что вы поступили с нею нечестно?

Адвокат пытается скрыть удивление.

— Вы очень проницательны, мадам. Именно-именно. Ее подозрения, конечно, ни на чем не основаны.

— Конечно.

— Есть у вас хоть малейшее представление о том, где она может быть?

— На этот счет будьте спокойны. Она в Лондоне.

— О, слава богу.

— Я виделась и разговаривала с нею в этой самой комнате не более трех недель назад.

— Тогда, пожалуйста, скажите, где она находится.

— Не так скоро, мистер Сансью. Мы должны до конца друг друга понять. Сдается мне, во время нашей последней беседы вы были не вполне искренни.

— Мадам!

— Помните, я вас спросила, печетесь ли вы об интересах миссис Клоудир? Если бы я повторила этот вопрос, что бы вы ответили?

Собеседники разглядывают друг друга в упор.

— Ответил бы, что пекусь об ее интересах в той же мере, что и вы.

Молодая вдова улыбается.

— Весьма удовлетворительный ответ. Но прежде чем я вам что-нибудь скажу, мне нужно знать, зачем вы ее ищете и на кого вы работаете.

Мистер Сансью колеблется, и она добавляет:

— Ну, мистер, Сансью, будьте откровенны. Из корпорации вас за это не исключат, вы же знаете. — Не дождавшись ответа, она произносит: — Подозреваю, что ваш патрон — мистер Сайлас Клоудир.

— Вы правы, — удивленно кивает мистер Сансью. — А поскольку вам известно это, вы должны также понимать, насколько важно для него получить документ, находящийся в распоряжении миссис Клоудир.

— Документ, — неопределенно повторила она.

— Тот самый, которым стараются завладеть Момпессоны, потому что он лишает их прав на поместье Хафем.

Он замолкает, видя, что миссис Фортисквинс внезапно отвернулась.

— Вам нехорошо, мадам? Не позвонить ли вашей горничной?

— Нет, я здорова, спасибо. — Чуть погодя она поворачивается к мистеру Сансью. — Мистер Сансью, я вам помогу. Но должна честно признаться, что тоже не имею понятия, где сейчас находится миссис Клоудир; знаю только, что в Лондоне.

— Тогда я откровенничал с вами впустую! — зло бросает адвокат и поднимается на ноги.

— Нет, мистер Сансью. Думаю, я все же сумею вам помочь. Как я понимаю, если вы ее найдете, то получите вознаграждение от мистера Клоудира?

Мистер Сансью кивает.

— В таком случае, мы с вами, разумеется, можем достигнуть соглашения.

Он снова садится.

— Но, — продолжает она, — крайне важное условие: миссис Клоудир не должна знать о моем участии.

Собеседник бросает на нее любопытный взгляд, и она добавляет:

— О, причина коренится в давно минувших событиях. Для вас они не представляют интереса. Но есть дела, в которых наши устремления сходятся.

— Дорогая мадам, — произносит маленький адвокат, — с сегодняшнего дня ваши интересы — это мои интересы.

Глава 32

В конце ноября, так и не получив ответа из Мелторпа, мы оказались в критическом положении: у нас не было денег, чтобы заплатить квартирной хозяйке за следующую неделю. Когда до этого дошло, я стал просить матушку, чтобы она как можно скорее честно поговорила с миссис Филлибер, но она не соглашалась. Бросив искать работу, она стала апатично дожидаться в нашей маленькой комнате, где становилось все холоднее, пока не придет время идти на почту. На обратном пути она покупала что-нибудь на ужин, а также компоненты для негуса (последний поглощал теперь большую часть наших денег).

Матушка отсрочила развязку, пообещав миссис Филлибер, что деньги вот-вот придут, но однажды в начале декабря (к тому времени мы уже за неделю задолжали) квартирная хозяйка решительно явилась в нашу комнату и выпалила:

— Денег не будет, так ведь?

— Как вы можете такое говорить! — воскликнула матушка. — Я ожидаю их завтра.

— Нет, — вмешался я. — Боюсь, завтра их не будет.

— Джонни! — крикнула матушка.

— Я не жестокий человек, — сказала миссис Филлибер. — Но у меня есть свои заботы и мне нужно получать плату. — Она с любопытством огляделась. — Не может быть, чтобы вам нечего было продать.

Матушка тревожно следила за глазами хозяйки, обводившими пустую комнату; я заметил, как она схватила и упрятала злосчастный кусок шелка.

Взгляд хозяйки, совершив круг, вернулся к нам.

— За одежду, которая на вас, можно выручить несколько фунтов, — проговорила она. — Это ведь летнее платье, к чему оно, когда зима на носу? Почему бы его не продать? Могли бы заплатить мне долг и еще обзавестись кое-каким платьишком на зиму.

Матушка никак не соглашалась поменять нашу собственную одежду на вещи хуже, да еще и ношеные, но мы с хозяйкой в конце концов ее уломали.

— Позвольте, продажей займусь я, — предложила миссис Филлибер. — Увидите, я выручу куда больше вашего. Обманывать вас я не стану, обещаю.

Я ей верил, и мы согласились на том, что она возьмет себе небольшую комиссию и, конечно, плату за комнату. По ее оценке, нам, после всех вычетов, должно было остаться пять или шесть фунтов, и это была обнадеживающая новость, потому что на эти деньги мы могли некоторое время продержаться.

Мы отдали хозяйке одежду, оставшись в верхнем платье. Перекинув одежду через руку, она уже собиралась пересечь порог, но внезапно остановила пристальный взгляд на матушке.

— Эта коробочка серебряная? — Хозяйка указывала на продолговатый футляр, висевший на поясе у матушки.

— Нет, всего лишь посеребренная.

— Наверняка я смогу за нее получить фунт-другой. И кое-что за ваше кольцо. — Она подняла глаза на шею матушки. — А вот этот медальон уж точно серебряный.

Матушка испуганно схватилась за украшение.

— С ним я ни за что не расстанусь.

— Не будь дурочкой, мама, — крикнул я.

— Вот как? Нежные воспоминания? — В голосе миссис Филлибер звучало любопытное участие.

— Я… да, — выдавила из себя матушка.

Хозяйка покачала головой:

— Ладно, милочка, быть может, когда-нибудь вам придется выбирать, продать медальон или умереть от голода. И когда такой час наступит, думаю, нужно будет запросить за медальон четыре или пять фунтов. Меньше, чем на три, не соглашайтесь. Не забудьте мои слова.

Она вышла.

— Вот что, мама, — сказал я, — глупо цепляться за этот медальон.

— Как ты со мной разговариваешь, Джонни!

— Но ты не понимаешь. У нас за душой ни гроша. А деньги из Мелторпа все не приходят. — Решившись на откровенность, я выложил то, что давно уже держал в голове: — И нам нужно подумать о том, чтобы продать кодицилл сэру Персевалу.

— Нет! Что угодно, только не это.

Мы поругались, и к приходу миссис Филлибер сидели надувшиеся и недовольные. Тем не менее нас обрадовала новость, что она исполнила обещанное и после вычета долга за комнату у нас остались деньги, чтобы продержаться еще не один месяц. Более того, меня восхитили покупки миссис Филлибер: белые вельветовые штаны с синей жилеткой и подходящим сюртучком со скругленными фалдами и на медных пуговицах, а также белая касторовая шляпа.

Мы все еще не оставили надежду на деньги из Мелторпа и даже обсудили дерзкий план: матушка съездит туда на внешнем месте в почтовой карете и выяснит, что случилось. Тем не менее это стоило бы не меньше пяти фунтов, и мы решили не рисковать.

В последующие недели не поступало никаких вестей, и под Рождество матушка простилась с надеждой найти работу без рекомендации. За несколько дней до праздников она заговорила о том, что неплохо было бы засвидетельствовать свое почтение миссис Фортисквинс и выяснить, как она воспримет наши нынешние обстоятельства и не сочтет ли нужным предложить нам помощь.

Я не мог отрицать, что в этой идее есть смысл, но выставил условие:

— Ни в коем случае не говори ей, где мы живем. Матушка согласилась и добавила, что надо бы ей что-нибудь подарить.

— Что? — спросил я.

Она взяла злополучную вышивку и грустно промолвила:

— Уверена, она это оценит. Всегда любила хорошие вещи.

В этот день мы питались экономно: матушка, с позволения миссис Филлибер, сварила у нее на кухне небольшого цыпленка и купила в кондитерской пирожков с изюмом. После полудня мы пустились в путь по тихим улицам.

На наш звонок в дверь вышла с приветливой улыбкой молоденькая служанка:

— О, миссис Мелламфи, рада снова вас видеть. Госпожи нет дома, но я знаю, она будет досадовать, что разминулась с вами; она часто повторяет, что только и ждет, когда вывернетесь.

Матушка послала мне торжествующую улыбку.

— Так нам можно подождать?

— О, мэм, боюсь, она уехала за город. До послезавтрева не вернется. Но, пожалуйста, оставьте свой адрес, она очень хочет вас найти.

— Уехала в самое Рождество? Надеюсь, не случилось ничего неприятного?

— О нет. — И служанка добавила, словно бы это все объясняло: — Она просто уехала в Кентербери.

Матушка отдала подарок и попросила служанку передать госпоже наши поздравления.

— Очень хорошо, миссис Мелламфи. Но, пожалуйста, не назовете ли ваш адрес?

Я предостерегающе дернул матушку за рукав.

— Мы вскоре переезжаем, — отозвалась матушка, вспомнив заранее заготовленный предлог. — Я сообщу миссис Фортисквинс наш адрес, когда сама буду его знать.

— Но, пожалуйста, мэм, скажите, где вы живете сейчас. Госпожа мне строго-настрого велела: если придет миссис Мелламфи, а меня не будет дома, узнай, где ее искать. Если вы не скажете, мне от нее попадет.

Матушка покраснела и испуганно взглянула на меня.

— Через день-другой мы отправим ей известие, — проговорил я важно, словно по нашим поручениям бегала добрая дюжина слуг. Затем, взяв матушку под руку, я повел ее прочь.

— Хорошо сказано, Джонни, — шепнула она мне.

— Интересно, зачем миссис Фортисквинс так понадобился наш адрес.

— Вероятно, она хочет нам помочь.

В ее голосе не чувствовалось убежденности; по-видимому, происшедшее она расценила как свидетельство того, что миссис Фортисквинс нельзя доверять.

Миновали месяцы, деньги наши снова подошли к концу, близилась новая катастрофа, выхода из которой я не видел, пока матушка упорно отказывалась продать либо футляр, либо кольцо.

Часто я думал о кодицилле, за который сэр Персевал, а потом мистер Барбеллион предлагали такие деньги. Тысяча семьсот фунтов положили бы конец всем нашим бедам, и было утешительно знать, что на крайний случай у нас остается это средство спасения. Но в то же время я стал смутно чувствовать, что, не зная, зачем Момпессонам так понадобился этот документ, расстаться с ним было бы ошибкой. Быть может, матушка не так уж не права, отказываясь его продать. Мне вспомнился день, когда она показала мне медальон и говорила, что обдумывает некое решение. Речь шла о том, что мы могли бы разбогатеть, но, несомненно, подвергнемся опасности, если она решится не предпринимать какие-то действия. Мне показалось, что теперь я понимаю: испуганная взломом, она думала о том, чтобы уничтожить кодицилл. Тогда, конечно, я был прав, подозревая, что документ мог бы принести нам большое богатство!

Матушка теперь подолгу сидела на кухне с миссис Филлибер; все чаще она поднималась в нашу комнату поздно ночью и будила меня длительными приготовлениями ко сну. После этого она все утро пролеживала в постели, жалуясь на головную боль.

К концу февраля от денег, вырученных за платье, ничего не осталось, и однажды утром к нам поднялась хозяйка, чтобы, как обычно, немного потолковать. Нехотя матушка согласилась продать футляр и отдала его миссис Филлибер, а документ бережно спрятала в кармашек под нижней юбкой, где носила записную книжку.

Я подумывал, не продать ли колечко, подаренное Генриеттой, и показал его миссис Филлибер.

Она взглянула на колечко пренебрежительно.

— Это всего лишь оловянный сплав и стекляшка, — фыркнула она. — И пенни не стоит.

Ее слова меня задели, я вспыхнул, но все же испытал облегчение, оттого что могу оставить у себя эту памятку; мир детской невинности, когда мы обменялись любовными клятвами, отодвинулся далеко-далеко, но черноглазую сентиментальную девочку я по-прежнему вспоминал с нежным чувством.

Продажа футляра принесла нам два фунта, благодаря которым мы продержались на плаву еще около месяца, но однажды утром, в середине марта, наше положение разом изменилось к худшему. Я вышел купить на завтрак булочек, а на обратном пути заметил человека, стоявшего на той стороне дороги. Мне вспомнилось, что несколько дней назад я видел его на том же месте, и я подумал о том, как это странно. Но, поднявшись наверх, я тут же об этом забыл, так как застал там неприятную сцену. В дверях нашей каморки стояла миссис Филлибер и громко требовала заплатить долг.

— Говорю вам, у меня нет денег, — восклицала матушка.

— Тогда продайте этот треклятый медальон. — Лицо хозяйки налилось кровью, а это, как мне уже было известно, не предвещало ничего хорошего.

— Не могу! Не хочу! — протестовала матушка.

— Ладно, тогда заложите его, и когда придут эти чертовы деньги — если они когда-нибудь в самом деле придут, — сможете его выкупить.

— Мне страшно. Я могу не получить его назад.

— Хорошо, милочка, вам придется найти какой-нибудь выход, а иначе выметайтесь. Вместе с этим паршивым мальчишкой.

Последней фразой она, вероятно, почтила меня: в тот самый миг я добрался до верхней лестничной площадки. Я вошел матушка прятала лицо в ладонях.

— Тогда, по крайней мере, не продадите ли кольцо? — Миссис Филлибер по-прежнему стояла в дверях.

— Мое обручальное кольцо? — Матушка удивленно подняла голову.

— Да-да. — И хозяйка добавила саркастически: — Или с ним связаны нежные воспоминания?

— Да, связаны, — тихо проговорила матушка. — Но лучше уж кольцо, чем медальон. Сколько оно стоит?

Миссис Филлибер вдвинулась в комнату, взяла слабенькую белую ручку моей матери в свою красную лапищу и стала рассматривать кольцо.

— Фунта два.

— Но оно стоит больше, я уверена. Взгляните, какая работа!

— Скупщики золотых вещей, милочка, смотрят только на вес. — Она изучила гравировку: — Что это за буквы?

— Переплетенные «П» и «М» в венке из роз.

— А к венку приделана буква «К», так ведь? Очень красиво, но другим людям это не нужно. Ювелир самым первым делом сотрет надпись.

Я никогда не замечал эти буквы. Что означало таинственное «К»?

— Я не могу обойтись без обручального кольца.

— Верно, — кивнула хозяйка. — Но его добыть нетрудно. — Она заранее хихикнула собственной шутке. — Куда проще, чем мужа. И удержать тоже.

— Хорошо, я его продам.

— Знаете, я кое-что придумала. Мы с вами пойдем сейчас к ювелиру по соседству — я его знаю как облупленного, он заплатит нам честную цену. И за какие-нибудь несколько пенсов он продаст вам медное колечко с такими же буквами. Ну, что скажете?

Матушка кивнула.

— Тогда надевайте шляпку и отправляемся.

— Я вам не нужен, да, мама? — спросил я.

— Нет-нет, Джонни. Оставайся дома. Я не задержусь. На обратном пути куплю чего-нибудь вкусненького на обед.

Я ее поцеловал, и она вышла с миссис Филлибер. Наблюдая за ними из окна, я вспомнил о давешнем незнакомце и заметил, что его больше нет.

Приблизительно через час громко зазвонил колокольчик у входной двери. Я решил, что это матушка опередила миссис Филлибер, имевшую при себе ключи, но в ответ на слова девочки-служанки послышались мужские голоса. Потом раздался топот на лестнице, кто-то бесцеремонно распахнул дверь моей комнаты, и внутрь ввалилась толпа незнакомцев.

Предводительствовал ими краснолицый человек с шишковидным носом, в треуголке и с серебряным жезлом. Он оглядел комнату, взмахом руки обвел немногие наши пожитки, разбросанные вокруг, и, обращаясь ко мне, проревел:

— Это имущество миссис Мелламфи, прежде проживавшей в Мэнор-фарм-коттедже, Мортси, у деревни Мелторп в графстве — и так далее и так далее?

Я стоял как громом пораженный.

— Да-да, ее, — нетерпеливо вмешался другой незнакомец.

Он был высокий, с длинным унылым лицом, которое показалось мне знакомым, но в суете я не мог вспомнить, где мы встречались.

— Ну-ну, мистер Эспеншейд, не будем пороть горячку, — осадил его человек в треуголке. — Нужно придерживаться правильной процедуры.

— Плевать на ваши процедуры, — вскипел мистер Эспеншейд. — Я узнаю мальчишку. Но женщины здесь нет. Я ведь говорил, чтобы вы дали мне осмотреть дом. — Он пересек комнату и крепко схватил меня за руку. — По крайней мере, мальчишку мы поймали.

— Отпустите, — проговорил я.

Он все сильнее сжимал мою руку, и мне стало больно. Теперь, успев прийти в себя, я понял, что незнакомцев всего трое.

— Я с восьми часов гляжу во все глаза и не видел, чтобы она этим утром выходила из дома, — произнес незнакомец, который до сих пор молчал, — плотный субъект в зеленом сюртуке, с лицом, похожим на лондонский кирпич, — плоским и красноватым. Он обратился к человеку в треуголке: — Тогда я пошел и вам об этом доложил, мистер Фьюстер.

— Вот тут-то она и вышла, ты, дурья башка! — взъярился мистер Эспеншейд.

Этого самого здоровяка я и видел на противоположной стороне улицы!

Мистер Фьюстер с немалым достоинством заметил:

— Подобные выражения, мистер Эспеншейд, здесь неуместны. Такие случайности бывают, с этим ничего нельзя поделать.

Мистер Эспеншейд пробормотал что-то себе под нос и стал трясти меня за руку:

— Где она?

Я помотал головой.

— Куда делась твоя мать?

Служанка, Сьюзен, последовала за троицей наверх и теперь стояла в дверях, бледная от испуга.

— Сходи за своей госпожой, — распорядился мистер Фьюстер.

— Пожалуйста, сэр, ее нет дома. Она тоже ушла.

Он обратился ко мне:

— Говорите, где ваша мать.

— Кто вы такие? — вскричал я. — И какое имеете право сюда врываться?

— Прав у нас более чем достаточно, молодой человек. — Мистер Фьюстер подтянулся и выпятил грудь — еще немного, показалось мне, и с нее посыплются начищенные медные пуговицы. — Я помощник шерифа по ведомству комиссии мирового суда с Мальборо-стрит. А этот джентльмен, — он указал на субъекта в зеленом сюртуке, который церемонно мне поклонился, — мистер Биглхоул, имеющий честь быть моим помощником.

— Бейлифы, — мрачно бросил мистер Эспеншейд.

— Чего вы от нас хотите?

— Мы исполняем решение суда.

Я судорожно вздохнул. Бейлиф извлек из кармана лист бумаги и тщательно его расправил.

— У меня имеется ордер на задержание миссис Мелламфи, прежде проживавшей и так далее, и доставку ее пред лицо комиссии мирового суда графства Миддлсекс; а также на арест всего принадлежащего данной особе имущества. Ордер был выписан местным магистратом, завизирован магистратом в Лондоне, и приказ на арест вручен мне.

Видя мое изумление, мистер Эспеншейд пояснил:

— Говоря простыми словами, они арестуют вашу матушку и все ее добро.

— Но за что? — спросил я.

— Я действую на основании ордера, выданного с целью взыскания долга, — сказал бейлиф.

— Ничего не понимаю. У нас нет долгов!

— Ой ли? — насмешливо спросил он. — С вами не согласны следующие истцы, по ходатайству которых я действую. — Он развернул бумагу и принялся зачитывать список фамилий: — Генри Яллоп, Энн Пидж, Элизабет Пассант, Майкл Тредголд…

— Мы зря теряем время, — воскликнул человек, который меня держал. — Нужно искать женщину.

Мистер Фьюстер замолк, смерил его укоризненным взглядом и продолжил чтение:

— Джеймс Пассант, Бартоломью Киттермастер и Джейн Парчмент.

— Все торговцы из Мелторпа! — удивился я. — Но им было заплачено.

— Похоже, что нет, юный джентльмен, — отвечал бейлиф.

— Им должна была заплатить Биссетт из денег, вырученных за мебель!

— Биссетт? Я как будто слышал эту фамилию.

Он перевернул бумагу и стал искать.

— Ага, вот. «Данный ордер выдан на основании сведений, полученных от миссис Биссетт, и так далее, и так далее, о нынешнем местопребывании означенной персоны в доме номер тридцать один на Мэддокс-стрит в округе Сент-Джеймс».

— Биссетт нас выдала! — вырвалось у меня.

— Не забывайте о своем главном деле, — вмешался Эспеншейд.

Услышав его — потому, вероятно, что думал о Биссетт, — я внезапно с ужасом вспомнил, почему он мне знаком: это был человек, следивший за мной в тот день, когда я встретился с Гарри, а также беседовавший с Биссетт перед «Розой и Крабом»!

— Прошу меня не понукать, — негодующе отозвался мистер Фьюстер. Он обратился ко мне: — А теперь скажите, где сейчас ваша мать.

— Не знаю.

Мистер Эспеншейд схватил меня еще крепче и стал трясти. Тут я услышал шаги на площадке. Трое мужчин тоже их услышали, и все мы молча повернулись к двери. Она открылась, насколько это было возможно (бейлиф и его подручный мешали распахнуть дверь настежь), и женский голос спросил:

— Что здесь творится?

Я узнал голос нашей квартирной хозяйки, но мистер Эспеншейд, выпустив меня, кинулся в другой конец комнаты. Он распахнул дверь, и миссис Филлибер (по-видимому, как раз ее толкнувшая) ввалилась в комнату, едва не упав. Мистер Эспеншейд схватил ее сзади за руки.

— Как вы смеете, — запротестовала она и попыталась высвободиться.

Он дал ей войти в комнату, но по-прежнему держал за руки.

— Не прячьте же лицо, черт возьми! — Воскликнул он.

— Боже правый, кто вы такой?

— Это моя арестованная! — возмутился мистер Фьюстер. — Отпустите ее немедленно!

Воспользовавшись случаем, я переместился ближе к двери, так что между мной и выходом оставался только помощник бейлифа.

— Держите ее, Биглхоул! — крикнул Фьюстер.

— Это моя госпожа, — внесла свою лепту в общий гам Сьюзен.

Помощник бейлифа, повинуясь приказу начальника, шагнул вперед; мистер Эспеншейд рассмотрел миссис Филлибер, убедился, что она не та, кто ему нужен, отпустил ее и стал искать глазами меня. В тот же миг я оказался на пороге.

— Держите мальчишку! — выкрикнул мистер Эспеншейд.

— У меня нет ордера на его задержание, — отозвался мистер Фьюстер.

— К черту ордер. Он предупредит свою мать!

Мистер Эспеншейд рванулся ко мне, но я вылетел из комнаты и сбежал по лестнице. Выскакивая из входной двери, я слышал за спиной его стремительный топот; на улице я завернул за первый же угол, потом за следующий. Я пробежал всю улицу и на углу, прежде чем свернуть, оглянулся: преследователь все еще не отставал. Зная, что не смогу тягаться с ним в скорости бега, я нырнул в темный проулок и вжался в стену; сердце мое громко колотилось. К моему облегчению, он пробежал мимо, даже не заглянув в проход. Я чуть выждал и осторожно выбрался на улицу; в голове сидела лишь одна мысль: необходимо как можно скорее предупредить матушку, что домой возвращаться нельзя.

Настороженно оглядываясь, я окольными путями пробрался обратно, в переулок напротив нашего дома. Отсюда были видны все входящие и выходящие, меня же, я рассчитывал, преследователи издалека не заметят. Мистер Эспеншейд стоял на крыльце и вертел головой туда-сюда, двое бейлифов разговаривали с извозчиком, чья двуколка стояла под окнами.

Если матушка будет возвращаться по Поллен-стрит, у меня за спиной, я смогу заметить ее раньше, чем мистер Эспеншейд, если же она пойдет по Мэддокс-стрит, мы увидим ее одновременно. Поскольку спастись от преследователей тем же способом, что и я, она бы не сумела, я не мог просто стоять и ждать, пока она попадет в приготовленную для нее ловушку.

Мистер Биглхоул вскарабкался в двуколку и уехал прочь, оставшиеся на улице бейлиф и мистер Эспеншейд о чем-то беседовали. Затем, к моей радости, они взошли на крыльцо и скрылись за дверью. У меня в распоряжении было несколько секунд, пока они будут подниматься к нам в комнату, и я знал, что делать, хотя это и противоречило инстинктивному желанию убежать и спрятаться. Внезапно мне вспомнился девиз Хаффамов: «Безопасность ищи в самом сердце опасности». Имелось только одно место, откуда я мог бы видеть почти столько же, сколько они, но сам был бы от них полностью скрыт. Я перебежал улицу, взлетел по ступенькам и остановился у входной двери. Это был почти такой же удобный наблюдательный пункт, как верхние окна.

Несколько минут я тревожно вертел головой, высматривая матушку, но тут на крыльцо поднялся один из жильцов. Он мне кивнул и, казалось, удивился, что я торчу здесь как часовой, но я сделал ему знак молчать. Он постучал, дверь открылась. К счастью, Сьюзен не огляделась, иначе она, заметив меня, могла бы вскрикнуть от неожиданности.

Наконец я обнаружил матушку: узнал ее шляпку, мелькавшую в толпе, среди голов. Сердце мое стремительно забилось, но я принудил себя идти обычным шагом. Тротуар был запружен прохожими, и я мог рассчитывать, что преследователи, глядя сверху и сзади, меня не узнают. Я боялся, что матушка завидит меня издалека и таким образом себя выдаст, но, на счастье, она меня не замечала. Поравнявшись с нею, я произнес на ходу:

— Повернись кругом и иди за мной.

У меня хватило времени только заметить, как удивленно поднялись ее брови, и вот она уже оказалась позади. Я не осмеливался оглянуться, чтобы проверить, идет ли она следом. Прислушиваясь, не раздадутся ли звуки погони, я дошел до ближайшего угла и свернул на Риджент-стрит. Ждать пришлось долгие минуты (на самом деле, наверное, секунды), пока, к моему несказанному облегчению, из-за угла не появилась матушка.

— Что это за игра, Джонни? — Матушка беспокойно улыбалась.

— Это не игра! Это бейлифы. Нам нужно уносить ноги.

Я выбежал на дорогу, чтобы остановить проезжавший мимо наемный экипаж. Извозчик остановил лошадей и, как мне показалось, двигаясь с нарочитой медлительностью, сошел вниз, чтобы опустить подножку; я принудил изумленную матушку забраться в экипаж. «Езжайте дальше!» — крикнул я, опуская шторки, извозчик поднял подножку и взгромоздился на козлы.

Экипаж тронулся, и я объяснил матери, что случилось, хотя Биссетт не упомянул. Она пришла в ужас, и только тут я начал понимать, в какой мы попали переплет.

— Но откуда у них взялся ордер? — спросила она.

Я промолчал.

— Должно быть, что-то случилось с Биссетт, — продолжала она. — Вот почему она не писала. Что же с ней стряслось?

Однако пускаться в долгие рассуждения не приходилось. Положение было отчаянное, все наше имущество сводилось к тому, что было при нас.

— Сколько у тебя осталось денег? — спросил я.

Она вынула из ридикюля пухлую записную книжку.

— Обручальное кольцо мы продали за два фунта и два Шиллинга. А это медное колечко обошлось в три пенса. — Она с принужденной улыбкой протянула руку, показывая мне кольцо. — Я попросила нанести на него мои инициалы.

Я увидел грубо выгравированные буквы «МК». (Что означало это «К»?)

— Миссис Филлибер взяла с меня долг и десять шиллингов за следующие две недели, так что осталась приблизительно гинея.

— Жаль, что ты заплатила за целых две недели, — вздохнул я.

— Она настаивала, Джонни, — робко пояснила матушка.

Помимо этого, у нас было платье, на нас надетое, и медальон, стоивший, по словам миссис Филлибер, несколько фунтов.

— Хотела бы я знать, неужели Биссетт нас предала? — проговорила матушка. — Похоже, что так, ведь, кроме нее, никто не знал нашего адреса. — Она вздрогнула: — Выходит, Биссетт состояла в заговоре с мистером Барбеллионом и нашим врагом!

— Потом, мама. Не время сейчас об этом думать.

Побледневшая и испуганная, матушка забормотала что-то себе под нос. Я улавливал только обрывки: «Враг… Сайлас… нас уничтожить».

Я заметил, что она дрожит. Подняв шторку и выглянув, я не узнал улицы.

— Нужно остановиться, — сказал я, — иначе мы проездим все наши деньги.

Я высунул голову наружу и окликнул извозчика. Мы вышли и заплатили один шиллинг шесть пенсов. Когда извозчик стал складывать подножку, я спросил:

— Будьте любезны, не скажете ли, где мы находимся?

Он молча вскарабкался на козлы. Я повторил вопрос. Он буркнул что-то себе под нос, взмахнул вожжами и укатил прочь.

Перед нами лежала длинная унылая улица с обшарпанными домами, освещенная всего одним масляным фонарем, который помещался в середине. Мы стояли у края дороги и испуганно глядели друг на друга: никогда прежде мы не оказывались в такой поздний час в чужом месте.

— Где мы? — спросила матушка.

— Не знаю.

Она задрожала.

— Ох, Джонни, что с нами будет?

— Пойдем. Все не так плохо. Мы сумели убежать. Никто не знает, где мы.

— Даже мы сами. — Меня напугал ее смех, но еще больше я испугался, когда он перешел в рыдания.

Я обнял матушку за плечи.

— Утро вечера мудренее. Теперь нам нужно найти, где переночевать.

Солнце садилось, холодало. Матушка была в уличной одежде, но я выбежал из дома без верхнего сюртука и шляпы.

— У нас хватит денег, чтобы снять ночлег, — сказал я. — Но нужно узнать, куда нас занесло.

Я обратился с вопросом к приличному на вид работяге, который проходил мимо.

— Это Смиффл, — отозвался он.

То же слово, как я вспомнил, бормотал и извозчик, и еще я видел что-то подобное на своей карте.

— Поблизости от Коулман-стрит?

— В двух шагах. — Он указал, как туда пройти.

— Слышала, мама?

— Нет, — глухо отозвалась она.

— Мы в Смитфилде, значит, совсем рядом с улицей, где живет мисс Квиллиам, то есть жила. Пойдем-ка туда.

Она молчала, и, поняв, что нужно брать дело в свои руки, я повел ее туда, куда указал встречный.

Уже вечером мы добрались до нужной улицы и позвонили в колокольчик у двери дома номер 26, высокого угрюмого здания, соседи которого, казалось, поглядывали друг на Друга искоса, с неприязнью, прикрытой хорошим воспитанием.

Узнав от служанки, что имя мисс Квиллиам здесь неизвестно, матушка судорожно вздохнула и пошатнулась. Девушка посмотрела на нее сочувственно и пригласила нас войти и подождать, пока она справится у госпожи. В обширном холле, где витал аромат цветов, расставленных в вазах на изящных пристенных столиках, тьму разгоняли только восковые свечи, но я разглядел все же красивую мебель: шкафчики красного дерева, старинные дубовые часы, ряды стульев вдоль стен. Матушка рухнула на один из них, я стал растирать ей руки.

Вскоре служанка вернулась в сопровождении дамы лет пятидесяти, с резкими чертами лица, которая окинула нас пристальным взглядом. Было совершенно очевидно, что по своему положению в обществе она превосходит не только миссис Филлибер, но даже и миссис Марраблес; я представлял себе, какое неприятное впечатление мы на нее производим: я без шляпы и сюртука, матушка чуть жива.

— Я миссис Малатратт, — представилась она. — Моя служанка сказала, что вы справлялись о мисс Квиллиам?

— Да, мы ее знакомые, — отозвался я вместо матушки.

Миссис Малатратт удивленно подняла брови.

— Эта леди… нехорошо себя чувствует? — спросила она.

— Просто очень устала.

Она внимательно на меня посмотрела и обернулась к матушке; та подняла глаза и попыталась улыбнуться, но, не сумев, прикусила губу и склонила голову.

— Мисс Квиллиам здесь больше не живет, — пояснила миссис Малатратт. — Она покинула этот дом почти год назад, когда получила должность при сэре Персевале и леди Момпессон. — Ей доставило видимое удовольствие произнесение этих имен и титулов.

— Спасибо, — отвечал я. — Но нам также известно, что совсем недавно она оставила эту должность.

— Верно, — нехотя произнесла миссис Малатратт, словно бы желала подольше подержать на языке блестящие имена. — Нельзя ли узнать, с кем я имею удовольствие разговаривать?

— Наша фамилия Мелламфи.

— Если вы знакомые мисс Квиллиам, то, признаюсь, меня удивляет, что вам неизвестен ее адрес.

— Мисс Квиллиам не ожидала нашего скорого приезда в Лондон, — отозвался я, стараясь не очень отклоняться от истины. На лице хозяйки дома выразилось вежливое удивление, и я добавил: — Возможно, она писала туда, откуда мы прибыли, чтобы сообщить свой новый адрес.

— Понятно. — Нарочито вежливый взгляд миссис Малатратт говорил о том, что она не поверила ни слову из моих объяснений.

Раз уж она нам не верит, решил я, то руки у меня развязаны, можно немного приврать.

— Мы прибыли в Лондон только сегодня, после долгой поездки. — Я упомянул название графства и добавил: — Из окрестностей Хафема, где мы с сэром Персевалом… — Я поколебался и продолжил: — Жили по соседству.

— В самом деле?

— Из-за недоразумения наш багаж отослали не по тому адресу, в другой конец Лондона. Мы отправились туда на наемном экипаже, но, когда проезжали по этой улице, я вспомнил, что, по словам мисс Квиллиам, она прежде здесь жила. Матушка очень устала, поэтому я остановил карету, чтобы спросить, нельзя ли здесь переночевать.

— Очень хорошо, — кивнула миссис Малатратт, и я, испытывая одновременно торжество и стыд (уж очень легко лилась с моего языка ложь), понял, что пусть не обманул ее, но представил объяснение, какое как раз и требовалось. — Но, простите, с поисками мисс Квиллиам я ничем вам не помогу. Как вы сказали, она покинула Момпессон-Парк прошлым летом — в конце июля, если не ошибаюсь, — и провела у меня ночь или две. Уезжая, она сказала, что сообщит адрес, куда пересылать письма, но так и не сообщила.

Значит, вам о ней ничего не известно?

— Только то, что она была здесь всего лишь две недели назад — просила меня еще немного подержать у себя два ее сундука. Я была рада ей услужить. Адреса она не оставила, но, если я правильно ее поняла, она поселилась в другом конце города.

В Вест-Энде! Я испуганно повернулся к матушке. Она не поднимала глаз, однако я поймал выразительный, но непонятный взгляд служанки. Потом та посмотрела на хозяйку — как мне показалось, с робостью и неприязнью.

Миссис Малатратт глядела оценивающе.

— Если желаете здесь переночевать, я могу сдать вам комнату, но только до завтра. Это будет стоить три шиллинга.

Я знал, что мы могли бы устроиться где-нибудь за шиллинг или восемнадцать пенсов, но искать другое пристанище было уже поздно. Матушка все так же прятала лицо в ладонях, поэтому я решился.

— Плата вперед, — добавила миссис Малатратт.

Я порылся в матушкином ридикюле и под записной книжкой и таинственной связкой бумаг нашел несколько оставшихся монет.

— Проводи их в Голубую комнату, Нэнси. — С легким кивком миссис Малатратт величественно удалилась.

Я помог матушке подняться на ноги, и мы последовали за служанкой в назначенную нам комнату — красиво обставленную, с большой кроватью и нарядными дамастными занавесками.

Нэнси отвела меня в сторону и вполголоса спросила, не принести ли нам чего-нибудь поесть. Потом шепнула:

— Это была неправда, то, что она сказала.

— О чем вы?

— И это неподходящее место для вас и вашей маменьки. Сказала бы больше, да не смею. — Она выскользнула из комнаты. Вскоре она принесла нам немного хлеба и молока, но, словно бы раскаиваясь в своей откровенности, избегала моего взгляда и поспешила уйти.

С трудом я уговорил матушку немного поесть, но не смог помешать ей снова заговорить о предательстве Биссетт.

— Стоимость мебели покрыла бы все наши долги. Что же она сделала с деньгами?

— Отложим это до завтра, мама, — взмолился я. — Пора спать.

— Почему она так поступила, Джонни? — вдруг спросила она. — Я никогда ее не прощу. Никогда. После всего, что я для нее сделала.

Наконец она вытянулась на постели и погрузилась в прерывистый сон. Я лежал в бледном лунном свете, проникавшем меж занавесок, смотрел на спящую матушку и мучился дурными предчувствиями. Какая связь существовала между Биссетт и мистером Эспеншейдом? И если это она выдала наш адрес — конечно же, так оно и было, — то кто ей заплатил? И почему? Эти вопросы не давали мне спать, но позднее меня несколько раз будили грохот кареты под окнами и стук входной двери.

На следующее утро матушка как будто повеселела, но я понимал, что она намеренно старается взбодриться, и это меня раздражало. Я думал о том, как она поведет себя, когда предательство Биссетт откроется во всей полноте.

Нэнси принесла нам скудный завтрак, и я поведал матушке в точности, что произошло в доме миссис Филлибер, и подтвердил, что это Биссетт наслала на нас бейлифа.

— Значит, я была права насчет нее, — спокойно кивнула матушка.

— Да, но есть еще кое-что. С бейлифами был человек — они называли его мистер Эспеншейд, так вот, прежде я его видел.

Я описал, как он однажды следил за мной в Мелторпе, и как потом он разговаривал с Биссетт.

Матушка пришла в ужас, тем более что я так долго молчал о своих подозрениях против нашей бывшей служанки. Теперь я рассказал матушке, как после первого визита мистера Барбеллиона заподозрил, что Биссетт вступила с ним в соглашение, и как, отправясь в почтовую контору, помешал, вероятно, их беседе.

— Вот уж действительно плохие новости, Джонни. — Матушка потянулась за моей рукой. — А теперь я должна тебе кое-что сказать. Я призналась ей, что мы собираемся в Лондон.

— Ох, мама!

— Это произошло ночью, когда мы уезжали из деревни. Она так обижалась, что я скрываю от нее, куда мы едем. Я проговорилась, пока ты собирал вещи.

— И не сказала мне! — воскликнул я. — Помню, я еще удивился: когда я вернулся, она перестала злиться. Ох, мама! Наверное, она сообщила тому человеку, мистеру Эспеншейду, и он последовал за нами в Лондон.

— Конечно же нет! — воскликнула матушка.

— Ну ладно, может быть, и нет, — уступил я. — В конце концов, если наш враг и его люди знали, где мы живем, то почему они выжидали, пока ты не сообщила Биссетт адрес миссис Филлибер?

Эту тайну мы не могли разгадать.

— Теперь нам нечего ждать денег из Мелторпа, — заметил я немного погодя.

— Что же нам делать, Джонни?

— Мы должны продать медальон.

— Нет, я не могу с ним расстаться!

— Не будь дурочкой! Это всего лишь старый кусочек металла.

— Ты не понимаешь. — Голос матушки дрогнул. — Это все, что мне осталось от…

Она осеклась.

— От чего? — спросил я. Она не ответила, и я со злобой бросил: — Тогда я не знаю, что с нами станет.

— Джонни, есть ведь еще кое-что? Помнишь документ, который хотели купить сэр Персевал, а потом мистер Барбеллион?

— Да, конечно. Ты говоришь о кодицилле?

— Да. Мы можем снова предложить его сэру Персевалу.

— Я думал, ты не хочешь с ним расстаться? — упрекнул я матушку. Я часто размышлял о документе и решил, что если так много народу жаждет его заполучить, то благоразумнее будет не расставаться с ним так просто.

— Это будет нелегко, потому что я дала обещание, — нерешительно продолжала матушка. — Торжественную клятву. Моему отцу. Как раз перед его смертью. Но, думаю, теперь, когда у нас ничего не осталось, он сам признал бы, что другого выхода нет.

— Мама. Мне пришла мысль. Помнишь миссис Дигвид и ее мальчика — они были у нас в позапрошлое Рождество?

— Да, конечно.

— Так вот, что, если нам их найти?

— Зачем?

— Мы теперь такие же бедные, как они. Они, по крайней мере, знают, как прожить в бедности, и мы с тобой живо должны этому научиться.

— Но как их отыскать?

— Помню, они жили на Кокс-Сквер в Спитлфилдзе; это, наверное, недалеко отсюда. Почему бы не пойти и не поискать их?

— Что ж, почему бы и нет? В конце концов, какая разница, куда пойти? И какая разница, что с нами будет? Теперь наша песенка спета.

— Хватит глупости говорить, — сердито бросил я.

Тут напускное равнодушие с нее слетело, и она расплакалась. Мне пришлось долго просить прощения, прежде чем она успокоилась. Пока она готовилась к уходу, я осуществил замысел, пришедший мне ранее: составил записку к мисс Квиллиам, где напоминал, при каких обстоятельствах мы встречались, и сообщал, что мы с матушкой находимся сейчас в Лондоне без друзей и без средств к существованию; в заключение я просил ее оставить адрес, по которому мы бы могли ее найти. Записку я отдал Нэнси, которая взялась передать ее в руки мисс Квиллиам, когда та вернется, и хранить для нас ее ответ.

На улице мы спросили у кого-то дорогу к Кокс-Сквер. Чем дальше мы заходили, тем беднее становились улицы на нашем пути, и мы совсем пали духом. В воздухе висел тяжелый сладкий запах соседней пивоварни, на каждом углу встречались пивные; полуголые ребятишки, кишевшие в сточных канавах, клянчили у нас деньги, стоило им разглядеть, как мы одеты: в этой округе даже наше убогое платье сходило за нарядное. В прохожих меня удивляли в первую очередь не поношенные одежки, а лица — бледные, землистые, часто изрытые оспой, — и глаза: у многих они были пустые, словно их обладатель перестал что-либо замечать. Меня поражало множество распухших носов и подбитых глаз; «куриная грудь», опущенные плечи, кривые ноги — все это попадалось на каждом шагу.

Ветхое жилье сменялось еще более ветхим: облупившиеся, треснувшие двери, гнилой, в зеленых отложениях камень под сломанными водосточными желобами, многие окна разбиты и заткнуты тряпьем. Мы миновали множество щелей в стенах, где исчезал или откуда появлялся народ.

На «Петтикат-лейн»[6], куда нас направили, мы обнаружили, что отсюда наш путь лежит через такой же щелевидный проход. Очутившись наконец в темном дворе, с кучами мусора в самом центре, мы обменялись изумленными взглядами.

— Там был шестой номер, да? — спросила матушка.

Я кивнул, потому что из-за вони не решался открыть рот. На дверях номеров не было.

— Где шестой номер? — спросил я какую-то девочку. Она указала на один из входов, с ломаными ступенями и ветхой полуоткрытой дверью. Мы вскарабкались по ступеням и постучали.

Какой-то мальчик крикнул:

— Стучите громче, лакею небось не слышно.

— Милые мои, — обратилась к нам проходившая мимо женщина. — Ступайте прямо внутрь и ищите нужную комнату.

Не зная, чего ожидать, мы ступили в темный холл. Слева была приоткрытая дверь, мы подошли к ней, и матушка крикнула:

— Миссис Дигвид?

— Входите, — отозвался женский голос.

Это нас очень ободрило, мы толкнули дверь и вошли в комнату. Женщина, находившаяся внутри, встретила нас весело и приветливо, но это была не миссис Дигвид. Лет ей было приблизительно сорок пять, одежда опрятная, лицо открытое и милое. Через ее плечо я видел комнату: светлую и чистую, небольшую, но полную народа. В углу, на самодельной кровати, спал какой-то мужчина, молодая женщина с двумя девочками готовили на огне пищу, двое детей помладше играли угольками на треснутом каменном полу перед очагом. Когда мы вошли, все с любопытством подняли глаза, но тут же вернулись к своим делам.

— Фамилия вашей семьи ведь не Дигвид? — спросил я, потому что матушка, казалось, была слишком поражена увиденным.

— Даже и не слышала о таких, — отозвалась женщина. — Наша фамилия Сакбатт.

Боковым зрением я уловил, что матушка резко повернулась ко мне, но я не шевельнулся, не желая видеть ее разочарование.

— Значит, в этом доме их нет?

Вот уж не знаю. — Женщина с интересом нас разглядывала. — Входите, присядьте. По виду вы совсем вымотались. Мег, убери вещи со скамейки.

Когда она отвернулась, матушка брезгливо сморщила нос, но я кивнул, показывая, что мы должны принять приглашение. Мы сели: я на очень ненадежный стул, а матушка на единственный приличный предмет мебели — потрепанную чиненную скамью.

— Дайте подумать. — Миссис Сакбатт начала загибать пальцы. — Здесь, внизу, Снизумы, Глатты и Мактонги. Но насчет всего остального дома не ведаю. Есть…

— Вы хотите сказать, что каждая семья занимает одну комнату? — прервала ее матушка.

— Да, — с явной гордостью кивнула миссис Сакбатт. — Здесь у нас никто не ютится по углам, хотя, как было сказано, за весь дом не ручаюсь.

Обернувшись ко мне, матушка сделала большие глаза.

Не замечая этого, миссис Сакбатт продолжала:

— Во втором этаже в передней комнате Клинкенбирды, в задних — Митьярды, у них целых две комнаты, зато они, конечно, и платят больше нас.

— Вы хотите сказать, что платите за это? — выдохнула матушка.

— А как же, — удивилась миссис Сакбатт. — Ничего-то вы не знаете. Вы что, ирландцы?

— Нет, мы только что из деревни, — объяснил я.

— Четыре шиллинга в неделю. А то как же, всюду приходится выкладывать денежки, таких мест, где не платят, раз-два и обчелся: Холи-Лэнд, Чертова Лужайка, Рукери у Митра-Корт на Хаттон-Гардинг и другие, но я бы туда ни ногой, разве уж совсем некуда будет податься.

Мужчина пробормотал что-то во сне и повернулся на другой бок.

Миссис Сакбатт продолжала:

— А тут так: каждую божью неделю мистер Эшбернер, помощник хозяина, обходит дом, и если не заплатишь, выметайся на улицу.

Я заметил, что матушка вздрогнула. Узнала фамилию? Нелепая мысль. Каким образом?

— Он собирает квартирную плату и здесь, и на Белл-лейн, — говорила миссис Сакбатт.

— Белл-лейн! — воскликнула матушка, — Это где-то по-близости?

— Соседняя улица, — отвечала добродушная женщина.

Матушка побледнела. Неужели ей было знакомо это место?

— Вам нехорошо? — всполошилась миссис Сакбатт. — Вид у вас неважный. Хотите воды? Или чуток джина?

К моей досаде, матушка согласилась.

— Нам пора, мама, — вмешался я. — Спасибо за помощь, миссис Сакбатт. Мы поспрашиваем по дому.

— Почему бы вашей матушке не подождать здесь, пока вы ходите? — спросила миссис Сакбатт. — Она вроде совсем с ног валится.

— Да, Джонни, я очень устала.

Я согласился, миссис Сакбатт поставила на буфет два стакана и вытащила один из ящиков. Раздался плач: к нашему изумлению, там обнаружился младенец; он лежал в старой коробке для яиц, на соломенной подстилке, и посасывал мешочек со сливами.

— Как, — воскликнула матушка, — ребенку это не на пользу!

Миссис Сакбатт улыбнулась во весь рот.

— Бог с вами, это ведь кроха, младенчик. Ничего ей не будет.

Матушка вынула младенца из ящика и принялась укачивать на коленях, миссис Сакбатт наполнила из глиняного кувшина два стаканчика, а я вышел и вскарабкался по обшарпанной лестнице, чтобы стучаться во все двери подряд. Поиски мои ни к чему не привели, фамилию Дигвид никто не слышал; обходя комнаты, я понял, что жильцы тут то и дело меняются и воспоминания некому хранить. Я задумался о том, откуда приходят эти люди и куда уходят — ведь плачевней их положения, как я решил, ничего не бывает; трудно было себе представить, как можно опуститься еще ниже.

С каждым этажом признаки бедности множились: на верхних этажах обитали по две семьи в одной комнате. (Комнаты были большие, потому что дома на площади строились в давние времена как приличное жилье для торговцев.) На втором этаже мне в ноздри хлынула вонь от клея, который жившее там семейство использовало при изготовлении коробок для сигар. Окно было подперто, чтобы не закрывалось, битым цветочным горшком, и, добавляясь к этой вони, внутрь проникал дым из труб. В следующей комнате не было никого, за исключением мальчика с младенцем на руках, похожим на тюк лохмотьев. На шатком столике из еловой древесины мокли в ведре тряпки, из камина сыпалась гарь, на полу стояла треснувшая чайная чашка.

Как правило, мебели в комнатах было раз-два и обчелся: единственный остов кровати с мешком соломы и жидким грязным покрывалом; разбитое оконное стекло заменяли во многих случаях куски ткани, промасленные, чтобы пропускали свет. Несмотря на все это, жильцы нередко старались украсить свое обиталище; повсюду встречались цветочные горшки с растениями, а то и с мертвыми, давно засохшими стеблями.

Обойдя все двери, я решил попытать счастья в других домах на площади, так как мог и ошибиться номером, а кроме того, даже если Дигвиды уехали, кто-нибудь поблизости мог знать нынешний их адрес. В первой комнате, на нижнем этаже соседнего дома, жил подметальщик улиц; переднее помещение там отличалось чистотой, но заднее, которое я увидел через плечо его жены, было целиком занято кучей золы, и лишь в самом конце стояла пустая клетка для птиц. Не дождавшись ответа на стук, я сам открыл соседнюю дверь и обнаружил старуху с ощипанным цыпленком в руках, явно стухшим; она закричала на меня, и я поспешил захлопнуть дверь. В следующей комнате было пусто и голо, если не считать кучи тряпья и ломаного столика, а также девочки лет пяти и совсем маленького ребенка — оба сидели на полу.

Ходить дальше не имело смысла. Многие из здешних жителей ослабели от голода, или отупели от пьянства, или говорили на непонятном мне языке, из тех же, кто владел английским и соизволил откликнуться на мои расспросы, никто мне не помог, и я в отчаянии подумывал уже прекратить поиски.

Наконец я постучался в дверь чердачного помещения в доме номер 10, какая-то женщина, едва ее приоткрыв, сказала в щелку: «Никогда не слышала о таких, молодой господин», но за спиной у нее прозвучал слабый стариковский голос: «Дигвиды? Ага, помню-помню».

— Ничего ты не помнишь, — обернулась женщина и стала закрывать дверь.

— Да нет же, помню, — настаивал ворчливый голос. — Они жили как будто в четвертом доме отсюда.

Женщина все еще придерживала дверь, в направленном на меня взгляде сквозил скептицизм.

— В шестом номере? — переспросил я. — Да-да, именно. Предостерегающе покачав головой, женщина освободила для меня проход (я заметил, что на груди она держала младенца).

Комната была маленькая, но аккуратно прибранная, стены, хоть и под резко скошенным потолком, сверкали свежей побелкой. У очага сидел и смотрел на нас чистенький старичок с седой бородкой.

— Садитесь, садитесь, дружочек. — Старик обнажил в улыбке весь свой набор зубов: два блестящих желтых обломка.

Я сел напротив, на указанный им древний стул.

— Дигвиды, говорите? — начал он. — Ну да, хорошие были люди: хозяин угощал меня табачком, хозяйка давала припарки от ревматизма, а их малец бегал с поручениями. Но они уехали. Сколько же лет тому? Дайте помозговать. Они хворали лихорадкой, времена тогда были трудные.

— Да, да, — оживился я. — Это они. Припоминаю. Той зимой я еще сломал ногу. Года четыре минуло или пять.

Я был разочарован: вроде бы все сходилось, но, получается, это все же были не они. Тут, однако, нетерпеливо вмешалась женщина:

— Как же, отец, всего-то год прошел или два.

— Угу, — согласился он. — Может быть, и так. Двое ребятишек померли. Верно?

Я кивнул, вспомнив письмо и новость, нами до конца непонятую.

— А куда они отсюда отправились?

Он сдвинул брови.

— Да вот не приходит на память. Вроде я и вовсе этого не знал.

И это после всех моих стараний? На глаза у меня навернулись слезы.

— А кому это может быть известно?

— Погодите, — произнес старик. — Похоже, знаю. Я с ними и познакомился-то через Барни. То был брат Дигвида, а может, его жены. Так ли, иначе ли, этот Барни — как его по фамилии, ведать не ведаю — имел двух напарников, и я тоже делал на них кое-какую работенку. А было это поболе десятка годов назад. Джерри Избистер и Палвертафт, вот как их звали. — Он помолчал, словно бы что-то припоминая, а потом странно на меня взглянул. — Хотите, скажу, каким таким дельцем они занимались?

Я помотал головой.

— Ладненько, так вот они много лет работали артелью. Другие, конечно, там тоже были. Взять хоть Блускина. Его захочешь — не забудешь. Я помогал им раз или два, не больше: мне такие дела не по вкусу, но там я и познакомился с Барни.

Эти слова меня заинтриговали, и мне захотелось задать несколько вопросов, но я не решился прервать его, и без того сбивчивый, рассказ.

— Уже после моего ухода, слышал, им привалила удача. Барни, Палвертафту и опять же Избистеру. Потом он и Палвертафт перебрались на тот берег.

Я удивленно взглянул на дочь старика, и та обозначила одними губами:

— В Боро.

— Но, сдается мне, Джерри получает от Барни вести, — продолжал старик. — Месяца три назад он попался мне на Филд-лейн, с конем и повозкой, и что-то он про Барни говорил.

— Это было раньше, папа. — Женщина бросила мне многозначительный взгляд. — Ты ведь пролежал больше года со сломанной ногой.

— Привет, Сэмюел, сказал он мне, — продолжил старик, не обращая внимания на дочь. — Ты с лица огурец, да и только. Так и сказал, — довольно хихикнул старый Сэмюел. — Огурец, да и только.

— Не знаете ли, как найти кого-нибудь из них?

— Ведать не ведаю, про Барни я только и слышал, что он ходил в морское училище в Грейвзэнде.

Он захихикал, дочь растерянно покачала головой.

— А другие? Где живут Избистер и Палвертафт?

— Избистер — на Парламент-стрит, рядом с Бетнал-Грин. Только вот в котором доме: восьмом или девятом?

— А Палвертафт?

— Говорили, он обосновался в ночлежке, у Олд-Минта; Старая усадьба, зовут этот дом.

— Отец, — вмешалась дочь, — да с тех пор уже десять лет прошло.

Видя, что больше ничего здесь не узнаю, я поблагодарил хозяев и встал.

— Приходите снова, дружочек, — выкрикнул старик. — Может, вспомню чего еще.

Выпуская меня, дочь вышла за дверь и сказала:

— Сидит целый день в четырех стенах, поболтать не с кем, вот и несет, что бог на душу положит. Не обращайте внимания.

Я поблагодарил ее и вернулся к матушке. Она повеселела: щеки вновь зарумянились, а когда я рассказал о своих успехах, она вскрикнула от радости и захлопала в ладоши. Я попытался разъяснить, что обнаружил не более чем окольный путь к миссис Дигвид, но она не слушала. Она словно бы забыла, что поиски миссис Дигвид прежде не вызывали у нее интереса, и теперь была готова отправиться в путь немедленно. Миссис Сакбатт подтвердила мои предположения относительно двух адресов, которые я узнал: Бетнал-Грин располагался поблизости, а Монетный двор (Минт) — в другом конце столицы.

— Бетнал-Грин! — воскликнула матушка. — Как же, как же. У дяди Мартина был там летний домик. Замечательно! Туда мы и отправимся!

Казалось, так распорядилась сама судьба, и потому мы попрощались с любезной хозяйкой и пустились в путь. Мы прошли Уэнтуорт-стрит, завернули на Брик-лейн — накрапывал дождик, но матушка, не обращая на него внимания, улыбалась и хохотала.

— Не люблю, когда ты такая, — буркнул я.

Улыбка сползла с лица матушки, словно бы я ее ударил.

— А тебе нужно, чтобы я всегда была несчастной.

— Конечно нет. Просто надо держать себя в руках.

— Зачем? Теперь уже ничто не имеет значения!

— Глупости.

— Только не ссориться! — Остановившись, она обняла меня. — Все будет хорошо, Джонни. Я знаю. Мы отыщем Дигвидов и остановимся у них. Потом, быть может, найдем себе работу. Или, если придется, отправимся к сэру Персевал у и продадим ему кодицилл. Увидишь. Все у нас уладится.

— Конечно, — кивнул я, высвобождаясь из ее объятий. Хотя день уже клонился к вечеру, мимо нас то и дело с грохотом проезжали повозки, а по тротуару, покрытому множеством трещин и выбоин, сновали бедно одетые пешеходы.

Добравшись до Бетнал-Грин-роуд, я попытался справиться по карте (она, к счастью, была у меня в кармане курточки, когда я покинул дом миссис Филлибер), но район имел мало общего с планом: где на бумаге были обозначены парки, в действительности стояли дома — целые улицы. Столица росла так быстро, что карта уже устарела, хотя была напечатана лишь за несколько месяцев до моего рождения.

— Эта дорога хорошо мне знакома, — заметила матушка, осматриваясь. — Когда я была приблизительно в твоем возрасте, мы часто ходили тут летом, по воскресеньям. Здесь было так тихо. Увидишь, отсюда уже начинается загородная местность. Мы нанимали карету, слуга дяди Марти отправлялся вперед и приготавливал в летнем домике стол, так что, когда мы приезжали, нас уже ожидало угощение.

Вскоре, однако, я заметил, что она смущена: ни парков, ни деревенского пейзажа вокруг не было. Завидев справа церковь, матушка сказала:

— Да, эту церковь я видела раньше. И все же она так не похожа на прежнюю.

По сторонам ряд за рядом тянулись двухкомнатные и четырехкомнатные домики, беспорядочные улицы, глухие дворы; матушка взглядывала на меня с все большим недоумением.

— Мы заблудились? — спросил я.

— Не понимаю, мы должны были уже прийти. Ничего этого я не помню.

— Думаю, мы пришли, мама. Смотри, тот двор называется Малберри-Гарденз. А эти дома новые, хотя и ветхие на вид.

Ее голос прозвучал тихо и глухо:

— Наверное, ты прав.

— Смотри, вот летние домики.

На заброшенном, заросшем травой участке в двух шагах от большой дороги стояло несколько одноэтажных деревянных строений с верандами и опорами для полотняных тентов, которые в свое время трепетали под летним бризом. Теперь, однако, дома гнили, стены были покрыты зеленью и едва не рушились: они простояли уже сорок или пятьдесят лет. Я удивился, заметив в одном из домиков тусклый свет; мы видели, как туда входят и оттуда выходят люди.

Чем ближе мы подходили к домику, тем приметнее сникала матушка; когда она уцепилась за мою руку, я почувствовал, что она дрожит.

— А где был домик дяди Марти? — спросил я. — Не помнишь? Может, он до сих пор стоит?

— Я не хочу его видеть! — воскликнула матушка. — Ох, Джонни, все так ужасно, я не могу это вынести!

Мы ускорили шаги и, минуя в сумерках улицу за улицей, добрались до Грина. Там мы спросили дорогу и с немалыми трудностями нашли Парламент-стрит, которая представляла собой кучку крохотных домиков, жавшихся, как заговорщики, вокруг маленькой мрачной площади. Как у большей части жилищ, возведенных в последние годы, крыши их поднимались над парапетами, подобно высоким шляпам, а чересчур большие окна глядели с фасадов как выпученные глаза. Мы без труда нашли нужный дом, потому что перед восьмым номером стояла повозка с надписью: «Джереми Избистер: перевозки для всех».

На наш стук дверь открыл плотный небритый мужчина лет сорока. Между маленькими, налитыми кровью глазками торчал большой, но сломанный нос, платок на шее не блистал чистотой. Враждебно смотревшие на нас гляделки походили на черные глазки, глубоко засевшие в белой очищенной картофелине. Тщательно выбритый череп тоже был похож на шишковатую картошку. Большая голова была втянута в плечи, как головка черепахи, готовой при малейшей опасности спрятать ее под панцирем.

— Кто вы? — спросил он.

— Мы знакомые Дигвидов, — ответил я.

— Дигвид! — испугался мужчина. — Это он вас послал?

— Нет. И мы знакомы не с ним, а с миссис Дигвид.

Он всмотрелся в нас:

— Никогда о такой не слышал. Что вам от нее нужно? И кто вас сюда послал?

— Если вы мистер Избистер, то нам сказали, что вы знаете человека по имени Барни, а он приходится миссис Дигвид родственником.

Мне показалось, что его крохотные глазки расширились, но со словами: «Не знаю никакого Барни. Это все, что вам нужно?» он начал закрывать дверь.

Матушка вскрикнула и качнулась в мою сторону, мне пришлось подставить ей плечо.

Мужчина поглядел на нее с любопытством:

— Она как будто едва держится на ногах. Вам что, некуда идти?

Я покачал головой.

— В карманах, небось, пустовато?

Я снова качнул головой:

— Мы надеялись приютиться у миссис Дигвид.

Во взгляде здоровяка выразилось одобрение:

— А вы сообразительный парнишка. Пари держу — умеете читать?

— Да.

— По-печатному или по-писаному — как угодно?

— Да.

— И писать красивым почерком, как пишут джентльмены?

— Тоже, — кивнул я.

Он приоткрыл рот и всмотрелся в меня, но ничего не добавил, и я отвернулся, по мере сил поддерживая матушку. Мы прошли несколько шагов, и он нас окликнул:

— Погодите! Вам нужно где-то переночевать?

Я обернулся, но не решился ответить.

— У меня есть свободная комната, — продолжал он, — обычно я ее сдаю. Последние жильцы уехали дня два назад. За десять пенсов она в вашем распоряжении.

— Думаю, мама, нам нужно идти, — прошептал я.

— О Джонни, давай останемся. Я так устала.

Мистер Избистер тревожно прислушивался к нашему разговору.

— Можно ее посмотреть? — спросил я.

Он шагнул в дом, прокричав на ходу:

— Молли!

Обернувшись, он нетерпеливым кивком пригласил нас войти. За порогом, в темном коридоре, мне в ноздри ударил странный непонятный запах; это был не капустно-картофельный запах бедности, ставший мне уже привычным, а нечто более грубое. Пока мы теснились в узком коридоре, из задней комнаты появилась крупная неряшливая женщина.

Она, видно, что-то пекла и теперь вытирала о передник испачканные в муке руки, но при этом мне чудилась в ней какая-то неуловимая нечистота. С мучнисто-белого рыхлого лица (похожего на непропеченные хлеб и булочки, которые она, как мне предстояло узнать, беспрерывно стряпала) глядели глубоко посаженные черные глазки. То и дело вытирать руки о грязный передник было ее привычкой; мне все казалось, что она готовится пустить в ход кулаки.

— Чего вам надо? — раздраженно спросила она.

Мужчина кивнул в нашу сторону:

— Им нужна комната на ночь.

Женщина окинула нас презрительным взглядом.

— А деньги у вас есть?

— Сначала мы бы хотели посмотреть комнату.

— Задняя комната на втором этаже, — отозвалась женщина.

— За два шиллинга и шесть пенсов можете снять ее на неделю, — внезапно предложил мужчина.

— Ну вот еще! — зло бросила женщина.

Муж взял ее под руку и начал что-то говорить вполголоса, а мы с матушкой пошли наверх. Комнатка была маленькая и темная, с одним заросшим копотью окошком, которое глядело в грязный задний двор. Там имелись старинная кровать на колесиках, без матраса, и соломенный тюфяк на полу. Мы обменялись тревожными взглядами.

За одну ночь это слишком дорого, — заметил я, морща нос от запаха сырости и еще чего-то неприятного, которым был пропитан дом. — Мне не понравились эти люди. Думаю, нам не стоит здесь оставаться.

— Но уже поздно, и я валюсь с ног. Я не могу, Джонни. Не могу снова тащиться по этим улицам. Да и куда нам идти?

— Хорошо. Но только на одну ночь.

Когда мы спустились, мистер Избистер стоял в темном коридоре и улыбался.

— Не окажете ли мне и моей жене честь опрокинуть вместе по стаканчику лучшего девятипенсового, мэм?

Мать кивнула и шагнула к гостиной, но мистер Избистер вытянутой рукой придержал дверь.

— Нет-нет, гостиная не для этого случая.

Он повел нас в кухню, где каждый получил по большому стакану джина и был провозглашен тост за здоровье. Я к джину не прикоснулся.

— Ну, мои дорогие, — произнесла миссис Избистер с ухмылкой, которая насторожила меня еще больше, чем прежняя ее враждебность, — как вам понравилась комната?

— Мы хотели бы снять ее на одну ночь, — отозвался я.

— Вижу-вижу, кто у вас главный! Но ведь он, благослови его Бог, совсем еще дитя?

— Да, — подтвердила матушка. — Иногда он меня просто запугивает. — Она посмотрела на меня с упреком.

— Ничего подобного.

— Я люблю детей. — С ужасом я увидел, как большая сдобная пятерня миссис Избистер протянулась, чтобы погладить меня по макушке. — Мы похоронили троих. Мы с мистером Избистером, — добавила она печально.

Мистер Избистер тяжело вздохнул и спросил:

— Еще стаканчик, мэм?

Матушка пододвинула стакан, он его наполнил, все снова чокнулись.

— Платить сейчас? — спросила матушка, открывая ридикюль.

— Успеется. Мы поверим вам в долг.

— Нужно же кому-нибудь доверять в этом мире? — вмешалась миссис Избистер. — Мы с мистером Избистером все время это твердим.

Матушка кивнула и улыбнулась мне, словно предлагая разделить ее хорошее мнение о наших новых квартирных хозяевах.

— Комната очень милая, — сказал мистер Избистер. — Спать будете как сурки.

Избистеры снабдили нас рваными простынями и одеялами, для меня был приготовлен соломенный тюфяк. Матушка заснула быстро, а я бодрствовал около часа; когда, совсем уже поздно, я услышал, как, поднимаясь в свою спальню, спорили о чем-то пьяные Избистеры, мне стало еще страшнее.

Глава 33

На следующее утро я проснулся первым в доме, и это меня удивило, поскольку я думал, что перевозчики принимаются за работу ни свет ни заря. К половине восьмого Избистеры все еще не давали о себе знать, но снизу мне почудился какой-то шум. Я поднялся на ноги и оделся; матушка все еще спала, хотя и неспокойно, ворочаясь с боку на бок. Спускаясь по лестнице, я различал храп, доносившийся из комнаты Избистеров. Внизу слышался скрежет каминной решетки, и в кухне я обнаружил девочку лет четырнадцати, которая, стоя на коленях, прочищала каминную решетку и яростно выгребала золу.

— Привет, — поздоровался я. — Я Джон. А ты кто?

К моему удивлению, она даже не подняла глаз. Вдобавок к недружелюбному и даже невежливому поведению, девочка и выглядела очень непривлекательно: с головы до ног в черной пыли, лицо бледное и костлявое, руки красные, в волдырях. Я оглядел комнату. Вдоль стены был выстроен ряд корзин, накрытых тряпкой, но это не мешало разглядеть, что они как будто набиты одеждой.

Я пошел искать булочную и молочную, чтобы приобрести на завтрак булочек на пенни и немного молока, вернулся с покупками наверх и в ожидании матушки съел свою долю. В начале девятого матушка приоткрыла глаза, и я стал ее торопить, чтобы уйти из дома немедленно.

— Похоже, я не смогу.

Я с тревогой заметил на ее бледном лице признаки лихорадки.

— А если постараться?

— Нет, а, кроме того, куда мы пойдем? Было ясно, что она заболела, поэтому я обещал поговорить с хозяевами, когда они встанут, и она снова заснула.

Ждать мне пришлось долго. Наконец, ближе к полудню, я услышал, что они встают и спускаются по лестнице. Чуть выждав, я тоже стал спускаться и на лестнице услышал громогласный оклик мистера Избистера:

— Я в кухне!

Войдя, я увидел, что они завтракают хлебом с сыром и запивают еду портером, который им подносила девочка.

— Безрукая растяпа, — говорила миссис Избистер девочке, когда я вошел, но при виде меня с усилием растянула губы в улыбке.

Когда я рассказал о болезни матушки, они зацокали языками и принялись уговаривать меня, чтобы мы оставались, пока она не выздоровеет.

Мистер Избистер почесал себе затылок:

— Что ж, думаю, у меня найдется на ближайшие дни работа для сметливого паренька: бегать с поручениями и держать лошадь. Конечно, это только чтобы вам помочь. Скажем, я не возьму с вас квартирную плату и мы будем в расчете. Идет?

Я кивнул.

— Мой муж добряк, каких мало, — проговорила его жена. — Как-то раз он весь день помогал своему брату, сам ничего на этом не заработал. А знаете, у меня тоже, наверное, найдется для вас работенка. Вы можете доставлять заказы, а то эта лентяйка ползает как черепаха. — Проворно обернувшись, она крикнула: — Как, Полли, камин еще не готов? — Она нацелилась влепить девочке затрещину, но та ловко увернулась.

Сообщив матери о достигнутом соглашении, я вернулся в кухню, чтобы быть готовым, если понадобится, выехать с повозкой. Девочка чистила камин, ее наниматели завершали завтрак несколькими стаканами джина, я у дверей ожидал приказаний.

— Что вы мне поручите, мистер Избистер? — спросил я наконец.

— Пока ничего. — Он откинулся на спинку стула и ослабил ремень. — Но скоро ты мне понадобишься: я должен отвезти из Лаймхауса в Хэкни пол-анкера голландского джина. Впрочем, спросите ее.

Он ткнул пальцем себе за плечо, стоявшая сзади жена кивком указала на одну из корзин:

— Отнеси это миссис О'Херлихи в Смартс-Гарденз. Скажи, пусть идет сюда с тем, что уже сделала.

Я отправился с корзиной, нести которую было тяжело и неловко даже пустую. Наконец-то у меня есть работа! Сразу за небольшой площадью располагался мусорный двор, где слонялись старухи с кожаными мешками, разрывая палками кучи золы; у одной из них я спросил дорогу к Смартс-Гарденз. На пути попадались лужи черной жидкости, которые запруживали узкие улочки и даже площади, так что приходилось ступать прямо по ним. На площадях высились холмы из отходов; страшно было подумать, что творится тут в жару.

Улицы по преимуществу попадались новые, но они были возведены быстро и небрежно на месте увеселительных садов и огибали как попало россыпи камней и глины. Фонарей не было, тротуаров тоже, отсутствовала нередко и мостовая, которую заменяла глина. Дворы и садики, с остатками изгородей и старой посудой вместо растительности, часто ничем не отличались от общедоступных проходов; границы обозначал в лучшем случае гнилой штакетник; повсюду грудами лежали каменные обломки, старые бочки из-под селедки, битое стекло, виднелись заросли сорняков, и на каждом шагу чумазые ребятишки рылись в грязи или играли в монетки.

Найдя нужную улочку, маленькую и неопрятную — не более чем короткий ряд кое-как наставленных домов, — я спросил семью О'Херлихи. Их дом был того же размера, что жилище Избистеров, но здесь в каждой комнате обитало по семье. Люди, которых я искал, занимали кухню; я застал там почти все семейство: две женщины, три девочки и даже двое маленьких мальчишек усердно занимались шитьем. Жаркое помещение было наглухо закрыто, потому что освещалось оно вонючими сальными свечами и на место разбитого стекла кое-где в окошки была засунута бумага, которая надулась и опала, когда я сначала открыл, а потом захлопнул дверь. Заметив, что стены кишмя кишат мокрицами, я вздрогнул и посторонился.

У миссис О'Херлихи, вставшей мне навстречу, лицо было беспокойное и морщинистое, однако я с удивлением понял, что ей немногим больше лет, чем моей матушке.

При виде меня и корзины она как будто испугалась:

— Надеюсь, она не вычтет с меня за плохую работу. — Миссис О'Херлихи вздохнула. — Бывают и похуже живоглоты, но от нее тоже добра не жди.

Миссис О'Херлихи наполнила корзину готовой одеждой, и я помог ей отнести ее обратно; чтобы не забрызгать наш груз грязью, приходилось тщательно выбирать дорогу.

— Что это вы так долго? — набросилась на нас миссис Избистер, когда мы ввалились в жаркую кухню. Лицо ее пылало, на столе перед ней стояли глиняный кувшин и стакан. Ее супруг с грозным видом судьи восседал в другом конце стола, его большая рука сжимала еще один стакан.

Миссис Избистер начала вынимать из корзины одежду (я разглядел, что все это были жилетки) и пристально изучать подкладку, пуговицы и петли. Торжествующе сжав в руках одно из изделий, она воскликнула:

— Посмотрите-ка на это! Не думайте, что я выложу вам денежки за такую работу! Подкладка испорчена. Эту вещь я оплачивать не стану, и больше работы вы от меня не получите!

— Ох, пожалуйста, мэм, — взмолилась миссис О'Херлихи, — да тут испорчено всего ничего. Наверное, это напортачил кто-то из ребят. Разрешите, я возьму жилетку обратно и дома переделаю.

— Хорошо. Но денег я за нее не дам, потому что вы испортили материал.

— Ох, пожалуйста, мэм, мой муж уже четыре месяца сидит без работы.

— Вот деньги. — Миссис Избистер швырнула на стол монеты, так что одна упала и покатилась по полу. — Хотите берите, не хотите нет. Если вам не нужна работа, на ваше место найдется сотня других.

Миссис О'Херлихи подобрала монеты, слегка присела перед миссис Избистер, бросила нервный взгляд на ее мужа и, взяв жилетку, поспешила за порог.

— Ну, хватит глазеть! — Миссис Избистер обратилась ко мне. — Живее! Отправляйся к Парракам в Куперз-Тарденз и скажи, пусть несут работу, если хотят получить еще.

Когда я отвернулся, она сграбастала меня за плечо и сунула в руки большую корзину.

— Куда это ты? А корзина? И не вздумай в этот раз так мешкать.

Оказавшись за порогом, я испытал облегчение. По пути, через несколько домов, я заметил мастерскую сушильщика мочевых пузырей и, почуяв жуткую вонь, подумал, не отсюда ли идет запах, замеченный мною в доме Избистеров.

На сей раз мой путь лежал по одному из прежних парков, который теперь представлял собой пустырь, усеянный обломками штакетника, коварными ямами и летними домиками — иные уже опустели и тонули в сорной растительности, в иных оставались люди. Повсюду встречались озера с вонючей водой, кучи мусора и отбросов, и все же среди глины и кустарника ютились, собравшись в кучку, временные хибары с брезентовыми крышами. По нужному адресу располагалось шаткое деревянное строение, старше летних домиков лет на шестьдесят, в единственной крохотной комнатке которого опять же трудилась целая семья.

Когда я объяснил, зачем пришел, миссис Паррак едва не заплакала:

— У меня ничего не готово. Мы все хворали лихорадкой. Справлюсь к понедельнику, честное слово.

На обратном пути я понял, о чем напоминали мне гнилые соломенные крыши, покосившиеся трубы, дыры в оштукатуренных стенах, заделанные прутьями и соломой, а также живность (вокруг копались в грязи бесчисленные куры, хрюкали в сарайчиках свиньи, черные пруды, где копились отходы, переходили вброд утки, в крохотных задних дворах уныло паслись ослики). Округа была похожа на полуразвалившиеся деревушки вокруг Мелторпа — разве что она тянулась в бесконечность и запахи были не те, что на фермах, так как это воняла гниль шлаковых отвалов, в темных зловонных конюшнях, расползшихся в зарослях по пустырям, подобно грибам-паразитам, ютились люди, и, как мне предстояло узнать, ночные крики, стоны и внезапные тявкающие звуки издавали не звери, а человеческие существа.

Когда я вернулся и рассказал миссис Избистер, во что вылилось мое поручение, она закричала:

— Дурья башка. Нужно было взять то, что она успела сделать. Скорее всего, она это заложила. А потом ты должен был пойти к Маккеям.

— Но, простите, вы мне не говорили, — возмутился я.

— Нечего огрызаться, — крикнула она. — Отправляйся к Маккьюисам на Крабтри-роу. А если у них нет ничего, тогда к Ламприллам в Уискерз-Гарденз.

Так я мотался несколько раз туда и обратно, все время тревожась о матушке и надеясь, что скоро мы сможем уйти. В конце дня, когда я, измученный, незаметно притулился в уголке кухни, а миссис Избистер распекала Полли, мистер Избистер несколько неуверенно поднялся на ноги, вытер рукавом рот и сказал мне, чтобы я готовился отправиться с ним. Я успел только взбежать наверх и увидеть матушку, которая с красным лицом металась во сне по постели, и потом отправился со своим новым хозяином на платные конюшни по соседству.

Там мы взяли лошадь, вернулись с нею обратно и впрягли ее в повозку.

Конь, казалось, не уступал ленью хозяину — хотя существенно уступал в толщине — и упрямо не слушался команд.

— Черт бы тебя побрал, Порох, — покрикивал мистер Избистер, встряхивая поводья. — Чтоб мне провалиться, если я не продам тебя на живодерню!

Но наконец мы тронулись с места, и это стало для меня желанной передышкой. Мы отправились в Лаймхаус забрать там большой бочонок с голландским джином, который надлежало доставить в пивную в Хэкни, а все мои обязанности заключались в том, чтобы удерживать за уздечку Пороха, пока мистер Избистер давал указания складским рабочим, а потом слугам в пивной. Далее наш путь лежал домой; мистер Избистер показал мне, как распрягать лошадь, и я отвел животное обратно в конюшню. Остаток дня мой хозяин просидел сложа руки, но его жена гоняла меня туда-сюда до самой ночи.

Матушке вечером не стало лучше, и я, купив в кондитерской на полпенни горохового пудинга и съев его (матушка не могла проглотить ни кусочка), без сил рухнул на постель. На следующее утро состояние матушки не изменилось, и день прошел примерно так же, как предыдущий, поскольку мистер Избистер встал еще позже, чем накануне, и тут же принялся за выпивку, я же все утро пробегал по поручениям его жены. После полудня меня послали привести и запрячь лошадь, и мы совершили путешествие в Олдгейт, чтобы взять там несколько сундуков и отвезти в Поплар. Затем мне было велено отвести лошадь обратно, и остаток дня мистер Избистер выпивал на кухне.

Вечером матушке немного полегчало, и мы с нею поужинали пирогом из кондитерской, а затем услышали, как один за другим в дом прибыли несколько мужчин. Звон стаканов и смех не умолкали весь вечер и продолжались даже тогда, когда мы пошли спать. К полуночи я проснулся от внезапного шума, прислушался и понял, что эти люди покидают дом, но не просто, а стараясь сделать это незаметно. С удивлением я услышал, как тронулась с места повозка, — неужели в этот поздний час, с неведомой целью, привели с конюшни Пороха? Было досадно, что окна нашей комнаты не выходят на улицу, очень уж меня разбирало любопытство; что затеяли среди ночи мистер Избистер и его приятели? — спрашивал я себя. Заснул я, не дождавшись возвращения повозки; хозяин назавтра спал до полудня и целый день просидел в четырех стенах.

Проведя в доме Избистеров три дня, матушка почувствовала себя лучше, и в тот же вечер, 26 марта, я спросил, достаточно ли она окрепла, чтобы уйти на следующей день.

— Да, наверное, — отвечала она. — Но, Джонни, нам совсем неплохо живется, почему бы не остаться здесь подольше?

— Нет, — сказал я твердо. — Это нехорошие люди.

И все же, что я мог поставить им в вину, кроме обращения с Полли, с наемными работниками и, наконец, с несчастной старой конягой?

— Не будь дурачком. Они очень добры: пустили нас жить за так. Да и куда мы пойдем? Миссис Дигвид нам не найти, да и с самого начала это была безумная затея. И твоя мисс Квиллиам нам тоже не поможет. А нам нужно где-то жить, пока я подыщу для себя работу, а для тебя школу.

— Школу! На какие шиши? Разве ты не понимаешь, что мы нищие?

— Не разговаривай со мной так, Джонни, — возмутилась матушка.

Несмотря ни на что, я продолжил уговоры.

— Ну ладно, — воскликнула она наконец, — если ты так уперся, пойдем и умрем с голоду на улице.

Мы сошли вниз, и, найдя Избистеров, по обыкновению выпивавших на кухне, я сообщил им о нашем решении. Судя по всему, это известие застало их врасплох, и миссис Избистер сказала:

— Нам очень жаль. Не задержитесь ли на минутку, дорогие: выпьем на прощанье по стаканчику лучших «Сливок долины»?

Игнорируя мой предостерегающий взгляд, матушка приняла приглашение и села.

— Такое место, конечно, не то, что вам нужно, — начала миссис Избистер. — Потому что вы настоящая леди, и я это уважаю. Знаю, я для вас черная кость, и оно верно, черная кость я и есть. — Она яростно огляделась, словно бросая вызов тем, кто вздумал бы возражать. — Но я знаю, что я черная кость, и оттого я не такая черная кость, как те, кто этого про себя не знает.

— Полегче, старушка, полегче, — пробормотал мистер Избистер.

— Но расскажу вам за себя, как знавалась я в иные времена с одной настоящей леди. Ага-ага. Говорю же, почти десять лет жила я у одной леди в служанках. Вся как есть леди: тонкий фарфор, фамильное серебро и все такое. Не дай бог, что не по ней. Под конец я от нее ушла, не смогла терпеть ее гонор и строгости.

— Наверное, это было ужасно, — подхватила матушка. — Я вот всегда старалась хорошо обращаться со слугами.

Миссис Избистер зло сверкнула глазами:

— Я тоже. Иначе работы от них не добьешься. Но эта девчонка! — Она покачала головой. — Держу ее только из милости, а то бы она совсем пропала. А что до моей госпожи, о которой я веду речь, то уж она была змея змеей. В первый же день говорит мне: «Сделай-ка вот то-то, Мег», я ей в ответ: «Прошу прощения, мэм, меня не так звать», а она: «Вот что, Мег, мы всегда так зовем наших служанок, а то поди упомни их имена». — Завершив свою речь, миссис Избистер огляделась и сердито осушила свой стакан.

— Да что ей за дело до всего этого, — вмешался мистер Избистер. — Нам с миссис Избистер очень жаль, что вы уходите, и молодой человек с вами.

— Он привязался к мальчику, словно как к своему. — Миссис Избистер осклабилась, и ее рука наугад потянулась к моей макушке. Я чуть отклонился, и ее пальцы обхватили спинку моего стула.

— Он такой башковитый, очень-очень нам помог, — продолжал мистер Избистер.

— Да, в уме ему не откажешь. — Матушка послала мне нервную улыбку. — Я хотела остаться, но Джонни считает, что нам нужно идти.

Я выразительно на нее посмотрел.

— Куда же вы пойдете? — воскликнул мистер Избистер. — Да и зачем: потому что так распорядился мальчишка?

— Мне необходимо найти работу.

— Какую? — спросила миссис Избистер.

— Шитье, вышивание.

— Вы умеете шить?

— Да, — с гордостью отозвалась матушка. — Умею.

— Как же, я могу предложить вам кое-какое шитье. Никакой грязной работы вам делать не понадобится. Мы с вами вместе премило поведем дело. Покупателям понравится, Что у нас служит настоящая леди.

Матушка обернулась ко мне, и улыбка сползла с ее лица.

— Что за беда, если мы задержимся здесь на месяц-другой? — вполголоса спросила она.

Под носом у Избистеров я не мог поведать ей о своих подозрениях, а только делал большие глаза.

— Вот что я предлагаю, — заговорил мистер Избистер. — Вы не платите за комнату, работаете на мою старушку, а мы даем вам в руки шесть шиллингов в неделю. Конечно, — словно бы спохватился он, — услуги мальчика я тоже взял в счет.

Его жена кивала и улыбалась.

Мне показалось странным, что они готовы платить много больше обычного, хотя немало женщин по соседству работали за куда меньшую плату. Выходит, я был не прав, недолюбливая их и остерегаясь?

— Всего шесть шиллингов! Я рассчитывала на большее, — отозвалась матушка.

Меня это рассердило, но я понадеялся, что из-за ее невежества сделка сорвется.

— Большее? — Миссис Избистер осеклась и осушила свой стакан.

Мистер Избистер быстро склонился вперед:

— Неужели, Молли, ты не сможешь наскрести еще хоть чуток?

Миг-другой жена смотрела на него, потом чопорно обратилась к матушке:

— Для настоящей леди, вроде вас, у меня найдется и семь шиллингов.

Не слишком обрадованная, матушка все же согласилась на эти условия. Сделку нужно было обмыть, и за выпивкой мой новый хозяин несколько раз улыбался мне и говорил:

— Ну что, теперь вы будете как сыр в масле кататься.

Когда мы вернулись наконец к себе в комнату, матушка выглядела такой веселой, какой я ее не видел с тех пор, как мы бежали с нашей предыдущей квартиры. Она заметила, что нам повезло встретить таких людей, и радостно добавила:

— А ведь вначале, признаюсь, миссис Избистер мне не понравилась, внешность у нее не самая располагающая. Но, думается, в глубине души она очень добрая.

— Ты обещала, что мы уйдем, — упрекнул я ее.

— Ну вот, только не начинай!

Я промолчал, но когда она потушила свечу и пожелала мне доброй ночи, я не отозвался.

На следующее утро матушка проснулась поздно, и, спустившись вниз, я, как обычно, обнаружил, что единственные бодрствующие в доме — это мы с Полли. Я снова попытался ее разговорить, но она была как глухая; даже когда я заступил ей дорогу, она обошла меня, не поднимая глаз. Лишь к девяти появились Избистеры, оба в очень плохом настроении. Одновременно с ними спустилась в кухню матушка, и миссис Избистер, выругав ее за позднее появление, всучила ей работу — шить воротнички к рубашкам, — хотя та говорила, что еще не позавтракала. Потом она давала мне поручение за поручением, и я пробегал все утро.

Днем мы с мистером Избистером отправились куда-то с повозкой, а когда вернулись, матушка и миссис Избистер все еще сидели в кухне. Матушка шила; меня она встретила усталой улыбкой. Наша благодетельница (перед ней стоял кувшин и стакан джина), ворча, согласилась, что на сегодня работа закончена, и дала матушке шиллинг. Когда мы водворились у себя наверху, матушка рассказала, как миссис Избистер заставила ее работать до изнеможения. Удержав при себе слова, которые так и рвались с языка, я удовольствовался тем, что взял с нее обещание: как только нам Удастся скопить несколько шиллингов, мы отсюда уйдем. Оба мы слишком устали, чтобы ужинать, и вскоре уснули как убитые.

Следующие две недели прошли точно так же. Временами миссис Избистер бывала очень груба, и матушка жаловалась мне на нее со слезами на глазах, иногда же наша хозяйка проявляла преувеличенное дружелюбие. Я возвращался в кухню с корзиной и заставал ее в самом елейном расположении духа, с бутылочкой джина; она вела речи, обращаясь к моей матушке, которая работала тут же.

— Эта девчонка, — часто начинала миссис Избистер. — Ума не приложу, что с нею делать. Правильно, правильно, подлейте себе еще. Со слугами бед не обобраться, вам то уж это известно, миссис Оффланд.

Чтобы пояснить свою мысль, она нередко щипала Полли и таскала за волосы, но та никогда не жаловалась и не сопротивлялась. По понедельникам приходила, чтобы помочь со стиркой, красноглазая старуха миссис Пеппиат, ужасно шмыгавшая носом, и тогда доставалось с двух сторон не только злополучной прислуге за все; от их язвительности приходилось страдать и моей матушке. Мне было ясно, что миссис Избистер нравится унижать и миловать настоящую «леди», я злился на матушку, которая позволяла все хуже и хуже с собой обращаться. Не знаю, что раздражало меня больше: матушкина бессловесная покорность хозяйке или жалобы, которые она обращала ко мне потом, однако, досадуя на нее за эти жалобы, я вначале умалчивал о том, чему был свидетелем в округе. Когда же я наконец взялся описывать свои наблюдения, матушка либо отказывалась слушать, либо обвиняла меня в том, что я все это выдумал.

Развозя грузы, хозяин нередко бывал в пивных, мне же приходилось ждать снаружи с лошадью и повозкой. (В дождливую погоду мы с Порохом промокали до нитки, неудивительно, что на плетку лошадь откликалась отнюдь не с быстротой взрыва.) Почему мистер Избистер проводит время в пивных, было понятно: где бы он иначе получал заказы; однако я начал осознавать, что основной маршрут пролегает от бара к его глотке и маршрут этот хорошо накатан.

Меня все более удивлял образ жизни Избистеров; из виденных мною фрагментов головоломки я не мог вывести никаких предположений. Я уже установил к тому времени, что в каждую вторую или третью полночь мистер Избистер выезжает на повозке в компании еще нескольких мужчин и возвращается часа через четыре или пять. После этого он большую часть дня спал, а очнувшись, принимался за выпивку. Потом мне открылся, чтобы дразнить мое любопытство, еще один фрагмент.

Через неделю после вышеописанной сцены, в конце дня в воскресенье, мистер и миссис Избистер сошли по лестнице со смущенным видом. На ней было красивое шелковое платье, бархатная накидка и пышная шляпка. Мистер Избистер был одет в бутылочно-зеленый редингот, голубой сюртук, канареечно-желтую жилетку и крапчатые штаны. Полли послали на Бетнал-Грин-роуд, и вскоре она вернулась в наемном экипаже, хозяин с хозяйкой сели туда, и я уловил обращенные к кучеру слова: «В ресторан Бэгнигг-Уэллз, дружище». Вернулись они очень поздно, хмурые, и на неверных ногах поднялись по лестнице. На следующее воскресенье они вновь появились разряженные в пух и прах (готовилась поездка за город, как я подслушал), наняли экипаж на целый день и распорядились везти их в Ричмонд.

Откуда, спрашивал я себя, берутся деньги на эти увеселительные поездки? Мне казалось, мистер Избистер недостаточно утруждает себя, чтобы заработать это относительное изобилие.

Ближе к концу апреля, однако, их обычаи переменились. В первую неделю мистер Избистер выезжал ночью в повозке лишь однажды, а затем и вовсе не выезжал; о парадных нарядах и прогулках в наемном экипаже было забыто. Супруги ссорились чаще и громче обычного и все дольше просиживали за выпивкой. По крайней мере, погода на дворе стояла прекрасная: ясная, сухая и не слишком жаркая, даже на солнце.

Приблизительно в то же время произошел случай, побудивший меня вновь поверить в добрые намерения наших покровителей. Зимняя одежда, приобретенная для нас миссис Филлибер, уже не соответствовала погоде, да и нашему теперешнему положению; мы с матушкой решили ее продать, обзавестись летним платьем, а попутно и выгадать малую сумму, которая (надеялся я) поможет нам уйти от Избистеров.

Представлялось разумным спросить совета у миссис Избистер, и однажды вечером, перед окончанием работы, матушка обратилась к ней:

— Не знаете ли, сколько может стоить курточка Джонни, его полотняная рубашка и мой спенсер?

— Нет-нет, — вдруг взволновался мистер Избистер. — Не продавайте их. По крайней мере, хорошие вещички мальчика: сюртучок и шелковый галстук.

Все — включая жену мистера Избистера — удивленно на него уставились.

— Это полезно для дела, — пояснил он, — чтобы за повозкой смотрел нарядно одетый мальчуган. — Потом, к моему изумлению, он вынул из замызганного кармана полсоверена и церемонно протянул моей матери: — Вот то, что вам нужно. Я хочу, чтобы он выглядел щеголем.

— Не слишком ли ты расщедрился, — крикнула миссис Избистер. Она обратилась к матушке: — Я вычту эту сумму из вашего жалованья, Мэри.

Я заметил, что, услышав бесцеремонное обращение по имени, матушка передернула плечами.

— Ничего подобного, — вскинулся мистер Избистер. — Это от меня.

Они заспорили, а мы с матушкой поспешили наверх. — Мама, — сказал я, — нам нужно уходить отсюда. Она взглянула на меня в тревоге:

— Это еще почему?

— Из-за них.

— Как ты можешь такое говорить? Конечно, она заставляет меня работать до седьмого пота, но, по крайней мере, хоть что-то платит. А без этого куда мы пойдем и что будем делать?

— Попробуем найти кого-нибудь еще, — настаивал я. — Мы не можем оставаться здесь до конца своих дней, а сейчас самое лучшее время, чтобы поискать другую работу. Приближается лето и начало сезона.

— Нет. Я не решусь.

— Но ты обещала, что мы уйдем, когда у нас будут деньги.

— Полсоверена недостаточно, Джонни. Нам столько всего нужно. Мне необходима приличная одежда, а кроме того, я не могу обходиться без нормального постельного белья. Просто не могу.

Мы спорили, пока она не расплакалась. Почувствовав себя виноватым, я попытался ее утешить.

— Если ты действительно хочешь мне угодить, — сказала она, — пойдем сейчас и купим то, что нам требуется!

Я согласился нехотя, потому что эти полсоверена были нашим лучшим способом унести ноги. В дверях мы услышали, как миссис Избистер взвизгнула:

— Когда же ты наконец опять отправишься за солониной?

— Не начинай снова! — крикнул хозяин дома, и за нами закрылась дверь.

Мы поспешили по раскисшим соседним улицам к большой дороге: был субботний вечер, и уличная торговля была в самом разгаре. В пыланьи газовых фонарей лица — нередко сплюснутые или деформированные — надвигались на нас, как тени в театре: вытянутые лица бедняков, смеющиеся — пьяных или обладателей набитой мошны; в разных формах на нас глядели со всех сторон мука, страх, стыд, отчаяние, в лохмотьях или безвкусно расфуфыренные; и всюду кишмя кишели дети — всех возрастов, грязные, в обносках, косматые, с впалой грудью, кривыми ногами, с простудными болячками на лицах, на руках и ногах, видных через прорехи в тряпье; они бегали, дрались, тащили все, что плохо лежало, копошились в водосточных канавах.

Никогда прежде мы не отваживались выбраться на рынок в такой поздний час и теперь испуганно жались друг к другу.

Мы купили немного одежды (конечно, не новой) для матушки, немного постельного белья и по паре обуви для нас обоих, и скоро полсоверена растаяло без следа. Тем не менее в новой шляпке и рединготе матушка заметно ободрилась.

По возвращении мы застали Избистеров в разгаре жестокой ссоры.

— Я урабатываюсь чуть не до смерти! — кричала хозяйка дома, когда мы открыли дверь.

— Все распроклятая погода, — отвечал хозяин. — Я, что ли, виноват, что она не задалась?

Мы как раз крались вверх по лестнице, и это замечание, меня озадачившее (погода уже недели две стояла ясная и сухая), не достигло, наверное, слуха матушки.

— Ты же знаешь, пока так продолжается, рассчитывать не на что, — кричал мистер Избистер.

Проскользнуть незаметно мы все-таки не сумели, и, когда находились уже у дверей своей комнаты, миссис Избистер вышла в холл. Взглянув вверх, на мою матушку, она произнесла заплетающимся языком:

— Неплохо выглядите, Мэри.

Матушка потянулась за моей рукой:

— Благодарю вас, миссис Избистер.

Хозяйка нахмурилась и, ухватившись в поисках опоры за дверную ручку у себя за спиной, добавила:

— С этого дня зовите меня мэм. Понятно?

— Да, — кротко отозвалась матушка.

— Что «да»?

— Да, мэм.

Когда за нами закрылась дверь, матушка произнесла:

— Ох, Джонни, она просто ужасная. Если бы только мы могли уйти! Зря я потратила эти деньги.

— Тогда пойдем прямо сейчас! — потребовал я.

Ее лицо исказилось ужасом.

— Нет, мне страшно.

Мое предложение так ее напугало, что мне пришлось замолкнуть.

Погода по-прежнему стояла солнечная и сухая. Через несколько дней, 13 апреля, утром, но не очень рано, мистер Избистер велел мне надеть новую одежду, привести из конюшни Пороха и впрячь в повозку. Вернувшись с лошадью, я заметил, что с повозки, со стороны кучера, свешивается кусок просмоленной дерюги, закрывая написанную там фамилию.

Мы отправились в путь и вскоре выехали на Олд-стрит, а затем на Сити-роуд, в совершенно незнакомый мне район. За большим строением с вывеской «Святой Лука» мы завернули за угол, и мистер Избистер осадил Пороха.

Он бросил взгляд через плечо, а потом сказал вполголоса:

— А теперь послушай, малец. Я ведь был добр к тебе и твоей матери, так? — Я кивнул. — Теперь ты мог бы меня отблагодарить. Согласен?

— Да.

— Я хочу, чтобы ты пошел в отделение больницы и спросил мистера Палсайфера — он там начальник. Найдешь его, скажи, что я приехал за мистером Лезербарроу. Он дядя моего приятеля, Боба Стрингфеллоу. Самому Бобу недосуг забрать старика, вот он и поручил это мне.

— Но мистер Лезербарроу меня не знает. Согласится ли он со мной пойти?

— Не бери это в голову. — Мистер Избистер ухмыльнулся. Очень хорошо, — согласился я.

— Вот и ладненько. Я знал, на тебя можно положиться. Где он поедет? — спросил я. Сиденье вмещало только Двоих.

— Сзади, на соломе. — Мистер Избистер дернул головой. Я предположил, что недавнему больному удобнее будет ехать лежа.

— Ага, вот еще что. — Мистер Избистер порылся в кармане и вынул монету. — Видишь шиллинг? Покажешь его мистеру Палсайферу и объяснишь: это плата за то, чтобы тебе помогли погрузить старика в повозку. Все уразумел?

— Да.

— Если он спросит, скажи, это повозка одного твоего друга, а я приехать не смог — рука болит. Ясно? — Я кивнул, думая о том, что больная рука не помешала ему совсем недавно ворочать тюки с бельем. Я протянул ладонь, и мистер Избистер вложил в нее монету со словами: — Для тебя тоже найдется монетка, если все пройдет путем.

Я сошел с повозки.

— Ступай через задние ворота. — Мистер Избистер указал туда, откуда мы приехали. — И помни, он в больничном отделении.

Я вошел в ворота и получил указания в домике привратника. Когда я очутился в здании, уличные шумы внезапно стихли, и, ступая по темным плитам длинного коридора, я слышал только эхо собственных шагов да еще голоса, спорившие где-то в отдалении.

Я миновал двор, обнесенный высокой стеной, и видел через ворота мужчин, женщин и детей в характерной одежде и со значками прихода; они распутывали толстые узлы просмоленных веревок. В еще одном дворе стоял грохот, но отчего — я так и не разглядел.

В больнице один из служителей направил меня к мистеру Палсайферу — высокому человеку с землистым лицом и тонкими губами.

Услышав, с чем я прибыл, он с любопытством меня оглядел.

— У вас есть карета?

— Нет, но один приятель ждет меня с повозкой. У меня приготовлен шиллинг, чтобы ваши служители помогли мне погрузить мистера Лезербарроу.

— Ступайте за мной. — Мистер Палсайфер смерил меня скептическим взглядом.

Выходя из комнаты, он взял свечу, зажег ее от газового рожка и крикнул еще двоим мужчинам:

— Эй, Джек! Джем! Сюда!

Двое крепких парней, которые до этого подпирали стену, куря трубки и болтая, направились вслед за нами за дверь и по мрачному коридору.

— Пока он болел, его никто не навестил, — внимательно глядя на меня, произнес мистер Палсайфер. — Странно, что сейчас племянник о нем вспомнил.

Спустившись по ступенькам и войдя в подземное помещение, холодное и темное, я удивился тому, что выздоравливающего старика держат в таких неподходящих условиях. Мистер Палсайфер повел нас в угол, где возвышалось широкое деревянное сооружение, похожее на буфет; на нем, в свете свечи, я разглядел очертания человеческого тела, прикрытого куском материи. Мистер Палсайфер поднял свечу, Джек откинул ткань.

— Вот он, — сказал мистер Палсайфер.

Я подошел ближе, щурясь в слабом свете. И тут я с ужасом понял: старику, что лежит здесь, белый как мрамор, с остановившимся взглядом, ничем уже не повредит поездка в тряской повозке. В темноте никто не заметил моего испуга. Подручные подхватили страшный груз (один держал его за ноги, другой за плечи), а мистер Палсайфер, со свечой, повел процессию обратно. В больнице управляющий со мной простился, окинув еще одним подозрительным взглядом, а двое подручных со своей ношей сопроводили меня на улицу.

Я отвел их к повозке (мистер Избистер стоял рядом с головой лошади), и они уложили туда тело. Я набросал сверху соломы и протянул одному из санитаров шиллинг; оба коснулись шляп, вежливо приветствуя моего хозяина (тем более вежливо, что он отворачивал лицо), и вернулись в здание. Когда они ушли, мистер Избистер вскарабкался на козлы, повозка покатила, хозяин улыбнулся мне и принялся фальшиво насвистывать какую-то мелодию.

— Мистер Избистер, — начал я, — почему вы меня не предупредили, что мистер Лезербарроу… — Я замолчал.

Он рассмеялся:

— Чтобы тебя не перепугать. А теперь ты знаешь, что бояться нечего.

Он остановил повозку на углу Сити-роуд и Олд-стрит.

— Отсюда иди пешком, — распорядился хозяин и дал мне монету. — Вот тебе шиллинг за то, что был хорошим мальчиком.

Я взял деньги, но, пускаясь в пеший путь, испытывал некоторое беспокойство. Пройдя несколько ярдов, я обернулся и, к своему удивлению, увидел, что мистер Избистер не трогается с места, а наблюдает за мной. Прежде чем завернуть за угол, я опять оглянулся: хозяин все еще не сводил с меня глаз.

Я шагал по улицам, погруженный в мысли. Правда ли то, что мистер Избистер всего лишь помогал своему приятелю? Если дело обстояло не так просто, я не понимал, в чем тут его выгода. И что я скажу матушке? Я решился сообщить только, что хозяин отпустил меня на полдня развлечься и дал шиллинг.

Очнувшись, я обнаружил, что нахожусь в двух шагах от Коулман-стрит, и мне захотелось туда наведаться.

На звук колокольчика заднюю дверь (в переднюю я теперь звонить не осмеливался) открыла маленькая служанка, Нэнси, от которой я услышал, что мисс Квиллиам пока не появлялась.

Добравшись через полчаса до дома Избистеров, я застал на пороге матушку и миссис Избистер. Они хохотали и цеплялись друг за друга, словно искали опоры, но когда матушка увидела, что я стою поблизости и наблюдаю, она покраснела:

— Как, Джонни, что ты здесь делаешь?

Я рассказал ей о выходном и шиллинге, и она воскликнула:

— Как удачно! А мы как раз собрались в лавку. Сбегай-ка за угол и купи еще кварту…

Она осеклась и, хихикая и прикрывая рукой рот, взглянула на миссис Избистер.

— Кварту «Вер-рной отрады», — дополнила та. Она едва держалась на ногах.

— Нет, — отрезал я. — Деньги нам нужны для другого.

— Ах ты, неблагодарный маленький паршивец, — взвилась миссис Избистер.

— Джонни, ты обязан уважать и слушаться свою мать. Делай, что я сказала.

— Это мои деньги. Я их заработал.

Миссис Избистер присвистнула:

— Устала уже повторять Джерри: от этого мальчишки проку не жди.

Сгорая от ярости и стыда, я повернулся и побежал прочь. Часа два я бродил по улицам, купил пирожок с мясом и съел его, сидя на разбитой стене у церкви. Куда мы пойдем, как будем зарабатывать себе на хлеб? И все же нам нужно убраться подальше от этих людей, поскольку я уже начал понимать, зачем мы им понадобились. Надеяться было не на что, оставалось только продать документ, который так жаждали заполучить Момпессоны и мистер Барбеллион (от имени нашего таинственного врага). Но мне не хотелось уговаривать матушку, пока я не пойму, почему этот документ так для них важен.

Когда я вернулся, из кухни доносились голоса миссис Избистер и моей матушки, поэтому я поднялся в нашу комнату и лег в постель.

Мне не спалось, и я слышал, как через несколько часов в комнату вернулась матушка.

— Ты не должен так разговаривать со мною при посторонних, — осторожно начала она.

— Это ужасно, видеть тебя рядом с нею. Она жуткая. Ничего подобного. Она, конечно, вульгарная и необразованная, но она желает нам добра.

— Вот уж нет. Неужели не понимаешь? Мама, нам нужно уйти. Уверен, я могу зарабатывать больше, чем мне дает мистер Избистер.

— Ты? — удивилась она. — Да что может заработать такой маленький мальчик, как ты? Знаешь, Джонни, ты живешь на деньги, которые я получаю от миссис Избистер. Благодаря им мы и держимся.

— Неправда! — вскричал я. — Это подачки. Я-то знаю, как мало миссис Избистер платит другим женщинам за такую работу.

— Ты так говоришь, потому что хочешь меня обидеть. За что?

Мы спорили, пока не устали, матушка сразу уснула, а я лежал без сна. Через час она закашлялась и пробудилась, и мы оба лежали в темноте, прислушивались к дыханию друг друга и притворялись, что спим.

Прошло почти три недели, матушка все больше времени проводила с миссис Избистер, однако все чаще между ними случались размолвки, и матушка обижалась на ее обхождение. Утром третьего мая мы собирались выехать с повозкой, и мистер Избистер сказал мне, чтобы я оделся во все лучшее и прихорошился. Заметив на повозке ту же дерюгу, я не был удивлен.

Некоторое время мы ехали молча, но когда добрались до Чипсайда, мистер Избистер вдруг откашлялся и заговорил. Он поведал мне несвязную историю, относившуюся к одному из его приятелей, Бену. («Ты его небось видел, он у нас бывал».) По его словам, у Бена недавно скончалась мать, причем она всегда выражала желание покоиться рядом со своим супругом на кладбище при церкви Сент-Джайлз-визаут-Крипплгейт. Однако у сестры Бена, с которой он не ладит, имелись свои недостойные, хотя и непонятные мотивы, и по ее просьбе наниматели покойной вознамерились похоронить свою служанку на другом кладбище. А поскольку именно они поместили ее в госпиталь и платили за лекарства, «парни из Бартса сделают, как они скажут». Но если я сочиню письмо от имени нанимателя старушки, мистера Пойндекстера, где будет указано, чтобы руководство больницы выдало тело его сыну и слуге («Это мы с тобой, понимаешь?»), тогда предсмертное пожелание старой женщины исполнится, и совесть Бена будет спокойна.

Тут он, видимо, уловил на моем лице тревогу, потому что он облизал губы и произнес:

— Тебе будет причитаться два шиллинга.

— Не думаю, что смогу быть вам полезен, мистер Избистер, — отозвался я.

За этими словами последовал взрыв. Мистер Избистер внезапно нахмурился, его маленькие черные глазки грозили вылезти из орбит. Склонившись ко мне и понизив голос, он затараторил:

— Тогда сегодня же выметайтесь оба — ты и твоя чертова мамаша. Для чего, думаешь, я тебя взял к себе? За эту комнату мне бы дали хорошую цену. А мальчишки, чтобы сторожить повозку, идут на пенни десяток. Моя старушка жалуется, что твою мамашу держит себе в убыток, такая она глупая и неповоротливая.

Он говорил, а я думал тем временем, как воспримет это неожиданное выселение моя матушка. И все же то, что мне предлагалось, было ужасно.

Я почувствовал на себе алчный взгляд мистера Избистера.

— Три шиллинга, идет? — спросил он. Он неправильно понял причину моих сомнений, но тем лучше, я решил ему подыграть.

— Пять, — сказал я.

— Ты твердый орешек, ну да ладно, — согласился, он с плохо скрытым облегчением.

Он вынул перо и бумагу, я написал письмо, и мы подкатили к задним воротам Уэлл-Ярда. Там я успешно исполнил свою роль и, когда двое носильщиков помогли мне вынести мою добычу, снова отметил про себя, что мистер Избистер отворачивает лицо.

Мы остановились в том же месте, что и раньше, он отдал мне деньги и велел выйти и добираться домой пешком. Оглянувшись и увидев, что он сидит в повозке и наблюдает, я все же решил действовать по плану, который задумал еще после прошлого раза. Я завернул за угол, немного выждал и выбрался обратно как раз в тот миг, когда повозка трогалась с места. Повозка двинулась назад по Олд-стрит, я дал ей изрядно меня опередить и пустился следом, стараясь не потерять ее из виду.

Я опасался, что не успею за повозкой, но на запруженной транспортом улице она двигалась черепашьим шагом. Трудность заключалась не в этом, а в том, что с большого расстояния я едва отличал нужную повозку от других, а если подойти ближе, мистер Избистер мог бы меня заметить. И вот на перекрестке с Госуэлл-стрит, где сложно было перейти дорогу, я повозку упустил.

По дороге домой я обдумывал, как лучше поступить. Не зная в точности, чем занимается мистер Избистер, основываясь на одних лишь подозрениях, мог ли я обречь свою матушку на голодное и бездомное существование?

Войдя в дом, я услышал в кухне тихие голоса и заглянул туда. Без свечей, при тусклом свете камина, моя матушка и миссис Избистер сидели у стола, откинувшись на спинки стульев; меня они не заметили.

— Пожалуйста, не нужно так со мною разговаривать.

— Я буду разговаривать, как мне вздумается. Ишь, корчит из себя аристократку.

— Вы не правы.

— Ах так? Да как ты смеешь говорить мне дерзости? Не забывай, Мег, если бы не я, ты с твоим отродьем давно бы сдохли с голоду. Мы вас из милости держим.

— Как вы можете это говорить, когда я работаю не разгибая спины!

— Работаешь! В час по чайной ложке и больше напортишь, чем сделаешь. Я уж молчу о том, во сколько ты мне обходишься… — Она замолкла и подняла взгляд: — Кто там?

Я пересек комнату и потянул матушку за рукав.

— Пойдем.

Слабо протестуя, она позволила мне отвести ее наверх, вошла, шатаясь, в комнату и тяжело опустилась на кровать. Я упрекнул ее за то, что она позволяет миссис Избистер так с нею обращаться, она стала плакать и просить у меня прощения. Я неохотно ее простил, она задремала. Я тоже попытался заснуть, но мне помешал ее кашель, а также крутившиеся в голове мысли о сегодняшних событиях. Сырость в доме плохо сказывалась на ее легких, и еще я опасался, что ее здоровье подорвано непосильным трудом и не только им. Но все же, принуждать ли ее, чтобы она покинула дом, где мы жили в относительной безопасности? Если бы только знать в точности, в чем таком замешан мистер Избистер! И тут я принял решение: в следующую же ночь, когда мистер Избистер отправится на повозке с приятелями по своим неведомым делам, я за ним прослежу!

Глава 34

Не прошло и недели, как мне представилась такая возможность: в один прекрасный день двое приятелей мистера Избистера явились к нему раньше обычного. Они расположились за выпивкой в гостиной; их смех и выкрики достигали нашей с матушкой комнаты наверху.

Вдруг мистер Избистер вышел в холл и крикнул в лестничный проем:

— Джек! Сойди сюда!

Я повиновался, и он, стоя в дверях, сунул мне два шиллинга.

— Сгоняй-ка живей, принеси нам три кварты джина по Девять пенни, ко мне тут гость заглянул. Спроси то, что Джерри берет, и тебе дадут «Натуральный кувыркач».

Вернувшись из винной лавки за углом, я постучал в дверь, мистер Избистер распахнул ее, но вместо того, чтобы, по обыкновению, просто забрать бутылку, произнес:

— Входи, познакомься с ребятами.

Я нехотя вошел в тесное жаркое помещение, куда меня прежде никогда не приглашали, и невольно втянул носом спиртные пары. Хозяин и его двое приятелей успели уже употребить несколько кружек, и, хотя не совсем еще «кувырнулись», однако последствия сказались на них изрядно. Я видел их прежде, хотя не знал по именам. Один был поперек себя шире, другой худ, как жердь. Мистер Избистер подозвал меня и сел напротив, так что я оказался у всех на виду, вроде актера на сцене.

— Видели моего нового мальца? — спросил он.

— По виду я б за него гроша ломаного не дал, — заметил один из гостей.

Он отличался такой чудовищной толщиной, что грудь с животом сливались в едва ли не правильный шар, подбородок же, при отсутствии каких-либо признаков шеи, покоился прямо на груди. Черненькие глазки на удивительно маленькой голове с густыми черными кудряшками беспрерывно прыгали из стороны в сторону, словно не могли свыкнуться с тем, что очутились на верхушке подобной горы. Мое внимание привлекло что-то движущееся, и я разглядел, что в его объемистых карманах сидят два щенка бульдога.

— Вид видом, Бен, но ты послушай прежде, как он говорит. Скажи-ка что-нибудь для джентльменов, — распорядился он.

— Мистер Бен, — сказал я, — я очень опечален из-за вашей матушки.

Он изумленно на меня уставился:

— Я и сам куда как опечален из-за этой старой карги, но, чтоб мне пропасть, тебя-то это каким боком касается?

Я обратил вопросительный взгляд на мистера Избистера. Он склонился к гостю:

— Твоя мамаша, Бен, — с ударением произнес он. — Твоя чертова мамаша только-только отъехала на тот свет. Джек как раз забрал ее из покойницкой при Бартсе, чтобы ты мог ее похоронить рядом с благоверным, как она желала.

— Тьфу ты, у меня и из головы вон. — Бен обратился ко мне: — Ладно, спасибочки, дружище. — Он взглянул на мистера Избистера: — Как ты исхитрился? Я думал, они там не дремлют. Файнсилвера на мякине не проведешь.

Мистер Избистер улыбнулся:

— А ты представь себе этого мальчонку — разодет как маленький джентльмен, в руках письмо от папаши, писано грамотно, запечатано чин по чину. — Внезапно он сморщился и заговорил несколькими тонами выше: — Простите, мистер Файнсилвер, мне жутко неловко вас беспокоить, но мой папенька велел вручить вам это письмецо, а вы уж выдайте мне предмет, о каком там говорится, папеньке такие позарез нужны.

Бен и мистер Избистер расхохотались и стали хлопать себя по коленкам. Тощий гость улыбнулся и отпил из стакана.

— Так сколько ты нам должен, Джерри? — спросил Бен.

— Ни медного гроша! — Улыбка мгновенно испарилась с лица мистера Избистера. — Это дельце я провернул от себя.

— От черта лысого! Нечего мне вкручивать. О чем мы порешили, ты знаешь. Делить все поровну: кто что услышит, потраченное время, словом, все, что ни возьми. Одинаковые деньги за одинаковый риск. Правильно, Джем?

— Правильно, — согласился второй гость и, дабы подчеркнуть свою убежденность, рукавом вытер себе нос.

— Ага-ага, Бен, держи карман шире, — жизнерадостно отозвался мистер Избистер.

— Все должно быть по-честному. — Бен с трудом оторвал свою тушу от стула. — Денежки не твои, а общие.

Подняв глаза на громаду, заслонившую ему свет, мистер Избистер спокойно отхлебнул из стакана:

— Садись, Бен. — И добавил словоохотливо: — А то я из твоей физиономии котлету сделаю.

Как проткнутый пузырь, Бен осел на стул. Обернувшись ко мне, мистер Избистер добродушно пригласил:

— Подсаживайся, Джек. Джем, плесни-ка парню джина. А сам как насчет второго стаканчика?

Худосочный гость с меланхолическим лицом и подслеповатыми глазками отозвался:

— А как же. Я всегда повторяю: стакашата по одному не ходят. — Он налил мне большую порцию. — Вот, парень, не опрокидывай только все сразу, и никакой беды не будет.

Я уселся поближе к двери и притворился, что пью неразбавленное спиртное, самый запах которого сделался мне ненавистен.

— Несколько лет назад, когда я только начинал, у нас был один мальчонка, — откровенничал мистер Избистер. — И не скажу, что от него не было проку. Но тот был не дворянин, куда там. У Айки-еврея тоже сейчас завелся один, но разливаться соловьем, как этот, не умеет. А вот Джек и читает, хоть по-писаному, хоть по-печатному, да так, что от зубов отскакивает. А в придачу еще и пишет.

Джем бросил на меня любопытный взгляд, и даже Бен, вроде бы не слушавший, задумчиво на меня уставился.

— Так ты думаешь, — проговорил Джем, — приставить его к работе, раз прежним порядком в последнее время дела не ладятся…

— В самую точку, — тут же прервал его мистер Избистер.

Наступила приятная тишина; все трое, в том числе и Бен, который все еще хмурился, задумчиво меня изучали.

— По мне, так все дело в погоде, — произнес Джем. — Слишком уж сухо. Сырость, вот что нам нужно.

Мистер Избистер согласился:

— Тепло и сырость. Эта сушь всем выходит боком. А зимой опять то же самое. Холодно и сухо — ничего для нас хорошего.

— Товара не хватает, — продолжил Джем. — Особенно когда столько народу за ним охотится. Все кому не лень. Такой толпе не прокормиться.

— Ну и что, что много народу? Цена падает, вот в чем штука. Кошачий Корм, вот от кого мы, честные трудяги, страдаем.

— А почем он берет?

— Лампард и Морфью платят двенадцать за длинный, пять за средний и два за маленький.

Гости присвистнули.

— Это же просто срам! — впервые после перебранки подал голос Бен.

— Совсем распоясался, верно? — подхватил Джем. — Двенадцать фунтов!

Они покачали головами.

Джем обратился к мистеру Избистеру:

— Доходы стали не те, что прежде. Сколько ты зарабатывал, Джерри, когда только-только взялся за это ремесло?

Мистер Избистер вздохнул.

— Почти по двадцать за длинный. Да, хорошие были деньки. Как раз перед концом войны. Мы одни этим занимались да еще еврей.

— Вы ведь с Блускином работали тогда подручными у Кошачьего Корма и Барни, так? — поинтересовался Джем.

Я насторожился.

Мистер Избистер кивнул, но тут же добавил:

— Потом мы от них ушли и стали работать на себя. Они с Барни остались в Боро и потом вовсю отбивали друг у друга хлеб.

— Но вскорости они с Барни повздорили, верно?

— Ага, и лет эдак семь назад Кошачий Корм на него донес. Пришлось ему уносить ноги из Лондона в деревню, но когда он вернулся, Кошачий Корм устроил так, что его схватили. Он пару лет провел в мореходном училище в Грейвзэнде, пока смог вернуться.

— Свихнутый он, этот Кошачий Корм, — ввернул Бен.

— Когда он был молодой, никто в Лондоне не мог с ним сладить — кроме джина.

— Почему вы с Блускином с ним не поладили? — резко спросил Бен. Не получив ответа, он добавил: — Это правда, что Блускин поквитался с его братом?

— Слышал звон, да не знаешь, где он, — отрезал мистер Избистер. — Блускин тут ни при чем.

— То же самое и я слышал, — подхватил Джем. — Говорили, они поссорились из-за денег и Блускин пырнул его ножом.

— Расскажи, как все было, Джерри, — настаивал Бен. — Или ты боишься Блускина?

— Ни Блускина и вообще никого.

Тут отворилась дверь, и в комнату очень тихо вошел незнакомец, чему я подивился, когда увидел, что он хромает и что одна нога у него деревянная. Голова у него была совсем лысая, губы тонкие, лицо — кожа да кости, серо-голубые глаза настолько светлые, что под пристальным взглядом они словно бы сливались с белками. Он мягко произнес:

— Я стучал, но никто не слышал — похоже, вы тут крепко разгулялись.

Эти слова он обращал как будто ко всей компании, хотя улыбка (если можно так назвать гримасу, вызывающую в памяти парное весло) предназначалась только мистеру Избистеру.

— О, Блускин, дружище, — выдавил из себя мистер Избистер. — Входи, садись.

— О чем вы это так мило толкуете? Наступила напряженная тишина. Потом мистер Избистер произнес:

— Да говорили, теперь, когда дела идут из рук вон плохо, остается надеяться на вот этого парнишку.

Блускин улыбнулся каждому из них и мягко проговорил:

— Правда?

Потом обратил ко мне холодные глаза, и под этим пугающим взглядом у меня по коже побежали мурашки.

— По мне, так он нам не подходит, — произнес Джем.

— Почему? — вскинулся мистер Избистер.

— Не дело это, вот и все.

— Ну ладно, может, он нам и не понадобится, — вмешался Бен. — Есть что-нибудь новенькое от разведчиков?

— Нет, — отозвался мистер Избистер. — Старуха Нелли, что работает на нас в Сент-Ботолфс, сообщала, будто что-то имеется, но вышел один пшик. Заявилась родня.

Гости вздохнули и покачали головами.

— Родня! — фыркнул Бен, остальные сочувственно забормотали что-то себе под нос.

— А черные колеса сегодня кому-нибудь попадались? — спросил мистер Избистер.

Бен с Джемом помотали головами.

— Ни разу, — произнес Джем. — Я себе ноги чуть не по коленки сносил.

— Я шел за одними, — сказал Блускин. — От Грейт-Тауэр-стрит. На вид то, что надо. — Остальные заулыбались, но Блускин мягко добавил: — Но только они покатили в Боро.

Улыбки поблекли.

— Тогда нам ничего не светит, — заметил Джем. — Это пожива Ребят из Боро.

— Не пойму, с какой это стати, — проговорил Блускин. — Кошачий Корм здесь чувствует себя как дома. Так почему нам туда путь заказан?

Никто не ответил на его взгляд, и он продолжил:

— Так я рассудил и дал Слису пятнадцать шиллингов, чтобы, как в прошлый раз, забыл запереть ворота.

— Рассчитаемся потом, — сказал мистер Избистер, — когда что-нибудь провернем.

— Рассчитаемся сейчас. — Блускин произнес это без всякого нажима, и мой хозяин, скривившись, вынул из кармана пятнадцать шиллингов.

— Раз уж ты полез за монетой, Джерри, — начал Бен под грозным взглядом мистера Избистера, — то уладим дельце, о котором толковали раньше. — Он обратился к Блускину: — Джерри посылал мальчика забрать товар из Бартса.

— Вот как? Молодчага, Джерри. Отсчитывай нам денежки.

Мистер Избистер неохотно выдал каждому из троих по два соверена.

— Что, всего десятка? — иронически усмехнулся Блускин. — Тебя здорово надули. А ведь товар по нынешним временам куда как редкий!

— Плоховат был.

— А как насчет доли Гарри? — спросил Джем. Остальные переглянулись.

— Гарри не узнает, — произнес Блускин. — Если, конечно, кто-нибудь из нас не проболтается.

— Значит, каждому еще по десять шиллингов, — заключил Бен.

Пока мистер Избистер отсчитывал и распределял деньги, Джем слабо запротестовал:

— Не надо бы, а? Это нечестно.

— Отказываешься от своей доли? — огрызнулся мистер Избистер.

Джем виновато сунул деньги в карман.

— Ну ладно, — Блускин обвел взглядом комнату, — кому не слабо отправиться ночью на дело?

— Забыл, как нас в прошлый раз отходили Ребята из Боро? Смотри. — Мистер Избистер закатал рукав и вытянул руку. — У меня, черт возьми, до сих пор не сошел шрам, которым Кошачий Корм меня украсил.

Блускин тихонько отозвался:

— Нет, не забыл, Джерри, как раз и не забыл. Потому-то и говорю: если им это позволять, то чем же мы закончим?

— Старший я, — заявил мистер Избистер. — Мне решать.

— Мы все рискуем жизнью. Все и решать будем, — мягко отозвался Блускин.

— в самую точку, — кивнул Бен, и даже Джем что-то хрюкнул в знак одобрения.

— И что же вы скажете? — обратился к ним Блускин.

— Нам уже больше месяца ничего не перепадало, — неуверенно начал Бен.

— Дырка в черепушке, вот что тебе понадобилось? — ухмыльнулся мой хозяин.

— В прошлый раз нас просто застали врасплох. — Словно бы не слыша его, Блускин обращался к остальным. — Но если они заявятся сегодня, получат по первое число.

— Ага, верно. — Бен сверкнул глазами в сторону мистера Избистера. — Либо сена клок, либо вилы в бок — вот что я скажу!

— А ты как, Джем? — спросил Блускин.

— Не то чтобы мне это нравилось, но если вы пойдете, то и я с вами.

— Вот слова отважного британца! — Всем своим массивным телом Бен повернулся к Избистеру. — Мы пойдем! А кто против, пусть провалится в тартарары!

— Ну, Джерри? — невозмутимо спросил Блускин.

— А что, я пойду. А как же. Разве я когда-нибудь отказывался?

Блускин стукнул кулаком по столу и обвел глазами собеседников.

— Значит, идем на дело?

Бен с Джемом рассмеялись, и Блускин крикнул:

— Давай, Бен, запевай.

Бен завел песню на мелодию «Уоппинга старая пристань», другие, пустив по кругу кувшин, к нему присоединились; ради пущего комического эффекта хор укорачивал последние строчки куплетов. Песню сопровождал перестук кружек, опускаемых на что попало. Мистер Избистер, певший глухим басом, все это время, к моему испугу, не спускал с меня глаз, а на губах его играла улыбка, которая была страшнее любой гримасы. Он словно бы понуждал меня признать, что мне по вкусу эта шутка.

Недотрогу обхаживал Джек —

Та мамаше послушна одной.

Он с духом собраться не мог

Предложить: будь моей…!

Х о р:

На коленки встань

Попросить руки —

И наплюй на брань,

И наплюй на брань.

Джек папаше —

мол, так и так:

Если можно, подай совет.

Эта фря задирает нос

И твердит одно слово — …!

Х о р:

На коленки встань

И т. д.

Старикан понимал, что к чему,

И утешить сынка был рад: —

Хорошенько ее приструни,

А упрется — пошли ее в…!

Х о р:

На коленки встань

И т. д.[7]

Когда песня, под особо громкий перезвон кружек, подошла к концу, мистер Избистер обратился ко мне:

— Ну что, малец, как насчет того, чтобы сегодня ночью отправиться с нами?

— Нет, Джерри, — внезапно ввернул Бен. — Откуда нам известно, что ему можно доверять?

— Как же, как же. — Мистер Избистер обхватил меня за плечи и притянул к себе. — Он знает, как лучше для него и для его матушки.

— Я не хочу, мистер Избистер.

Он поднялся на ноги, черные глазки сверлили меня злым взглядом.

— Ты не хочешь, — повторил он, делая шаг вперед.

Я встал и попятился.

— Я тебе доверял. Ты так много знаешь, что можешь сорвать нам затею.

Его тяжелые пятерни сгребли меня за грудки и внезапно толкнули к стене.

— Хватит, Джерри, отстань от него, — слабо возразил Джем.

— На что нам сдался этот недоросток? — спокойно спросил Блускин.

Бен рассмеялся, но мистер Избистер, приблизив лицо вплотную к моему, прошипел:

— Ты что думаешь, я вас с мамашей взял в дом из жалости? Не такой же ты дурак? — Для убедительности он крепко приложил меня головой о стену. — Если что, я тебя с твоей мамашей в два счета вышвырну. Хотя нет, слишком далеко зашло дело. Если тебе нельзя доверять… — Он осекся. — Мальцов вроде тебя по трое-четверо в неделю выуживают из реки или находят во рву Флит-дич. Ну что, так-таки не пойдешь?

— Только не сегодня, — снова вмешался Джем. — Мы ведь в Боро собираемся, там наверняка начнется заварушка.

— Тем лучше. Пусть держит лошадь и присматривает за повозкой. — Он сопроводил свои слова ударом в челюсть, от чего моя голова снова стукнулась о стену. — Ну, что скажешь?

Меня спасло замечание Блускина:

— Джем прав. Он будет только путаться под ногами. Погоди, покудова мы найдем щель, в которую нужно будет протиснуться.

Мистер Избистер смерил меня недовольным взглядом:

— Ну ладно, не сегодня. Но в следующий раз пойдешь на дело вместе с нами. А теперь уматывай.

Он посторонился, давая мне дорогу, и я выскочил из комнаты. Снаружи, в темном коридорчике, я помедлил, чтобы отдышаться. Услышав голоса матушки и миссис Избистер, о чем-то споривших в кухне, я ощутил внезапно, что не могу больше оставаться в этом доме. Я выбежал за дверь и пустился наугад по улицам, желая только убраться оттуда как можно дальше и никогда не возвращаться.

Часа два я блуждал по городу, взвешивая в уме возможные выходы из положения. Если бы только привели к чему-нибудь мои попытки найти мисс Квиллиам. Тут мне вдруг пришло в голову, что я нахожусь в двух шагах от дома миссис Малатратт, и я поспешил туда.

Когда я постучал в кухонную дверь, ее распахнула Нэнси и при виде меня улыбнулась:

— Наконец у меня кое-что для вас есть. Приходил джентльмен и уплатил по счету, так что ей разрешили забрать ее коробки. Она оставила вот что.

Ошеломив меня этим сообщением, Нэнси пошарила на столике за подносом, прислоненным к стене, и протянула мне письмо. Я перевернул его лицевой стороной наверх и увидел надпись из всего одного слова: «Джону».

— Я не могу сейчас разговаривать: госпожа звонит в колокольчик. — Нэнси закрыла дверь.

Поднимаясь по задним ступенькам, я вскрыл письмо (первое настоящее письмо, которое я получил!) и с колотящимся сердцем всмотрелся в красивый почерк.

«Вестминстер,

Орчард-стрит, 47,

4 июня 18-.

Дорогой Джон!

Конечно, я Вас помню, хотя сейчас мне кажется, будто хафемские времена я прожила в другом мире.

Я очень опечалена теми несчастьями, которые выпали на долю Вам и Вашей матушке, и от всей души хотела бы вам помочь. Однако Вы меня поймете, если я скажу, что мои нынешние обстоятельства куда хуже тех, в которых Вы меня застали в последний раз. Тем не менее, хотя мои возможности очень ограничены, я сделаю все, что в моих силах, — и сделаю со всей охотой. Если Вы с матушкой пожелаете прийти ко мне, вы найдете меня по указанному выше адресу.

Остаюсь Вашей покорнейшей слугой и не менее преданным другом,

Хелен Квиллиам».

Я был несколько разочарован и, быстро шагая домой, раздумывал о том, смогу ли убедить матушку, чтобы она согласилась на предложение мисс Квиллиам, и как мы будем в этом случае зарабатывать себе на жизнь. Прежде чем взяться за уговоры, решил я, мне нужно до конца убедиться, что мои подозрения справедливы и хозяин действительно вовлечен в какие-то гнусные делишки. И тут мне пришла мысль проследить за ним этой ночью и все выяснить!

Когда я вернулся, время близилось к девяти. Я прокрался в нашу комнату и, слушая пьяный смех в гостиной и голоса женщин, споривших в кухне, съел кусок сухой колбасы и булочку, которые купил на обратном пути.

Часа через два поднялась наверх и матушка, однако выяснилось, что серьезный разговор о нашем будущем придется отложить. Вскоре на лестнице послышалось пьяное бормотание миссис Избистер. Матушку быстро охватил сон, и ее дыхание, если не считать редкого покашливания, было ровным и глубоким.

Время текло медленно, из гостиной то и дело долетали крики и смех, перемежавшиеся раскатистым пением. Лишь после полуночи я услышал шаги, мгновенно выскочил из кровати, натянул в темноте одежду и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Убедившись по громкому дыханию миссис Избистер, что она спит, я прокрался вниз, поднял задвижку на кухонном окне, распахнул его, вылез наружу и неслышно прикрыл окно.

Я находился в дворике позади дома, где было пусто, если не считать бочки с водой, груды ломаных кирпичей и шиферной плитки, а также дохлой крысы — все это в окружении высокой стены с калиткой. Днем я уже осмотрел дворик из нашего окна и теперь без особого труда перебрался через калитку, а затем по темному проходу между задних дворов достиг улицы. Три компаньона мистера Избистера стояли у повозки; выглядывая из-за угла, я увидел и его самого: он приближался с лошадью, которую, очевидно, только что привел из конюшни. Он запряг ее вполне спокойно — насколько это было возможно в неверном свете фонаря, который держал Джем; вскоре все взгромоздились на повозку, и она покатила. Я выждал в укрытии и вышел оттуда, только когда повозка достигла конца улицы. Предстояло узнать, смогу ли я выдерживать необходимую скорость.

К счастью, ночь стояла ясная, с множеством звезд и полной луной, и мне удавалось следовать за повозкой на приличном расстоянии, не теряя ее из виду. По той же самой причине, однако, приходилось быть вдвойне осторожным, чтобы меня не заметили. До большой дороги мистер Избистер добирался неспешным шагом — вероятно, не желая привлекать к себе внимание. Мне никогда не случалось выходить из дома так поздно, и, хотя я был поражен изрядным количеством повозок и пешеходов, все же меня страшила перспектива нырнуть в темные закоулки. Мистер Избистер пустил конягу рысью, но, к счастью для меня, медленной, поскольку в повозке было слишком много седоков.

Вначале мне нетрудно было бежать ровной трусцой, но через четверть часа я начал уставать. Повозка неуклонно продвигалась к западу по дороге на Бетнал-Грин-роуд, затем свернула на юг, в Шордич. По Бишопсгейт лошадь побежала быстрой рысью, я начал терять силы и постепенно отставать Сердце и легкие разрывались, ноги саднило из-за плохой обуви, я чуть не кричал от досады при мысли о том, что, несмотря на все усилия, вот-вот потеряю повозку из виду. Силы и дыхание кончились, делать было нечего — через несколько минут повозка скрылась. Я предположил, что она пересечет реку по Лондонскому мосту, но догнать ее на той стороне не было ни малейшего шанса. И все же я не переходил на шаг, потому что бежать было легче, чем признать свое поражение.

У самого моста я внезапно понял, что повозка, стоявшая на обочине в нескольких ярдах впереди меня, — та самая! Я едва на нее не наткнулся! Я забежал на Лоуэр-Теймз-стрит и укрылся, чтобы наблюдать. Благодаря этому везению я мог перевести дух. Вскоре с запада по Аппер-Теймз-стрит приблизился какой-то человек, сказал несколько слов, забрался в повозку, и она тронулась. Я предположил, что это Гарри, который упоминался в разговоре.

Через заставу повозка выехала на мост, я последовал за нею чуть позже, проскользнув через ворота для всадников и экипажей, так что сборщик пошлины, занятый своим кожаным передником и карманом для денег, меня даже не заметил. В Боро повозка прокатила каких-нибудь несколько шагов по боковым улочкам и завернула в неосвещенный проезд. Затаившись поодаль, я наблюдал, как на землю сошли пятеро мужчин и стали доставать из задней части повозки какие-то предметы — что именно, я не видел, так как они были завернуты в дерюгу. Сообщники старались не шуметь: до меня не донеслось ни звука. Четверо двинулись по отходившей от проезда дорожке; я разглядел у них в руках потайные фонари и инструменты с длинными рукоятками. Над крышами домов там виднелся шпиль церкви. Пятый человек остался у повозки, и я, когда пробирался в темноте по противоположной стороне проезда, узнал как будто Джема и разглядел на обычном месте кусок просмоленной дерюги.

Последовать за компанией по дорожке я не осмелился, опасаясь, как бы они не оглянулись, поэтому пустился по другим улочкам и наконец, после хитрых маневров, набрел на стену с идущей поверху сквозной решеткой. Меж слабо различимых камней перемещались темные фигуры, и когда я рассмотрел, что за предмет они разворачивают, наблюдать дальше стало не нужно. Усталый и напуганный, я должен был передохнуть перед долгой обратной дорогой и потому привалился к стене, стараясь не прислушиваться к слабому стуку металла о землю.

Внезапно позади раздался шум: шаги по дорожке! Едва я успел отбежать и вжаться в дверной проем напротив, как к стене приблизилась группа из шести или семи человек. В затылке у меня закололо от страха, когда я понял, что они стараются ступать как можно тише и в руках у них длинные крепкие палки.

Бледный свет луны падал на того, кто шел первым и вроде бы руководил остальными, — внешность у него была самая поразительная. Он был маленького роста, но с непропорционально большой головой, торчавшей, как головка черепахи. Жестом остановив своих сотоварищей, он вытянул шею и стал прислушиваться. Цвет лица у него был землистый, рот походил на щель, гигантский нос изгибался как клюв, глаза смотрели из глубоких провалов; глядя, как он с нетерпением хищника втягивает ноздрями воздух, я задрожал.

Сразу за ним находился высокий и красивый молодой человек, открытое, мужественное лицо которого составляло странный контраст внешности карлика-предводителя. Последний снова подал знак, его сообщники вытащили из карманов платки и закутали ими нижнюю часть лица, сделавшись похожи на страдальцев, ищущих дантиста. Немного пошептавшись, они двинулись через ворота, которыми, вероятно, воспользовалась и предыдущая группа.

По слабым звукам, вскоре достигшим моих ушей, я догадался, что вновь пришедшие атаковали шайку мистера Избистера и разгорелась битва. Это было очень странное сражение, потому что его участники изо всех сил старались не шуметь; несколько раз я слышал приглушенный стук дубинки или лопаты, достигших своей цели, но голосов не было за исключением единственного крика боли, который тут же смолк.

Было ясно, что нужно уносить ноги, пока меня не обнаружили, поэтому я оторвался от решетки и пустился в обратный путь. В проезде, где оставались лошадь с повозкой, я приник к земле, хотя никто вроде бы за ними не следил. Мне бросился в глаза какой-то предмет в канаве у обочины, я подошел ближе — к моему ужасу, это оказался человек. Он не двигался, я приблизился вплотную и узнал в нем Джема; из его пробитой головы сочилась кровь. Из всей шайки мистера Избистера Джем был наименее мне неприятен.

Я поспешил дальше и на следующей улице набрел на пару повозок с лошадьми, которые стерегли двое с потайными фонарями и дубинками. Я обежал их закоулками, припустил во все лопатки и не останавливался до самой заставы на мосту. Конец пути я, хоть и устал, тоже частично преодолел бегом, потому что у меня созрело решение, выполнить которое нужно было со всей поспешностью.

На дороге теперь мне никто не попадался, разве что случайный молочник, две-три повозки с рынка и несколько ребятишек, спешивших с утра пораньше на рынок в Бетнал-Грин, чтобы подрядиться на день на работу. На нашей улице все было спокойно, хотя уже занимался рассвет. Я поспешно перелез через стенку и забрался в окно, приободренный тем, что в доме стоит полная тишина. Втянув в себя запах из гостиной, я чуть не задохнулся, только тут понял, почему мне часто запрещалось туда входить, и пожелал оказаться как можно дальше. Минуя дверь миссис Избистер, я услышал все то же тихое посапывание, а в нашей комнате разглядел на кровати очертания человеческой фигуры и предположил, что матушка спит по-прежнему спокойно.

Засветив сальную свечку, я тихо позвал:

— Мама, просыпайся.

Я склонился над нею и с ужасом увидел, что она скорчилась, словно бы терзаемая мукой. Лицо ее было отвернуто в сторону, изо рта вылетали стоны, и я, испугавшись, что она заболела, тронул ее за плечо. Она что-то бормотала, металась, веки ее дрожали; наконец я осторожно ее потряс, и она, вздрогнув, проснулась. Еще не совсем пробудившись, она повернулась лицом ко мне, и я ужаснулся: она выглядела сильно постаревшей. Губы были поджаты, рот казался беззубым, как у старухи, глаза смотрели сквозь меня.

Потом она как будто узнала меня, но странным образом испугалась.

— Это ты? — спросила она робко.

— Да-да, это я, Джонни.

— Кто такой Джонни? — спросила она, нахмурившись.

Потом ее лицо прояснилось, губы раздвинулись в улыбке, матушка сделалась прежней, но все же не совсем: теперь я видел, как она постарела за последние несколько месяцев, и меня посетили смутные дурные предчувствия.

— О Джонни, — сказала она. — Мне снился такой страшный сон! — Она закусила нижнюю губу; казалось, она собирается мне его поведать. — Но нет, неважно. — Она помолчала. — Уже пора вставать?

— Сейчас около четырех.

— Так рано! — Матушка взглянула на меня изумленно. — Почему ты одет?

— Тс-с! Не разбуди миссис Избистер.

Она смотрела растерянно, я опустился на колени рядом с кроватью и взял матушку за руку.

— Мама, ты мне поверишь, если я скажу, что нам нужно сейчас же отсюда уходить?

— Что такое, почему?

— Этой ночью я был на улице. Узнал кое-что о мистере Избистере. Не хочу говорить, что именно. Просто поверь мне.

Она бросила на меня странный взгляд:

— Как ты похож на моего отца. Мне он как раз приснился. Ты мне тоже не доверяешь, правда?

— Ты поверишь мне, мама?

— Куда мы пойдем?

Я вытащил письмо мисс Квиллиам и объяснил, что побывал на Коулман-стрит.

Прочитав письмо, матушка взглянула на меня нерешительно:

— Но, Джонни, похоже, ей живется не лучше, чем нам.

— По крайней мере, нам есть куда пойти.

— Но у меня здесь есть работа, мы сыты и имеем крышу над головой. И все мои вещи. — Она обвела взглядом комнату. — Я не могу их оставить.

— Какие вещи? — раздраженно бросил я. — Что они значат в сравнении с оставшимися в Мелторпе? А кроме того, если хочешь, мы можем взять их с собой.

— Но нам здесь так хорошо.

— Как ты можешь такое говорить? Миссис Избистер безобразно с тобою обращается! Ты терпеть ее не можешь.

— Часто она бывает доброй. После окончания рабочего дня.

— Доброй! Это не доброта. Она хочет, чтобы ты была в ее власти.

Матушка вспыхнула и опустила глаза; пальцы ее беспокойно теребили краешек простыни.

— Я не хочу уходить. Мне страшно.

— Если ты останешься, я пойду один. — Сказав это, я испытал странное ликование, но при виде ее ужаса раскаялся.

— Нет, Джонни!

— Я решил твердо!

— Как ты будешь жить? Что с тобой станет? Ты умрешь с голоду. — Она содрогнулась. — Не говори такого.

Я встал и, борясь с подступавшими слезами, начал собирать вещи.

— Я ухожу. Идем со мной или оставайся здесь. Ладно, я с тобой. Но с твоей стороны это очень нехорошо.

— Тогда отправляемся прямо сейчас.

— То есть сегодня?

— Не позднее чем через час. Миссис Избистер спит как убитая, но может очень скоро проснуться, да и он того и гляди вернется.

Сборы длились недолго, поскольку вещей у нас было немного: по смене одежды, несколько простыней и одеял, тарелки, чашки, ножи и вилки. Пока матушка одевалась, я связал два тюка, упрятав посуду в одежду, чтобы она не звякала, когда мы будем выбираться из дома. Когда мы собрались, а комнатушка сделалась такой же пустой, какой мы ее впервые застали, матушка окинула печальным взглядом незаконченную одежду, над которой трудилась.

— Джонни, как ты думаешь, если мы что-нибудь прихватим, это будет ужасный поступок?

— Ты о чем?

— Она мне еще не заплатила за работу. Если я возьму что-нибудь из сшитого, это покроет долг за последние несколько дней. А можно взять и чуть больше: она мне наверняка недоплачивала.

— Мама! Это же кража!

Она посмотрела так, словно я ее ударил.

— Да, — кивнула она. — Ты прав. — И зарыдала: — Что со мною сделалось? Как только мне в голову пришли такие мысли?

— Тс-с, — шепнул я.

Остановив на мне пугливый взгляд, она в полный голос произнесла:

— Знаешь, временами мне в голову приходят просто ужасные вещи. Не решусь тебе рассказать.

— Разбудишь миссис Избистер, — отчаянно шепнул я.

Тут она словно бы опомнилась и успокоилась.

— Быстрей, — поторопил я ее. — Уже поздно.

Через перекладины ставень просачивался свет (приходилось закрывать их на ночь, потому что занавесок у нас не было), с улицы доносились шаги пешеходов. Мы схватили наши узлы и на цыпочках стали спускаться.

Миссис Избистер все еще похрапывала как еж (любимое выражение Сьюки), и мы с легкостью повторили путь по вонючему дому, который я уже совершил несколькими часами ранее. Я открыл кухонное окно, помог матушке вылезть наружу и подал ей узлы.

Мы благополучно выбрались на промозглый утренний воздух и двинулись к дороге на Бетнал-Грин-роуд, но тут, на второй от нас поперечной улице, загромыхала повозка. На тот случай, если это окажется мистер Избистер, я втянул матушку в ближайший дверной проем, и не зря: в повозке сидел он, злобно сутулясь над вожжами. Сюртук его был в грязи, лицо тоже. Одно веко вспухло и глаз едва глядел, на левом виске красовался большой фиолетовый синяк. Пропустив повозку, я облегченно вздохнул, оттого что не нахожусь больше в его власти.

Я поднял глаза на матушку, ожидая вопросов по поводу его вида, но она молчала, и, когда повозка завернула за угол, мы поспешили вперед.

Нам предстояло пересечь с востока на запад чуть ли не всю столицу, а в карманах имелось всего-навсего восемь пенсов. Нести узлы было тяжело, но, по крайней мере, ночь стояла теплая и спешить не приходилось.

Пока мы медленно одолевали милю за милей, по небу за нами разливался розово-оранжевый рассвет, предвещавший ясную погоду. Мы часто делали передышки, купили на завтрак небольшой каравай хлеба и половину сохранили на потом. Оставшихся четырех пенсов, как я высчитал, должно было хватить, чтобы добраться до мисс Квиллиам, хотя мне не хотелось думать о том, что мы явимся к ней жалкими нищими.

— Мне знакомы эти места, — сказала матушка, когда мы к полудню добрались до Темпл-Бара. — Меня возил сюда ребенком мой отец, когда посещал своего адвоката. — Чуть помолчав, она добавила с горечью: — Как странно тащиться по этой улице нищенкой, когда раньше я видела ее через окошко красивой кареты. Тогда я даже не подозревала о существовании этих переулков. — Она повернулась ко мне: — Ах, Джонни, когда ты меня разбудил, мне снился ужасный кошмар. Мой отец протягивал ко мне руки, и я думала, он мне рад, потому что он вроде бы улыбался, но, подойдя поближе, я увидела, что он весь в крови и рот перекошен гримасой ужасной боли.

Она задрожала, и я спросил:

— Ты продрогла, мама? День обещает быть теплым.

— Как бы горевал отец, если бы увидел нас сейчас, — вздохнула она. — Он возлагал такие надежды на своих наследников.

— Какие надежды? Почему?

Матушка замолчала, но я остался при убеждении, что эти надежды были каким-то образом связаны с кодициллом.

Когда мы миновали Нортумберленд-Хаус в западном конце Стрэнда, матушка снова заговорила о своем отце, упомянув о том, что эти места ей известны, так как его дом располагался поблизости. Но как я ни умолял, она не показала мне улицу, где этот дом находился.

— А мой дедушка меня видел? — спросил я.

— Нет, ты еще не родился, когда он… когда он умер.

— А когда он умер?

— За девять или десять месяцев до этого.

— Отчего он умер?

Сжав мою руку, она порывисто произнесла:

— Не спрашивай. Придет день, и ты узнаешь, обещаю.

Чтобы отвлечь ее, я остановил прохожего — респектабельно одетого молодого клерка — и спросил у него дорогу.

Он явно удивился:

— Орчард-стрит? Да, знаю. Это на Чертовой Лужайке.

Матушка посмотрела на меня испуганно, но я отвел взгляд.

— Не скажете ли, как туда добраться? — спросил я.

— Ступайте прямо, потом направо, а дальше — по запаху. Дойдете даже с завязанными глазами.

Я поблагодарил молодого человека, и мы с тяжелым сердцем двинулись дальше.

— Почему он так назвал это место, хотела бы я знать, — уныло проговорила матушка.

Я не отозвался, так как чувствовал, что знаю ответ, и вскоре он сделается слишком очевиден. И я был прав, потому что улицы становились все беднее и обшарпанней, а густая предательская вонь — все заметней.

Глава 35

Чертова Лужайка находилась там, где была в то время западная окраина города — за нею простиралась пустынная, болотистая местность, известная как Ладные Домики, а дальше — заброшенные Четыре Поля. К востоку располагался Вестминстерский дворец и старинное аббатство; тамошние помощник игумена и капитул владели Чертовой Лужайкой с времен, к которым относятся самые ранние исторические записи; на заповедных землях аббатства она и была создана.

Орчард-стрит, до которой мы вскоре добрались, была одной из главных магистралей этой несчастной округи, и хотя в свое время на ней были построены очень красивые дома, уже много лет тут селилась беднота. Разбитые окна были затянуты бумагой или заткнуты соломой, парадные двери отсутствовали, сточные желоба и трубы как попало болтались на стенах, из-под свесов крыш торчали пучки травы, с самих крыш тут и там осыпались шиферные плитки. День Уже клонился к вечеру, но улица выглядела хмурой и брюзгливой, словно накануне загулялась и теперь мучалась похмельем.

47-й номер обветшал чуть меньше, чем соседи. Парадная дверь стояла открытой, и мы, изучившие уже обычаи бедноты, вошли в темный холл и постучались в первую дверь слева.

Вскоре дверь чуть приоткрылась, и из нее высунулся плохо одетый мужчина.

— Что вам угодно?

— Мы ищем молодую леди, мисс Квиллиам, — сказал я. Дверь захлопнулась, мужчина с кем-то разговаривал. Потом он вновь высунулся в щель и бросил:

— Сзади, третий этаж.

Поднявшись по изношенной лестнице, где не хватало ступеней и шатались перила, мы постучали в указанную дверь, и я с радостью услышал знакомый голос:

— Входите, прошу.

Я толкнул дверь, и мы очутились в большой комнате с высоким потолком. На улице сияло солнце, но в два больших окна почти не проникало света: в одном часть стекол заменяли тряпки, другое было прикрыто ставнями. В просторной комнате многое напоминало о ее славном прошлом: стены были заделаны темными деревянными панелями, вокруг окон, дверной рамы и в углах потолка имелись тонкие лепные украшения. Но ее теперешняя обстановка (голые доски пола, скудная мебель), пусть чистая и аккуратная, красноречиво свидетельствовала о бедности обитательницы.

У не закрытого ставнями окна сидела женщина в простом сером платье; когда мы постучали, она, судя по всему, шила, а теперь опустила работу и посмотрела на нас. Подойдя ближе и разглядев ее, я едва узнал в ней красивую молодую женщину, с которой виделся меньше года назад. Лицо осунулось и побледнело, глаза сделались больше. Мы рассматривали друг друга, и она как будто тоже меня не узнавала. Она не двигалась с места, мы вошли в комнату.

— Джон! — вскричала она. — Джон и его матушка!

Голос был тот же самый, и когда я его услышал, в голову хлынули воспоминания о летнем дне в Хафеме.

— Идите сюда, — позвала она.

Я подошел, она отложила в сторону работу, взяла меня за руки, склонилась и поцеловала.

— Надеюсь, ты не такой большой, что тебя и поцеловать нельзя. И все же ты очень повзрослел, я тебя не сразу узнала. Рассказывай быстрее, нет ли новостей от бедной Генриетты?

Я поведал о нашей последней встрече, о словах Генриетты, что ее посылают в Брюссель.

Мисс Квиллиам вздохнула:

— Монастырская школа! Но, по крайней мере, не дома. — Она взволновалась: — О чем я только думаю! Совсем забываю о приличиях.

Она обернулась к матушке и протянула ей руку. Матушка взяла ее руку, чуть поколебалась, глядя ей в лицо, потом обняла ее и разрыдалась.

— Дорогая, теперь вам нечего бояться, все будет хорошо, — приговаривала мисс Квиллиам, словно обращалась к младшей; ее глаза участливо смотрели на меня поверх матушкиного плеча. Я одновременно гордился тем, что имею такое знакомство, и стыдился за поведение матушки.

— Наконец-то мы нашли друга! — вскричала матушка.

— Да-да, у вас есть друг, — заверила ее мисс Квиллиам, бережно усаживая рядом с собою. — Какой же умница Джонни, что нашел меня! Я так удивилась, когда получила ваше письмо. — Она посмотрела на меня: — Как ты умудрился меня найти?

Я гордо ответил:

— Через клерка в центральном лондонском бюро найма.

Она бросила странный взгляд, словно хотела что-то добавить. Потом воскликнула:

— Но вы так много прошли и, наверное, проголодались! Позвольте вас чем-нибудь угостить.

— Мисс Квиллиам, — начал я, осматриваясь и раздумывая, как бы деликатней высказать свою мысль, — я вижу, что вам живется туго, а мы так просто нищие. У нас за душой всего четыре пенса.

— Тогда я много вас богаче. — Улыбнувшись, она добавила: — Почти в двести сорок раз, ведь у меня имеется три соверена и несколько шиллингов. Этого хватит на всех.

Я видел, как устала и проголодалась матушка за этот утомительный день, как загорелась она надеждой, найдя нового друга, и не стал протестовать.

Оставив матушку сидеть у окна, мисс Квиллиам направилась в другой конец комнаты; при этом я заметил, какая она худенькая, совсем тростинка. Пройдя всего несколько шагов, она, к моему ужасу, пошатнулась и едва смогла вернуться на прежнее место.

Она морщилась, однако увидев, как мы испуганы, принудила себя улыбнуться:

— Я была больна, но теперь уже выздоровела и даже забыла о том, что плохо держусь на ногах.

— Я приготовлю чай, — сказал я. — Скажите, где что лежит.

Она согласилась, и, следуя ее указаниям, я вскипятил чайник в уголке огромного камина, где было собрано в кучку немного угля, и, пока чай заваривался, поджарил несколько тостов. Больше из еды и питья в доме ничего не было, за исключением кувшинчика молока и еще одного глиняного кувшина.

Позднее, за едой, мы с матушкой, отвечая на расспросы мисс Квиллиам, поведали ей в сжатом виде всю нашу историю, не упуская ничего важного, — разве что никто из нас как будто не счел необходимым упомянуть о документе, за которым охотятся некоторые люди. Я чувствовал себя отчасти виноватым за недоверие к другу, но разумным представлялось в любом случае держать язык за зубами.

Я заметил, что мисс Квиллиам ест очень мало, но, пока мы с матушкой еще угощались, она попросила меня:

— Не будешь ли ты любезен принести с каминной полки тот кувшин и стакан, что стоит рядом?

Я выполнил ее просьбу, и она отмерила немного себе в стакан со словами:

— Я убедилась, что меня это немного подкрепляет.

Она предложила матушке присоединиться, но та, робко взглянув на меня, отказалась.

Когда мы закончили, мисс Квиллиам задала несколько вопросов, уместных и нисколько не назойливых. Потом она проговорила:

— Вы сказали, что у вас нет ни гроша, но я знаю, кое-что ценное у вас имеется. — Матушка тревожно посмотрела на меня, но успокоилась, когда мисс Квиллиам продолжила: — Я имею в виду платье, которое на вас надето, за него можно выручить несколько фунтов.

— Если на то пошло, у нас есть вещь куда более ценная… — начала матушка.

Испугавшись, что она все же решила упомянуть кодицилл, я поспешил вмешаться:

— Да, в самом деле. Мама, покажи мисс Квиллиам медальон.

— Не это, Джонни, пожалуйста.

На ее лице выразилась внутренняя борьба, мисс Квиллиам переводила удивленный взгляд с меня на матушку и обратно.

Наконец матушка достала медальон, висевший у нее на шее, и показала его нашей хозяйке:

— Если необходимо, я могла бы его продать.

— Да-да. — Мисс Квиллиам с интересом изучила медальон. — За это уж точно можно получить несколько фунтов.

Взглянув на меня с упреком, матушка вернула медальон на место.

— А теперь о будущем, — проговорила мисс Квиллиам. — Я сделаю все, чтобы вам помочь. Но, как я предупреждала письме, я сама сижу на мели. Конечно, вы можете здесь оставаться сколько угодно, эта комната все равно для меня велика.

— Это очень любезно с вашей стороны, — поблагодарила матушка.

Мисс Квиллиам подняла глаза:

— Вовсе нет. Я так или иначе искала, кому сдать угол, вы для меня самые желанные жильцы. Вот кровать — она указала на соломенный матрас в углу, — а Джонни может спать в том чуланчике.

— Сколько составит наша доля квартирной платы? — спросил я.

— О Джонни, — вмешалась матушка, — мисс Квиллиам этого не имела в виду.

— Да нет же, имела, — уперся я.

— Мне бы очень хотелось, — сказала мисс Квиллиам, — чтобы я могла не брать с вас ничего. Но как насчет, скажем, двух шиллингов?

— Это очень немного, — ответил я. — Но нам и такая малость может оказаться не под силу, потому что я не знаю, как мы будем зарабатывать себе на жизнь.

— Вы говорили, эта женщина заказывала вам шитье, — обратилась мисс Квиллиам к моей матушке. — Среди моих соседей по площадке есть добрые люди, которые дают мне такую работу, может, найдут что-нибудь и для вас. Мистер Пичмент — портной, шьет готовое платье, они с женой очень ко мне добры. Уже несколько месяцев я зарабатываю тем, что помогаю им в надомной работе для магазина готового платья. Я им очень обязана, они спасли мне жизнь. Знаете, едва я успела здесь поселиться, как захворала, и миссис Пичмент меня выходила. Завтра я вас с ними познакомлю: может быть, они найдут для вас работу, во всяком случае, пока сезон не кончился.

— Вы очень добры. Но, выходит, вы больше не надеетесь устроиться гувернанткой? — удивленно спросила матушка.

Мисс Квиллиам словно бы не услышала вопроса, и матушка не стала его повторять, потому что и нам, и мисс Квиллиам еще очень многое хотелось выяснить.

Вскоре, однако, поскольку мы с матушкой устали, было решено, что нам пора спать. Для того, чтобы распаковать наши два узла и разложить вещи по местам, много времен не потребовалось; с нашими пожитками комната выглядела такой же пустой, как без них.

Я устроился в чулане, который, собственно, представлял собой маленькую комнату, примыкающую к большой, — расположение, характерное для домов того времени. Мисс Квиллиам дала мне стеганый соломенный матрас, я застелил его простыней и забрался под одно из наших двух одеял.

Прислушиваясь к неясному бормотанию женщин, я заснул. Однажды, когда я проснулся (или проснулся наполовину), мне почудились всхлипы и нежный голос, нараставший и спадавший, как волна. Спал я плохо, потому что всю ночь с улицы, с лестницы и из прочих частей дома доносились шумы: громкие споры, пьяное пение, а как-то раз кто-то стучал и ломился в запертую дверь.

КНИГА III

ТАЙНЫЕ БЛАГОДЕТЕЛИ

Глава 36

На следующее утро мисс Квиллиам повела нас знакомиться с Пичментами. В их комнате меня, по контрасту с пустотой у мисс Квиллиам, поразила теснота, и вскоре я понял, что это помещение, размерами не превосходившее первое, служило кухней, спальней, гостиной и мастерской семейству, которое, помимо родителей, включало в себя не менее семи детей, от почти взрослых до грудного младенца, и все они сейчас были дома. Несмотря ни на что, здесь царили чистота и порядок. Более того, тесноту увеличивало сооружение из поблекших, истертых турецких ковров (они свисали с веревок, прицепленных к крючьям на потолке, — все это напомнило мне старые шатры из арабских сказок) — с его помощью был отгорожен угол.

Еще не пробило и семи, но работа кипела вовсю: несколько девочек и мальчиков кроили войлок и шили из него фигурки кукол, старшие, под руководством родителей, стачивали куски ткани и обрабатывали петли.

Мистер и миссис Пичмент были очень дружелюбны, а их мягкий западный говор ласкал мои уши после лондонской речи с ее постоянными подъемами и падениями тона.

— Я могу взять для вас у мастера кое-какую работу, так же, как брал для второй молодой леди, сейчас ведь самый сезон, — сказал матушке мистер Пичмент, когда узнал, что она нуждается в заработке. Матушка его поблагодарила, и он добавил: — Но сколько это продлится, угадать невозможно. Когда закроется парламент и закончится сезон, работы будет с гулькин нос.

— Имейте в виду, — с любезной улыбкой вмешалась его жена, — если работы будет мало, делиться ею мы не станем.

— Здесь нелегко сводить концы с концами, — задумчиво протянул ее супруг. — Лондонский люд не дремлет.

Произнося это, он подпер сбоку пальцем нос; в ходе разговора он повторял эту фразу неоднократно и каждый раз сопровождал ее тем же жестом: намекал, очевидно, что они хитры, но он тоже не промах.

Вопрос о том, чем заняться мне, тоже решился: оказалось, что старшему сыну Пичментов, Дику (он был старше меня на год или два и зарабатывал несколько шиллингов в неделю, продавая на улице кукол, сделанных младшими детьми), открылась благоприятная возможность, как с гордостью выразился его отец, по части торговли вразнос овощами и фруктами. И потому мне и матушке было предложено, чтобы мы купили лоток и запас товара и я бы занялся его продажей.

Переговоры об условиях проходили долго и сложно, так как две партии разошлись во мнениях.

— Нет, — повторял мистер Пичмент, — мы хотим взять с вас справедливую цену и ни гроша сверх того.

— И сколько же это будет, как ты думаешь, мистер Пичмент? — рассуждала его жена.

Тут Дик, угрюмо на нас покосившись, шепнул что-то отцу на ухо, тот покачал головой, и мальчик сердито отошел в Другой конец комнаты.

Тем не менее при посредничестве мисс Квиллиам все наконец сошлись на том, что я буду платить пять пенсов в неделю за прокат лотка, кукол покупать по четыре пенса и отпускать публике по шиллингу. Более того, было решено, что в то же утро Дик возьмет меня с собой, чтобы посвятить в тонкости своего загадочного искусства.

Когда мисс Квиллиам внесла за нас деньги, я повесил себе на плечо тяжелый лоток, и мы с Диком вышли на улицу.

— Мои папаша с мамашей простофили, — буркнул он угрюмо, когда мы успели добраться до конца улицы. — Могли бы взять с вас и поболее.

Я заметил, что в его речи уже больше чувствовалось влияние Лондона, чем Дорсетшира.

— Справедливая цена! — буркнул он. — Я говорил им, какая она, эта самая справедливая цена. Говорил, но они не хотели слушать. — Он пнул валявшийся на дороге камень.

Ободренный его словоохотливостью, я задал несколько вопросов о своей новой профессии, но он ничего не ответил. Мы шагали молча (я с трудом успевал за ним, так как шел с грузом) до угла Флит-стрит и Чансери-лейн, где, хотя время давно перевалило за восемь часов, толпы людей все еще спешили на работу.

— Вот тут ты должен ходить, — объяснил Дик. — Но не так поздно, как сегодня, иначе останешься ни с чем.

— А что я должен делать?

К моему удивлению, он внезапно схватил какую-то из кукол и, угрожающе размахивая ею над головой, заорал:

— Куклы! Покупайте мои куклы!

Он со стуком опустил куклу обратно на лоток.

— Вот это и делай. И будь готов, когда тебя прихватят фараоновы подручные и потребуют денег.

— О чем это ты?

— Боже праведный! Ну и простота! — воскликнул он, обращаясь к воображаемой публике. — У меня время не казенное. Или ты берешься, или нет.

С этими словами он, ни разу не оглянувшись, удалился.

Готовясь сделать первые шаги в коммерции, я обнаружил, что набрать в легкие побольше воздуха и крикнуть совсем не простая задача; мне казалось, что, если я попытаюсь, надо мной будут смеяться. Наконец я сумел исторгнуть из себя слабый писк и удивился тому, что пешеходы как ни в чем не бывало спешат мимо, вместо того чтобы остановиться и посмеяться. Я начал кричать громче и обращать свои призывы не ко всем прохожим скопом, а к отдельным людям, но за все утро сумел продать только одну куклу.

Случилось со мной и странное происшествие, когда спустя примерно час ко мне подошли двое, один худой, с острыми чертами лица, другой с лоснящейся физиономией и заискивающим взглядом.

— А ну, малец, дуй отсюдова, — проговорил тощий. — Здесь наше место.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Мы держим эти улицы, — доверительно шепнул другой, с мясистым лицом, — кто здесь работает, должен платить нам денежки.

— Это несправедливо! — воскликнул я. — Эти улицы — общие.

Он нагнулся, приблизив свое лицо чуть не вплотную к моему:

— Слушай, что тебе говорят, а то пожалеешь.

Они ушли, а я, возмущенный этим посягательством на свободы англичанина, продолжал торговать. Вскоре я забыл об этом происшествии, потому что столкнулся с серьезным осложнением в лице беспризорных мальчишек, которые норовили подбежать, на ходу схватить товар и скрыться, но в конце концов я усвоил, что нужно следить за ними и, пока они рядом, стоять лотком к стене.

Немного позднее ко мне подошел полицейский и сказал:

— Эй, молокосос, а ну иди отсюда.

Когда я сослался на то, что получил право здесь торговать от его предыдущего обладателя, полицейский приветливо осклабился:

— А ты, конечно же, соображаешь; что он за это право выкладывал денежки.

— Тогда я тоже буду платить.

Он снисходительно кивнул и пошел прочь. Вскоре вновь появились его подручные и, услышав, что я новичок и продал всего одну куклу, согласились удовольствоваться двумя пенсами.

В тот день я больше ничего не продал, вернулся домой усталый и расстроенный и застал матушку и мисс Квиллиам, с яростным усердием трудившихся над шитьем.

— Может, на сегодня хватит? — спросила матушка мисс Квиллиам, после того как мы обменялись приветствиями.

— Бог мой, дорогая, рано еще.

— Миссис Избистер отпускала меня в семь или восемь, — запротестовала матушка.

Они работали, а я тем временем сходил в лавку и приготовил скудный ужин из селедки и холодного картофеля, и только после этого мисс Квиллиам объявила, что пора сделать перерыв.

Мы с матушкой пили за едой портер, но мисс Квиллиам налила себе стакан из глиняного кувшина и плеснула еще несколько капель темной жидкости из бутылочки.

Они снова взялись за шитье, а я осмотрел библиотечку мисс Квиллиам (три потрепанных тома) и начал читать один из исторических романов сэра Вальтера Скотта.

Увидев это, мисс Квиллиам (она была радостно возбуждена) воскликнула:

— Я буду тебя учить, Джонни. Это будет совсем как в прежние дни с Генриеттой. Мне нравится учить.

Мы поблагодарили ее, и матушка спросила:

— Почему вы миритесь с такой жизнью, когда могли бы снова поступить на место гувернантки?

Мисс Квиллиам подняла взгляд и зарделась.

— Вы, кажется, говорили вчера, что в бюро найма на Уигмор-стрит вам дали мой прежний адрес — дом миссис Малатратт? — Мы кивнули, и мисс Квиллиам обвела нас неуверенным взглядом. — Не знаю, какую ложь там могли обо мне сказать… — Она осеклась.

Мы с матушкой удивленно переглянулись и помотали головами.

— Ничего такого мы не слышали, — заверила матушка.

— Рада, что это так. — Несколько возбужденно мисс Квиллиам продолжила: — Правда заключается в том, что, прибыв в Лондон, я остановилась в доме миссис Малатратт. Когда же я получила место у сэра Персевала и леди Момпессон, я оттуда уехала, но оставила несколько коробок, попросив хозяйку их хранить Прошлым летом я получила расчет и вернулась, но миссис Малатратт отказалась отдать мне мои вещи.

— Как она могла? — удивилась матушка.

— О, она сказала, что… она потребовала грабительскую цену за место, которое они занимали. Но неделю назад, когда я там была и получила твое письмо, Джонни, хозяйка все же согласилась отдать вещи. Большой ценности они не представляли, и я их продала, чтобы оплатить долги, накопившиеся, пока я болела.

Весь этот рассказ был ни к чему, и, обрывая его, мисс Квиллиам предложила матушке угоститься напитком из кувшина.

В глазах матушки появилось жадное выражение; поймав на себе мой взгляд, она покраснела. Потом налила себе стакан и с вызовом заявила:

— От этого я чувствую себя лучше и сплю крепче.

На другой день торговля у меня шла лучше; в последующие дни и недели я узнал, как справляться с некоторыми грозившими мне неприятностями. Все же кукол я продал очень мало, и чистая прибыль за неделю составила не более двух-трех шиллингов.

Мисс Квиллиам вначале была верна своему слову: когда я приходил домой, и мы съедали ужин, она вынимала книги и в очередной раз доказывала мне, какая она превосходная учительница. Однако после долгой уличной торговли мне трудно было собрать силы для учебы; мисс Квиллиам тоже, проработав с утра до позднего вечера, очень уставала. После ужина (ела она совсем мало) она обычно на время становилась бодрее, но частенько ею овладевало беспокойство, и она, бормоча что-то неразборчивое, слонялась взад-вперед по комнате. Через час или два беспокойство спадало, ему на смену приходили вялость и уныние. Таким образом, через месяц-другой наши занятия почти полностью сошли на нет.

Несмотря на все подарки судьбы, положение наше оставалось крайне ненадежным. Часто в конце недели, когда помощник хозяина обходил квартиры, матушке и мне не хватало денег, чтобы заплатить свою долю за жилье, и, по существу, мы жили на скудные накопления мисс Квиллиам.

Еще мы задолжали в грязной бакалейной лавчонке (все называли ее «кредитной лавкой») на углу, где каждую неделю что-то платили, но полностью не рассчитывались никогда. Это означало, что мы должны были покупать тамошний плохой и дорогой товар, иначе, как предупредила мисс Квиллиам, с нас бы потребовали полностью наш долг.

В то время меня все больше раздражали постоянные упреки матушки, что я принудил ее расстаться с Избистерами, у которых (говорила она) нам жилось куда лучше. Более того, если прежде она была транжиркой, то теперь думала только о том, как бы побольше заработать и поменьше потратить. Особенно она злилась на Пичментов, полагая, что они — при всей их очевидной честности и щедрости — недоплачивают ей за работу; иной раз даже жаловалась мне, что мисс Квиллиам заставляет ее работать до седьмого пота. Она пребывала то в глубокой печали, то в непонятной беспечности: часто, приходя домой поздно, я заставал ее странно оживленной, и меня это радовало (хотя ее настроение то и дело менялось). Я понимал тем не менее, что нынешний образ жизни ей вреден, но лишь спустя несколько месяцев узнал о том, насколько велика опасность.

Ближе познакомившись с окружением, я понял, что многие соседи находятся в куда более тяжелом положении: мы с матушкой, по крайней мере, были способны работать и кое-как сводить концы с концами. Эти старинные улицы — до большей части лишенные освещения, где не появлялись ни полиция, ни уборщики, — служили убежищем самой жалкой нищете. К вони, что висела над местностью, добавлялись запахи от пивоварен, и прежде всего от газовых резервуаров во владениях компании «Газ, свет и кокс», располагавшихся тогда на Грейт-Питер-стрит (много позднее судьба свела меня с этой компанией, правда не напрямую). Попадались в этих бедных кварталах и притоны преступников; кроме того (поскольку бедные полагают более надежным кормиться от себе подобных), улицы наводняли карманники и здоровенные попрошайки, которые вымогали у прохожих деньги даже среди бела дня у всех на виду. Мисс Квиллиам предупредила нас о вооруженных шайках, которые временами блокировали с двух концов какую-нибудь улицу и «эскаладой», подобно крестоносцам, атаковали лавки, пока остальные сообщники грабили пешеходов.

Так проходило лето. Мы поднимались в начале шестого, матушка с мисс Квиллиам садились за работу, я же накачивал воду на заднем дворе, умывался в свинцовом корыте под баком для воды, потом приносил воду в дом, разжигал огонь, кипятил чайник. Мы наскоро завтракали, и в семь я уже находился в пути к месту работы — на одной из улиц, соединявших окраины с центром города. В начале и в конце дня лучшими моими клиентами были клерки и подобная публика, но утром и сразу после полудня мой «маршрут» пролегал по шикарным торговым улицам Вест-Энда.

Однажды утром, увидев, что город почти пуст, я махнул рукой на торговлю и отправился восвояси. Вблизи Вестминстера мне встретилась празднично разряженная толпа, шедшая в том же направлении, и я спросил кого-то, что происходит.

— Как же, это парламент распустили на каникулы. — Прохожий ухмыльнулся моему вопиющему невежеству.

Так вот почему опустел город! По дороге от Сент-Джеймсского дворца к Вестминстеру толпились зеваки, наблюдавшие за возвращением королевского кортежа, и конные солдаты, охранявшие его величество от излияний народных чувств, объектом которых ему от случая к случаю приходилось становиться. У самой нашей улицы я набрел на ярко раскрашенный деревянный ящик с пучками цветных лент; перед ним собралась толпа детей с нянями и гувернантками, а за ними маячило несколько уличных мальчишек.

Мистер и миссис Панч уже дошли в своих семейных отношениях до такой стадии, когда яростно швыряли своего ребенка туда-сюда, перед тем как родитель в конце концов выбросил его в окно.

— Ты не видишь дальше собственного носа, — гнусаво пищал мистер Панч, — на что тебе ребенок? Зачем ты только его родила? — С этими словами он швырнул своего отпрыска жене, которая аккуратно поймала его за шею.

— Да ты, чудовище, не любишь собственное дитя? — вопросила миссис Панч голосом куда более низким, чем у супруга.

— С какой стати мне его любить, если он меня объедает? Я не могу позволить себе лишний рот!

— Да кто у тебя спрашивает денег? Мы будем получать пособие по бедности.

— Вот-вот, женщина, из-за этого как раз нищает страна и всем нам скоро будет крышка! — Голос Панча обрел глубину и звучность.

— Чушь! — выкрикнула Джоан. — Богатства в стране достаточно, это только справедливо, чтобы богачи помогали беднякам. Вот леди Дисиз имеет десять тысяч в год, и она…

Тема, к которой свелся их спор, все более утомляла юных слушателей, и они начали расходиться.

— Не тверди мне о Равенстве! — прервал жену мистер Панч, заговоривший еще на тон ниже. — Ты якобинка! Подстрекательница!

Это вступление было прервано голосом за сценой, странно похожим на голос Джоан:

— Да ударь же меня, дурень!

Мистер Панч тут же послушно воздел дубинку и крепко приложил ее к голове жены — дети в упоении схватились за бока. К еще большей их радости, миссис Панч обратила младенца в оружие и несколько раз огрела им супруга по голове. Пока Панч и Джоан обменивались ударами, они молчали, но из-за ящика доносились отзвуки яростного спора. Речь звучала приглушенно, но отдельные обрывки все же можно было разобрать: «право собственности… безответственность… население».

Внезапно мистер Панч перестал дубасить свою жену и прежним гнусавым голосом обратился к оставшейся публике:

— Дети, вы задумывались когда-нибудь о связи между средствами производства и ростом населения?

Кое-кто из нянек и гувернанток обменялся возмущенными взглядами, и чуть позже из зрителей не осталось никого, кроме глумливо ухмылявшихся уличных мальчишек. Супруга продолжала охаживать мистера Панча младенцем по голове, но он не обращал на нее внимания.

— Осознайте эту связь и ее страшные последствия, и вы поймете, что, воображая себя обществом, которое управляет своей судьбой, мы на самом деле бессильны, — объявил он взволнованно, на сей раз голосом вполне обыкновенным.

Пока он говорил, Джоан с младенцем нырнула под сцену, оставив супруга одного.

— Как же нам обрести свободу? Только приспособившись к хаотичности жизни путем беспрепятственного функционирования рынка.

Во время его речи жена появилась снова, вооруженная уже не ребенком, а сковородой, и подкралась к нему сзади. Немногие оставшиеся дети закричали:

Мистер Панч, обернитесь! Да гляди же, глупая кукла!

— Куклы — все мы не более чем куклы, — подхватил Панч, воспринявший одно только это слово.

— Заткнись, болван! — крикнула Джоан, тюкая его по голове. Низким и грубым голосом она добавила: — Не хотят они это слушать.

Я обратил внимание, что, когда кукольники в заключение появились, чтобы обойти зрителей со шляпой, не осталось уже никого, кроме меня и нескольких смеявшихся мальчишек; смущенный этой мыслью, я быстро удалился.

На следующей улице вдоль тротуара собиралась толпа, и я, найдя удачное местечко на углу, не устоял перед искушением возобновить торговлю.

За следующие час или два я продал больше кукол, чем в самый удачный из предыдущих дней, хотя в давке мне было трудно удерживать лоток и несколько раз мальчишки хватали у меня игрушки и даже деньги. Кортеж наконец вернулся, мимо проезжали самые роскошные кареты, какие я когда-либо видел или воображал, каждая в сопровождении отряда верховых с плюмажами, на лошадях той же гнедой масти. Тут ко мне приблизилась группа мальчишек и подростков, и один из них — высокий, нескладный, с выступающими челюстями и глубоко запавшими глазами — вроде бы заметил меня и указал другим. Они подбежали и, пока я с остальной публикой рассматривал кортеж, перевернули мой лоток. На уме у них, как я понял, не было ничего, кроме озорства, а вот подстрекатель дождался, пока они пройдут, и толкнул меня с такой силой, что я упал на землю оглушенный. Стоя надо мной, он обшарил мои карманы и извлек оттуда все деньги. Потом он, видимо, вознамерился меня пнуть и уже приподнял ногу, но кто-то резко дернул его назад, он потерял равновесие и свалился.

Джентльмен, который это сделал (или просто какой-то джентльмен?), созерцая его сверху, кротко заметил:

— Надеюсь, любезнейший юноша, в свое время вы усвоите такую важную добродетель, как умеренность. Пинок в данном случае — совершенно излишний расход энергии.

Вставая и отряхивая штаны, юнец злобно огрызнулся:

— Хапуге Джеку это не по вкусу придется! Так и знай. Присматривай себе лучше другое место.

Он затерялся в толпе и был таков.

Пока мой спаситель помогал мне подняться на ноги, я смог его рассмотреть. Он был высокий, сутулый, полноватый, лет пятидесяти. Выражение его лица я описал бы как веселое негодование; щеки были залиты румянцем, глаза смотрели сквозь очечки с половинками линз, над ними щетинились очень густые брови, отчего можно было подумать, что он постоянно чему-то удивляется. Внешний вид говорил скорее о попытке привести себя в порядок, чем об успешности этой попытки: небрежно повязанный шейный платок, чулки из разных пар, не до конца выбритая физиономия. Сюртук, весь в пятнах, был обсыпан каким-то мелким порошком (познакомившись с этим человеком получше, я понял, что это такое: заводя очередную страстную речь, он наскоро забрасывал себе в ноздри щепотки табака, и тот разлетался вокруг подобием золотого тумана). На голове у него сидел древний парик, который постоянно исхитрялся повернуться так, что косичка оказывалась над ухом, и это лишало его внешность остатков солидности.

— Силверлайт, успокойся! — внезапно крикнул этот джентльмен, и, проследив его взгляд, я увидел другого джентльмена, который взволнованно переминался с ноги на ногу немного в стороне; рядом, на тротуаре, находились как будто деревянные дощечки, кипа материи и большой ящик.

Второй джентльмен был много короче и тоньше своего приятеля и лет на десять младше. При низеньком росте он имел большую голову с мощными челюстями, а такого выдающегося носа я никогда прежде не видел — да, этот великолепный орган так выдавался вперед, что все остальные черты лица и буквально, и метафорически пребывали в тени. В отличие от приятеля этот джентльмен был одет весьма тщательно — считаю своим долгом сказать, что в будущем, в каких бы суровых он ни оказывался обстоятельствах, я лишь однажды заметил некоторый непорядок в его белье и верхнем платье.

— Скотина! Свинья! — кричал джентльмен в спину улепетывавшему юнцу и размахивал кулаком. — Я его догоню! — Он дернулся, будто собирался пуститься в погоню.

— Спокойно, благородная душа, — крикнул большой джентльмен и, оставив меня, рванулся, чтобы удержать своего друга за полы: тот, по виду, делал яростные попытки вырваться, но одежда держала крепко.

— Пылкое создание, — воскликнул мой спаситель. — Ты хочешь рискнуть своей жизнью, а ведь беречь ее — заметь! — первейший долг всякого разумного человека.

— Ерунда! Первейший долг всякого Разумного Человека — защищать свои принципы! — отозвался коротышка. — А принцип Законного Воздаяния священ. Негодяя необходимо покарать!

Тем не менее маленький джентльмен оставил попытки пуститься за моим обидчиком, и я смог наконец выразить свои чувства.

— Вы были так добры, — начал я.

К моему удивлению, в то время как коротышка в ответ просиял, старший джентльмен отпрянул, словно я его ударил.

— Добр! Чушь! — бросил он чуть ли не с раздражением. Он повернулся к приятелю: — А ты как думаешь, Силверлайт? Я был добр?

— Без сомнения. — В его тоне мне почудилась непонятная злоба.

— Как жестоко с твоей стороны говорить такое!

— Хорошо. — Огорченный и озадаченный, я все же попытался их умиротворить. — По крайней мере, это был для меня счастливый случай.

Но и это замечание имело не больший успех.

— Тавтология! — воскликнул старший джентльмен. — Случай управляет всем на свете.

— Напротив, — вскинулся второй, — во всем существующем имеется закономерность, нужно только иметь достаточно разума, чтобы ее заметить. — Он обратился ко мне: — Я верю, что и в эту самую минуту осуществляется некий Предписанный Принцип, потому что вы мне знакомы. Вы ведь тот молодой джентльмен, который проживает у мисс Квиллиам, так?

Кивая, я вспомнил, что раз или два видел его на лестнице.

— Мы ваши соседи, в настоящий момент снимаем угол у бесхитростного семейства по фамилии Пичмент, — продолжал он. — Сугубо временно, пока не поправим свои дела.

Я припомнил, что раз-другой наблюдал, как они поздним вечером поддерживали друг друга на лестнице.

— Конечно! — воскликнул я. — Вы помещаетесь в том углу, который…

— Именно, именно, — поспешно прервал меня мистер Силверлайт. — Я видел вас в обществе некой леди — предположительно, вашей матушки?

Я кивнул.

Он протянул руку:

— Меня зовут — Силверлайт, а моего друга — Пентекост.

Мистер Пентекост тоже пожал мне руку.

— Пойдемте, — сказал он, — сегодня ничего больше заработать не удастся. Давайте мы проводим вас домой, а то как бы диктат своекорыстия не сбил вас с праведного пути.

— Я буду счастлив, — подхватил мистер Силверлайт, — вернуть вас в любящие руки вашей очаровательной матушки.

Они обернулись, чтобы подобрать предметы, лежавшие рядом на тротуаре, и тут я понял, кто они:

— Вы — кукольники!

— Верно, — немного застенчиво подтвердил старший джентльмен. — Видели нашу работу?

— Одним глазком, — отвечал я, опасаясь, как бы они не спросили о моем мнении.

— Вам не кажется, что мы злоупотребляем политэкономией? — осведомился мистер Силверлайт по пути домой.

— Разве что чуть-чуть, — ответил я тактично.

— Видишь, Пентекост? Тысячу раз тебе говорил, нечего перегружать Панча и Джоан. Детям это не нравится.

— Чепуха! Твои чертовы идеи, вот что им не по вкусу. Их даже ребенок насквозь видит. И, если уж на то пошло, Силверлайт, не стоило бы тебе через слово поминать хорошее общество.

— Это вполне обоснованно, дражайший сэр, если делается в целях сатиры! Или ты хочешь сказать, что я слишком резок?

— Нет, Силверлайт, — быстро заверил Пентекост. — В интересах справедливости должен признать, что ты проявляешь большую сдержанность в своем обращении с бомондом.

Дома я повел джентльменов знакомиться с моей матушкой и мисс Квиллиам (обе они очень испугались, увидев мои синяки и кровоподтеки). Пока они ахали и суетились вокруг меня, мои спасители стояли в дверях.

— Вот эти джентльмены меня спасли, — повторял я, но, пока не стало ясно, что я не получил серьезных повреждений, никто не мог думать ни о чем другом. Я представил гостей, и матушка тепло их поблагодарила.

— Я рад, воистину счастлив, — мистер Силверлайт поклонился сначала моей матушке, а потом мисс Квиллиам, — что мог быть вам полезен. Однако, дражайшие леди, мне даже пальцем не пришлось пошевелить. Что мне стоило просто показать пятерым или шестерым негодяям, что они мне не страшны? Увидев, во что ввязались, они тут же дали стрекача.

Настояв, чтобы гости вошли и сели, матушка и мисс Квиллиам отложили в сторону работу и зажгли еще одну свечу.

Тем временем мистер Силверлайт протиснулся в уголок оконной ниши, отодвинул бумагу, которая заменяла разбитую стеклянную панель, и поднялся на цыпочки, чтобы, поверх соседней крыши, бросить взгляд на небосвод, где садилось солнце.

— Ох, как же я вам завидую. У вас окна смотрят на запад. Самое удачное расположение, на мой вкус. Наша с Пентекостом комната смотрит на восток. По вечерам бывает мрачновато.

— Да, — кивнула матушка, — очень бывает мрачно.

— Джентльмены, — заговорила мисс Квиллиам, — не окажете ли нам честь выпить с нами по стаканчику отличного девятипенсового джина? — Она с улыбкой добавила: — Это самое лучшее, что мы можем предложить.

— Это мы почитаем честью ваше предложение, — поклонился мистер Силверлайт. Он бросил взгляд на бутылку: — А, «Аут-нокаут»! Пентекост неравнодушен к «Верной отраде», а для меня, признаюсь, она грубовата. А вот в этом есть восхитительная мягкость. — Он обернулся к мисс Квиллиам и сказал, с новым полупоклоном: — Как я понимаю, вы привыкли к изысканной обстановке.

— Да, был в моей жизни такой период.

— В самом деле? — заинтересовался мистер Силверлайт.

— Я говорю о том времени, — мисс Квиллиам слегка покраснела, — когда я жила в доме сэра Персевала и леди Момпессон. — Она с улыбкой добавила: — Хотя, сколько мне помнится, «Аут-нокаут» в их гостиной не подавался. — Заметив удивление в лице мистера Силверлайта, она пояснила: — Я служила у них гувернанткой.

— Гувернанткой! — присвистнул мистер Силверлайт. — Причем в одном из самых… выдающихся семейств страны.

— Они вам знакомы? — спросила мисс Квиллиам.

— Понаслышке, — ответил мистер Силверлайт и высокомерно добавил: — Хотя не имел удовольствия бывать у них в доме. Впрочем, со многими аристократами я знаком и лично. Видите ли, я жил — а точнее, делил квартиру — с племянником сэра Уичерли, Финнес Уичерли, то есть с мистером Финнес, Уичерли Финнесом. В сущности говоря, мы состояли в самых доверительных отношениях. Это печальная история. Может, вы о ней слышали? Уичерли Финнес расточил за пять лет четыре тысячи фунтов и плохо кончил. Карты, кости — все проиграл.

— И все это время вы с ним соседствовали? — удивилась мисс Квиллиам. — Это тревожит меня, сэр. Надеюсь, вы в этом не участвовали.

Покраснев, мистер Силверлайт выдавил из себя:

— Наше знакомство состоялось позднее. Пентекост тоже был с ним знаком.

Не поднимая глаз на своего друга, мистер Пентекост кивнул.

— Благодаря этому, — продолжал мистер Силверлайт, — я получил возможность неоднократно и собственными глазами наблюдать разложение правящих классов.

Мисс Квиллиам и матушка удивленно на него воззрились.

— Леди, — твердо заявил мистер Пентекост, — предупреждаю: мой друг Силверлайт принадлежит к самым что ни на есть красным радикалам. Он отчаянный демократ, едва ли не поджигатель.

Я плохо представлял себе значение этих терминов, но, слушая мистера Пентекоста (он поднял брови и обличающим жестом простер вперед левую руку, в то время как правая закладывала в нос табак), решил, что они оскорбительные. Тем более удивило меня то, что мистер Силверлайт, судя по всему, принял их как комплимент: покраснел и растерянно заулыбался под нашими взглядами.

— Мой друг не был ко мне несправедлив, — сказал он. — Я смертельный враг застарелого Разложения; порой одно мое имя заставляло его трепетать.

— Благие небеса! — воскликнула моя матушка.

— Не пугайтесь, леди, — вмешался мистер Пентекост, — его громы и молнии — не более чем воркование невинного голубя.

— И вы так враждебно настроены по отношению к правящим классам, несмотря на то что хорошо с ними знакомы? — спросила мисс Квиллиам, казавшаяся совершенно невозмутимой.

— Именно потому, что я жил среди аристократии и наблюдал их глубочайшее разложение, я и являюсь их врагом. И все же знавал я меж них и людей человеколюбивых, и великодушных. Верю, из их среды выйдут будущие вожди бедноты.

— Лгуны они и мошенники все до одного! — Мистер Пентекост фыркнул. — Единственный подлинный альтруист, который мне известен, это ты, Силверлайт. — При этих словах мистер Силверлайт позволил себе улыбку, которая сползла с его лица, как только приятель продолжил: — А все потому, что ты такой набитый дурень.

Матушка, с явным неудовольствием отвернувшись от мистера Пентекоста, спросила его приятеля:

— О ком вы говорите, мистер Силверлайт? Мой батюшка дружил с сэром Фрэнсисом Бердеттом, хотя их взгляды не во всем совпадали.

Почему матушка ничего такого не рассказывала мне о моем собственном деде, а первым встречным — выкладывает? — возмущенно спросил я себя.

— Вот как? — восхитился мистер Силверлайт. — Я и сам имел честь быть близко знакомым с сэром Фрэнсисом. Он баллотировался в парламент, знаете?

Матушка кивнула, и я удивился: при мне она никогда не проявляла интереса к политике.

— Мы относимся к округу Вестминстер и Сент-Джайлз, — продолжал мистер Силверлайт. — Самое радикальное из парламентских мест.

— Ага, — вмешался мистер Пентекост, — потому что право голоса есть у всех, даже у нищего сброда.

— Какая глупость, — произнесла мисс Квиллиам.

Мистер Силверлайт обратил к ней свою большую голову и меланхолические глаза:

— Очень печально обнаружить в вас оппонентку всеобщего избирательного права!

— Не думаю, что руководство страной можно доверить черни, которая неспособна управлять даже собственными делами!

Мистер Силверлайт огорченно покачал головой, но мистер Пентекост сказал:

— Не важно, кому принадлежит право голоса, поскольку власть будет всегда у тех, кто владеет богатством. А их интересы так или иначе будут противоположны интересам масс.

— Если даже это справедливо сегодня, хотя я это самым решительным образом отрицаю, но десять-двенадцать лет назад положение было совсем иное, — упорствовал мистер Силверлайт. — Когда мы с Бердеттом сражались за это парламентское место, с нами плечом к плечу стояли поэты и аристократы, Шелли и Байрон, а также многие другие. Прекрасные были времена! Лучшие из аристократов объединились с лучшими из бедняков в стремлении к Справедливости! — Произнося это, он откинул свои тощие волосы с высокого чела, и оно блеснуло при свете свечи. Глядя на этот благородный профиль и слушая полные возвышенных чувств слова, я растрогался и вдохновился. Я заметил, что на матушку гость произвел такое же впечатление.

Внезапно он прервал себя:

— Но мне нельзя произносить речи, а то я навлеку на свои уши ответную речь Пентекоста.

— О, как жаль, что я не была знакома с бедным Шелли, — пробормотала матушка.

— По-моему, джентльмены-радикалы, о которых вы говорите, заблуждаются, — обратилась мисс Квиллиам к мистеру Силверлайту. — Они — опасный симптом болезни их, в других отношениях благородного, класса.

— Благородного? — воскликнул я. — И это после того, как Момпессоны с вами безобразно обошлись?

Все взгляды обратились ко мне, матушка с немым упреком покачала головой, удивленные гости повернулись к мисс Квиллиам, она как будто глубоко задумалась.

— Как класс я их уважаю, — сказала она, — хотя Момпессоны, как отдельные личности, поступили со мною плохо Принадлежность к классу накладывает определенные обязательства, которых они в моем случае не исполнили. — Оба джентльмена покачали головами, и мисс Квиллиам продолжила: — Обладатели большого богатства несут существенные обязательства перед теми, кто от них зависит. Момпессонам следовало бы жить в своих имениях, чтобы возвращать богатства тем, кто помог их создать, но они живут в столице и здесь же расточают доходы, полученные от арендаторов.

Мне вспомнились запущенные земли и полуразвалившиеся домишки вокруг Мелторпа и соседних деревень. Несомненно, мисс Квиллиам была права. Я перевел взгляд на матушку — она кивала, на гостей — они смущенно смотрели в сторону.

Заметив это, мисс Квиллиам заговорила чуть громче:

— Страна — это та же семья, и, как во всякой семье, одни ее члены слабей, другие — сильней; каждый, соответственно своим силам, должен служить или управлять, от этого будет лучше каждому.

— О да! — вскричал я, и мисс Квиллиам мне улыбнулась. Матушка протянула руку, чтобы меня утихомирить, но при этом пробормотала:

— Да-да, конечно.

Мистер Пентекост, однако, фыркнул, а мистер Силверлайт мягко покачал головой.

— Дорогая юная леди, — начал мистер Пентекост, — ваше мнение говорит скорее о величии вашей души, чем о богатстве опыта. Момпессоны — это всего лишь одни из многих им подобных, поскольку как классы, так и отдельные личности руководствуются исключительно собственными интересами.

Мистер Силверлайт при этом посмотрел на нас многозначительно и качнул головой, как бы посылая шутливое предупреждение.

— Эгоистические интересы — вот то, что нами движет, — продолжал мистер Пентекост. — Но мы с неистощимой изобретательностью выдумываем уловки, чтобы скрыть от себя и других эту печальную правду, — на этой почве и процветают лицемерие и самообман. Поэтому следует обращать внимание не на слова, а на дела.

Тут мистер Силверлайт, все время выказывавший признаки нетерпения, взволнованно вскричал:

— Не могу больше молчать! Чем человек руководствуется — вот что важно. Покажите мне человека, в чьем сердце пылает огонь благородного альтруизма, и я оценю его выше всего на свете.

— Ты дитя, Силверлайт, — сказал Пентекост, качая головой. — О человеке говорят одни дела, и говорят они только одно: служи своим интересам. И так оно и должно быть, потому что сложное переплетение бесчисленных личных интересов на свободном рынке и образует в совокупности то, что мы зовем обществом, ему мы обязаны свободой выбора, которая у нас есть.

— Вы ошибаетесь, — проговорила мисс Квиллиам. — В таком случае на земле не существовало бы милосердия.

Это было неудачное замечание; в ответ мистер Пентекост злобно огрызнулся:

— Милосердие всегда основано на эгоизме и потому лицемерно.

Я заметил, как матушка открыла рот от изумления и отвернулась.

Мисс Квиллиам тем не менее отвечала спокойно:

— Милосердие может проистекать из желания выглядеть милосердным, но, разумеется, никто не станет отрицать, что лицемерие в обществе имеет добрые последствия?

— Я это отрицаю! — вскричал Силверлайт. — Я заклятый враг лицемерия и лжи, какие бы формы она ни принимала. И буду это повторять, несмотря ни на что.

— Благородная душа, — покачал головой мистер Пентекост. — Но в этих материях ты дитя.

Мисс Квиллиам улыбнулась, прежде чем продолжить.

— Желание выглядеть милосердным нельзя объяснить одними лишь эгоистическими интересами, мистер Пентекост. И потому вы должны согласиться, что в подобных случаях нас направляет некая смесь совести, руководства свыше инстинкта и обычаев — в чем мы не до конца отдаем себе отчет. Истинное счастье — если оно вообще достижимо — каждый из нас обретает в гармонии с обществом, отсюда и проистекают наши порывы к милосердию.

— Моя дорогая юная леди, — начал мистер Пентекост, судя по всему, сильно взволнованный этими словами. — Сам не знаю, с чего начать свою попытку наставить вас на путь истинный. Вся общественная и экономическая жизнь представляет собой войну между индивидуумами и между классами — это неизбежно. Нет смысла говорить о том, как должно быть: таков Закон Необходимости.

Мистер Силверлайт молчал, но его высокое чело сияло нам из полутьмы; он улыбался, словно призывая нас в свидетели глупости его друга, а мистер Пентекост принялся рассуждать о том, как все люди охотятся друг на друга или, в лучшем случае, паразитируют друг на друге, как блохи на собаке. Именно это, настаивал он, мы и зовем обществом.

Матушка закрыла руками лицо, но он, не замечая этого, продолжал:

— И такое положение вещей правильно, или, по крайней мере, желательно, поскольку эта система паразитирования и утилизации отходов работает по принципу саморегулирования. Ничто не пропадает зря, и общество извлекает максимум полезного из вещей и людей.

Мисс Квиллиам настаивала на том, что общество представляет собой не паразитическую, а органическую систему. Индивидуумы и классы не воюют друг с другом, а зависят друг от друга. Конечная цель общества — удовлетворенность каждого своим местом в жизни; так было в счастливом прошлом Англии, к тому же мы придем и в будущем.

Мистер Пентекост с этим не согласился, утверждая, что страдания большинства необходимы, поскольку в основе общества лежит принцип соревнования, а он предполагает победителей и побежденных. По этой причине все, чего можно достигнуть, это счастье как можно большего количества народа, известна и формула, по которой можно сделать соответствующий расчет. Чтобы добиться, согласно этой системе, наилучшего результата, общество должно, о чем бы ни шла речь, всегда задавать вопрос, какая от этого польза, а самый лучший — а вернее, единственный — способ оценки чего бы то ни было предлагает свободный рынок. Необходимо соревнование, все и вся должно покупаться и продаваться по его истинной цене, а это всегда самая низшая цена, при которой существование и производство этого продукта еще оправдано. Причина нынешних несчастий Англии состоит в том, что этому тонкому механизму не дают функционировать без помех.

В продолжение вечера два джентльмена совершенно противоположным образом откликались на гостеприимный прием: мистер Пентекост от избытка чувств всплескивал руками, напоминая утку, которая пытается взлететь, и все время осыпал себя табаком; мистер Силверлайт взирал меланхолически на дам и печально улыбался в ответ на страстное красноречие своего друга. Когда мистера Пентекоста что-то забавляло (а это могли быть самые неожиданные вещи), он откидывал голову назад и издавал короткие, похожие на лай смешки, которые стихали так же внезапно, как начинались.

Я не мог улыбаться, и моя матушка тоже — я видел, что слова мистера Пентекоста глубоко ее угнетают. Мысли, которые он высказывал, казались мне настолько гадкими, что они никак не сообразовывались с его добросердечным поведением. Как мог он верить в такие ужасные идеи, как мог их высказывать? Неужели он и сам поступает так аморально? И все же то, что он говорил, нельзя было просто так отбросить: ведь это объясняло поведение Биссетт, а также людей, подобных миссис Марраблес и Избистерам.

— Неужели все-все должно продаваться и покупаться? — спросил я его, следуя собственным раздумьям. — Разве нет ничего священного?

— Ничего, — ответил он. Словно бы прочитав мои мысли, он продолжал: — Даже наши законы против каннибализма — не более чем продукт суеверий; в обстоятельствах, когда от нарушения этих законов зависит человеческая жизнь, ими неизбежно пренебрегают — а вернее, ими следует пренебречь.

— О нет! — Матушка зажала себе уши. — Не могу больше это слушать!

Мистер Пентекост взглянул на нее с тревогой, но его приятель поднялся на ноги и твердо сказал:

— Пойдем, Пентекост. Уже поздно. А кроме того, дружище, ты немного забылся. — Он обернулся к матушке: — Простите нас. Нам нечасто в последнее время случалось бывать в приличном обществе.

Он поклонился и почти насильно вывел своего друга из комнаты.

Когда за ними закрылась дверь, матушка вздохнула:

— Слава небесам, он ушел! Не хочу, чтобы он больше приходил, Джонни.

— О котором из джентльменов ты говоришь? — спросила мисс Квиллиам.

— Об этом ужасном мистере Пентекосте, конечно. — Матушка содрогнулась.

— Ну-ну, — возразила мисс Квиллиам, — думаю, внутри он лучше, чем снаружи.

— Уж очень снаружи нехорош. — На этом тема была исчерпана.

Меня тоже расстроило представление мистера Пентекоста об обществе как сборище хищников, каннибалов, бездумно преследующих свои эгоистические интересы. Не хотелось верить, что он прав. С другой стороны, слова мисс Квиллиам меня вдохновляли. Как замечательно: быть лендлордом и великодушно заботиться о тех, кто от тебя зависит!

Мисс Квиллиам взяла зеленую бутылочку, которую я часто видел у нее в руках, и потрясла. С обескураженным видом потрясла снова. Потом встала:

— Мне нужно ненадолго выйти.

— Уже очень поздно! — запротестовал я.

Она ушла, а я, заинтересовавшись, стал рассматривать бутылочку и обнаружил на ней этикетку: «Черная капля». Когда я поднес бутылочку к носу, матушка крикнула: «Не трогай, Джонни!» Сладковатый, чуть едкий запах показался мне знакомым.

Обернувшись за десять минут, мисс Квиллиам налила себе стакан джина и добавила туда две-три капли из вновь принесенной бутылочки.

Поймав на себе мой взгляд, она покраснела:

— Это средство называют утешением бедняков: дарует радость и снимает боль, как телесную, так и душевную. Оно часто меня спасало. Сейчас я принимаю всего три-четыре грана.

Едва ли не с облегчением я увидел, как матушка налила себе стакан «Сливок долины».

Через несколько дней я случайно встретил на лестничной площадке поднимавшихся к себе мистера Пентекоста и его друга. Они любезно пригласили меня в свой шатер восточного властелина в углу комнаты Пичментов, и я увидел, как уютно они там устроились.

— Садитесь, — предложил мистер Пентекост.

Усевшись, я поинтересовался:

— Как давно вы знакомы с мистером Силверлайтом?

— О, столько лет, что уже не сосчитать. Десять или двенадцать, наверное, а, Силверлайт? Наше знакомство состоялось, надо сказать, в менее благоприятных обстоятельствах, чем нынешние.

— В то время моим занятием было Право Справедливости, — с достоинством проговорил мистер Силверлайт. — Благороднейшее из человеческих достижений в области общественного правосудия.

Мистер Пентекост фыркнул.

— Говоря коротко, я был юристом, — продолжал мистер Силверлайт, не обращая внимания на своего друга.

— А вы, сэр? — обратился я ко второму джентльмену.

— Я не ограничивался одной стезей, — ответствовал тот.

Стези его, как я узнал, были весьма многообразны: в различные времена он занимался страхованием рисков, работал вексельным маклером, копировал рукописи для театра и так далее.

— Но, подобно моему компаньону, мне случалось также иметь дело с путаным и продажным установлением, которое парадоксально именуется общим правом, — продолжал мистер Пентекост. — Я говорю «парадоксально», ибо по тупости и абсурду оно далеко выходит за пределы «общих» случаев.

— Тут я солидарен со своим другом, — кивнул мистер Силверлайт.

— Но, мистер Силверлайт, вы ведь только что его хвалили!

— Мой дорогой юный друг, — напыщенно произнес мистер Силверлайт, — прошу, не делайте этой распространенной ошибки, не путайте Закон и Справедливость.

Упрек прозвучал столь красиво и торжественно, что я не решился спросить разъяснения.

— От случая к случаю, — продолжил мистер Пентекост, дабы мне помочь, — я зарабатывал свое пропитание в качестве скромной прислуги и Закона, и Справедливости — то есть в качестве писца. При переписке бумаг в суде лорд-канцлера и копировании документов требуется весьма совершенный почерк. Мне пришлось оставить это ремесло: стар стал, глаза не те и руки трясутся. — Он вытянул руку — она и вправду тряслась. — Но даже и сейчас мне случается копировать документы общего права или приказы суда.

— Я тоже перепробовал множество профессий, — вмешался мистер Силверлайт. — В юности я занимался коммерцией, унаследовал большую клиентуру, но не по своей вине попал в трудное положение. Меня подвела слишком легкая доступность кредита.

— Вы слишком доверяли людям? — спросил я.

— Наоборот. Увы, слишком многие доверяли мне. — Он покачал головой: — Алчность — великое зло.

— Верно, — подтвердил его друг. Он обратился ко мне: — Видите ли, алчные торговцы с большой готовностью брали с Силверлайта за свои товары простыми векселями, со скидкой, вместо того чтобы брать банкнотами, по нарицательной стоимости. Такое случается слишком часто.

В самом деле, подумал я, он и не подозревает, что у меня есть все основания с ним согласиться.

— Как раз по этой причине мы и летим в пропасть. — Продолжение речи мистера Пентекоста оказалось пророчеством. — Попомните мои слова, все это бумажное королевство через год-другой развалится, как карточный домик. Видите ли, кредит подразумевает доверие и потому — на нынешней ступени — является полнейшим абсурдом. Поскольку торговля представляет собой всеобщий обман и, соответственно, по самой своей природе несовместима с понятием доверия. Но эту манию подогревают сутяжники-адвокаты, которые делают огромные деньги на банкротствах, несостоятельности, компромиссных соглашениях и долговых тюрьмах.

— Да, на мне они изрядно нажились, — вздохнул мистер Силверлайт.

— Верно, — кивнул мистер Пентекост. И с некоторой робостью добавил: — Но, знаешь, Силверлайт, ты ведь сам виноват: проигрался…

— Бред, я не играю в азартные игры, — холодно отозвался мистер Силверлайт, — Разве что иногда играл в два кубика.

Мистер Пентекост обратился ко мне:

— Видите ли, Силверлайт потерял много денег, играя по математической системе, которая предполагает, что цифры в костях выпадают в соответствии с неким замыслом.

— Я ничем не рисковал, потому что такой замысел существует, — уперся мистер Силверлайт. Я заметил, как запульсировала жила на его мощном лбу.

— Чепуха! — Мистер Пентекост добродушно усмехнулся. — Но выразился ты правильно, потому что вся жизнь это один сплошной риск. В жизни нет ни порядка, ни рациональности.

— В твоем поведении точно нет, — выразительно произнес мистер Силверлайт.

Взгляд мистера Пентекоста сделался серьезным:

— Я обидел тебя, дружище; поверь, я не хотел. — Он сунул руку в карман, извлек оттуда большие часы и посмотрел на них. — Но ты мне напомнил: я должен на время вас покинуть.

— Куда ты? — Не получив ответа, мистер Силверлайт с любопытством стал наблюдать за своим другом, который надел верхний сюртук и вышел.

Когда мы остались одни, мистер Силверлайт сказал:

— Вот так он исчезает то и дело. Я не могу не задумываться о том почему. Он, несмотря на все свои странности, благородный человек, но кто знает. В тот день, когда мы познакомились, он очень расстроил меня тем, что обидел вашу очаровательную матушку и другую, столь же очаровательную, молодую леди. Кстати, как они?… Отлично, отлично. Пожалуйста, засвидетельствуйте им мои самые теплые чувства. Но что касается моего друга… Я зову его горой Везувий, за то, что из его рта постоянно извергаются сера и хлам. Должен оправдать его в ваших глазах за то, что он наговорил в тот вечер — терпеть не могу, когда цинизм Старости разрушает радужные надежды Юности. Знаете, Пентекост ошибается, утверждая, будто идеи определяются экономическими обстоятельствами. Начинать необходимо с абстрактных принципов — Справедливости, Равенства — и осуждать общество, если оно не оправдывает надежд в том, что касается их соблюдения.

Я кивнул в знак согласия, и он продолжил:

— Пентекост не прав с начала и до конца. В любой стороне нашей жизни прослеживается Замысел, нужно только разглядеть его. Я деист и довод от Замысла считаю доказательством существования Высшего Духа Разума. Разум, а не эгоистический интерес, составляет руководящий принцип, на котором основано общество. Весь экономический порядок необходимо изменить, чтобы привести его в соответствие с разумной Справедливостью.

Вскоре он принялся разливаться соловьем, и я восторженно его слушал. Мистер Пентекост был не прав. Общество может быть лучше, может быть совершенным! И все же, вернувшись в свою комнату, я почувствовал, что совсем сбит с толку, потому что мистер Пентекост мне нравился и я не понимал, как он может иметь те взгляды, которые провозглашает.

Матушку я застал очень подавленной; вскоре она отправилась в постель и заснула крепким сном. Это было необычно, потому что часто она засыпала не сразу, кашляла, зажигала маканую сальную свечу и часами писала что-то в записной книжке.

За последующие недели я лучше познакомился с двумя джентльменами и часто оставался поболтать с ними, когда в конце дня отправлялся к Пичментам, чтобы купить у них еще кукол для утренней торговли. Матушка по-прежнему отказывалась иметь какие-либо дела с мистером Пентекостом, и потому я скрывал от нее, что с ним встречаюсь. Пока я, сидя в шатре, делал вид, будто потягиваю из стаканчика «Сливки долины», мистер Силверлайт рассказывал мне истории о мистере Уичерли Финнесе и его очаровательной матери, миледи Бленнерхассет (она, сколько мне помнится, овдовев, повторно вышла замуж), которая навещала своего сына время от времени. Ее и еще нескольких человек он выделял из общего ряда осуждаемых им аристократов, однако не уставал подчеркивать свою общую неприязнь к застарелому Разложению и к системе, которая позволяет держателям должностей отнимать у достойных и талантливых молодых людей их законное место в жизни. Знакомя меня с родственными связями различных представителей знати, он неоднократно обращался к экземпляру «Королевской красной книги Вебстера» и, разговорившись, неоднократно зачитывал выдержки из нее, чередуя их с цитатами из поносной «Черной книги радикала» — длинными списками синекур и субсидий, достающихся Истеблишменту. Раз за разом он принимался рассуждать о Разуме и Добродетели и их взаимосвязи, и между делом выискивал в своем белье вшей. На этом этапе мистер Пентекост обыкновенно бросал по направлению к своему носу щепотки табака и со слезами на щеках провозглашал, что страдание необходимо.

Иногда я присутствовал на репетициях новой пьесы о предпринимательской деятельности для Панча и Джоан, и мне было даже страшно смотреть, как мистер Пентекост (в роли Панча), с дикарской миной на добродушном лице, подстерегал добычу. Напоминая более всего зловещего паука, он бросался со своей куклой на жертву, а потом прыгал по сцене, ликующий и довольный собой. Так же и мистер Силверлайт, с убедительной невинностью изображавший очередную жертву — Техника, распределяющего воду, Иностранца, Судебного Посыльного, — не менее достоверно изображал злобу всякий раз, когда в роли Кетча готовился вздернуть своего приятеля. (Мистер Пентекост однажды признался, что, управляя Панчем, словно бы подпадает полностью под его власть.) Надобно добавить, что, разумеется, джентльмены и в этих случаях не теряли своего полемического задора и репетиция то и дело сопровождалась выкриками: «Да не так, дурень!» или «Живей, болван, живей!»

Однажды вечером я встретил их, когда шел домой, и по дороге мистер Силверлайт произнес красноречивую инвективу против цивильного листа и всего аппарата корыстных злоупотреблений, приводящего к тому, что честные заслуги остаются без награды.

— Согласен, — кивнул мистер Пентекост. — Это можно исправить только при условии беспрепятственной работы системы, саморегулирующейся экономики. Но я боюсь, что ей мешают Привилегии. Хотя в еще большей степени — государственная благотворительность.

Мистер Силверлайт, разумеется, не согласился и принялся восхвалять Социальную Справедливость. Внезапно он дернулся и замолк на полуслове. Обратив взгляд туда, куда он смотрел, я понял, что его смутило. Перед нами стоял старик с рябым, покрытым шрамами лицом и выпученными глазами, едва похожий на человека. Одет он был в лохмотья, борода — седая, позади, на веревке, привязанной к ошейнику, ступал крупный шелудивый пес устрашающего вида.

— Кто здесь? — спросил старик, поворачивая к нам голову и держа ее слегка под углом.

— О, старый дружище, — воскликнул мистер Пентекост и слегка покраснел.

Я смотрел на всех троих: мистер Силверлайт онемел от испуга, мистер Пентекост был смущен, старый нищий растерянно поворачивал голову то к одному, то к другому.

— А, это вы, мистер Пентекост? Я думал, это… это… Ну ладно, неважно, что я думал. Если бы я знал, что это вы, сэр, я бы к вам не обратился.

— Я… я… Я рад, что вы меня окликнули, — выдавил из себя мистер Пентекост. — Позвольте представить вас друг другу. Это мой очень старый друг, мистер Тертиус Силверлайт.

Нищий протянул руку, и названный джентльмен с явной неохотой взял ее и слегка пожал.

— Рад знакомству, — произнес старик.

В нетерпеливом ожидании отклика он поднял лицо, но мистер Силверлайт ограничился немым кивком, и старик, видимо разочарованный, опустил голову.

Мистер Пентекост подтолкнул меня вперед.

— А это мой очень юный друг, мастер Джон Мелламфи.

Я протянул руку, нищий протянул свою, но не навстречу, а в сторону. Мистер Пентекост подтолкнул меня локтем, чтобы я взял ладонь нищего, и только тут я понял, что он слепой. Я пожал его руку.

— Мастер Мелламфи, это Джастис, — проговорил мистер Пентекост.

— И Вулф, — добавил старик; собака оскалила клыки и зарычала.

Наступила неловкая тишина, которую прервал мистер Пентекост:

— Дружище, мы с Силверлайтом сошлись в осуждении системы синекур и субсидий.

— Да-да, — горячо подхватил нищий. — Вам известно, что я тоже ее заклятый враг. Но в отличие от вас, мистер Пентекост, я не приемлю ее как противоречащую социальной справедливости.

— Ну вот, Силверлайт, вам нашелся союзник, — сказал мистер Пентекост. Но его друг краснел и отводил глаза. Возможно ли, что его смутила поддержка столь ничтожного союзника? Я задумался.

В беседе наступила неловкая пауза.

— Простите, что побеспокоил вас, мистер Пентекост, — проговорил старик.

— Ну что вы, что вы, дорогой друг. Но нам пора.

Нищий махнул нам на прощание, и до конца улицы мы шли молча.

— Вот вам человек, который отдал зрение за свои принципы — хоть они и ошибочные, — произнес мистер Пентекост.

Я собирался расспросить его, но тут нас догнала мисс Квиллиам.

— Я видела, вы разговаривали с этим несчастным стариком, — сказала она. — Вы ему что-нибудь подали?

— Конечно нет! — возмутился мистер Пентекост. — Я не хочу даже слышать слово «благотворительность».

— Да, а почему?

— Нет иного столь верного способа, юная леди, привести общество к краху.

— Как такое возможно? — Мисс Квиллиам устало улыбнулась; мы были уже у дверей нашего дома.

— А как же, мисс Квиллиам, нищета необходима нашему обществу. Вы качаете головой, но поймите, она необходима, чтобы работал механизм саморегулирования на свободном рынке.

Тут нам навстречу спустился по ступеням мистер Пичмент, и мистер Пентекост воззвал к нему:

— Скажите, мистер Пичмент, согласитесь вы работать за тринадцать шиллингов в неделю, если сможете получать двенадцать шиллингов, ничего не делая?

Тот не сразу понял вопрос. Потом на его усталом лице расплылась улыбка.

— Нет, думаю, нет, мистер Пентекост.

— Конечно нет! — возликовал мистер Пентекост. — Цена труда определяется самой низкой платой, какую работник согласен получать. При благотворительных дотациях в двенадцать шиллингов цена на труд будет искусственно поднята, и все кончится крахом.

— Но, — начал мистер Пичмент, — такая помощь от прихода мне бы не помешала, ведь, боюсь, если дела не поправятся, мне с моими придется вернуться в Дорсет и пойти в работный дом, потому что тут нам не свести концы с концами.

— Очень этим огорчен, мистер Пичмент, но вы должны на собственном примере понять, насколько приходская благотворительность деморализует английское крестьянство. Не станете же вы отрицать, что они женятся, прежде чем станут самостоятельны, ничего не откладывают в копилку» хотя могли бы, и если что заработают, то потратят на выпивку? Увы, трудиться они станут только под страхом голодной смерти.

— Да, но приход их совсем не балует, мистер Пентекост.

— Вот-вот! Приход напускается на всякого, с кого, по предположению, можно взять налог, — это превращает старую Англию в тиранию. Есть только один способ исправить положение: отменить благотворительность и, соответственно, право приходов отнимать чужое имущество.

— Если от приходов добра не жди, почему же вы возвращаетесь, мистер Пичмент? — спросила мисс Квиллиам.

— У меня нет права получать благотворительную помощь в Лондоне.

— Видите? — вскричал мистер Пентекост. — Свободный рынок — вот единственное решение вопроса.

— Может быть, и так, — сказал мистер Пичмент. — Но простите, мне пора.

Он пошел вниз, а мы — за разговором — наверх, к нашей лестничной площадке.

— Должна честно вам сказать, мистер Пентекост, отмена благотворительной помощи — идея отталкивающая. — Мисс Квиллиам улыбнулась, словно обращаясь к умному, хотя и запутавшемуся ученику. — Благотворительность нужно увеличивать, а не сокращать. И если вы правы — а я это допускаю, — когда утверждаете, что общество рушится, причину следует искать в том, что имущие классы не выполняют своих обязанностей и не принимают мер, чтобы предотвратить пауперизм. — Помедлив, она продолжила: — Возьму для примера свою собственную семью: некий патрон не сдержал данного моему отцу обещания обеспечивать его работой и тем вверг в крайнюю нужду.

— Вы оба ошибаетесь, — вмешался мистер Силверлайт (он успел прийти в себя). — Справедливость достижима лишь в обществе, основанном на Законе Разума.

— Тьфу! — вскричал его приятель. — Закон Разума — это химера. Людьми управляет Закон Необходимости, и потому только перспектива голодной смерти укажет им, в чем заключаются их истинные интересы.

— Но если, как вы часто повторяете, мистер Пентекост, людьми движут их разумные эгоистические интересы, — спросил я, — то неужели нужно уморить их голодом, чтобы научить, в чем их благо?

— Удар! Удар всерьез![8] — подхватил мистер Силверлайт.

— Маленький путаник! — воскликнул мистер Пентекост, но тут же расплылся в добродушной улыбке. — Люди не знают, в чем заключаются их истинные интересы, поскольку их взгляды ограничены; объективная реальность общества должна научить их уму-разуму.

— Мальчик умен, — вступился мой покровитель. — Этого ты не можешь отрицать, Пентекост.

— Вы правы, мистер Силверлайт, и меня печалит, что он не получает образования, — сказала мисс Квиллиам. — Я хотела бы его учить, и вначале учила, но, боюсь, мне не хватает сил.

— Разумеется, — кивнул мистер Силверлайт. — Но у меня есть идея: я могу его учить!

— Ни в коем случае! — вскинулся его приятель. — Я не позволю тебе забивать его голову всякой чушью. Обучать его стану я.

— Ну вот, мастер Джон, у вас теперь целых три преподавателя, — улыбнулась мисс Квиллиам. — Чему вы хотели бы учиться?

— Я бы хотел изучать право.

— Вы имеете в виду не Право, а Право Справедливости, — вмешался мистер Силверлайт.

— Какая разница? — спросил я. — Она есть?

Мистер Силверлайт вздрогнул:

— А как же.

Мистер Пентекост за спиной у своего друга энергично помотал головой.

Тут дверь нашей комнаты открылась, и на пороге показалась моя матушка, бледная, с перекошенным лицом.

— Почему так долго? — безжизненным голосом спросила она мисс Квиллиам, не обращая внимания на всех остальных. — Принесла?

Мисс Квиллиам скосила глаза на меня.

— Джон, идемте обедать к нам, — предложил мистер Пентекост.

— Да-да, — подхватил мистер Силверлайт. — И я попытаюсь наставить вас на путь истинный.

Мисс Квиллиам свернула в нашу комнату, а я последовал за двумя джентльменами. Когда мы уютно устроились в их шатре, а в жаровне на подставке в камине Пичментов начала кипятиться вода для бренди, они принялись в два голоса меня поучать — прерывая друг друга на каждом слове и споря о значении едва ли не каждого термина.

Общее Право, заверил мистер Силверлайт, занятие низменное, формальное, не подходящее для джентльмена; оно озабочено только строгим применением прецедентов и статутов и нисколько не интересуется существом дела. Обращаться к Закону значит полагаться на Случай, так как все зависит от процедуры, а она запутана сложными и неоднозначными правилами, какие, к примеру, управляют началом процесса. Это означает, что исход процесса могут определить технические детали, не имеющие ни малейшего отношения к правоте или неправоте его участников.

— Однако Право Справедливости, мой юный друг, это нечто совсем иное. Оно практикуется в Высоком суде, который является судом совести. Это значит, что он руководствуется Принципами, тем, что должно быть, а не тем, что есть. Закон отступает перед хаотичностью жизни, перед властью случая, в то время как Право Справедливости стремится к некой совершенной правильности, основанной на Разуме.

Его друг презрительно фыркнул.

— Пустая болтовня, — сказал он. — Ты выдумываешь схемы! Эти идеи описывают реальность ничуть не лучше, чем правильные прямоугольники, которые придумал Рен, планируя восстановление Лондона после великого пожара, описывают реальность большой столицы. Мой дорогой юный друг, — обратился он ко мне, — умоляю, не допускайте, чтобы пыл Силверлайта увлек вас на ложный путь. Суд лорд-канцлера известен как самый несправедливый суд в королевстве!

— Но подумай только, — вскричал его приятель, — о благородных принципах, в нем воплощенных! В то время как Общему праву в первую очередь важна буква, суду лорд-канцлера важна правота. Если законные права в области недвижимости могут быть со временем потеряны, если их не защищать, то права, основанные на справедливости, неотменимы!

— Недвижимости? — удивился я.

— Земли, дома и тому подобное, — шепнул мне мистер Пентекост, пока его друг разливался соловьем, — в отличие от имущества движимого: денег, ценных бумаг и прочего подобного.

— Права, основанные на справедливости, вечны, — воскликнул мистер Силверлайт, — являя нам образ Правосудия Высшего Существа!

— Что это значит? — взволнованно спросил я.

— Это значит, — объяснил мистер Пентекост вместо своего друга, который погрузился в восторженные мечтания, — что, если обнаружится завещание, пусть даже спустя много лет, собственность будет возвращена законному владельцу» а если он успел умереть, то его наследникам, пусть даже отдаленным. Видите ли, право Справедливости придерживается принципа ubi remedium, ubi jus — где защита, там и право. То есть права возникают из защиты права. Иными словами, если вы можете доказать право на землю, она принадлежит вам. Если же кто-то другой может доказать, что имеет больше прав, то земля принадлежит ему. Абсолютного права на землю не существует.

— То же самое относится и к кодициллу? — спросил я, вспомнив, как отец моей матушки надеялся, что кодицилл может принести ему богатство.

Он уверил, что да, и это дало мне обильную пищу для размышлений.

Это было первое из моих занятий по юриспруденции (так я называл эти беседы), ибо в ближайшие несколько недель мои друзья великодушно вкладывали мне в голову основы общего Права и Права Справедливости. И странные это были уроки, так как, стоило мистеру Силверлайту во взволнованных выражениях преподать мне какую-нибудь истину, как мистер Пентекост начинал ему противоречить, проявляя себя никак не меньшим знатоком и с замечательной легкостью цитируя по памяти судебные случаи. Таким образом я усвоил различия (едва ли не богословские), на которых основано Право Справедливости: между собственностью и владением, владением недвижимостью и правом на недвижимость, владением по закону и владением по факту, между приостановлением и отменой ограничений на наследование недвижимости, между закрепленными и условными имущественными правами, между участием в прибылях и участием во владении, между передачей правового титула в качестве пени и виндикацией по нормам общего права, и многие другие.

Мисс Квиллиам знала об этих занятиях и одобряла их, но от матушки их приходилось утаивать (она так или иначе по вечерам держалась все отчужденней и редко вступала в беседу).

Однажды вечером, в конце лета, когда я находился в шатре моих преподавателей юриспруденции, раздался стук и послышался голос миссис Пичмент, которая приглашала кого-то войти. У завесы показалась мисс Квиллиам.

— Твоя матушка, — сказала она мне, — делает какие-то таинственные записи у себя в книжке, поэтому я решила тебя навестить.

— Дорогая юная леди, входите, прошу вас. — Мистер Силверлайт встал и убрал подальше бутылку со спиртным.

— Вы очень любезны, сэр, но я не решусь войти в личное жилище двух джентльменов.

— Тогда, пожалуйста, садитесь здесь, у огня, — пригласила миссис Пичмент, слышавшая ее слова. — И пусть джентльмены выйдут.

— Вы очень гостеприимны. — Словно пересекая порог чужого дома, мистер Пентекост церемонно вступил на территорию Пичментов и учтиво поклонился хозяевам.

Когда все расселись, мисс Квиллиам спросила меня:

— Как идет учеба?

— Я изучаю начатки права, — осторожно отозвался я.

— Чушь! — вскричал Пентекост.

— Благороднейшее из созданий Человека, — вздохнул мистер Силверлайт.

— А также закон о собственности на недвижимость, — дополнил я.

— И как можно ограничить права собственности, — вставил мистер Силверлайт.

— Наоборот. Он усваивал идею, что основное назначение Закона — защита собственности!

— Совершенно верно, — кивнула мисс Квиллиам. — Поскольку это фундамент нашей свободы.

— До чего же печально видеть юное Очарование, идущее об руку с пожилым Цинизмом! — воскликнул мистер Силверлайт. — Собственность — преступление против общества!

Мисс Квиллиам и мистер Пентекост обменялись взглядами, выражавшими несогласие.

Но прежде чем кто-нибудь из них успел ответить, вмешался Дик Пичмент:

— Значит, если общество захочет вернуть ее себе, это не будет преступлением. А я ведь член общества, так?

— Хорошо сказано, — вскричал мистер Пентекост; его приятель был явно испуган таким практическим выводом из своего заявления.

— О сэр, пожалуйста, не подстрекайте мальца, — попросил отец Дика.

— Видите, джентльмены, куда ведут ваши доктрины? — упрекнула их мисс Квиллиам. — Падение этого заблудшего юнца будет на вашей совести.

— А чего мне стесняться? — продолжил Дик. — Слышал я, как вы, джентльмены, не раз повторяли, что из больших людей никто чужим не брезгует.

— Стесняться нечего, если вы учитываете риск быть пойманным.

— Мистер Пентекост! — возмутилась мисс Квиллиам.

— Дорогая юная леди, Закон — это не более чем сомнительное построение, цель которого — защищать богатых.

— Пагубная мысль, мистер Пентекост. Для каждого индивидуума Закон — это действенная мораль: человек, живущий в обществе, не свободен в выборе, какому закону подчиняться, а какому нет; это вам не шляпка — какую захочу, такую и надену.

— Напротив, дорогая юная леди. В выборе, соблюдать Закон или нет, человек исходит из собственных интересов. Будь то герцог с годовым доходом пятнадцать тысяч, или вор-карманник, каждый задает себе один и тот же вопрос: что для меня лучше, соблюдать данный закон или с выгодой для себя его нарушить? Герцог почти во всех случаях отвечает — соблюдать, а карманник — нарушить, потому что Закон сочиняют герцоги, чтобы ущемить интересы карманников. Нам, прочим, приходится отвечать по-разному, в зависимости от конкретных обстоятельств.

Обводя взглядом потрясенные лица окружающих — за исключением Дика, который задумался, — я испытывал волнение, а также испуг: ведь если сказанное было правдой, все в мире становилось спорным и ненадежным.

— Я не могу больше сидеть здесь и выслушивать такие отвратительные идеи, — заявила мисс Квиллиам и встала.

— Дорогая леди, я провожу вас. — Мистер Силверлайт взглянул на своего друга с упреком. — Мне нужно кое-что сказать вам и миссис Мелламфи.

Когда они ушли, мы с мистером Пентекостом удалились в его палатку, и я произнес:

— Но если, как вы говорите, главный принцип, управляющий всеми человеческими деяниями, это эгоистические интересы, то…

Я замолк, не зная, как деликатно выразить свою мысль.

— Почему я сам столь малого для себя добился? — договорил за меня мистер Пентекост. — Что ж, не всем, к сожалению, удается провести свои принципы в жизнь. Я в этом отношении очень разочаровал свою семью. Они занимались торговлей, и когда выяснилось, что я совершенно непригоден на роль отцовского преемника, он предпринял шаг, свидетельствующий о высоте ума, то есть лишил меня наследства, и был, безусловно, прав, поскольку я потерял бы его деньги. Я всегда терял деньги, какие попадали мне в руки.

— Вы хотите сказать, что вам не везло, как и мистеру Силверлайту?

— Боже правый, неужели вы ничего не усвоили из моих уроков? Везения не существует. Я сам навлек на себя беду, сдуру поступив однажды против своих принципов. В результате на меня накинулись кредиторы, а расплачиваться было нечем. К счастью, они не знают, где я.

Он поступил против своих принципов. Я боялся думать о том, что означают эти слова, но нужно было идти, и вскоре я с ним попрощался. В нашей комнате я почувствовал, как всегда, когда возвращался от Пичментов, ее мрачную атмосферу, отличавшую ее от соседнего помещения, где было полно людей и кипела жизнь.

Мистер Силверлайт как раз говорил моей матушке и мисс Квиллиам:

— Дорогие леди, наши с Пентекостом друзья — люди превосходные, хотя бесхитростные, очень бесхитростные — устраивают… ассамблею или вечерний прием, называйте как хотите; состоится он через неделю и один день. Буду польщен, если вы позволите вас туда сопровождать.

Матушка зарделась от удовольствия.

— Спасибо, — серьезно отвечала мисс Квиллиам. — Почтем за честь, правда, Мэри?

— Да-да, — воскликнула матушка. — Я уже сто лет нигде не была. — Потом она нахмурилась: — Ох, Хелен, подумай только: нам нечего надеть!

Мисс Квиллиам перевела взгляд на мистера Силверлайта, тот ответил весьма обаятельной улыбкой:

— Ни о чем не беспокойтесь. Элегантные и простые наряды, которые я вижу на вас сейчас, будут вполне уместны.

Это замечание не достигло своей цели: когда он ушел, матушку целиком поглотил вопрос, что надеть и как показать себя во всей красе.

— Как ты считаешь, Хелен, — спросила она после недолгого раздумья, — возможно ли, что мы там встретим кого-нибудь… я хочу сказать, кого-нибудь из представителей благородного сословия, кто оценит нас по достоинству, пожалеет и поможет нам занять то положение в обществе, которого мы заслуживаем?

Видя, что мисс Квиллиам затрудняется с ответом, я спросил:

— Мама, я тоже иду? А я что надену?

— Что ты, Джонни, думаю, для балов ты слишком мал. А кроме того, знаешь ли, тебя не приглашали.

Великий день, объявленный мистером Пентекостом, наконец настал, и матушка с мисс Квиллиам отложили работу пораньше, чтобы помочь друг другу причесаться и принарядиться. К девяти, когда раздался стук в дверь, они выглядели раскрасавицами и настоящими леди. Когда Силверлайт вошел вместе со своим другом, дамы (появление мистера Пентекоста их обеих неприятно поразило) сумели встретить их благосклонным приветствием. Джентльмены тоже выглядели вполне элегантно, особенно мистер Силверлайт, еще более обычного потрудившийся над своим туалетом.

— Вечер выдался погожий, — сказал он с улыбкой, — так что, если вы не против, мы могли бы пройтись пешком.

— В самом деле, — подхватил мистер Пентекост, улыбаясь мисс Квиллиам и матушке, — идти всего-то два шага.

— Да, — отозвалась матушка. — Пожалуйста, экипаж пусть остается дома.

Мистер Силверлайт рассмеялся, словно услышал что-то остроумное.

Мы двинулись в путь (я уговорил матушку все же взять меня с собой); дамы придерживали юбки, чтобы не испачкать подол в уличной грязи на немощеной дороге. При свете фонаря мистера Пентекоста мы прошли немного по Орчард-стрит и свернули в темный переулок, соединявший ее с Нью-Сквер. Не оправдывая своего названия, это место представляло собой всего лишь двор, окруженный низкими жилыми строениями, мастерскими и складами — их построили два-три десятка лет назад вместо садиков на задах прежних нарядных особняков на Орчард-стрит. Откуда-то из угла этого темного двора доносились пиликанье скрипок, напевы корнетов и дудок, гуденье труб — все это в сопровождении ритмичного перестука каблуков. Мы вошли в один из низеньких дверных проемов, и на пороге матушка испуганно оглянулась на мисс Квиллиам. Перед нами виднелась большая комната (что-то вроде ветхого заброшенного флигеля), в огнях свечей с сердцевиной из ситника, которые были укреплены на голых стенах, где голые кирпичи перемежались с пятнами побелки там, где штукатурка еще не осыпалась. Внутри кружились скопления тел и теней: люди танцевали парами и группами на земляном полу; прочие прикладывались к большим оловянным кружкам и пели.

— Но ведь это не… — Матушка запнулась.

Я видел, как она разочарована, и злился на нее.

— Пойдемте, дорогие леди. — Мистер Силверлайт устремился в помещение.

Мы сделали несколько шагов, и в ноздри нам хлынул резкий запах плесени и гнилого дерева, в смеси с едкой вонью горящего ситника; испарения разгоряченных человеческих тел, запахи табака и спиртного дополняли этот букет.

— Я не могу здесь оставаться! — выдохнула матушка. — Только не с этими людьми.

— Моя дорогая леди, не знаю, чего вы и ожидали, — проговорил мистер Силверлайт. — Наши добрые хозяева принадлежат к числу бедных изгнанников с Эрина, печального братского острова, и потому отличаются некоторой неотесанностью, однако, ручаюсь, по-своему они вполне респектабельны.

— Пойдем отсюда, Хелен, — шепнула матушка.

Тут вперед выступил незнакомый мужчина:

— А, приветствую ваши милости. Буду рад увидеть вас за жигой. И Тейди бы тоже радовался, он любил погулять.

— Тейди? — повторила мисс Квиллиам. — Это тот самый друг, о котором вы говорили, мистер Силверлайт? Наш хозяин?

— Конечно, но только не хозяин. Это по нем мы собрались. Воздать ему честь.

— Воздать честь! А почему его чествуют — по случаю какого праздника?

Ирландец усмехнулся:

— Праздника, говорите? Acushla machree![9] Не хотите его повидать?

Не дожидаясь ответа, он повернулся и повел нас в угол сарая, где лежал соломенный матрас со свечами в посеребренных подсвечниках в головах и в ногах. В головах, на полу, сидела старая женщина, закутанная в темный оборванный плащ. Взглянув на Тейди, я узнал в нем нашего соседа.

Сказав что-то старухе на их языке, ирландец плеснул какой-то жидкости из кувшина в стакан и протянул ей, потом дал по стакану моей матушке и мисс Квиллиам.

— Все мы к этому идем, — сказал он. — Так будем веселиться, пока можно.

Матушка схватила стакан и осушила. Потом отбросила его и нырнула в толпу танцующих; мистер Силверлайт устремился за нею. Я наблюдал, как они вальсировали, кружась то в одну, то в другую сторону среди других танцоров.

Слушая неистовые рилы в исполнении скрипок, стоны волынки и визг дудок на фоне ритмичного топота, я вообразил себе, что нахожусь в хижине, где-то на дальнем западе Ирландии.

Матушка по-прежнему танцевала с мистером Силверлайтом; когда они проплывали мимо меня, я заметил, как она ему улыбалась, и подумал, что в первый раз за долгое время вижу ее счастливой — знать бы мне, что первый раз окажется и последним. Ответная улыбка на лице обнимавшего ее партнера вызвала у меня сомнение в том, что мистер Силверлайт так уж мне нравится.

Мистер Пентекост чопорно обнял за талию мисс Квиллиам, и они степенно двинулись вперед, огибая пары, а также ряды мужчин, которые, со сплетенными руками, кружились на ирландский манер хороводом. Попивая пиво у стены, я гадал, одному ли мне кажется, что это показное веселье отдает отчаянием, словно у каждого, кто здесь есть, минутное удовольствие омрачено страхом перед будущим, перед надвигающейся зимой.

Свечи, длинные тени которых плясали по грязным стенам, начали расплываться у меня в глазах, и чей-то голос сказал мне в ухо: «Идемте, мой юный приятель, вам пора в постель».

Мистер Пентекост взял меня за руку и поспешно повел домой, чуть ли не на руках донес наверх и опустил на постель. Я тут же заснул и так и не узнал, когда вернулись матушка и мисс Квиллиам. Утром я не стал их расспрашивать, потому что обе они были бледными и вялыми, а матушка жаловалась на головную боль.

Страхи мои оправдались: то были, в самом деле, последние минуты счастья; неумолимо наступала зима, с нею спад торговли — это означало постепенное сползание в пропасть. У мистера Пичмента все меньше находилось работы для моей матушки и мисс Квиллиам. Они изо всех сил старались найти себе какое-нибудь прибыльное занятие: изготовление булавок и пуговиц, отделка сюртуков — но почти безуспешно. Слишком много было работников, готовых трудиться дольше и получать меньше, чем они, — за такими им было не угнаться. К началу октября положение наше стало отчаянным.

Мы зарабатывали тогда втроем по пять шиллингов в неделю, и падение наших доходов на этом не остановилось. Квартирная плата составляла три шиллинга, помощник домовладельца требовал оплаты точно в срок, не заплати мы в очередное воскресенье, к понедельнику оказались бы на улице. Спасали нас только скудные сбережения мисс Квиллиам (она настаивала на том, чтобы считать их общими), и было ясно, что, если торговля не пойдет круто в гору, мы вскоре останемся без средств. Более того, зимой наши расходы должны были увеличиться, потому что придется больше жечь угля и сальных свечей, иначе как мы сможем вечером работать. И еще, ни у матушки, ни у меня не было зимней одежды. Видя все это, я решил, что пришло время продать медальон.

Как-то вечером, в середине октября, когда мисс Квиллиам отправилась к соседям, а матушка все еще шила при огарке свечи, я об этом заговорил.

— Мама, мы не можем дальше жить на деньги мисс Квиллиам.

Она взглянула тревожно:

— Что же делать?

— Нужно продать медальон.

Она шумно вздохнула и протянула руку к медальону.

— Я знала, что ты так скажешь. Я, наверное, этого не переживу.

— Выбора нет.

— Это все, что мне осталось на память о тех днях, когда я была счастлива.

Проведя весь день на улице, я устал, замерз и проголодался и потому поддался раздражению:

— Подумай головой. Как иначе нам питаться и обогреваться?

Прежде чем ответить, матушке, по-видимому, пришлось собраться с духом.

— Джонни, я вот о чем раздумывала. Не сердись, пожалуйста, но что если все-таки продать кодицилл сэру Персевалу?

Я вспомнил уроки права, преподанные мне нашими соседями, и соображения, которые у меня зародились, — о том, какие претензии могла бы предъявить моя семья.

— Нет, — сказал я. — Это была бы жуткая глупость. Уверен, он очень дорого стоит, они никогда не дадут нам настоящую цену.

— Зря мы ушли из Бетнал-Грин, — вздохнула матушка.

Внезапно меня захлестнула злость и захотелось выложить всю ужасную правду об Избистерах.

— Это были не самые приятные люди, — продолжала она. — Но к нам относились хорошо.

— Ну и отправляйся к ним обратно! — крикнул я.

В гневе я поведал ей о том, что видел той ночью, когда следил за повозкой, отправлявшейся на кладбище. Но она, к моей досаде, не поверила, объяснив эту историю тем, что у меня в памяти всплыла сказка о Сайеде Наомуне и его жене, так напугавшая меня в стародавние времена. Я пришел в ярость, и мы вдрызг разругались.

Позднее я, устыдившись, попросил у матушки прощения, и она наконец простила меня, поцеловала и призналась, что вела себя глупо, но ей до смерти не хочется расставаться с медальоном.

Я предложил:

— Хорошо, а если его заложить? Придется заплатить проценты, иначе мы его потеряем, но зато, если у нас заведутся деньги, мы сможем его выкупить.

Она задумалась.

— Да, на это я могла бы пойти, — сказала матушка наконец. — Когда придет Хелен, спросим у нее совета.

Мисс Квиллиам признала мою идею здравой. Продав медальон, мы получили бы больше денег, но, с другой стороны, если весной, на выросшие доходы, мы его выкупим, то сможем не беспокоиться за свое будущее.

И вот на следующее утро мы с матушкой пошли искать на соседних улицах вывеску с тремя золотыми шарами. Мы нашли такую на углу Орчард-стрит и Дин-стрит и, следуя указателю, добрались до задней двери, выходившей в переулок. Войдя внутрь, мы оказались в темном коридоре, в конце которого помещалось несколько отсеков с деревянными перегородками. Мы вошли в один отсек, заперлись изнутри на задвижку и подождали у прилавка, пока приемщик закончит с другим посетителем в одном из соседних отделений. На полке позади прилавка были выставлены заложенные вещи: драгоценности, часы, мантильи, наматрасники, шали, ворсистые одеяла, медали за Ватерлоо и так далее.

Вскоре к нам подошел приемщик.

— Сколько вы мне дадите за это? — спросила матушка, сняв с шеи медальон.

Приемщик взял его и внимательно рассмотрел.

— Фунт и десять шиллингов.

Матушка колебалась, но я вспомнил слова миссис Филлибер, чтобы мы не отдавали медальон дешевле, чем за три Фунта, и потому, выведя матушку из конторы, внушил ей, что такая цена нас не устраивает. Мы пошли дальше; на Принсез-стрит нам предложили два фунта, а в следующей лавке только фунт и шесть шиллингов.

В четвертой, чуть дальше, на углу Беннет-стрит, человек за прилавком взглянул на медальон довольно безразлично. Глаза у него косили, одно плечо было выше другого, так что подбородок под косым углом упирался в ключицу.

— Фунт и пять шиллингов, — произнес он.

Матушка тряхнула головой. Он открыл медальон и, как мне показалось, внезапно заинтересовался. Внимательно изучил инициалы, потом миниатюры и бросил взгляд на матушку, чтобы сравнить ее с портретом.

— Я дам вам за него два фунта, — предложил он.

Матушка отказалась и двинулась к двери.

— Стойте, — крикнул он. — Сколько вы хотите?

— Три фунта.

— Столько я дать не могу, но на два фунта пятнадцать шиллингов согласен.

Матушка заколебалась.

— Два фунта семнадцать шиллингов, — проговорил приемщик.

— Хорошо.

— Не соглашайся, — шепнул я.

— Что ты за дурачок, — отозвалась она. — Почему нет? Мне было не на что сослаться, кроме туманных подозрений. Поэтому я промолчал.

— На какую фамилию выписывать квитанцию? — спросил приемщик.

Матушка задумалась.

— Хафмун. Миссис Хафмун.

Я удивленно посмотрел на нее. Почему она выбрала такую странную фамилию? Однажды мы проходили по улице, носившей, судя по табличке, такое название, но почему оно отложилось у нее в памяти?

— Проценты платить помесячно, — добавил приемщик, протягивая квитанцию.

Матушка спрятала квитанцию и деньги в наружный карман, и мы вышли. Дома мы отдали мисс Квиллиам часть долга, накопившегося за последние месяцы.

Потом мы поменяли нашу нарядную одежду на другую, дешевле, но теплее. Это был, как указала мисс Квиллиам, решающий шаг: в таком дешевом и неприглядном платье матушка уже не сможет называться леди.

Страшная зима, оставившая в моей памяти горький след, близилась; по мере наступления темноты и холода работать становилось все труднее. Спускаясь по утрам во двор, я обнаруживал на лестнице спящих людей, которые там грелись. Чтобы взять из свинцового бака воду для чая, приходилось разбивать лед; матушка и мисс Квиллиам стали работать при свете маканых свечей, и в комнате пахло салом. Мы пытались подбодрить друг друга напоминаниями о Рождестве, но не потому, что могли позволить себе хоть как-то его отпраздновать — просто мы надеялись, что за ним в скором времени начнется сезон и повысится спрос на всякого рода швейные работы.

У матушки усилился кашель, и часто я, лежа в холоде и темноте, досадовал, что она меня будит, и в то же время отчаянно ее жалел. Всех нас тогда подтачивала легкая лихорадка, а матушку к тому же по ночам бросало в пот и мучили кошмары, от которых она пробуждалась с криком ужаса.

Однако и от тех времен у меня остались воспоминания, окрашенные нежностью. Всплывает в памяти туманный день в конце ноября, когда я встретил на улице обоих джентльменов (они, как и я, по причине плохой погоды окончили работу раньше обычного) и мы пошли домой вместе. Черная громада аббатства, встретившаяся нам по пути, высилась словно бы на фоне пустого пространства (так казалось из-за тумана). Отдаленные дома, где горели желтым светом лишь редкие окошки, выглядели сплошными сгущениями темноты, и только трубы и фронтоны выделялись на относительно светлом небе. Выше, где краешек солнца торчал над границей тумана, синий небосвод принимал каштаново-лиловый оттенок.

Мистер Пентекост и мистер Силверлайт пригласили меня с ними поужинать, и когда мы заканчивали трапезу, вошла мисс Квиллиам со словами:

— Вот ты где, Джонни. Я так и знала.

Мы вчетвером (матушка после вечеринки опять отказалась общаться с мистером Пентекостом, на этот раз распространив анафему и на мистера Силверлайта) часто собирались в шатре в комнате Пичментов. И вот мисс Квиллиам (которая уже перестала считать шатер запретной зоной) присоединилась к компании, уютно жарившей в очаге оладьи.

— Твоя матушка, — сказала она мне, — вовсю строчит в своей записной книжке. Не знаешь, что она пишет?

— Думаю, рассказ о своей жизни. Есть вещи, которые она от меня скрывает, но собирается однажды открыть правду.

Я едва не прикусил себе язык, потому что с него сорвался один из спорных терминов, которых я старался избегать.

— Правду! — негодующе воскликнул мистер Пентекост.

— Да-да, Правду. Благородный идеал.

— Бред! Правда — это выдумки. В глупейшем романе может заключаться больше правды, чем в самом возвышенном историческом рассказе.

— Это бывает, — кивнул мистер Силверлайт. — Я и сам сочинил несколько пьес и эпических романов в стихах, которые остались незамеченными из-за тупой зависти импресарио и книгопродавцев. И, надобно признаться, в этих сочинениях содержалось немало Правды. Возможно, я мог бы обратиться к написанию романов, ведь это куда более прибыльно. Знаю, мне хорошо удаются срезы Высшего Общества — под сатирическим углом, разумеется, — но убогая проза жизни, интриги — до этого я не снизойду. Сюжет — не мой конек.

— О, тогда предоставь его мне! — проговорил мистер Пентекост.

— У вас есть дар к сочинительству? — улыбнулась мисс Квиллиам. — Я начинаю вас бояться.

— Думаю, наметить интригу я бы сумел. — Мистер Пентекост словно бы стыдился этого. — Но признаю в то же время, что чужой ум для меня потемки.

— Для честолюбивого литератора это, конечно, большой недостаток. — Мисс Квиллиам улыбнулась мне.

— Напротив, что движет людьми — совершенно неважно. Главное, как они поступают.

— Ерунда, — вмешался Силверлайт. — Самое главное, это побуждения людей. Еще важны возвышенный язык и общий замысел.

— Общий замысел! — Порыв негодования, думаю, обошелся Пентекосту в шестипенсовую порцию нюхательного табака. — Да возможен ли он, смешной ты человек? Для этого в жизни слишком много случайного и неоднозначного.

— Ошибаешься. Разум дает Человеку ключ к замыслу, на котором основана Вселенная.

— Телеологический Довод! — Брови мистера Пентекоста поползли вверх. — Опровергнутый не один десяток лет назад!

— Цель произведения Искусства, — продолжал мистер Силверлайт, словно не слыша его, — состоит в том, чтобы Человек нашел в нем образец, которому мог бы следовать. Если я стану участвовать в сочинении романа, то такого, в котором все является частью общего замысла — вплоть до расположения и нумерации глав.

— Чушь! Романисты — лжецы. Образцов они не создают. Смысл есть только тот, который вкладываем мы сами.

— Ваши взгляды, как мне представляется, не противоречат друг другу, а дополняют один другой, — миролюбиво предположила мисс Квиллиам. И, весело взглянув на меня, продолжила: — Так что, вероятно, вы могли бы стать соавторами. Мистер Силверлайт взялся бы описывать побуждения персонажей (в первую очередь, разумеется, представителей высшего общества), а вы, мистер Пентекост, употребили бы свои таланты на сочинение интриги.

Ее замечание вызвало у меня улыбку: я подумал, что это походило бы на представление с Панчем и Джоан.

— Превосходная идея! — воскликнул мистер Силверлайт. — Но, думаю, общий замысел я оставил бы за собой.

— Ничего подобного! — вскинулся его друг.

Покинув будущих соавторов, выяснявших отношения, мы с мисс Квиллиам вернулись к себе в комнату, где застали темноту. Из мрака донесся медленный и неуверенный голос матушки:

— Отчего вы так долго? Мне было одиноко и очень страшно. Что вам понадобилось у этих ужасных людей?

Мисс Квиллиам зажгла свечу: матушка сутулилась в кресле, выпавшие у нее из рук записная книжка и перо валялись на полу. Наша приятельница показала жестом, чтобы я ушел, и я отправился к себе в чуланчик. Почему матушка в последнее время так часто путается в мыслях и ведет себя ребячливо? И почему она вдруг невзлюбила мистера Силверлайта? Прислушиваясь к бормотанию за дверью, я уснул.

На следующий день туман еще сгустился. С каждым днем беднякам жилось все хуже и хуже. Из-за катастрофически низкого урожая цена на четырехфунтовый каравай хлеба поднялась до одиннадцати пенсов (когда мы прибыли в Лондон, то есть совсем недавно, она составляла восемь пенсов и фартинг).

К Святкам погода — до тех пор сырая, но не особенно холодная — совсем испортилась. Почву прихватило морозом, работа на кирпичных заводах и на огородах (которые выросли вокруг столицы как грибы) остановилась. В довершение всех несчастий упорно дул восточный ветер, не давая кораблям подняться по реке для разгрузки. За неделю до Рождества Темза покрылась льдом, чего не бывало уже четыре десятка лет, и без работы остались все, чьи занятия были связаны с рекой, — грузчики угля, лодочники, грузчики балласта, корабельные плотники.

Рождество мы скорее отметили в мыслях, чем отпраздновали, не решившись устроить себе даже единственный выходной. Во второй день Рождества столицу укутало глубоким снегом, что означало полную остановку работ вне помещения, и без того сведенных к минимуму. По столице и окрестностям слонялись группы людей с инструментами своего ремесла — каменщики с лотками для кирпичей, огородники с граблями и так далее — и с традиционным криком: «Мороз доконал! Проклятый мороз!» — протягивали шляпы за подаянием. Увеличилось число нищих на улицах, так же как и уличных торговцев, а количество пешеходов, напротив, уменьшилось. При такой конкуренции мои доходы еще упали.

Но хуже всего было то, как сказалась погода на светском сезоне. Из-за состояния дорог его величество с семейством оставались в Виндзоре, наиболее высокопоставленные его подданные, подражая ему, задержались после Рождества за городом. Начало сезона, обычно приходившееся на середину января, откладывалось, парламент не созывался, скачки были отменены. Это означало, что спрос на одежду, против наших ожиданий, оставался низким, отчего страдали мы, как и представители многих других профессий — портные, сапожники, столяры-краснодеревщики, шорники, слуги, извозчики, кузнецы.

Улицы вокруг работных домов были переполнены людьми, которые просили пособия, но почти все получали отказ в помощи за порогом дома. Я сам видел, как некоторые из тех, кто ушел ни с чем из работного дома Святой Анны на Друри-лейн, угрожающим тоном требовали милостыни у хорошо одетых пешеходов; тем временем распространялись слухи о нападениях на булочные и дешевые рестораны в Уайтчепле.

Однажды утром в конце января мистер Пичмент сказал нам, что Дик накануне не пришел домой ночевать. Вначале мы очень встревожились, но через несколько дней, припомнив его высказывания в последние месяцы, поняли, что он бросил своих родных. Это стало тяжелым ударом для семьи, зависевшей от его заработков, и мистер Пентекост горько раскаялся перед родителями, что вкладывал в голову мальчика нездоровые идеи.

В нашей обширной комнате с высоким потолком и разбитыми окнами рассеивалось дорого достававшееся нам тепло. Челдрон угля мы старались растянуть на две недели: весь день у нас тлело в камине несколько угольков, а на ночь мы сгребали их в кучу. Все мы от холода покрылись болячками, шмыгали носами и кашляли, в особенности те, кто недавно поселился в Лондоне.

Зима, вместо того чтобы в феврале окончиться, набрала новую силу; сгустился морозный туман — тяжелый, вонючий и желтый, — и по нескольку дней подряд не было видно ни проблеска солнца. В таких случаях выходить на улицы с лотком было бессмысленно, товар не продавался. Цены на продовольствие росли, на различные изделия — падали, потому что покупателей не находилось.

Нет нужды говорить о том, что наши соседи (их дела пострадали так же, как и мои) часто спорили по поводу происходящего. Мистер Пентекост полагал, что положение исправится само собой: когда заработная плата упадет достаточно низко, занятость пойдет вверх. Мистер Силверлайт, со своей стороны, настаивал на том, что падение будет ускоряться, пока не наступит катастрофа, и весело добавлял, что живет ежедневной надеждой на народное восстание. Его радуют, говорил он, вести о нападениях на булочные.

Но даже имея поводы для веселья, он, как я заметил, плохо переносил лишения. Из шатра калифа постепенно исчезла мебель, за ней последовали часы мистера Пентекоста, и наконец предметы одежды. Мистер Силверлайт оставался таким же нарядным, как прежде, но однажды, в конце того ужасного февраля, я, вернувшись домой, встретил его на лестнице; он шел вниз и бормотал что-то себе под нос, в незнакомом мне ветхом сюртуке и без галстука. Прежде я не видел его таким оборванцем и, надо сказать, не видел и потом.

На следующий день миссис Пичмент, двоих ее детей и мистера Пентекоста свалила жестокая лихорадка. Войдя тем вечером в шатер, я застал его в постели, с пылающим лицом он повторял в бреду: «Где Силверлайт?» Удивленный его отсутствием, я задал вопрос мистеру Пичменту. Честный малый отозвал меня в сторону и объяснил шепотом, что тот, наверное, скрылся под покровом темноты: утром его хватились, вещи его исчезли тоже, и с тех пор он не показывался.

Я не знал, что и подумать, а на следующий день запутался еще больше.

Вечером мы с мисс Квиллиам как могли позаботились о соседях. В конце следующего дня, вернувшись после почти бесплодного блуждания по улицам, я услышал на нашей площадке голос матушки, которая кричала на кого-то:

— Подите прочь! Мне с вами не о чем говорить!

У нашей двери стоял человек с большой собакой, которая, обнажив клыки, рычала на матушку; Джастис тем временем (я узнал старика-нищего) старался ее успокоить.

— Я всего лишь ищу мистера Пентекоста, — обернулся он, услышав мой голос.

Я успокоил матушку и уговорил ее уйти в комнату. Потом объяснил старику, что наш друг заболел.

— Оченно печально это слышать, — отозвался тот. — Мистер Пентекост подкармливал моего Вулфа, бедный пес и жив-то только по его милости. Много раз, когда у меня ничего для него не было, мистер Пентекост то колбасы ему сунет, то пирога со свининой.

Поскольку старый Джастис хотел видеть мистера Пентекоста, я постучался в соседнюю дверь и впустил его в комнату. К счастью, наш друг уже полностью пришел в себя, но меня удивило, что он, увидев моего спутника и перехватив мой взгляд, покраснел.

— Очень странно, что вы ничего не получили, — проговорил он, когда Джастис объяснил цель своего прихода. — Когда я понял, что заболеваю, я забеспокоился о вас — то есть, точнее, о Вулфе — и попросил Силверлайта отнести вам шиллинг на еду для собаки. Просто не представляю себе, что могло произойти.

Я осторожно сообщил, что приятель его оставил, но мистер Пентекост изумился еще больше.

— Ушел? — повторял он. — Как же так, бедняге без меня не прожить. Безнадежно доверчив, знаете. Дитя, да и только.

Старый Джастис задумался, потом спросил:

— Мистер Силверлайт? Тот самый джентльмен, который был с вами и молодым человеком, когда мы случайно встретились?

— Именно он.

Старик задумчиво покачал головой, собрался, как мне показалось, заговорить, но передумал.

— Вулф явно голоден. У меня еще остался шиллинг. — Мистер Пентекост, однако, смотрел не на Вулфа, а на его хозяина.

Джастис сначала отказывался, но сдался на уговоры и взял шиллинг для несчастного животного. Но через несколько минут он вернулся с мясными пирожками, которые захотел непременно разделить с мистером Пентекостом и собакой; я ушел, а они остались пировать на соломенном матрасе в углу шатра. Было непонятно, как относиться к происшедшему: имея все основания заподозрить моего друга га в неверности собственным принципам по поводу благотворительности, я не хотел все же менять свое мнение о нем к худшему.

Но вскоре мой ум заняли другие заботы. Когда я вошел в нашу комнату, матушка шагнула мне навстречу и взволнованно спросила:

— Сколько ты принес?

Я показал ей заработанные несколько пенсов, она схватила монеты и принялась надевать шляпку.

— У нас нет еды? — спросил я.

Она кивнула и поспешно вышла.

Вернувшись через несколько минут, она выглядела куда спокойней, не стала снимать шляпку и сразу опустилась на стул. Она не пошевельнулась, чтобы выложить на стол еду, и я ее упрекнул. Матушка не отвечала, я подошел к ней и удивился, не увидев покупок.

— Что ты сделала с деньгами?

Матушка улыбалась.

В голове у меня теснились подозрения, уже давно меня одолевавшие. Я приподнял руки матушки, лежавшие на коленях, и нашел то, чего ожидал. Пробка уже была распечатана.

— Давно ты это принимаешь? — спросил я.

— От него никакого вреда. — Она сонно улыбалась. — Хелен тоже принимает.

Тут вошла мисс Квиллиам.

— Это ваша работа, мисс Квиллиам? — Я поднял темно-зеленый пузырек.

— Вашей матушке я никогда этого не предлагала. — Мисс Квиллиам слегка покраснела. — Потому что сама попала в зависимость. Я спаслась только тем, что запоминала, сколько приняла гранов, и заставляла себя каждый день уменьшать дозу. — Она содрогнулась. — Ни за что бы не хотела того же для своих друзей.

— Когда я кашляю, это средство помогает мне заснуть, Джонни, и сны снятся хорошие.

— Тогда дай мне, — зло бросил я и вынул пробку. — Я тоже хочу посмотреть хорошие сны!

— Нет, — вскричала мисс Квиллиам, подбежала и отняла у меня пузырек. — От малых доз человек хорошо засыпает, дозы побольше вызывают странные видения, а совсем большие, если к ним привыкнуть, Джонни, это смертельный яд. Вот почему это средство называют лучшим другом бедняков. Оно отнимает жизнь, но не оставляет следов, за которые было бы стыдно перед друзьями.

Я взглянул на матушку: она задремала.

С головой, переполненной мыслями, я отправился в постель и долго не мог заснуть. Перед рассветом меня разбудил шум на лестничной площадке. Выглянув, я увидел мистера Пентекоста: все еще бледный и исхудавший после болезни, он стоял между двух мужчин в треуголках, с должностным атрибутом — серебряными жезлами, так хорошо мне знакомыми.

Увидев меня, он улыбнулся:

— Ну вот, мой юный друг, меня снова забирают во Флит.

Так он и раньше бывал заключенным во Флите!

— На каком основании? — спросил я.

Он смутился:

— Я, кажется, говорил вам, что за мной охотятся кредиторы. По правде, все несколько сложнее. Дело в том, что несколько лет назад я индоссировал вексель одного моего друга.

Это было откровенное признание в предательстве собственного принципа эгоистических интересов, и я покраснел от стыда за него.

— Осмелюсь предположить, мистер Пентекост, вы хотели бы знать, как мы, после стольких лет, умудрились вас отыскать, — дружелюбным тоном начал один из бейлифов.

— Нисколько, любезный приятель, нисколько, уверяю вас, — быстро перебил его мистер Пентекост, поймав мой любопытный взгляд.

Делать было нечего, и, к ужасу семейства Пичментов более того, всей лестницы, — ему дали лишь несколько минут, чтобы собрать скудные пожитки, а затем вывели на улицу, где ждал наемный экипаж.

В следующие недели, стоило мне отвлечься от собственных забот, как мои мысли обращались к мистеру Пентекосту. Через несколько месяцев к нему вновь явился старик-нищий и, узнав о судьбе своего покровителя, пришел в ужас.

— Как же, — покачал он головой, — слепой Джастис понял это, как только услышал его голос. Горбатого могила исправит, так ведь говорят?

Я отчасти догадывался, что он имел в виду, однако попросил объясниться, но он только покачал головой с печальной улыбкой и, шаркая ногами, стал спускаться по лестнице.

К середине марта зима наконец уступила место весне и торговля немного оживилась. Я знал, что подходит первый срок платить проценты и что матушка захочет собрать деньги. Так оно и оказалось, матушка, несмотря на мои протесты, стала морить себя голодом, чтобы отложить немного денег, и в назначенный срок явилась к ростовщику, который продлил ее квитанцию еще на месяц. Ту же операцию она смогла повторить в апреле и мае, но затем наше положение намного ухудшилось и стало ясно, что с медальоном придется попрощаться.

Я понял это в конце мая, когда мистер Пичмент предупредил нас, что сезон, начавшийся в неблагоприятных условиях, закончится, вероятно, раньше обычного. Он добавил, что главный мастер, на которого он работает, того и гляди из-за всего этого свернет свое дело. Я знал к тому же, что мистеру Пичменту и его жене приходится туго без заработка Дика, и еще они, из-за трудных времен, не смогли найти жильцов на место мистера Пентекоста и мистера Силверлайта.

За эти месяцы я не забыл старого друга и несколько раз ходил мимо христарадной решетки (это была железная решетка в стене на Флит-Маркет, где постоянно стоял кто-нибудь из заключенных и, приговаривая: «Вспомните, Христа ради, о бедных должниках», вымаливал подаяние), в надежде встретить там мистера Пентекоста, когда настанет его очередь. Но его все не было, и наконец я, набравшись храбрости, спросил о нем у находившегося там заключенного. Тому была знакома фамилия, и он сказал, что мистер Пентекост серьезно бол» ен и вряд ли выживет.

Наступала жара, и гнетущая атмосфера многострадальных улиц тяготила не меньше, чем январский туман. К концу июня матушка не сумела скопить денег, чтобы выплатить месячные проценты; она была очень огорчена, но я не разделял ее чувств.

Вечером двадцать второго числа, когда мы сидели у себя в почти полной темноте (свечи, даже сальные маканые, мы зажигали только во время работы), раздался стук и вошел ужасно расстроенный мистер Пичмент.

— Это конец, — объявил он. — У мастера нет больше для меня работы. И, как он говорит, никогда не будет.

Мы давно ожидали этого удара, но оттого нам не стало легче. Матушка вскрикнула, мисс Квиллиам взяла ее руку.

— Что будет с вами и вашей семьей? — спросила она мистера Пичмента.

— Мы все продадим и вернемся туда, откуда пришли.

Мисс Квиллиам налила матушке и себе какое-то питье из глиняного кувшина.

— Не выпьете ли с нами? — предложила она мистеру Пичменту.

Тот слегка вздрогнул:

— Спасибо, нет. Не обижайтесь, но я видел, что сделалось от этого с моим отцом.

— Зачем вам нужно вернуться? — спросила матушка.

— Неужто не знаете? Как же, ни один попечитель ни в одном из лондонских приходов не выпишет вам ордер в работный дом, если у вас нет права на жительство. Они отправят вас в ваш собственный приход. Так что мы вернемся в Дансфорд, откуда уехали три года назад, потому что там не было работы.

Вскоре он ушел, и мы некоторое время молча сидели в темноте. Потом из мрака донесся матушкин голос:

— Что с нами будет?

— Не знаю. — Мисс Квиллиам налила себе и матушке щедрую порцию джина.

— Дорогая Хелен, нет ли у тебя друзей, к кому ты могла бы обратиться? — спросила матушка.

— Таких, которых я бы решилась попросить о помощи, — нет. Но что касается тебя и Джонни, помнится, ты говорила мне однажды, что через мужа имела законное право на жительство в Лондоне.

Я удивился и обратил взгляд к матушке.

— Я не решусь туда пойти. Это слишком опасно.

— Почему? — спросил я, но она только тряхнула головой.

— Дорогая, по-моему, у вас нет выбора, — мягко заметила мисс Квиллиам.

— На что это похоже? — шепнула матушка.

— Вас будут кормить и одевать. Давать будут жидкую овсянку — ее там называют «размазня», — а по воскресеньям, скорее всего, немного мяса. Одежда — платье нищенки со значком прихода. Посадят щипать паклю, работа неприятная, тяжелая, но не настолько, чтобы надорваться.

— Нас разлучат?

— Вы будете находиться в одном и том же доме и сможете разговаривать через решетку несколько минут в неделю. Но через какое-то время они, скорее всего, постараются найти мастера в другом приходе и отдать Джонни в ученики — тогда, если с ним что-нибудь случится, за его содержание будет отвечать другой приход.

Слушая ее, я припомнил работный дом, где побывал по поручению Избистера, и стоявший там грохот — от топчака, как я понял только недавно.

После недолгого молчания матушка отняла ладони от лица и сказала:

— Тогда, наверное, быть по сему. — Потом спросила: — А что же ты, Хелен? Думаешь тоже обратиться к приходу?

— Все, что угодно, только не это! — отчаянно вскрикнула она. Потом добавила спокойнее: — У меня положение другое. Я отвечаю только за себя. — Она немного поколебалась. — Кроме того, я там уже была.

Она подняла стакан и отхлебнула, словно смывая воспоминания.

— Ты была нищей! — выдохнула матушка. Ее подруга кивнула. — Расскажи мне об этом.

Мисс Квиллиам покосилась на меня, допила стакан, налила себе другой и произнесла:

— Нет, Мэри, думаю, не стоит.

Следующие час или два мы разбирали наши скудные пожитки. Мисс Квиллиам должна была взять, в возмещение нашего долга, почти все, чем владели мы с матушкой (видит небо, этого было немного!); кроме того, у поступающих в работный дом забирали все вещи.

Я отправился в постель и вскоре задремал, но внезапно меня разбудил голос мисс Квиллиам:

— Он заснул?

Я лежал тихо, с закрытыми глазами.

— Да, — отвечала матушка.

— Мэри, — повинуясь порыву, произнесла мисс Квиллиам, — теперь, когда близится время нам расстаться, скажи откровенно, слышала ты от миссис Малатратт или от этого жуткого служащего в бюро по найму какую-нибудь клевету обо мне?

— Нет, уверяю, нет.

Помолчав, мисс Квиллиам сказала:

— Мне хочется, чтобы ты узнала обо мне больше.

Она повела рассказ, и я, не помышляя о том, чтобы заснуть, лежал и слушал лившийся из темноты мелодичный голос. За окном готовилась ко сну Орчард-стрит: в домах слышались шаги по лестницам, хлопки дверей сопровождались хриплыми ругательствами, на улице время от времени раздавался внезапный крик или дикий хохот. Но я ничего этого не воспринимал, настолько захватила меня история, не предназначенная для моих ушей.

Глава 37

Бедствия мои начались еще до моего рождения, так как брак моих родителей был союзом по любви, заключенным против воли обоих семейств и без их благословения. Ни мать, ни отец не имели независимого состояния, и их опрометчивость повлекла за собой все дурные последствия, какие были возможны. Отец моей матушки умер, когда она была еще ребенком, оставив своей вдове весьма скромное наследство, поскольку служил лейтенантом флота и большую часть жизни состоял на половинном жалованье, о деньгах же за военные трофеи речь не шла (происходило это задолго до недавних войн). Двух его малолетних детей моя бабушка растила на самые скудные средства, в жалкой лачуге близ верфей в Портсмуте. В надежде поправить дела своего немногочисленного семейства бабушка задумала подготовить сына к службе в военно-морском флоте; все, в том числе воспитание его младшей сестры, было принесено в жертву этой цели. Увы, на шестнадцатом году он умер от желтой лихорадки в Вест-Индии, где был корабельным гардемарином. Моей бабушке не оставалось иного выхода, кроме как брать жильцов. Среди них оказался юный викарий, только-только из университета, и, конечно, он и моя матушка — бедные простодушные овечки! — полюбили друг друга. Пост викария приносил ему всего-навсего пятьдесят фунтов в год. Но, как я объясню дальше, в перспективе его ожидало назначение в хороший приход.

Поскольку его собственный родитель не одобрял его намерения принять сан, моему отцу понадобилась помощь его благодетеля, сэра Уильяма Деламейтера. Этот богатый баронет не только оплатил обучение моего отца в Кембридже, но впоследствии выхлопотал для него должность викария в Портсмуте.

Фактически отвергнутый своим отцом, он не мог и помышлять о женитьбе. Однако сэр Уильям повторно проявил Щедрость — на сей раз последствия ее оказались гибельными, — обещав моему отцу отдать ему приход, которым имел право распоряжаться. Приход этот располагался вокруг главной усадьбы сэра Уильяма — Деламейтер-Холла — и приносил, если считать церковную десятину, жалованье и соглашения с должниками, не менее тысячи двухсот фунтов в год, к чему прилагался прекрасный дом священника. Действующий священник, хоть и не жаловался на здоровье, был джентльменом очень преклонных лет, и потому вступление моего отца в должность ожидалось в не столь уж долгом времени.

Свадьба моих родителей была отложена на два года, однако по истечении этого срока ни один из двух престарелых джентльменов не осуществил то, что от него ожидалось: мой дед по-прежнему был настроен против, а старик-священник ни на шаг не приблизился к вечному блаженству. И тут мой отец принял роковое решение. Не желая ни откладывать бракосочетание, ни обращаться повторно к щедрости сэра Уильяма, он отправился к одному лондонскому ростовщику, который ссудил ему триста фунтов за ежегодную ренту в сто фунтов — начало выплат через пять лет, а конец через двенадцать. К тому времени отец небезосновательно надеялся вступить в должность, после чего выплачивать ренту ему не составит труда. Располагая всего лишь тремястами фунтами, мои родители тем не менее вступили в брак и обосновались в коттедже в Портсмуте. Через год родилась я — к счастью, единственное их дитя, пережившее младенческий возраст.

Дальнейший рассказ прост, и к чему он поведет, вы, судя по всему, уже догадываетесь. Старик-священник не только не умер, но и разрушил все ожидания, пережив своего патрона: когда мне исполнилось четыре года, сэр Уильям, здоровый и крепкий мужчина в расцвете лет, умер во время охоты. Это печальное событие произошло за каких-нибудь несколько месяцев до назначенного начала выплат. Наследником движимого и недвижимого имущества сэра Уильяма, а также титула стал его племянник сэр Томас Деламейтер, джентльмен, о котором мой отец знал немного и от которого не ожидал ничего хорошего. Он немедленно написал сэру Томасу письмо, где выразил соболезнование в связи с его потерей и рассказал о полученном от его дяди обещании и о своих надеждах, на этом обещании основанных. Новоиспеченный баронет ответил тоном самым холодным и официальным: сэр Томас не имеет об обещании дядюшки ни малейшего понятия, так как дядюшка не упоминал о нем при жизни и не оставил после смерти соответствующих заметок ни в завещании, ни в других бумагах. Как член церкви, посвященный в духовный сан, отец должен понимать, что, хотя сэр Томас не сомневается в существовании данной договоренности, однако при нынешних условиях она никак не свяжет его в деле, где он должен руководствоваться велениями собственной совести. (Притом что человек этот, известный своим дурным поведением, не раз и не два уже доказывал, сколь мало считается с долгом христианина!) Более того, сэр Томас уже обещал этот приход одному своему университетскому приятелю, чьи достоинства и способности ему непосредственно известны. Наконец, сэр Томас горько сожалеет, что мой отец излишне поспешно заключил сделку, касающуюся других лиц и основанную на столь шатких ожиданиях, но — моему отцу следует понять — это не побудит сэра Томаса поддаться чувствам и пренебречь долгом.

Положение моего отца сделалось отчаянным. Ростовщик, предоставивший ему заем, вскоре узнал о его несчастье (ты как будто удивлена, но, похоже, у этих людей имеется сеть агентов и осведомителей во всех юридических, финансовых и церковных учреждениях) и пригрозил подать иск за долги, что неминуемо привело бы отца за решетку.

Мой отец в последний раз отправил своему отцу просьбу о помощи — ответа не последовало. Зная, что в Англии его ждет арест и бессрочное заключение, и беспокоясь за судьбу моей матушки и мою, отец решился на отчаянный шаг. В ту пору у молодых священников имелась возможность (она имеется, насколько мне известно, и в наши дни, поскольку происходило это всего лишь пятнадцать лет назад) без особого труда получить должность младшего капеллана в одном из пунктов Ост-Индской компании. Сравнительная доступность этого поста объяснялась не только низким жалованьем (более семидесяти фунтов ожидать не приходилось), но, главное, крайне нездоровым местным климатом и высокой смертностью среди проживавших там европейцев. Получив назначение в военный городок Конпур в провинции Аллахабад, отец большую часть своего первого квартального жалованья употребил на то, чтобы застраховать на пятьсот фунтов свою жизнь. Полис он оформил на мое имя, указав в качестве опекунов моих мать и бабушку; думаю, он, насколько это совместимо с этическим учением церкви, рассчитывал, что его вероятная смерть как погасит долг, так и обеспечит будущее вдовы и ребенка. Он намеревался отплыть в Индию один, но моя матушка во что бы то ни стало желала его сопровождать, и, видя, что отказ в этом повредит ее здоровью больше, нежели переселение в Индию, отец согласился.

Оставив меня на попечение бабушки, они отплыли в Калькутту. Местный климат оправдал ожидания отца в том, что касалось его самого: через несколько месяцев он умер. То же самое — увы! — случилось и с матушкой. Во всем же остальном его намерения не осуществились из-за неудачных юридических рекомендаций. Не знаю, как ты отнесешься к моим догадкам, что адвокат, у которого консультировался отец, состоял в сговоре с ростовщиком и намеренно ввел отца в заблуждение? Ибо, задолго до того, как ввиду смерти должника его имущество было освобождено от обязательств перед заимодавцем, этот последний обратился в суд и закрепил за собой пятьсот фунтов, которые страховая компания еще даже не успела выплатить моей бабушке. О существовании страхового полиса он мог узнать только от адвоката.

И вот, на седьмом году жизни я оказалась полностью зависимой от моей бабушки, весь доход которой составляла квартирная плата от жильцов двух верхних этажей в арендованном ею домике; она же, отягощенная помимо старости собственными заботами и недугами, едва ли годилась на роль единственной опоры для малолетнего ребенка. Ее забота обо мне выразилась в том, что она послала меня в школу для приходящих учеников, где я постаралась в полной мере усвоить все дававшиеся там знания и преуспела настолько, что мне доверили надзирать за младшими ученицами.

Когда мне было четырнадцать, моя бабушка умерла, срок аренды домика с ее смертью закончился, и я разом лишилась защитницы, дохода и крыши над головой. После того как были улажены дела с ее имуществом и заплачены долги, мне, наследнице по закону, досталось всего-навсего несколько шиллингов.

У меня не было другого выхода, кроме того, о котором уже говорилось: просить о помощи власти прихода. Какие я претерпела обиды и унижения, описывать не стану. Упомяну только, что начальник и кастелянша работного дома были людьми жестокими и невежественными, упивавшимися случайной властью над человеком благородного происхождения.

Не найдя иных средств оттуда выбраться, я послала письмо своему единственному родственнику. Вместо моего деда ответ прислал адвокат, представлявший его имущественные интересы, который сообщил, что дед умер и завещал свое имущество на основание богадельни в его честь. Послав мне десять фунтов, адвокат дал понять, что все дальнейшие ожидания бесполезны.

Поступок этот не только не облегчил мои бедствия, а напротив, усугубил. Совет попечителей над бедными, дабы снять с прихода бремя по моему содержанию, задумал добавить к моим десяти фунтам еще десять и заплатить за то, чтобы меня приняли ученицей к портнихе в Саутгемптоне, куда они и прежде посылали девочек. Я между тем стремилась к большему: мне хотелось отправиться в школу, где я хорошо себя зарекомендовала, и хозяева охотно взялись бы за сниженную плату учить меня профессии преподавателя. Милосердием тут не пахло: они знали, сколько могут взвалить на меня работы в обмен на стол и жилье, какие не осмелились бы предложить даже судомойке. Но и сниженная плата составляла сорок фунтов, и совет отказался добавить недостающее. Видя, какое будущее меня ожидает, я пришла в отчаяние. Я написала… то есть помощь пришла с неожиданной стороны. И таким образом я смогла поступить в учение туда, куда хотела.

Следующие два года я старательно работала, дабы воспользоваться всеми преимуществами, какие могла дать школа. Друзей, если не считать учениц, я не завела, но несчастливыми те времена не были: я открыла в себе способности и любовь к преподаванию, и, поскольку на большее, чем хорошее место учительницы или гувернантки, надеяться было нельзя, мне стало ясно, что я избрала для себя правильный путь.

Глава 38

Когда мое ученичество подошло к концу, собственницы школы предложили мне постоянное место, но без того жалованья, на какое я, при своем таланте и усердии, могла бы рассчитывать. Мы согласились расстаться — для меня это не было большой потерей, так как две сестры, владевшие и управлявшие заведением, были женщины грубые и ограниченные и не вызывали у меня теплых чувств.

И вот я отправилась в Лондон, и в скором времени мне — как я думала — посчастливилось получить место при семействе Момпессонов. Вначале — чтобы не пускаться в подробности — местом моей службы был Лондон, но затем мы с моей воспитанницей были отправлены в загородное имение Момпессонов. Вскоре я полюбила Генриетту, это странное, несчастливое дитя, — полюбила тем больше, что все остальные, включая даже слуг, ее третировали. С моей стороны было бы не совсем правильно с излишней откровенностью распространяться о своих нанимателях, которые к тому же, как ты говоришь, приходятся тебе родней; поэтому скажу только, что чем меньше мне приходилось общаться с сэром Персевалом и леди Момпессон, тем счастливее жилось. В отношении же их сыновей, Дейвида и Тома, ничто не обязывает меня к такой же щепетильности, поэтому не скрою: сравнимые с ними образчики, соответственно, лживого себялюбия и тупой жестокости отыскать трудно. Но я опережаю события; пока мы с Генриеттой были в Хафеме, в начале того лета — всего два года прошло, а можно подумать, целый век! — я была очень счастлива. Если не считать экономку, миссис Пепперкорн, и еще нескольких слуг, мы с нею были одни. Девочка постоянно грустила, но о причинах своей печали (я приписывала ее раннему сиротству) предпочитала молчать и также ни словом не пожаловалась на жестокое обхождение родных.

Мне не понравилось, что ее заставляют носить корсет для спины, я написала об этом ее опекунам, но ничего не добилась. Еще меня встревожили рубцы у Генриетты на руках, хотя откуда они взялись, она не говорила. В те счастливые времена я ни о чем не догадывалась.

Постепенно я завоевала доверие Генриетты и сделалась первым — или почти что первым — другом этого робкого ребенка. Идиллия, однако, не могла продолжаться вечно: семейство, за исключением мистера Момпессона, не пожелавшего расстаться с удовольствиями столицы, позднее в тот же год вернулось в свое имение — тебе это известно, потому что вскоре затем я познакомилась с Джонни. Я узнала, как мало мои наниматели заботились о своей маленькой подопечной, как третировали ее, как позволяли Тому ее запугивать и мучить. Но мало этого: после Рождества, когда все чада и домочадцы переместились обратно на Брук-стрит, возникло непредвиденное осложнение. Я всегда старалась держаться подальше от домашних, и это бывало нетрудно, поскольку наши с Генриеттой спальни находились в верхнем этаже, а питались мы обычно вдвоем в классной комнате, но совсем исключить общение с семейством было невозможно. Бывало, мне попадался на пути мистер Момпессон, и вскорости пришлось убедиться в том, что он проявляет ко мне особое внимание. Такого не позволял себе даже его неотесанный братец, запасов ума у которого хватало только на собак и лошадей (с ним мне случалось время от времени сталкиваться в Хафеме). Разумеется, я всячески старалась избегать мистера Момпессона, но он начал навязывать мне свое общество и, хуже того, находил возможности говорить со мною с глазу на глаз. Я взяла себе за правило обращаться к нему только в присутствии третьих лиц, он в ответ удвоил свою докучливость и наглость в тех редких случаях, когда мне не удавалось от него скрыться.

Наконец он застал меня как-то одну в библиотеке, преградил мне выход, повел себя с непозволительной распущенностью, а затем, злой из-за моего сопротивления, отпустил совершенно неприемлемое замечание. Возмущенная до глубины души, я вырвалась за порог и немедля отправилась к сэру Персевалу и леди Момпессон. Я влетела в их гостиную чуть ли не в слезах и жалобу на их сына изложила в манере, заслуживающей доверия и уважения. Прием, который они мне оказали, был равносилен пощечине. Высокомерно-презрительно они предположили, что я поднимаю слишком много шума из-за обычного проявления юношеской горячности. Собрав все свое достоинство, я удалилась и в своей комнате пришла к выводу, что, поскольку мои слова не принимают всерьез, необходимо искать какой-то выход. Терпеть поступки такого рода, какие позволил себе мистер Момпессон, было для молодой женщины, находящейся в подчиненном положении, слишком рискованно, и разум подсказывал, что нужно присматривать себе другое место работы. В то же время я знала, что неприятность, с которой я столкнулась, выпадает на долю молоденьких гувернанток сплошь и рядом, причем те, кто, на беду, наделен привлекательной внешностью, подвергаются опасности в первую очередь. Мне подумалось, что лучше будет справиться с этим затруднением, а не бежать от него на новое место, где наверняка придется столкнуться с тем же самым. Еще одной, и более веской, причиной остаться была привязанность к Генриетте. Когда мы вернулись в лондонский дом, я узнала от ее двоюродной бабушки, жившей там же, кое-что о том, ради чего опекуны Генриетты согласились на эту обязанность.

Поэтому я решилась остаться, но на случай, если положение на Брук-стрит сделается невыносимым, получать сведения о других вакансиях. Именно с этим намерением я зарегистрировалась в лондонском бюро по найму, и это был счастливый шаг, потому что через бюро вы с Джонни меня нашли.

Глава 39

Однажды вечером мистер Момпессон подкараулил меня одну в библиотеке: таких случаев я старалась избегать, но полностью отказаться от чтения было выше моих сил. Однако повел он себя совершенно иначе, чем в предыдущий раз, рассыпавшись в извинениях за свою прежнюю грубость. Я была рада с ним помириться и извинения приняла. Затем, в самой обаятельной манере (а обаяния ему не занимать), он заявил, что хотел бы искупить свою вину и ради этого просит меня оказать ему честь завтра вечером отправиться с ним и группой его друзей в увеселительные сады Воксхолл. Он заверил, что в компании будет весьма и весьма респектабельная вдова, миссис Первиенс, старинная знакомая его матери.

Мне подумалось, что отвергнуть это предложение, если оно действительно имело целью заключить мир, было бы не разумно: отказ подтолкнул бы мистера Момпессона к тому, чтобы повести себя как прежде. Кроме того, признаюсь откровенно, при отупляюще-однообразной жизни, какую я вела, идея увеселительной прогулки не показалась мне такой уж отталкивающей. И все же я не могла не отнестись к его словам с подозрением, и потому ответ мой был таков: прежде я хотела бы услышать от его родителей, что они не только согласны на мою прогулку в компании его и его друзей, но и положительно этого желают; ведь иначе я, скромная гувернантка, совершила бы дерзость, появившись в подобном обществе. Я ожидала и почти надеялась, что он тут же отвергнет это условие, но мистер Момпессон, напротив, за него ухватился, сказал, что на это и рассчитывал, и позвонил в колокольчик, вызывая слугу, чтобы тот узнал, могут ли родители его принять. Лакей, Эдвард, отправился с поручением, но, вернувшись, сообщил, что сэр Персевал и леди Момпессон удалились к себе — хотя было всего лишь начало одиннадцатого.

Мистер Момпессон, казалось, расстроился, но предложил, чтобы я отправила им записку. Я набросала несколько строк, в которых содержалась не просьба, чтобы мне разрешили отправиться на прогулку с их сыном, а сообщение о том, что он меня пригласил, что я не склонна согласиться и передумаю только, если они того пожелают. По настоянию мистера Момпессона я упомянула миссис Первиенс как участницу предполагаемой прогулки. Вскоре Эдвард принес записку, сложенную треугольником, подобно тем, какие я раньше получала от сэра Персевала, и явно написанную его почерком (который, если бы речь шла о персоне не столь высокопоставленной, я назвала бы неразборчивым); смысл ее сводился к тому, что он и его супруга не только одобряют предложение, но и определенно желают, чтобы я его приняла. Можешь себе представить, какие противоположные чувства меня одолевали: бывают случаи, когда нам хочется, чтобы нас принудили уступить соблазну, против которого восстает наш разум. Не без опасений, но и не без радостного волнения я понимала, что взяла на себя обязательство поступить так, как распорядятся родители мистера Момпессона, а потому мне оставалось только согласиться. Тебя не удивит, что ночь я провела беспокойную. Нисколько не обижусь, если моя суетность вызовет у тебя улыбку: меня немало беспокоило отсутствие подходящего наряда, и на следующий день немногие свободные часы я посвятила тому, чтобы приспособить к случаю то платье, которое у меня имелось. Генриетта, в отличие от большинства девочек ее возраста, мало интересуется нарядами, но она помогла мне с приготовлениями и одолжила свою кашемировую шаль. А горничная, которая прислуживала ей и ее двоюродной бабушке, любезно взялась сделать мне прическу.

Следующим вечером я, одетая скромно, однако вполне пристойно, с волнением ждала у себя в комнате. Сэр Персевал и леди Момпессон обедали в гостях, и мистер Момпессон договорился о том, чтобы кучер, доставив их на место, вернулся бы за нами. В девять я спустилась вниз и в большой гостиной застала мистера Момпессона, а также миссис Первиенс, по виду очень респектабельную даму лет пятидесяти; она была близко знакома, судя по разговору, с множеством аристократических особ и выразила сожаление, что не удалось в тот вечер повидаться с леди Момпессон.

Поэтому я безбоязненно села в карету и отправилась в сады — сама по себе поездка тоже была для меня приключением. У ворот мы, как было заранее условлено, встретились с четвертым членом компании, молодым человеком, чьей фамилии я не знаю, слышала только, как мистер Момпессон называл его «Гарри». Одет он был довольно бедно, однако был красив и, как я вскоре обнаружила, очень умен и обаятелен.

Пока мистер Момпессон расплачивался у дверей, этот джентльмен проводил нас в сад. В продолжительных летних сумерках мы прогуливались по аллеям; беседовала я, естественно, в основном с миссис Первиенс, которая показалась мне женщиной со вкусом и модницей. Разговор джентльменов крутился, видимо, вокруг бильярда и скачек, если судить по доносившимся до меня отрывкам вроде: «такой-то и такой-то просадил полтыщи у Фишмангера» или «закусит ли кобылка удила».

Когда перешли к общему разговору, мне показалось, что мистер Момпессон старается говорить со мной любезно и уважительно, как с равной, и впервые я обнаружила в нем качества, какие раньше были незаметны.

Вечер был погожий, и мы час или два прогуливались, любуясь цветными фонариками среди листвы, фонтанами, новой косморамой и мавританской крепостью, и слушали оркестр, который играл на расписной полукруглой эстраде в центре сада. Нас окружали самые модные и элегантные представители высшего общества, и меня волновало, что я, как равная, смешалась с их толпой. В более поздние часы, однако, лучшие семейства стали уступать место совсем иным посетителям: лакеям, которые подражали своим хозяевам, подмастерьям, потихоньку улизнувшим со службы, служанкам с ухажерами. Думаю, мистер Момпессон заметил это, а также мое недовольство, потому что он предложил нам пообедать.

Миссис Первиенс охотно согласилась, но Гарри сказал:

— Я вроде бы не проголодался. Ну да, точно, я не голоден.

— Не беспокойся, Гарри. Я за все плачу. — Мистер Момпессон повел нас к закусочной. — Нет, прошу, Гарри, без протестов.

— У меня такого и в мыслях нет. — Гарри тоже улыбнулся. — Ибо ты делаешь благое дело, неустанно повышая свой кредит.

— Как так? Понижая, ты хотел сказать?

— Напротив. Залезать в долги — это все равно что копать фундамент для дома: чем глубже выкопаешь, тем выше можно возвести постройку. Хочешь узнать, кто глубже залез в долги, смотри, кто роскошнее живет.

— В этом есть доля правды, — заметила миссис Первиенс, когда мы рассаживались за одним из столиков с расписными тентами. Центр стола украшала элегантная ярусная ваза с редкими фруктами и цукатами, невдалеке оркестр из валторн и кларнетов играл французские вальсы.

Миссис Первиенс продолжала:

— Помню, как лорд Куонток добавил к Куонток-каслу бальную залу как раз перед тем, как ему пришлось бежать от кредиторов.

— Пользуясь твоей логикой, дружище, — обратился мистер Момпессон к своему спутнику, — я принял бы тебя за миллионера.

— Ну вот, Момпессон, — продолжал Гарри, улыбкой парируя замечание приятеля, — ты роешь яму с усердием ирландского землекопа. Задумывались ли вы, мисс Квиллиам, когда-нибудь о том, как тяжело приходится трудиться должнику, принадлежащему к светскому обществу? И все это из чистого альтруизма! Исключительно из жалости к кредиторам, ведь, пойдя ко дну, он увлек бы за собой не одну семью честных заимодавцев. Известно ли вам, мисс Квиллиам, что от сидящего перед вами Момпессона зависит счастье целого еврейского семейства?

— В этом бреде, Гарри, есть доля истины.

— В нем всегда есть истина, — прервал Гарри приятеля. — Подобно сказанному кем-то о Вергилии, я изрекаю свой бред с величественной миной.

— В самом деле, — заключил мистер Момпессон, — если бы истина была известна, мои кредиторы умоляли бы меня взять у них деньги.

— Именно! Это они за тебя зацепились, а не ты за них, как обычно думают. И, знаю, на тебе висит бремя — благополучие всех этих абрамчиков и ребекк. Не удивительно, что ты мне завидуешь: истинным спокойствием ума наслаждается только тот, у кого ничего нет.

— Если это так, то мое семейство скоро достигнет высшего блаженства.

— Фу, мистер Момпессон, — вмешалась миссис Первиенс, — такими вещами не шутят!

— Ничего не бойся, Момпессон, ведь всегда найдутся жадные дурни, готовые ссудить тебе еще. Разве не об этом самом говорил Гораций (или кто там еще из древних римлян): «Кредит долог, жизнь коротка»?

— Провалиться мне, если знаю. В школе в меня вбили начатки латыни, но в университете их безболезненно выдернули. Книжную премудрость и всяческие кропотливые труды я оставляю тебе.

— Мне приходится работать не покладая рук, это верно. — Гарри как будто это слегка раздражало, — но тебе тоже пришлось потрудиться, овладевая своим ремеслом: жизнь досужего джентльмена — не такая уж легкая штука. Вот у моего друга Памплина, бывает, битый час уходит на выбор галстука.

— Очень элегантный молодой человек, — с улыбкой шепнула мне миссис Первиенс.

— Зато ты, счастливчик, от этих усилий избавлен. — Мистер Момпессон насмешливо улыбнулся. — У тебя этих предметов два: один, чтобы носить, и другой в качестве излишества.

— Что делает меня неоспоримым джентльменом, — беспечно отозвался Гарри. — Согласно определению, которое я где-то вычитал, человек является джентльменом, если отсутствуют видимые средства, с помощью которых он зарабатывает себе на жизнь. Как раз мой случай.

— Думаю, Гарри, автор подразумевал наличие средств невидимых. Иначе это определение значило бы, что в Нью-гейте сидит не одна сотня джентльменов и несколько дюжин там ежегодно вздергивают на виселицу.

— По справедливости так и должно бы быть. — Гарри скорчил забавную мину. — Однако большинство «джентльменов», о которых ты говоришь, имеют все же невидимые средства заработка, так что твоя оговорка не по делу. Самое лучшее определение, какое я слышал, следующее: человека не забаллотируют в «Уайте», если он хорошо умеет повязывать шейный платок, не держит руки в карманах и все время молчит.

— Но при таком критерии годным будет признан даже мой братец Том! — воскликнул мистер Момпессон.

— Стыдитесь, мистер Момпессон, — вяло запротестовала миссис Первиенс, пряча от джентльменов улыбку.

Я почувствовала, что пора раскрыть рот, иначе мое молчание будет принято за признак тупости или спеси.

— Джентльменом, разумеется, можно считать того, чье рождение и воспитание дополняются хорошими манерами и образом жизни, вне зависимости от того, есть у него деньги или нет.

— Как хорошо вы это выразили, дорогая, — сказала миссис Первиенс.

— Ваши чувства делают вам честь, — кивнул Гарри. И с улыбкой, неспособной замаскировать злость, продолжил: — И все же человек с манерами хама, известный своим недостойным образом жизни, принят как джентльмен в семье, где ему не доверили бы место распоследнего лакея. Ты знаешь, Момпессон, кого я имею в виду.

— Человека с четырьмя тысячами фунтов годового дохода никогда не сочтут законченным хамом.

— При таком расчете тебе, чтобы быть принятым в хорошем обществе, недостает пары тысяч.

— Вот уж не знаю, где ты черпаешь сведения о хорошем обществе, если не у меня, — холодно заметил мистер Момпессон.

Гарри вспыхнул, однако, все так же улыбаясь, повернулся ко мне:

— Пожалуйста, не думайте, мисс Квиллиам, что Момпессон мой покровитель. На самом деле это я оказываю ему покровительство. Оскорбляя его в компании, я даю ему возможность показать себя сдержанным и великодушным. Я вроде Старого Камберлендского Нищего в стихах этого жуткого Вордсворта — тот подталкивает ближних к милосердным поступкам и таким образом их благодетельствует.

— Тогда второго такого благодетеля, как ты, я не знаю, — проворно вставил мистер Момпессон. И обратился ко мне: — В только что описанной манере он пытался облагодетельствовать даже моего отца.

Гарри, как мне показалось, поморщился, но отозвался веселым тоном:

— Было дело. Но, к несчастью, старый джентльмен не ухватился за эту возможность.

— И все же сэр Персевал очень печется о своей семье, — дополнила миссис Первиенс. — Взгляните только, как добр он к этому несчастному ребенку, Генриетте.

— Именно потому, что мой отец печется о своей семье, он и отклонил благодеяние Гарри.

Замечание мистера Момпессона озадачило меня еще больше, чем слова миссис Первиенс. Так состоит Гарри в родстве с сэром Персевалом или нет?

— А что насчет… — проворно начал Гарри, желая, видимо, сменить тему.

Мистер Момпессон, однако, его опередил:

— На днях слышал очень хорошую новость. Разговаривал в «Уайте» с Беркли Тессимондом.

— Это, согласно документам, сын покойного графа Хантингдоншира, — ввернула миссис Первиенс, — и, соответственно, старший единоутробный брат нынешнего графа?

— Точно так, и потому его в шутку называют полуграфом Хантингдонширским. — Мистер Момпессон скосил глаза на меня. — Он говорил о своем происхождении и процитировал слова одной молодой француженки, с которой познакомился у миссис Молеверер на Хилл-стрит. Вам, миссис Первиенс, возможно, известен этот дом?

Леди ограничилась кратким кивком, и он продолжил:

— Они обсуждали ее происхождение, и она сказала: не каждый, к сожалению, знает имя своего отца, но утешительно то, что отец уж точно был.

Никто не засмеялся, а я отвернулась, пряча свое вспыхнувшее лицо. Тут подошел официант и начал расставлять перед нами блюда.

— Что это? — спросил его Гарри, с комическим удивлением уставясь на свою тарелку.

— Телятина, сэр.

Гарри ткнул ее ножом:

— Надеюсь, не от того самого теляти, что волка съел?

Все рассмеялись, и неловкость была забыта. Мои сотрапезники вволю угощались белым вином, которое называли токайским, и, уговаривая меня последовать их примеру, уверяли, что оно не крепче столового пива. Судя по тому, в каких количествах они его, не пьянея, поглощали, можно было поверить, что это так и есть, и наконец я не пожелала выглядеть ломакой, не умеющей поддержать компанию, и согласилась попробовать малую толику. Позднее я поняла, что не знала его настоящей крепости, но благодаря вину я осмелела и разговорилась, надеясь не выказать слишком явно свое наслаждение обществом остроумных и образованных людей, в каком мне прежде бывать не доводилось.

Затем мы отправились на площадку для фейерверков, где передо мной развернулось невиданной красоты зрелище: над нашими головами, роняя искры, горели бенгальские огни, развивали свои кольца огнедышащие змеи, взрывались великолепные ракеты, выпуская в воздух круговороты разноцветных звезд.

Мне было так хорошо, что, когда мистер Момпессон внезапно попросил: «Будь другом, Гарри, посмотри, не вернулся ли Фамфред с каретой», я испугалась, поняв, что время Уже близится к полуночи.

Услышав это распоряжение, Гарри вспыхнул, но все же выполнил его. Вернувшись, он известил, что карета ждет у ворот; я посчитала вечер законченным, но мистер Момпессон сказал:

— Постойте-ка, я на свежем воздухе проголодался, да и вы все наверняка тоже. Предлагаю перед возвращением поужинать.

Остальные двое радостно вскрикнули, и оттого я не без робости произнесла должный, по моему мнению, ответ:

— Нет-нет, мистер Момпессон. Ни в коем случае. Сэр Персевал и леди Момпессон не давали мне разрешения на такую долгую отлучку.

Мистер Момпессон принялся убеждать меня, что их записка подразумевала такое разрешение, но я заупрямилась. Гарри и миссис Первиенс посетовали, что вечер так скоро подошел к концу, и я сказала:

— Если вы, мистер Момпессон, будете так добры распорядиться, чтобы кучер отвез меня домой, не вижу, почему бы вам с друзьями не отправиться, куда вам вздумается, без меня.

— Ни в коем случае, — воскликнула миссис Первиенс. — Прервать подобным образом увеселительную прогулку — поступок чудовищный и непонятный.

Я покраснела от неловкости, так как не была научена вести себя в светском обществе и боялась, что высказала предложение несколько не сотте il faut.[10]

Когда мы направились к воротам, мистер Момпессон сказал:

— Я понимаю и уважаю ваши сомнения, но не нужно бояться. С нами будет миссис Первиенс; уверен, вы не думаете, будто она позволит себе участвовать в затее, хоть немного расходящейся с приличиями?

После этого отнекиваться было трудно, я растерялась, но меня выручила сама миссис Первиенс:

— Будет нехорошо с нашей стороны уговаривать мисс Квиллиам, чтобы она поступилась своей щепетильностью.

Она произнесла это так любезно, что я забыла о подозрениях и, окончательно решившись, воскликнула:

— Не буду из себялюбия портить всем конец вечера. Мистер Момпессон, я с благодарностью принимаю ваше приглашение.

Я была не права и с готовностью признаю это теперь. Но прими в учет обстоятельства: такой увлекательный вечер случился у меня впервые в жизни; я выпила стакан или два вина, к которому была совершенно непривычна; и, как это ни глупо, я боялась показаться провинциалкой, не умеющей себя вести в хорошем обществе. Как часто мы принимаем решения (или отказываемся их принимать и этим тоже делаем свой выбор), основываясь на подобных незначительных мотивах и упуская из виду мотивы куда более весомые!

Карета доставила нас на одну из улиц вблизи Лестер-Сквер, и я с удивлением увидела, что, хотя время перевалило за полночь, на тротуаре теснилась толпа модников обоего пола, принадлежавших как будто к самому высшему обществу. Пылающие газовые рожки, окна с зеркальными стеклами, изобилие света, запахи духов, ароматы экзотических фруктов — все ошеломляло, от всего шла кругом голова. Я восхищалась, но не настолько увлеклась, чтобы не заметить на лицах блестящих обитателей этих улиц признаки хитрости, эгоизма, отчаяния.

Выйдя из кареты, мы направились в модный ресторан на Пэнтон-стрит, где мистера Момпессона, очевидно, знали, потому что обратились к нему по фамилии. Нас проводили наверх, в уединенную столовую залу, причем по манерам обслуживающего персонала я предположила, что заказ был сделан заранее (хотя как я могла об этом судить?). Вскоре на столе появились закуски, обилием и изысканностью превосходившие все, что мне прежде доводилось видеть. Я была осторожна и не пила ничего, кроме содовой; впрочем, за время ужина не было произнесено ни одного сколько-нибудь подозрительного слова.

Внезапно, когда на стол были поданы мороженое и оранжерейные фрукты, дверь распахнулась, и я вздрогнула: на пороге появился Том Момпессон. Одет он был в военную форму, так как совсем недавно был произведен в корнеты. Было заметно, что вечер он провел за пирушкой с сослуживцами.

Под обращенными на него взглядами он воскликнул:

— Пожрать уже, наверное, ничего не осталось?

— Здесь дамы, Том, — предостерег его брат.

— Вот так сюрприз! — Гарри смотрел на вошедшего с плохо скрытым отвращением.

— Дамы? — Младший мистер Момпессон, мигая, покосился на меня и миссис Первиенс. — Ну да, черт возьми, дамы! Хорошо устроился, старина. — Он обратился к Гарри: — Какого дьявола, что еще за сюрприз?

— Том, — твердо вмешался его брат. — Не стой столбом, как имя существительное, которому некуда приткнуться. — Он улыбнулся мне, словно помогая освоиться с новой обстановкой: — Грамматика еще не испарилась у меня из головы, да, мисс Квиллиам?

Шагнув вперед, Том наткнулся на стол и только после этого уселся. Гарри заметил:

— Больше грации, Том. Следуй совету Честерфилда, делай все в ритме менуэта.

— К черту менуэты. У нас, вояк, один ритм: ритм марша.

— Поздравляю вас с производством в чин, мистер Томас, — произнесла миссис Первиенс.

— Старина, — Гарри обвел взглядом стол, — можно ли надеяться, что тебя пошлют улаживать заварушку с Константинополем?

— Коне… Консент… Чтоб его! Где это, в Бирме? — спросил Том, опрокидывая стакан шампанского.

Другие джентльмены рассмеялись, и мистер Момпессон сказал мне:

— Думаю, мисс Квиллиам, вы могли бы поучить моего братца обращению с глобусом, это было бы полезно и ему, и быть может, нашей внешней политике. Хотя восполнить недостатки его образования — задача не из легких. Его последний наставник превосходно стрелял, но в грамоте, похоже, был не силен.

— Не обращайте на них внимания, мистер Томас, — вмешалась миссис Первиенс. — Они просто завидуют вам из-за вашего роскошного мундира.

— Мундир красивый, это верно, — кивнул Гарри и ехидно добавил: — А что, если мы пошлем его пугать турок?

— Отличная идея! — подхватил мистер Момпессон. — Целую армию. Набитую соломой, а под касками — деревяшки. Ручаюсь, турки не заметят подмены.

— Когда я представляю себе Англию под защитой армии томасов, — с комической торжественностью начал Гарри, — мне хочется сказать: Господи, спасибо Тебе за наш военный флот.

— О чем это вы? — зло буркнул мистер Томас Момпессон, наливая себе еще стакан. — Корчат из себя умников! Я вот рад, что я не такой умник, как вы.

— Будь уверен, я всей душой разделяю твои чувства.

— И все же, — проговорил брат злополучного корнета, — черт меня возьми, если я сам не тупею из одной только солидарности с тобою, Том.

— Ну, раз вы настроились шутки шутить, — мистер Томас Момпессон послал мне улыбку, — послушайте хорошенькую историйку — ее мне рассказал вчера Мастерсон в офицерской столовой. — Он рассмеялся. — Это про одного солдата из наших. То есть из двадцать пятого гусарского, — объяснил он мне.

— Надеюсь, она не оскорбит слух дам, — заметил Гарри.

— Да ну, в ней об одной даме речь и идет. Так вот, этот парень вроде на лицо красавчик. В батальоне Сондерсона. Или я уже об этом говорил? Они повидали виды в Баракпуре, когда там был мятеж, знаете? Так о чем это я? Ах да, твоему, Гарри, другу Памплину было бы интересно с ним познакомиться. Так или иначе, вроде бы… Ха-ха-ха.

Он зашелся в смехе, и брат оборвал его:

— Ну, что там дальше, недоумок?

— Он как будто понравился одной леди, богатой вдове из того города.

— Я предупреждал тебя, Том, — зло рявкнул брат. — А теперь попридержи язык.

— И она пригласила его на свидание, — продолжал корнет.

Я с огорчением заметила добродушную улыбку на лице миссис Первиенс. Мистер Момпессон, напротив, старался перекричать своего брата, но корнет упорствовал:

— Мастерсон спрашивает, что он оттуда принес, и тот, ей-ей, предъявляет ему банкноту в двадцать фунтов!

Он бешено захохотал, но внезапно умолк. Я не поднимала глаз, однако услышала его сердитый голос:

— Провались оно, что-то я не упомнил. Когда Мастерсон это рассказывал, я покатывался от смеха.

— В следующий раз, Том, приведи с собой кого-нибудь, чтобы стоял у тебя за спиной и смеялся над твоими шуточками. — Гарри встал и открыл дверь. — Слишком это для тебя тяжело, самому рассказывать и самому же смеяться.

— Убирайся, Том. — Брат поднял его на ноги. — Тебе не место в приличном обществе.

Под ругань и протесты брата мистер Момпессон вытолкал его в коридор и закрыл дверь.

Я уже думала только о том, как бы поскорее унести ноги, и едва заметила официанта, который как раз доставил мистеру Момпессону записку. Прочитав ее, он объявил, что в этом же заведении закусывает компания его друзей, знакомых также и с Гарри, и с миссис Первиенс; и они узнали его герб на карете, стоящей у дверей. Не успела я понять, что происходит, как оба джентльмена вышли — по их словам, поговорить с друзьями. Чуть позже миссис Первиенс извинилась и последовала за ними.

Оставшись одна, я облегченно вздохнула. Но тут же дверь открылась, и в комнату ввалился Томас Момпессон со словами:

— Вспомнил, вспомнил, черт возьми, в чем соль истории Мастерсона. Видите ли, он сказал парню, что речь идет о чести полка, и он должен принести доказательство…

Он осекся и обвел взглядом комнату.

— Как, мисси, они все ушли и оставили вас одну? Но мы ведь недурно проведем время с глазу на глаз, а? Ну, давай, чмокни меня в щечку.

Он шагнул ко мне, я поднялась, чтобы убежать, но он загораживал мне путь к двери.

— Еще шаг, мистер Момпессон, и я закричу, — предупредила я.

Он стоял, слегка покачиваясь, и глядел на меня удивленно.

— С чего бы это, девка? Дейви ни о чем таком меня не предупреждал.

— Как вы смеете! — крикнула я.

— Чтоб тебя! — Он шагнул ко мне.

Тут дверь открылась, и можешь представить себе мое облегчение, когда в комнату вошел мистер Момпессон. Оценив ситуацию с первого взгляда, он схватил брата за шиворот, выволок его из комнаты и запер за ним дверь.

Близкая к обмороку, я без сопротивления позволила мистеру Момпессону меня поддержать. Но беды мои на этом не кончились: спаситель обрушил на меня град поцелуев, и я поняла, что на смену одной опасности пришла другая, еще худшая. Он твердил, что страстно в меня влюбился, что не успокоится, пока я не буду ему принадлежать, и прочее в этом духе. Когда я возмутилась, он обвинил меня в кокетстве, сказал, что я старалась свести его с ума и это мне удалось, а теперь я не должна ничему удивляться. Короче, разговор принял такой оборот, к какому я совершенно не была готова: мистер Момпессон стал умолять меня о свидании. Когда я отказалась выслушивать подобные речи, он обвинил меня в криводушии и наконец грубо оскорбил, оценив мою честь звонкой монетой.

Чем более я сопротивлялась его желаниям, тем больше они разгорались, и, подумав о том, что нахожусь в запертой комнате наедине с бессовестным сластолюбцем, в доме, где женские крики о помощи не будут услышаны, я решилась действовать смело и защитить себя самой.

Не знаю, гордиться мне тем, что последовало далее, или стыдиться этого. Схватив со стола, за спиной моего преследователя, фруктовый нож, я стала ему угрожать. Он рассмеялся и протянул руку, чтобы отнять у меня нож. Сама не понимаю, как это случилось, и хотела я этого или нет, но, когда он схватил меня за руку, кончик ножа вонзился ему в кожу лица и проделал рану от брови до скулы. Тут же мистера Момпессона ослепило потоком крови, и ему пришлось меня выпустить. Мгновенно отперев дверь, я ринулась по коридору, вниз по лестнице и выскочила на улицу.

Не стану пересказывать оскорбления, которые пришлось мне услышать в этом сомнительном квартале. Великолепие, которое я наблюдала из окна кареты, обернулось совершенно другой стороной к молодой женщине, появившейся здесь пешком, без сопровождения и в недостаточно скромном для улицы наряде. Плечи мои были обнажены, потому что, спасаясь бегством, я не успела захватить с собой шаль моей дорогой Генриетты. В таком виде спрашивать дорогу значило нарываться на грязные выпады, и я блуждала кругами, вновь и вновь возвращаясь в водоворот порока, который крутится вокруг Лестер-Сквер. Как могла я принимать это место за что-то иное, кроме прибежища грехов! Перед моими глазами словно бы мелькали картины дурного сна: отчаянные или безразличные лица женщин в безвкусных нарядах, скопления карет на обочинах, курительные и кофейни, открытые всю ночь, факелы, горящие у входов, чтобы привлечь беспутных и потерявших стыд.

Наконец, сознавая иронию своего положения (искать убежища в логове врага) и опасаясь ареста (вдруг рана была серьезной), я добралась все же до дома на Брук-стрит. Но тут меня ожидала непредвиденная трудность: в доме было темно, и ночной сторож не услышал моего робкого стука (колотить в дверь сильнее я не решалась, чтобы не перебудить всех домочадцев). Карета — с мистером Момпессоном или без него — должна была уже вернуться; Джейкман, конечно, запер дверь и, по своему неизменному обыкновению, выпивший, заснул крепким сном в задней части дома. Через четверть часа я оставила попытки до него достучаться и направилась вокруг дома к конюшням; в доме конюха не виднелось ни огонька, как и в помещениях слуг над каретным сараем. Мне очень не хотелось будить слуг, чтобы потом они обо мне судачили, но я подумала о старшем кучере, мистере Фамфреде, добром человеке, на чью скромность можно положиться.

Я стучала в его дверь, пока он не сошел вниз в ночной сорочке и не впустил меня. Он никак не ожидал меня увидеть и объяснил, что, когда остальные члены компании покинули ресторан, мистер Момпессон уверил его, будто я отправилась домой одна в наемном экипаже. И все же, сказал он мне, ему это показалось подозрительным, тем более что у мистера Момпессона было порезано лицо — правда, заверил он, это была всего лишь царапина. Мистер Фамфред отвез домой миссис Первиенс и затем оставил обоих джентльменов в окрестностях Ковент-Гардена, где, как он предполагал, мистер Момпессон собирался заночевать в отеле «Хаммамз»; после этого мистер Фамфред вернулся на Брук-стрит, заверил ночного сторожа, что все участники прогулки благополучно развезены туда, куда захотели, и отправился спать.

Я не стала рассказывать о случившемся, но дала понять, что со мной плохо обошлись, и попросила никому не рассказывать об обстоятельствах моего прибытия. Мистер Фамфред намекнул, что, зная нравы молодого господина, ничему не удивляется, и дал требуемое обещание. (Должна добавить, что, насколько мне известно, он не нарушил слова.) Через заднюю дверь своего жилища он вывел меня во двор у прачечной, откуда можно было войти в дом через кухонную дверь (на мое счастье, хотя и вопреки требованиям благоразумия, ее оставили открытой, чтобы прачкам, начинавшим работу рано утром, не понадобилось будить Джейкмана).

Эту ночь, как ты сама понимаешь, я тоже провела без сна: вспоминая вечерние приключения, я поняла, что стала жертвой, можно сказать, заговора. В дурных намерениях мистера Момпессона сомневаться не приходилось; братец его, при всей своей скотской натуре, мог быть обманут так же, как я, а вот о роли двух других участников компании оставалось лишь гадать.

Глава 40

Положение мое сделалось невыносимым, но мне было страшно подумать о том, чтобы оставить Генриетту, к которой я привязалась, как к сестре. Я приняла решение, и рано утром написала моим нанимателям записку с просьбой принять меня как можно скорее.

Уже унесли поднос с остатками завтрака, но ответа не было. Пока шли утренние занятия с Генриеттой, я едва удерживалась, чтобы не расплакаться; мне очень хотелось отбросить притворство и все ей рассказать, однако подобная история не подходила для слуха невинного ребенка, а кроме того, не следовало порочить в ее глазах человека, как-никак приходившегося ей кузеном — пусть даже она не испытывала к нему ни любви, ни уважения.

Наконец, около полудня, лакей позвал меня в комнату для завтрака, где сидели за столом мои наниматели. Едва привстав, сэр Персевал указал мне на стул поодаль.

Я начала порывисто:

— Ваши сыновья жестоко меня оскорбили. Если они не извинятся, я не останусь больше под этой крышей.

— Что такое, моя милая, — воскликнул сэр Персевал. — О каком таком оскорблении вы говорите?

— Мистер Момпессон устроил подлый заговор против меня и моей чести, в котором позорную роль сыграл и мистер Томас Момпессон. Оба джентльмена должны извиниться в вашем присутствии и обязаться никогда больше не вступать со мной в разговор.

— Ишь ты, скажите на милость! — начал сэр Персевал. — Вы, мисси, уж очень дерзкий взяли тон…

Но его перебила жена:

— Не верю, чтобы мой старший сын мог подобным образом запятнать свою честь.

— Том тоже, — воскликнул баронет. — Он неотесан и горяч, но в его груди бьется сердце истинного британца.

Словно бы не слыша мужа, леди Момпессон холодно продолжила:

— И потому, мисс Квиллиам, не опишете ли вы подробно, что, по-вашему, произошло?

То, как она произносила слова, задевало меня не меньше, чем их суть, но я собралась с мыслями и рассказала, как мистер Момпессон пригласил меня в Сады. Особо я подчеркнула, что из щепетильности выдвинула условие, чтобы сэр Персевал и сама леди Момпессон определенно одобрили это приглашение (лишний раз вспомнив о проявленной щепетильности, я почувствовала себя уверенней). Но когда речь зашла об обмене записками, леди Момпессон оборвала меня и приказала объясниться подробней.

— Мне о таком письменном общении ничего не известно, — сказала она.

Тут я впервые встревожилась, но вспомнила, что у меня сохранилась ответная записка, и отдала ее сэру Персевалу. Он скользнул по ней взглядом:

— Подделка, — изрек он. — Умелая, надо отдать вам должное, но все же подделка.

Скомкав записку, он кинул ее в огонь. Самообладание начало мне изменять.

— Как же так! Это ответ, который слуга принес от вас.

Ясно было, что меня обманули, но кто участвовал в обмане, сказать было трудно. Сэр Персевал в два счета лишил меня единственного доказательства, и это было прискорбно, чтобы не сказать больше.

— Если даже эта история соответствует истине, — проговорила леди Момпессон, — меня поражает ваша, скажем так, наивность: вообразить, будто мы одобрим вашу ночную прогулку в увеселительных садах вместе с нашим сыном. В лучшем случае, вам изменила осмотрительность, в худшем… — Она замолкла.

Я понимала, что нужно держаться спокойно, иначе я погибла.

— Я не так наивна, леди Момпессон. — Я повернулась к ее супругу.

— В письме ведь имелась ссылка на миссис Первиенс, не так ли?

— Да, — подтвердил он.

— Ваш сын уверил меня, что эта дама тоже приглашена и что она ваша старинная подруга, леди Момпессон.

— Ерунда! — воскликнула она. — Я впервые слышу эту фамилию.

— Пошлите за вашим сыном! Пусть он, глядя мне в глаза, попробует опровергнуть мои слова.

— Что! Чтобы наш сын предстал как обвиняемый перед какой-то гувернанткой? Вы наглая особа, мисс Квиллиам.

— Тогда прошу вас, по крайней мере, послать за лакеем, Эдвардом.

Они переглянулись, и леди Момпессон кивнула. Сэр Персевал потянул за колокольчик, висевший за его стулом.

— Если оставить в стороне вопрос с запиской, — продолжила леди Момпессон, — каков конец этой малоправдоподобной истории?

С трудом подавив гнев, я описала случай в ресторане; они слушали молча и время от времени обменивались взглядами, в которых мне виделось недоверие и презрение. Я описала мое бегство, и тут вошел лакей.

— Эдвард, — спросил сэр Персевал, — приходилось ли тебе позавчера носить нам с леди Момпессон письмо от мисс Квиллиам и передавать ей мою ответную записку?

Тот удивленно поднял брови.

— Нет, сэр. Я никогда не носил никаких записок от мисс Квиллиам. Прислуживать гувернантке — не моя обязанность. Этим должен заниматься третий лакей.

— Хорошо, довольно, — кивнул сэр Персевал.

Перед уходом слуга бросил взгляд на меня, и я поняла по его глазам, что он был подкуплен мистером Момпессоном. Раз или два я делала ему замечания за медлительность, и он, видимо, затаил обиду. Теперь я сообразила, что мои наниматели были, как и я, обмануты их сыном. Подумав о том, как ловко он все устроил, я поняла, что ничего не могу доказать. Даже если мне дадут встретиться лицом к лицу с мистером Момпессоном, я ничего не выиграю, так как он станет доказывать, будто я охотно приняла его приглашение, а история с обменом записками была выдумана задним числом. Он не подтвердит также, что выдавал миссис Первиенс за подругу своей матери. Короче, доказать я ничего не могла, записка была уничтожена, все свидетельства оборачивались против меня самой. Я тут же поняла шаткость своего положения.

— Я готова поверить лишь части вашей истории, — произнесла леди Момпессон. — Мой сын пригласил вас в сады, и вы согласились; затем вы отправились с ним в ночное заведение в злачном квартале столицы — что это было за место, догадалась бы даже последняя простушка из провинции. Для женщины в вашем положении такой поступок был, мягко выражаясь, опрометчивым, оттого вы и состряпали историю с письмом от сэра Персевала, а также фальшивку, ее подтверждающую. Мой сын, пригласив вас, не совершил ничего предосудительного; желание поволочиться для молодого человека вполне естественно. Нанес ли мой сын вам то оскорбление, о котором вы говорите, вопрос, как мне представляется, второстепенный: согласившись отправиться с ним и двумя незнакомыми людьми в столь поздний час в подобное место, вы утратили право претендовать на то уважение, с каким каждый джентльмен обязан относиться к честной женщине из высших слоев общества.

Меня охватило странное чувство: я как бы наблюдала за происходящим со стороны. Мне было нечего сказать в свою защиту, меня обыграли по всем статьям, и оставалось только гадать, действительно ли леди Момпессон верила в собственные обвинения или она хорошо знала, на что способен ее сын.

Она сказала:

— Мне непонятно одно: на что вы рассчитывали, сочиняя эти небылицы. Пригрозить скандалом и потребовать денег за молчание? Если я права, будьте уверены, нас не так просто запугать.

— Давайте, моя милая, — ввернул сэр Персевал, — выкладывайте все, на что способны. Я хочу послушать.

Глаза мои заволокло слезами, я боялась, что не смогу говорить.

— Леди Момпессон, сэр Персевал, прошу, не считайте меня обманщицей. Иначе вы поможете своему сыну уничтожить несчастную девушку, единственное достояние которой — ее доброе имя.

— Сэр Персевал, не будете ли вы так добры снова позвонить в колокольчик? — Он выполнил просьбу жены, и она обратилась ко мне: — Если вы рассчитываете, что я не решусь разослать во все ближайшие бюро по найму заявление об отказе вам в рекомендации, то вы ошибаетесь. Это покажет, что я не испугалась ваших угроз.

Тут появился вызванный сэром Персевалом лакей.

— Роберт, попроси мистера Ассиндера немедленно зайти, — распорядилась леди Момпессон.

Когда слуга вышел, я сказала:

— Я не требовала денег и не угрожала, леди Момпессон. И если вы так поступите, то навсегда лишите меня возможности зарабатывать себе на жизнь единственным способом, который совместим с моим воспитанием и общественным положением.

В ответ я услышала только:

— Столь видный член общества, обязан ограждать других от проникновения в их семью бесстыдной авантюристки.

От этих чудовищных слов кровь бросилась мне в лицо. Ответить я не успела, потому что послышался стук и вошел управляющий.

— Мистер Ассиндер, — спросила леди Момпессон, — было ли этой особе заплачено жалованье за четверть года?

— Да, леди Момпессон, — отозвался он, меряя меня высокомерно-любопытным взглядом.

— Она покидает этот дом сегодня же — еще до полудня.

— Слушаюсь, миледи.

— Я лишусь уважения к самой себе, — воскликнула я, — если в присутствии третьих лиц безропотно стерплю подобную несправедливость и не заявлю недвусмысленно, что отвергаю все выдвинутые против меня обвинения.

С этой минуты леди Момпессон больше не смотрела на меня и не обращалась ко мне. Она сказала управляющему:

— Проследите, чтобы она перед уходом не встречалась с мисс Генриеттой.

— Какая жестокость! — воскликнула я. — Неужели мне нельзя объяснить ей, почему я так внезапно ее покидаю?

Леди Момпессон все так же не смотрела в мою сторону.

— Не оставляйте ее одну, пока она не уйдет. А потом доложите мне.

Пораженная таким обращением, я не могла двинуться с места, пока мистер Ассиндер не взял меня за руку и не вывел из комнаты. В холле он послал лакея за экономкой, они вместе последовали за мной в мою комнату и наблюдали, как я паковала вещи. Больше всего меня терзало то, что я должна покинуть Генриетту, не простившись и ничего не рассказав о происшедшем; страшно было подумать, что до нее дойдут слухи, которые опорочат меня в ее глазах. Я надеялась послать ей записку через Фанни, горничную, которая прислуживала Генриетте и ее двоюродной бабушке, но мне не представилось случая.

Был вызван наемный экипаж, и мистер Ассиндер с экономкой погрузили туда меня и мои вещи, словно я была горничной, попавшейся на краже белья. Все слуги должны были решить, что меня обвиняют в чем-то ужасном; не хотелось и думать о том, как управляющий станет расписывать в разговорах сцену между мною и моими прежними нанимателями. На глазах у своих врагов я старалась не расплакаться, но когда оказалась одна в карете, дала волю слезам. Кучер убрал подножку и заглянул в окошко экипажа, чтобы спросить, куда меня везти, и тут только я в полной мере осознала свое несчастье, подумав о том, что мне некуда идти и неоткуда ждать помощи. Я распорядилась везти меня на мою прежнюю квартиру на Коулман-стрит, хотя знала, что жить там больше одного-двух дней мне не по карману. Квартальное жалованье было получено всего три недели назад, и от него еще сохранилась малая толика, поэтому после уплаты кучеру у меня осталось три фунта и несколько шиллингов — все мое земное достояние.

В доме миссис Малатратт я провела эту ночь и следующую, а днем искала жилье подешевле и какую-нибудь работу. Я обращалась в два (всего их три) бюро по найму за вакансией гувернантки, но клерк даже не стал вносить меня в книги. В третьем клерк любезно сделал вид, будто регистрирует меня, но не более того. Стало ясно, что леди Момпессон сдержала свое слово, да и в любом случае найти подходящую вакансию без рекомендации с прежнего места работы практически невозможно — в этом я убедилась, когда попробовала действовать через объявления в газете. Трудность заключалась в том, что, не имея рекомендаций от прежнего нанимателя, я не могла объяснить, чем занималась со дня ухода из школы в Портсмуте по настоящее время, и потому ни одна порядочная семья не согласилась бы взять меня к себе.

Я перебралась в дешевое жилье; тут-то и случились известные вам разногласия с миссис Малатратт из-за вещей, которые я оставила у нее в прошлом году: стоили они немало, и я решила их продать, а она внезапно потребовала ни с чем не сообразную плату за их хранение.

Дальнейшую мою историю можно рассказать в двух словах. Несколько раз я меняла жилище, чтобы было по карману, сбережения таяли, пришлось заняться ручным трудом. Жила я впроголодь, когда перебралась сюда, сразу заболела лихорадкой, от голода и болезни совсем ослабла и, наверное бы, умерла, если бы меня не выходила миссис Пичмент.

За месяц-другой до встречи с вами меня посетила особа, судя по всему считавшая себя моим давнишним другом; она немало потрудилась, чтобы найти меня через миссис Малатратт. Это была не кто иная, как миссис Первиенс, которая явилась, чтобы предложить мне деньги и помощь. Я отклонила и то, и другое, поскольку на досуге обдумала события той роковой ночи и полагаю, что в разыгранном спектакле она сыграла отнюдь не благовидную роль.

КНИГА IV

ЛИЦА ИЗ ПРОШЛОГО

Глава 41

И вновь я приглашаю вас последовать за мною в древнюю контору у заброшенной верфи, где в личном кабинете мистер Клоудир, налившийся краской, кричит на мистера Сансью:

— И куда же, к черту, она делась?

— Точно не знаю, но…

— Найдите ее! Вы меня обманывали, Сансью. Вели нечестную игру. Вы обязались отдать ее в мои руки. Под ложные посулы брали у меня деньги, а такого я терпеть не намерен. Со всех сторон одни мошенники. Не осталось в Англии ни правды, ни справедливости. Всю жизнь, с младенчества, меня только и делают, что надувают!

— Прошу, учтите, чем я ради вас рисковал, мистер Клоудир. Из-за попытки похищения Барбеллиону стало известно, что я его предал. А он такой человек, которого нам, юристам, приходится опасаться. Он может меня уничтожить. Но, дорогой сэр, я найду ее, не бойтесь. И тогда, не забывайте, у меня имеется ее вексель.

— А что, если Барбеллион доберется до нее первым? Знаете, как долго я трудился, чтобы перехитрить этих треклятых Момпессонов?

— Я найду ее первым, обещаю. У меня есть союзник, которому она доверяет.

Старый джентльмен поднимает брови:

— О ком вы говорите? — Он подходит ближе и заглядывает адвокату в лицо: — Кто он?

— Не спрашивайте.

— Это еще почему?

— Потому что я обещал хранить в тайне имя этого человека.

Тут стукает парадная дверь, и в наружной конторе слышатся быстрые шаги.

В кабинет бесцеремонно врывается красный, взволнованный мистер Валльями:

— Я нашел ее! Нашел!

Он оборачивается и делает знак; в комнату, шаркая ногами, входит горбатый коротышка в засаленном бенджамине, с меховой шапкой в руках. На старого джентльмена он смотрит немного искоса, словно опасаясь прямого взгляда, и тянет себя за прядь волос на лбу.

— Давайте, Эйсханд, — подбадривает его Валльями. — Расскажите эту историю мистеру Клоудиру.

Незнакомец шаркает ногой:

— Ну, дело было так. Мистер Валльями как раз пришел посмотреть книги, я предъявил ему вот это и сказал про молодую женщину, хозяйку. Это молодая женщина с мальчиком.

Еще не договорив, он извлекает из кармана какой-то предмет и кладет себе на ладонь. Мистер Сансью наклоняется, чтобы его разглядеть, но старый джентльмен не сводит своих сверкающих глазок с черт ростовщика.

— Ну вот, гляжу я и думаю: а ведь лицо-то словно бы знакомое. Но припомнить все же не могу. Ладно, было это семь или восемь месяцев назад, и с тех пор она каждый месяц приходила заплатить проценты. Фамилия — Хафмун. И я все напрягал голову, но без толку. И тут меня осенило. Я ведь видел его всего один раз, мистер Клоудир, сэр, с вами, тому много лет. Вам это не вспомнится, сэр, я в то воскресенье гулял со своей старухой по Боу-Коммон. Он был тогда совсем мальчишкой, с тех пор ведь прошло два десятка лет. И я понимал, что… То есть… Я сказал себе: мистеру Клоудиру это будет интересно. Я доложил мистеру Валльями, и он сразу привел меня сюда. — Он робко жалуется: — Всю дорогу бегом.

Старый джентльмен берет медальон и подносит к окну. Поворачивает внезапно побледневшее лицо:

— Да, вы правы. Очень хорошо, что вы это принесли. Когда срок следующей выплаты процентов?

— Через неделю.

— Спасибо, Эйсханд. За сообразительность получите награду. Позаботьтесь, Валльями. — И добавляет вполголоса: — Дайте ему гинею.

— Быть полезным вашему семейству — для меня честь. — Волоча ноги, ростовщик удаляется.

Старый джентльмен торжествующе смотрит на адвоката:

— Грош вам цена с вашей помощью! И с вашим чертовым союзником! — Это он выкрикивает (хотя слово «чертовым» произносит про себя). Затем бормочет себе под нос: — Да, теперь я понимаю, что делать дальше.

— При необходимости окажу вам всяческое содействие, — говорит мистер Сансью.

— Да-да, — отмахивается старый джентльмен.

Адвокат кивком кланяется и направляется к двери.

В дверном проеме ему встречается мистер Валльями, который входит и говорит своему нанимателю:

— Я дал ему деньги, и он был очень благодарен.

— Хорошо, хорошо, — кивает старый джентльмен.

— А как насчет меня, сэр?

— А, ну да. Сколько я вам обещал? Двадцать гиней?

— Вы обещали уничтожить одно из долговых обязательств. Помните?

— Бог мой, неужели? — Он смотрит на секретаря управляющего. — Ладно, раз сказано, так тому и быть. Пусть не говорят, будто я не держу своего слова. — Из связки, висящей на шее, он выбирает ключ и отпирает сейф в темном углу комнаты. Вынимает оттуда документ, передает мистеру Валльями, тот разворачивает, кивает и протягивает обратно. С болезненной гримасой старый джентльмен сворачивает документ, подносит к пламени свечи и, когда бумага загорается, бросает в камин.

Наблюдая блаженство на лице мистера Валльями, следящего за превращением бумаги в глянцевитую золу, старый джентльмен снова запирает сейф и дружелюбно замечает:

— Не забывайте, второе по-прежнему у меня. — Сделав клерку знак подойти, он говорит тихонько: — Следите за Сансью днем и ночью. Мне нужно знать все: что он делает, с кем встречается.

— Как, мистер Клоудир! Что же вы, никому-никому не доверяете?

— Никому, — спокойно отвечает тот. — Кроме вас, — добавляет он, скашивая глаза на сейф.

Глава 42

К тому времени, как мисс Квиллиам закончила рассказ, короткая летняя ночь уже сменилась зарей, и в ее тусклом свете пламя свечи приняло желтый оттенок.

— Ужасная история, — вздохнула матушка. — Как же ты настрадалась, Хелен.

Я слышал, как они шептались, отправляясь спать, и, перед тем как самому погрузиться в сон, обдумал рассказ мисс Квиллиам и пожалел, что не могу задать ей несколько вопросов. Прежде всего она умолчала о том, как, прибыв из провинциального города и не имея ни души знакомых, сумела Устроиться к Момпессонам. Заснул я с мыслями о других непонятных деталях ее истории.

Проснулся я через час или два, сквозь грязные окна проникали рассветные лучи, и было ясно, что ожидается еще один жаркий, солнечный день. Матушка спала, мисс Квиллиам и след простыл.

Вскоре проснулась матушка и объяснила, что наша подруга ушла за покупками.

— За какими покупками? — взвился я. — Поклясться готов, это…

— Будь с ней помягче, Джонни. Знаешь, у нее была такая трудная жизнь. Я в ее возрасте не знала ничего, кроме ласки и благополучия.

— Может, ей от этого проще жилось, — предположил я.

— Думаю, ей жилось совсем не просто. Пока ты спал, она рассказала мне свою историю.

— Полностью, мама?

— Нет. Не сомневаюсь, кое-что она скрыла, еще что-то приукрасила. — Я заинтересовался и спросил себя, не заметила ли она встревожившие меня подробности, но, послушав, понял, что она толкует мотивы мисс Квиллиам совершенно иначе. — Наверное, она хотела пощадить мои чувства. — Поразмыслив, матушка добавила: — Но все же трудно себе вообразить беды хуже тех, о которых она рассказывала.

Тут раздался стук в дверь. «Входите!» — пригласила матушка, и в комнату вошла хорошо одетая дама лет пятидесяти.

Она была высока и красива; окружающая обстановка, составлявшая резкий контраст великолепию ее наряда (серая касторовая шляпа со страусовым пером, голубое шелковое платье, бархатная шаль с горностаевой оторочкой, роскошная сумочка, сплетенная из стальных колец), судя по всему, ни в малой степени ее не смущала. При открытом, даже самоуверенном стиле поведения она явно хорошо умела владеть собой: увидев нас, она не могла не удивиться, но на ее лице появилась очень любезная улыбка:

— Простите-простите, дорогие, что потревожила вас. Я думала найти здесь молодую леди, мисс Квиллиам, но, видно, она здесь больше не живет?

— Да нет же, живет, — заверила матушка. — Она просто на минутку вышла.

Одним лишь легким движением бровей дама благовоспитанно дала понять, что удивлена манерой речи моей матушки. Улыбаясь, она пристально в нее всмотрелась:

— Рада это слышать, так как я явилась в эти края как раз с целью ее повидать.

Во взгляде, которым она обвела голую комнату и наши скромные пожитки, отразилось понимание того, в какую мы впали нищету, но, странным образом, это нисколько не показалось обидным.

— Садитесь, прошу вас. — Матушка встала и предложила гостье стул.

Не сумев полностью скрыть отвращение, дама уселась на наш лучший, но притом весьма потертый стул.

— Мне хотелось бы вас чем-нибудь угостить, — сказала матушка, стоя рядом, — но у нас совсем ничего нет. Я могла бы послать сына к соседям, чтобы одолжил немного чая.

— Ни в коем случае. — Положив ладонь на руку матушки, незнакомка продолжила: — Дорогая, я замечаю, что вас воспитывали для совершенно иной жизни и что в бедность вы впали не так давно.

— Да, правда, — подтвердила матушка дрожащим голосом. — Мне очень не посчастливилось.

— Не расскажете ли, как это произошло?

Матушка колебалась, и дама перевела взгляд на меня:

— Это история предательства? — В голосе дамы звучало глубокое сочувствие.

— Да, — отвечала матушка, и я решил, что она думает о Виссетт.

— Бедные мы бедные. — Незнакомка покачала головой. — Терпеть, верить и быть преданными — такова наша женская Участь. Это произошло недавно?

— Да, — кивнула матушка. — Еще год назад мы трое были так счастливы вместе, а теперь…

Она замолкла, во взгляде дамы выразилось сострадание.

— Дорогая, если это не разбередит ваши раны, я очень хотела бы послушать вашу историю. Но что же я, как можно так забыть о приличиях! Вы ведь не знаете даже моего имени. Я старинная знакомая мисс Квиллиам. Миссис Первиенс.

— Да-да. Хелен о вас рассказывала.

— В самом деле?

— Не далее как этой ночью она рассказывала, как плохо с ней обошлись прежние наниматели.

— Да уж, — довольно неопределенно подтвердила миссис Первиенс. — Ей не хватает сил для той работы, которую она на себя взяла. Я указывала ей, что при ее одаренности она могла бы найти себе более подходящее занятие, и уговаривала перебраться под мою крышу.

— Вы очень добры. Очень. Я крайне обеспокоена ее здоровьем.

— Видите ли, дорогая, мне повезло в жизни: я вдова с независимыми средствами. У меня есть дом — Гаф-Сквер, пять, адрес весьма респектабельный. Это площадь, где жил сам Великий Хан Литературы! У меня бывает множество прекрасных людей. Исключительно из лучших слоев. Вы меня понимаете.

— Да-да.

— Моя жизнь — постоянное qui-vive:[11] я ищу воспитанных молодых женщин, у которых не сложилась судьба. Кроме того, у них должен быть определенный savoir-faire.[12] Так вот, вы, моя дорогая, на редкость очаровательны. — Она коснулась локонов матушки. — Светлые волосы — как ноготки, глаза — как незабудки.

На лице матушки появилась довольная улыбка:

— Вы очень добры.

— Самое большое для меня удовольствие — найти сестру по несчастью. Но мисс Квиллиам — Хелен — чересчур горда. Надеюсь, вы не будете чересчур гордой. — Матушка покачала головой. — Потому что, — продолжала миссис Первиенс, — я была бы очень рада предложить вам в любое время перебраться под мою крышу.

— В самом деле?

— Несомненно. — Она скосила глаза на меня. — Только, боюсь, ребенка я принять не смогу.

Разочарование матушки было столь явным, что оно резануло меня как ножом.

— О, мы не собираемся разлучаться.

— Но, конечно, это можно будет как-то уладить. Поместить его, к примеру, в школу на пансион?

— Нам обоим страшно об этом и подумать! Да и, так или иначе, я не могу себе этого позволить.

— Дорогая, — миссис Первиенс одарила ее покровительственной улыбкой, — я не объяснила вам суть дела. Вижу, нам еще многое нужно обсудить. — Она взглянула на меня. — Если этот юный джентльмен отправится в кондитерскую, он найдет там, наверное, на что потратить шесть пенсов?

Она открыла сумочку и стала извлекать оттуда кошелек, но тут отворилась дверь и вошла мисс Квиллиам.

При виде нашей гостьи на ее лице появилось незнакомое мне выражение. Румянец ее поблек, глаза сузились и сделались холодными.

— Удивлена, миссис Первиенс, что снова вас здесь встречаю.

— Дорогая, как я рада, что сейчас вы выглядите намного лучше, чем в прошлый раз.

— Что вам угодно? — неприветливо спросила мисс Квиллиам.

— Дорогая Хелен — можно вас так называть? — я пришла вас проведать и повторить свое предложение, но поскольку вы отсутствовали, я познакомилась с этой прелестной юной леди. — Заколебавшись, она обратилась к матушке: — Мисс?…

— Миссис Мелламфи, — отозвалась матушка. И мягко добавила: — Джонни — мой сын.

— А, ну конечно. Какая же я глупая. — Миссис Первиенс быстро преодолела неловкость: — Вы ведь об этом уже говорили, да?

Она дала понять, что очень рада с нами познакомиться, и обменялась рукопожатием с матушкой и со мной.

— Мой ответ остается прежним, — сказала мисс Квиллиам. — Я не желаю от вас помощи.

Миссис Первиенс встала и отряхнула свое роскошное шелковое платье, словно к нему могла пристать от стула какая-то зараза.

— Что ж, дорогая, быть может, со временем вы преисполнитесь ко мне более добрых чувств. — Она очень приветливо улыбнулась моей матушке: — Боюсь, сегодня у меня не получится послушать вашу историю. Но я с удовольствием ее послушаю, если вы придете как-нибудь утром ко мне домой. Приходите до полудня.

— Спасибо, миссис Первиенс. Приду непременно.

— Запомните адрес? — начала та. — Это…

— Уверяю вас, миссис Первиенс, — вмешалась мисс Квиллиам, — миссис Мелламфи так же мало нуждается в вашей помощи, как и я.

Матушка растерянно переводила взгляд то на миссис Первиенс, то на мисс Квиллиам.

— Дражайшая мисс Квиллиам, — сказала миссис Первиенс, — думаю, лучше пусть эта леди сама за себя решит.

В дверях она обернулась и достала что-то из ридикюля. А теперь, знаю, вы обе на меня обидитесь, но моя совесть не будет чиста, если я покину эту обитель нищеты с полным кошельком.

Она вынула монету, но не сделала попытки вручить ее мисс Квиллиам. Вместо этого она положила деньги на столик, за которым мы работали и ели.

— Это подарок, — сказала она, — можете делать с ним все, что хотите. Пожалуйста, тратьте деньги, хотя бы ради ребенка. — В дверях она сказала: — Больше я вас не побеспокою, мисс Квиллиам. Прощайте.

Мы с матушкой отозвались, но мисс Квиллиам ограничилась легким кивком; пока за гостьей не закрылась дверь, на ее лице оставалось холодное, враждебное выражение.

Матушка робко произнесла:

— Сколько она оставила? Посмотри, Джонни.

Я подошел и взглянул на блестящую золотую монету, не беря ее в руки.

— Соверен.

На эти деньги мы могли бы прекрасно прожить три недели, меж тем как у нас оставалось всего один-два шиллинга и дальнейших заработков не предвиделось.

— Деньги этой женщины ничего, кроме несчастья, не принесут, — проговорила мисс Квиллиам.

— Как так? — спросила матушка.

— В событиях, о которых я рассказывала, ее роль была, по меньшей мере, сомнительной. А с тех пор я узнала о ней еще кое-что и расскажу тебе, но только в том случае, если получу повод усомниться, что она здесь больше не появится, или узнаю, что она все-таки дала тебе свой адрес.

Матушка бросила на меня виноватый взгляд, но все же не призналась подруге в том, что наша гостья еще раньше упомянула, где расположен ее дом.

— Раз встреча с нею нам больше не грозит, — сказала матушка, — то, верно, не будет никакой беды, если мы воспользуемся деньгами?

— Я к ним не прикоснусь. Делай с ними что хочешь. Только не предлагай мне ничего из того, что на них купишь.

Мисс Квиллиам взяла глиняный кувшин и налила стакан остававшейся там жидкости.

Матушка схватила монету и шепнула мне:

— Джонни, мы купим хлеба и чего-нибудь из кондитерской.

— И свечей, — предложил я.

Мисс Квиллиам, видимо, услышала меня:

— Только не свечей, иначе получится, что я тоже воспользуюсь этими деньгами, а я из суеверия страшусь даже такой малости.

— Джонни, — начала матушка тоном, каким говорила обычно, ожидая от меня возражений, — тогда часть денег пойдет на то, чтобы заплатить проценты за медальон. Сегодня последний срок, иначе я потеряю право выкупа; нужно-то всего шиллинг и шесть пенсов.

— Глупости, — воскликнул я. — Мы не можем бросать деньги на ветер.

— Но, Джонни, это будет вложение денег: медальон стоит много дороже, чем нам за него дали.

— Ты прекрасно знаешь, мы никогда не сможем его выкупить!

— Не говори так! — вскричала она. — Сможем. Все будет хорошо, как в прежние дни. Увидишь.

В ответ на мой удивленный взгляд она добавила:

— Кодицилл. Мы продадим его и получим кучу денег.

Я скосил глаза на мисс Квиллиам: она как будто не слышала.

— Не будем решать наспех, — шепнул я, так как благодаря юридическим знаниям, полученным от двух джентльменов, понял, что кодицилл может стоить гораздо больше, чем кто-либо предлагал или предложит.

Видя, однако, как ей не хочется расставаться с медальоном, я против воли согласился на уплату процентов. К тому времени, как мы сделали покупки в кондитерской и съели их (с некоторым стыдом, потому что в другом конце комнаты сидела мисс Квиллиам), наступил вечер. Лавка ростовщика была открыта до десяти, так что мы заблаговременно пустились в путь по теплой погоде и прибыли в лавку за час до ее закрытия.

Когда мы вошли, приемщик поднял глаза; мне показалось, что он обратил на нас особое внимание, поскольку он улыбнулся и, получив от матушки квитанцию и деньги, произнес: «Я должен попросить, чтобы вы минуту подождали — и скрылся в задней комнате. Его не было несколько минут; мне показалось, что там кто-то перешептывается. Потом приемщик вернулся и выполнил то, что требовалось: расписался на нашей квитанции за очередной месяц.

Когда мы были на улице, я обернулся и заметил двух человек, вышедших из лавки вслед за нами (один был необычно высокого роста). Это меня удивило: я думал, что в лавке не было других посетителей. Заподозрив неладное, я по дороге домой то и дело оглядывался, и всякий раз мне чудились две фигуры, которые останавливались и прятались в тени. Сумерки уже сгустились; на освещенных, полных народа улицах я чувствовал себя уверенно, но, свернув на Беннет-стрит, подумал о том, что впереди Спред-Игл-Ярд, а дальше придется идти до Тотхилл-стрит по длинному темному переулку, и мне захотелось предложить матушке, чтобы мы отправились в обход. Тем не менее я не решился волновать ее из-за пустых, быть может, подозрений.

На середине переулка я услышал топот бегущих ног. Я повернулся, но, не успев даже разглядеть нападавших, попал в чьи-то цепкие руки. Закричал, но чья-то ладонь зажала мне рот. Я услышал крик матушки, тут же заглохший, и разглядел, что ее схватил второй наш преследователь (рост его составлял не меньше шести с половиной футов).

— Ты знаешь, что нам нужно, — рявкнул верзила. — Повторять не буду. Я не шучу. — До меня долетел громкий звук пощечины. — Сейчас я уберу руку, и ты скажешь мне, где он спрятан. Если закричишь, мой товарищ открутит мальчишке руку.

Матушка выдохнула:

— Не делайте ему больно! Я все найду.

Я хотел крикнуть, чтобы она не слушалась, но не мог даже приоткрыть рот. Было еще достаточно светло, и я кое-как различал фигуру человека, напавшего на матушку. Кроме гигантского роста, он отличался еще и худобой мумии, и у меня возникло странное чувство, будто я его знаю. И тут я вспомнил: это был тот самый человек, который впрыгнул в карету, когда молодая дама пыталась увезти меня из Мелторпа! Что же произошло? Как мог он, спустя такое долгое время, найти нас?

— Сразу не получится, — воскликнула матушка, — он спрятан во внутреннем кармане на нижней юбке.

— Покажи-ка ей, что ждать весь день мы не собираемся, — сказал высокий, и его товарищ, послушавшись, приложил меня головой о стену.

Меня затошнило, показалось, будто я падаю в глубокую яму. Словно бы с далекого расстояния до меня долетел матушкин крик:

— Пожалуйста, не трогайте его. Я уже ищу.

— Тогда поторапливайся, — прокричал высокий.

Тут послышались голоса и смех, и я решил сначала, что это от удара по голове. Но голоса были настоящие! Из того же конца переулка, откуда пришли мы, к нам приближалась группа людей.

— Проклятье, Джек, слышишь? — выругался тот, что держал меня. — Говорил я тебе, нужно было увезти их в карете и сделать дело без помех.

— Хватит об этом. Держи мальчишку! И помалкивай, как я тебе велел.

С нами почти уже поравнялась группа из шести или семя человек, мужчин и женщин. Негодяй, державший меня, отвлекся, и мне удалось разжать зубы, а потом сомкнуть их на мясистой части ладони, которая зажимала мне рот.

Незнакомец, выругавшись, ослабил хватку, и я сумел закричать:

— Бога ради, спасите! Нас грабят!

— Это моя жена! — завопил Джек.

— Неправда! Это грабители!

— Не будьте обалдуями, не слушайте, что она вещает.

— Ты кого назвал обалдуем? — едва выговаривая слова, возмутился голос с ирландским акцентом.

— Не суй нос в чужие дела, картошка, — огрызнулся Джек.

Пьяный ирландец в ответ треснул его так, что он выпустил матушку, и она ринулась к человеку, напавшему на меня. Джек дернулся было за ней, но ирландцы схватили его; сообщник, видя это, отпустил меня и поспешил ему на выручку. Перед тем как убежать, я скользнул взглядом по лицу своего мучителя: плоскому, красноватому, с бровями щеткой.

— Беги, мама, — крикнул я, и мы со всех ног припустили по переулку.

Вскоре мы пересекли Тотхилл-стрит и нырнули в другой переулок, по нему достигли древней, но ныне бесславной Алмонри и, по задним дворам, Орчард-стрит. Уверившись, что погони нет, мы замедлили шаг.

— У тебя что-нибудь болит? — выдавила из себя матушка, тяжело дыша.

— Нет.

— Кто они и откуда узнали про кодицилл? — со слезами в голосе спросила матушка.

— Они шли за нами от лавки ростовщика, — выдохнул я.

— У тебя кровь идет!

Мы добрались до уличного фонаря, и матушка разглядела мое лицо.

— Ничего страшного. Идем поскорее домой.

— Матушка вдруг встала как вкопанная.

А там не опасно?

— Нет. Они не знают, где мы живем. Потому и поджидали нас у ростовщика.

И все же, спрашивал я себя, каким образом они разыскали нас в конторе? Задать матушке этот вопрос я не решился.

Через минуту-другую мы ввалились к мисс Квиллиам, и ее встревоженное лицо не хуже зеркала рассказало нам, как ужасно мы выглядим. На щеке у матушки красовался синяк, рассеченная губа вспухла, у меня с макушки текла кровь, заливая щеки и шею, отчего мои раны казались куда более страшными, чем были на самом деле. В свете свечи, которую зажгла мисс Квиллиам, вы оглядели друг друга, и матушка, обняв меня, зарыдала.

Не сразу бедная мисс Квиллиам смогла добиться от нас сколько-нибудь внятного объяснения, но наконец, промывая раны, мы изложили ей суть происшедшего. К нашему огорчению, обнаружилось, что из денег миссис Первиенс уцелело всего несколько шиллингов, — прочее, видимо, выпало, когда матушка пыталась достать кодицилл, — но сам документ остался в целости и сохранности. Мисс Квиллиам, которой, конечно, ничего не было известно о кодицилле, слушала с любопытством и, наверное, была немало удивлена, узнав, что на него посягали грабители.

— Теперь я никогда не верну себе медальон, — не успокаивалась матушка.

Видя, как она взволнована и обессилена, мисс Квиллиам уложила ее в кровать, напоив предварительно (что мне не совсем понравилось) сильным снотворным.

Когда матушка заснула, мы с мисс Квиллиам отошли к окну и стали шепотом переговариваться. Время от времени мы бросали взгляды на кровать, где, в бледном лунном свете, лицо матушки казалось совсем юным, так что мы оба походили на встревоженные родителей, которые совещаются у постели ребенка.

— Это ведь был не просто грабеж? — начала мисс Квиллиам.

Я покачал головой.

— Им нужен был документ, который хранит твоя матушка?

Я кивнул, не видя беды в том, чтобы это подтвердить.

— Можно спросить, что это за документ?

Помня предательство Биссетт, я заколебался. Но ведь мисс Квиллиам заслуживала доверия?

— Мне об этом мало известно, — ответил я, — только то, что это кодицилл — дополнение к завещанию.

Она проговорила серьезно:

— Ты слишком молод, чтобы возлагать на тебя такую ношу, но должна сказать, что, по-моему, сил у твоей матушки хватит ненадолго — я подразумеваю силы и телесные, и душевные.

Я кивнул.

— Не знаешь ли ты какого-нибудь способа добыть денег? — Увидев, что я колеблюсь, она подсказала: — Если этот кодицилл кому-то так нужен, нельзя ли его продать?

Мне вспомнилось, с каким подозрением я отнесся к такому же вопросу от мистера Сансью, но ведь мисс Квиллиам не знала ничего сверх своих догадок?

— Когда-то нам предлагали за него деньги, — отвечал я. — Но матушка отказалась его продать, хотя сумма была очень большая.

— Понимаю, ты не хочешь упоминать имена. Но скажи, не они ли стоят за нападением?

Поскольку мисс Квиллиам знала Момпессонов, я считал излишним скрывать, что речь идет о них, однако это была не моя тайна.

— Не думаю, что это их работа. Как бы то ни было, моя матушка вскользь упоминала, что существует, похоже, другая сторона: человек, который очень заинтересован в этом документе и, чтобы завладеть им, не погнушается никакими средствами.

Я поведал ей о попытке похитить меня из деревни и о чудовищно высоком человеке, замешанном как будто в обоих покушениях.

— Матушка говорит, если наш враг завладеет документом, нам будет грозить опасность, потому что воспользоваться им он сможет только в том случае, если нас обоих не будет на свете.

— Очень странно. Я мало знаю юриспруденцию и даже не представляю себе, как такое возможно. Как жаль, что нет больше под рукой наших друзей-законников.

Тут я покраснел: неловко было скрывать от нее знания, полученные от двух джентльменов.

— Но каковы будут последствия, — продолжала мисс Квиллиам, — если документ достанется стороне, которая предлагала его купить?

— Матушка говорила, что они уничтожат документ, поскольку — не знаю уж, как — он угрожает их интересам.

— Странность на странности. Если, согласившись на их предложение, вы поправили бы свои дела и одновременно избавились от опасности, почему же матушка его отвергла?

— Не знаю, — сказал я, краснея. Не признаваться же было: я сам отговорил матушку от этого, поскольку смыслил уже кое-что в законе о наследовании недвижимости.

— Тогда как ты думаешь, не должны ли мы уговорить ее, чтобы она продала документ?

«Что ей известно?» — думал я, глядя в ее серые глаза, такие ясные, что невозможно было заподозрить ее в каких-то скрытых соображениях. По многим причинам (не во всех я даже отдавал себе отчет) я предпочитал не рассказывать о возможностях, на которые мне открыли глаза мистер Пентекост и мистер Силверлайт. И она, конечно, была права в том, что в нашем тяжелом и опасном положении самым разумным выходом было продать кодицилл Момпессонам.

— Наверное, — признал я.

Было уже очень поздно, и мы отправились на покой. Но мне не спалось, и я лежал, раздумывая, доверять ли мисс Квиллиам, и перебирая некоторые загадочные обстоятельства из ее истории. Как получила она работу у Момпессонов? Как могла, в свой первый приезд в Лондон, снять дорогостоящее жилье у миссис Малатратт? И потом, что касается сундуков: когда мы впервые к ней явились, она говорила, что в них не было ничего ценного, а по рассказу выходило совсем наоборот.

На следующее утро (оно выдалось солнечным, хотя потихоньку собирались облака) мы встали и позавтракали поздно. Потом мы с мисс Квиллиам заговорили с матушкой о том, чтобы продать кодицилл.

Я спросил, как она думает, по-прежнему ли заинтересована в нем сторона, желавшая его купить.

— О да, — ответила она. — Думаю, еще больше, чем прежде.

Однако, услышав, что, раз так, мы могли бы предложить им документ, матушка встревожилась:

— Нет, Джонни, я не могу этого сделать.

— Почему? — воскликнул я.

— Я дала обещание своему отцу. Он так долго старался его получить. И это стоило ему… стоило ему жизни.

— О чем ты говоришь, мама?

— Не спрашивай! — вскрикнула она. — Зря я это сказала.

— По крайней мере, объясни, что ты ему обещала?

— Что буду хранить документ и передам моему наследнику.

— Тогда, выходит, он на самом деле мой?

— Будет твоим, когда тебе исполнится двадцать один год.

— Но почему твоему отцу было так важно, чтобы кодицилл перешел ко мне?

Посмотрев на меня с упреком, она наконец произнесла:

— Ты не прав, Джонни, зря ты меня заставляешь это рассказывать. Но если уж тебе приспичило, дело в том, что с его помощью наша семья сможет вернуть себе крупное состояние, которое у нас обманом отняли много лет назад.

— Так я и думал! — взвился я. Выходит, мистер Пентекост и мистер Силверлайт были правы! Я взмолился: — Как это, расскажи!

Она качнула головой:

— Не стану. Да я этого и не понимаю. Слишком запутанная история. Есть письмо, в котором все объясняется.

Я знал это, поскольку помнил, как много лет назад нашел в шкатулке письмо и впервые обратил внимание на фамилию Хаффам.

Заметив, что я колеблюсь, мисс Квиллиам произнесла:

— Мы с Джонни думаем, что документ нужно продать.

Нехотя я вернулся к своему прежнему намерению и, с помощью мисс Квиллиам, стал убеждать матушку, что ее отец, беря с нее обещание, стремился к благополучию своей дочери и ее наследников, а в настоящее время ради этого самого благополучия стоит не сохранять документ, а напротив, продать его. Более того, если матушка хранит кодицилл для меня, то он в некотором смысле мой и мне решать, как поступить с ним.

Она заколебалась, и я продолжил наступление:

— Пока он у нас, мы в опасности. На нас могут снова напасть.

Это напугало матушку, и она наконец согласилась продать документ. Мы с мисс Квиллиам исподтишка обменялись торжествующими взглядами.

— Мама, — предложил я, — не скажешь ли теперь мисс Квиллиам, что за люди желают купить кодицилл?

— Ты их знаешь, Хелен. Это сэр Персевал и леди Момпессон.

— Мне такая мысль приходила в голову, — как ни странно, отозвалась она, и в моей голове опять завертелись подозрения. Но мисс Квиллиам отчасти успокоила меня, объяснив: — Мне известно, что они ваши родственники, а кроме того, вы никогда не говорили, что привело вас в Момпессон-Парк в тот день, когда я познакомилась с Джонни.

Трудность заключалась в том, как связаться с Момпессонами. Матушке страшно было даже думать о том, чтобы выйти на улицу; ей представлялось, что вся округа наводнена агентами нашего врага. Это само по себе усложняло дело, да к тому же она опасалась, что приближаться к дому Момпессонов тоже небезопасно: там могли поджидать шпионы. Мне ее страхи казались преувеличенными, но убеждать ее было бесполезно.

— Почему бы просто-напросто не послать письмо? — спросила мисс Квиллиам.

— Нет-нет! Не годится. Письмо могут перехватить. Я уверена, что в доме Момпессонов у него имеется союзник. Связаться с ними нужно через человека, которому я могу полностью доверять.

Наступила тишина, потом мисс Квиллиам произнесла задумчиво:

— Наверное, послание могла бы доставить я. Матушка умоляюще сложила руки:

— О Хелен, правда? Но его нужно отдать сэру Персевалу или леди Момпессон лично.

Мисс Квиллиам кивнула.

Во мне вновь зашевелились подозрения.

— Мама, ты просишь от мисс Квиллиам слишком многого. Вспомни, как они ее унижали и преследовали.

Мисс Квиллиам и матушка сделали большие глаза, и я покраснел: еще чуть-чуть и стало бы ясно, что я подслушивал.

— Ничего, Джонни, — проговорила мисс Квиллиам. — Мне трудно будет пересилить себя, но придется, поскольку другого выхода нет.

Матушка бормотала слова благодарности, а мы с мисс Квиллиам глядели друг на друга, и я мучительно раздумывал, что ею движет.

Чтобы обеспечить мисс Квиллиам доступ в дом Момпессонов, матушка, послушав ее и моего совета, написала баронету следующее письмо:

«16 июля 18** года.

Сэр Персевал Момпессон.

В настоящее время я готова продать Кодицилл на ранее упоминавшихся условиях. Подательница сего сообщит, где меня найти. Прошу не медлить, поскольку другая заинтересованная сторона уже напала на мой След.

М. К».

Когда я заметил инициалы в конце письма, меня охватило любопытство. Как же нас звать по-настоящему?

Выглянув из окна и увидев, что собираются тучи, мисс Квиллиам взяла древний зонтик — единственный в нашем скудном хозяйстве — и, сопровождаемая словами благодарности и добрыми пожеланиями, вышла. Был разгар утра; ожидая ее возвращения, мы должны были несколько часов провести в тревоге.

— Мама, — спросил я, — Момпессоны уничтожат кодицилл?

— Да.

— Почему?

— Не знаю, говорить ли тебе. — Матушка нервно ломала пальцы. — Но, впрочем, какой теперь от этого вред? Ладно, скажу. Насколько я понимаю — а тебе известно, я не сильна в законах, — он ставит под сомнение их права на усадьбу Хафем.

— И что же, — взволновался я, — он дает эти права нам с тобой?

Вопрос явно причинил ей боль.

— Сам по себе — нет, но при определенных обстоятельствах — да. Но они так маловероятны! Ох, Джонни, не допытывайся дальше. Согласившись продать кодицилл, я предала доверие своего отца. Не напоминай мне о моей вине.

— Это я уговорил тебя его продать. Я тебя не упрекаю. Мне просто любопытно. Можно мне, по крайней мере, прочитать кодицилл, пока мы не потеряли его навсегда?

Матушка сплетала руки в мучительном раздумье.

— Ох, не знаю, что и делать.

Я чувствовал, что настаивать жестоко, но мною руководило нечто, выходящее за пределы простого любопытства.

— Думаю, мама, ты должна позволить мне сделать с кодицилла копию.

— Хорошо, — сдалась она, вынула футляр из мягкой кожи и извлекла оттуда несколько раз сложенный лист пергамента.

Она протянула мне документ, я принялся за чтение, но, столкнувшись с особым юридическим почерком и непривычной терминологией, почти ничего не понял.

Хотя ждать предстояло еще долго, матушка заняла пост у окна, чтобы не пропустить возвращение мисс Квиллиам, а с нею, может быть, представителя Момпессонов. Я тем временем сел за стол и начал копировать кодицилл. Дата на нем относилась к временам очень далеким, но сам он, если не считать складок, так хорошо сохранился, словно был написан только-только. Копирование оказалось занятием кропотливым, поскольку вначале я ничего не понимал, а лишь рабски воспроизводил рисунок букв. Но постепенно я привык к почерку и стал разбирать написанное — если не смысл, то, по крайней мере, отдельные слова.

«Я, Джеффри Хаффам, настоящим делаю дополнение к моей последней Воле и Завещанию, свидетельством чему собственноручная моя подпись и печать. Именно: настоящим я учреждаю Заповедное Имущество, каковое включает все мои земли, усадьбы, строения и все недвижимое имущество, могущее быть предметом наследования; в пользу моего Сына, Джеймса, и его Наследников по Нисходящей. При отсутствии таковых Наследников Заповедное Имущество переходит к моему единственному Внуку, Сайласу Клоудиру, при условии, что он, когда вышеуказанная линия прервется, будет жив. В случае Невыполнения данного Условия Заповедному Имуществу надлежит перейти к моему Племяннику, Джорджу Малифанту, и его Наследникам по Нисходящей.

Засвидетельствовано в присутствии:

Подпись (неразборчива).

Подпись (неразборчива).

Подписано собственноручно Джеффри Хаффамом и скреплено печатью Сентября Третьего дня года 1768 от Рождества Христова».

— Джеффри Хаффам — твой дедушка? — спросил я.

— Нет, прадедушка, — неохотно отозвалась матушка. — А твоим прадедом был Джеймс; Джон, мой отец, тебе приходится дедом.

— Можешь объяснить, почему Джеффри сделал дополнение к завещанию?

— Он хотел закрепить собственность за своими потомками, так как боялся, что сын продаст ее после его смерти. И вот он решил учредить заповедное имущество для своих наследников.

— И его наследники — мы с тобой, верно? — Она не отозвалась. — Верно, мама?

Она кивнула.

— И что случилось с кодициллом?

— Когда Джеффри умер, тот, неизвестно как, был похищен, и Джеймс смог продать имение.

Вспомнив, чему меня учили знакомые юристы, я воскликнул:

— Но это значит, что Джеймс не аннулировал заповедное имущество, а всего лишь приостановил действие ограничений.

Матушка вздрогнула.

— То же говорил и мой папа, но я этого никогда не понимала.

— Это значит, что Момпессоны обладают не более чем правом, подчиненным резолютивному условию, это право не дает им ничего, кроме фактического владения недвижимостью. Вот все, что они приобрели, когда Джеймс продал им имение. Мы с тобой унаследовали безусловное право собственности, хотя оно нам мало что дает. Видишь ли, Момпессоны сохраняют за собой имение, только пока жив наследник заповедного имущества. Если линия прервется, вступит в действие последующее имущественное право другого наследника, не ограниченное условиями заповедного имущества, и этот наследник получит имение. — Я пробежал глазами кодицилл: — Это некто по имени Сайлас Клоудир. Кто он?

Матушка отвела взгляд.

— Он унаследует имение, если мы умрем, — напомнил я. — Он жив еще? Ему должно быть очень много Лет. — Она молчала. Мне пришло на ум, что однажды, в испуге, она упомянула его имя, и я спросил: — Он наш враг, да? Именно по его поручению мистер Барбеллион хотел купить кодицилл, а когда это не удалось, попытался меня похитить, потом подкупил Биссетт, чтобы она нас предала, и его же люди устроили слежку и напали на нас вчера, так?

Матушка не отвечала, и, видя, что она напугана моими расспросами, я замолчал.

Днем, все так же сидя за столом и изучая оригинал и копию, я с испугом услышал судорожный вздох. Я поднял глаза: матушка, побледневшая, уставилась в окно. Я подбежал и выглянул. По улице шла мисс Квиллиам с незнакомым джентльменом. Но нет, он как будто был мне знаком: плотное сложение, тяжелые челюсти, пристальный взгляд из-под кустистых бровей. Лишь когда они подошли к самой двери и я перестал их видеть, меня осенило: это был мистер Барбеллион!

— Предательство! — воскликнула матушка. — Нас выдали нашему врагу!

— Пойдем! — Я схватил ее за локоть и потянул к двери. Проходя мимо стола, я подобрал обе бумаги: оригинал и копию.

Но в дверях матушка отказалась идти дальше.

— Слишком поздно. Нам не убежать. Встретим их на лестнице.

— Нет, пойдем вверх.

Она не двигалась, но я протащил ее в дверной проем и вверх по лестнице, до следующей площадки. Поднимаясь, мы услышали внизу шаги, однако тут же отпрянули от перил. (Как часто раздумывал я о том, как изменилась бы наша жизнь, если бы нам не хватило проворства!) На самой верхней площадке мы услышали быстрый стук в нашу дверь и шаги мисс Квиллиам и мистера Барбеллиона, вошедших в комнату.

— Живей, — шепнул я, — и тс-с!

Я повел ее за собой вниз по лестнице, мимо нашей двери, которую новоприбывшие за собой закрыли, и на улицу. Мы пробежали одну улицу, другую, наудачу выбрали третью и мчались, пока не выбились из сил и не перестали понимать, где находимся.

Нас занесло в совершенно незнакомый район столицы и, войдя через калитку, мы очутились в тихом дворике перед большой старинной церковью, которая отделяла нас от суматохи и грохота оживленной улицы. Прекрасной утренней погоды как не бывало, временами начинал накрапывать дождик. Чтобы передохнуть, мы уселись на низенькую стенку.

Матушка закрыла лицо руками:

— Не понимаю, — зарыдала она. — Не понимаю, как она могла так с нами поступить.

Я тоже этого не понимал, но, кроме того, для меня оставалось загадкой, как мисс Квиллиам сумела отыскать нашего врага. Если даже я не смог допытаться у матушки, кто эти люди, то откуда это узнала она? Что если сеть раскинута куда шире, чем я себе представлял, и связь мисс Квиллиам с Момпессонами без какой-либо ее вины привлекла к ней внимание сообщников нашего врага? Или она встретилась с ними по чистой случайности? Однако такое совпадение выходило за пределы вероятного. Последняя, и самая ужасная, возможность заключалась в том, что она с самого начала была вовлечена в заговор. И все же, хотя иначе объяснить появление мисс Квиллиам в компании с мистером Барбеллионом не удавалось, трудно было поверить в ее предательство. Мне хотелось обсудить это с матушкой, вместе распутать сеть кажущихся совпадений, случайностей и знаменательных происшествий, но я видел, что она сейчас неспособна думать.

— Сначала Биссетт, а теперь Хелен! — сетовала она. — Кому же верить? Так долго знать друг друга, вместе пройти через такие трудности, и после всего этого отдать нас в руки нашего врага?

— Мы не можем быть в этом уверены, — попытался я возразить. — Вдруг найдется другое объяснение.

Не слушая меня, она спросила внезапно:

— Где кодицилл?

— Здесь. Оставить у себя?

— Нет, — выкрикнула она, — дай мне!

Она произнесла это с такой страстью, словно не доверяла даже и мне. Я вынул из кармана документ, она с диким видом выхватила его у меня из рук, сунула в футляр и положила в собственный карман.

Мне нужно было обдумать наше положение. У нас не было ни крыши над головой, ни еды и ни единого пенни, потому что все деньги мы отдали мисс Квиллиам на случай, если по пути ей что-нибудь потребуется. С неба закапало сильнее, вот-вот должны были наступить сумерки. Наша жалкая одежда промокала, и, видя лихорадочное состояние матушки, я побоялся, что без убежища, еды и тепла наши приключения плохо кончатся. Мне вспомнились слова миссис Сакбатт о местах, где можно приютиться за один-два пенни, но для матушки этого явно было недостаточно.

— Слушай, — начал я нетерпеливо, поскольку других возможностей мне в голову не приходило, — мы должны пойти к миссис Фортисквинс.

Матушка качнула головой. Ее губы раздвинулись, и я, не расслышав, наклонился ближе.

— Нам поможет миссис Первиенс, — пробормотала она.

— Нет. У нее нет причин нам помогать. А у миссис Фортисквинс есть. — Миссис Фортисквинс была вдовой старинного друга моего деда и к тому же нашей родственницей. — Она должна что-нибудь для нас сделать.

Губы матушки снова шевельнулись:

— Я ей не доверяю.

— От нас не требуется ей доверять. Другой выход — это работный дом.

Содрогнувшись, она пробормотала:

— Я хотела бы, чтобы меня отправили обратно.

— Обратно куда? — быстро спросил я.

— В Крайстчерч.

Это было бы слишком опасно. Крайстчерч, подумал я. Так вот к какому приходу приписана моя мать. Приход, включающий в себя Кокс-Сквер и Белл-лейн, — когда мы направлялись к дому миссис Сакбатт, матушка вроде бы узнала окрестности! Надо будет на досуге об этом поразмыслить.

— Тогда остается только миссис Фортисквинс, да?

Матушка не отозвалась.

Внезапно колокола на башне у нас за спиной начали отбивать время. Мне этот звук показался вполне невинным, но матушка испуганно подняла глаза и стала растерянно озираться.

— Сент-Сепалке! — воскликнула она, вскакивая на ноги.

Она поспешила к калитке в другом конце узкого дворика, я, ошеломленный, последовал за нею на Гилтспер-стрит. Напротив, чуть в стороне, стояло мрачное здание тюрьмы Ньюгейт, но, словно бы не замечая его, матушка торопливо шагала к Холборну мимо церкви, в тени которой мы приютились.

Пройдя несколько ярдов, она внезапно остановилась, и я ее догнал. Она рассматривала висевшую наверху вывеску гостиницы, где был изображен свирепый мавр с изогнутым ятаганом. (Это была знаменитая голова сарацина — знак одноименной гостиницы.)

Матушка отвернулась, бормоча себе под нос и словно бы не замечая меня: «Сабля и полумесяц? И кровь».

Мне казалось, что она вспоминает одну из историй в арабских сказках. Но не успел я вымолвить хотя бы слово, чтобы ее успокоить, как она бегом направилась в лабиринт вонючих закоулков вокруг Смитфилда. Я поспешил следом, и только через долгое время она замедлила шаги и остановилась.

Она смотрела на меня в оцепенении.

Я взял ее за руку:

— Пойдем. Нам нужно к миссис Фортисквинс.

Матушка устало кивнула, и мы отправились в путь. Мы шагали и шагали, небо темнело и темнело, вскоре пошел дождь и вымочил нас до нитки. Матушка все неуверенней держалась на ногах, и мне приходилось ее подгонять. Ни я, ни она не знали эту часть столицы (мы находились в Клеркенуэлле), но, чем больше сгущалась тьма, тем меньше нам хотелось обращаться с вопросами к прохожим, потому мы часто сбивались с пути и, одолев длинную улицу, обнаруживали, что нужно развернуться и идти обратно. Впервые у меня возникла искусительная мысль попросить милостыни, но я знал, что за такое правонарушение меня может прихватить констебль, особенно в благоустроенных кварталах, до которых мы наконец добрались. Тем не менее я — с выражением, как я надеялся, настойчиво-просительным, но и гордым — заглядывал в лица немногих хорошо одетых прохожих, что попадались нам по пути (к чему меня вынуждала забота не о себе, но о матушке), и однажды мне повезло: бедно одетая женщина одарила меня одним пенни. Я купил на эти деньги кусочек хлеба, и мы поделили его во время одной из наших частых остановок, необходимых матушке, потому что она совсем выбилась из сил.

Глава 43

По мере приближения к дому миссис Фортисквинс меня все больше заботило, как она нас примет. Если она выказала такое недружелюбие, когда мы были далеки от крайней нужды, то как поведет она себя теперь, когда мы явимся без гроша, одетые едва ли не в лохмотья? И все же мыслимо ли, чтобы она отказала нам в помощи?

До дома на Голден-Сквер мы добрались за полночь, в окнах не виднелось ни огонька. Я подумал, не походить ли ночью по улицам, а в дом постучаться утром, но, взглянув на матушку, с волос и платья которой бежали ручьи, а зубы выбивали дробь, я осмелел. Я дернул колокольчик, и звон, раздавшийся по ту сторону дверей, показался грубым осквернением ночной тишины.

Тут же в верхних окнах появился свет, с лестницы донеслись шаги, и из-за двери донесся тревожный голос миссис Фортисквинс:

— Кто там?

Поколебавшись, я ответил:

— Джон Мелламфи и его матушка.

Наступила тишина, потом послышался скрип засовов, и дверь приоткрылась на длину цепочки. На нас упал свет свечи, потом цепочка была снята, дверь распахнулась — с порога на нас удивленно глядели миссис Фортисквинс и ее служанка, обе в ночных одеяниях.

— Это и вправду вы, — воскликнула миссис Фортисквинс и, к моему облегчению, одарила нас самой приветливой улыбкой. — Входите, входите, — пригласила она.

Мы вошли, и, пока служанка запирала дверь, миссис Фортисквинс провела нас в приемную и засуетилась, зажигая свечи.

— Рада вас видеть, дорогие. Я много думала о вас обоих и гадала, почему вы не возвращаетесь.

При этих словах матушка бросилась ей на шею.

— Бедная моя Мэри. — Миссис Фортисквинс погладила ее по плечу. — Не стану и рассказывать, как часто я спрашивала себя, где вы обретаетесь и что делаете. Я посылала в «Голден-Кросс» за сведениями, но там нет даже записи о том, что вы у них останавливались. Просто загадка!

Покраснев, матушка с упреком взглянула на меня.

— Было так любезно с твоей стороны принести мне подарок к Рождеству, — продолжала миссис Фортисквинс, — но глупая девчонка Доркас, моя прежняя служанка, не подумала спросить твой адрес. Ты должна все мне рассказать. Почему ты ко мне не приходила?

— Меня не пускал Джонни! — выкрикнула матушка.

— В самом деле? Почему?

— Он тебе не доверял. Он стал такой подозрительный и злой, что меня это просто пугает.

В устремленных на меня глазах миссис Фортисквинс появилось очень странное выражение.

— Надо же, — произнесла она. И затараторила внезапно, словно лишь сейчас заметила, как мы обессилены и плохо одеты: — Ой, да на вас обоих сухой нитки нет! О чем я только думаю! Чекленд приготовит вам постели и разожжет наверху огонь, а я подогрею суп. Разговоры подождут до завтра.

Матушка засыпала стоя, но все же немного подкрепилась, а затем нас отвели наверх, в комнату, где был разожжен камин и ждали две прогретые кровати. Миссис Фортисквинс помогла матушке снять промокшее платье и заметила, как та придерживала футляр в кармане на нижней юбке.

— Давай, я ее заберу, — протянула руку миссис Фортисквинс.

— Нет, — отрезала матушка.

— Давай, дорогая, не будь глупенькой.

Но матушка отпрянула с испуганным лицом.

— Пожалуйста, не трогайте, миссис Фортисквинс, — попросил я. — Она всегда в ней спит.

— Конечно, конечно, — кивнула миссис Фортисквинс и вскоре вышла.

Какое наслаждение было снова заснуть на душистом белье, в постели без насекомых! Матушка тут же сомкнула глаза, я же некоторое время лежал без сна, упрекал себя за прежнее недоверие к миссис Фортисквинс и гадал, скольких из пережитых за последние два года страданий можно было бы избежать, если бы матушка не последовала моему совету.

На следующее утро мы спустились к завтраку поздно, наша хозяйка вновь принялась вовсю хлопотать и заботиться 0 нас, и я решил бы, что был к ней несправедлив, если бы не чувствовал в ее присутствии прежнее легкое беспокойство. Матушка, напротив, как можно было заметить, доверилась ей полностью, и когда миссис Фортисквинс непременно пожелала услышать, что мы пережили со времени последней встречи с нею, матушка выложила все. Как она пыталась найти место гувернантки. Как мы все больше нищали, потому что не только не получили денег за мебель, но были обмануты и преданы нашей старой служанкой. Как в результате за нами гонялись бейлифы.

Тут миссис Фортисквинс воскликнула:

— Бейлифы! Так вам грозит арест?

Матушка кивнула, а я тревожно наблюдал за миссис Фортисквинс, поскольку она получала в руки опасное оружие, которое при желании могла бы использовать против нас.

— О какой сумме идет речь? — спросила она.

— Сто пятнадцать фунтов.

— Не волнуйся, дорогая, это такие пустяки! Я поручусь за тебя и заплачу долг, так что ордер на арест отзовут.

Пока матушка рассыпалась в благодарностях, я сказал себе, что, если миссис Фортисквинс выполнит обещанное, я точно был к ней несправедлив. И еще: со времени нашей последней встречи ее финансовые дела существенно поправились.

— Но у меня не будет средств, чтобы отдать долг, — призналась матушка. — Одни только надежды, очень неопределенные.

— В самом деле? Какие именно?

Матушка начала рассказывать ей о мисс Квиллиам, как мы долгое время считали ее своей подругой.

— А потом она нас предала, — сказала матушка.

— Мама, мы не можем утверждать это с уверенностью, вмешался я.

— Дорогие мои, как это отвратительно! — воскликнула миссис Фортисквинс. — Что же произошло?

— Ну, — неуверенно начала матушка, бросив на меня пугливый взгляд; я нахмурился. — У меня есть документ, который… который может стоить кучу денег.

— Правда? Должно быть, это тот самый предмет, с которым ты вчера ночью не захотела расстаться. Это выглядело очень странно, моя дорогая.

— Я боюсь его потерять, потому что это очень опасно для нас с Джонни. А история заключается в том, что я решила его продать…

— Продать? — прервала ее миссис Фортисквинс. — Кому?

Опередив меня, матушка проговорила:

— Сэру Персевалу Момпессону.

— Да? — бросила миссис Фортисквинс. И, помолчав, спросила: — А какую роль тут сыграла мисс Квиллиам?

— Я попросила ее отправиться к сэру Персевалу с письмом от меня. Но она вместо этого пошла к… к агенту той стороны, которая желает зла мне и Джонни. Нам пришлось бежать из своего жилья, и идти было некуда, только сюда.

— Понятно. — Миссис Фортисквинс произнесла это медленно, опустив взгляд. Потом подняла глаза, улыбнулась нам обоим и бодро проговорила: — И слава Господу, что вы здесь! Первым делом мы заплатим этим жутким бейлифам. Где их найти?

Я дал ей адрес магистратуры, где был выдан ордер на наш арест, и она немедля послала туда служанку в наемном экипаже. Та вернулась через час и доложила, что полная сумма нашего долга составила сто тридцать фунтов, включая судебные расходы. Миссис Фортисквинс послала Чекленд обратно с банковским билетом, и к концу позднего ленча матушка получила в руки квитанцию на всю сумму. Она обняла миссис Фортисквинс, и они всплакнули, прижавшись друг к другу.

Осушив слезы и оправив одежду, они перешли к делам. Теперь мне нужно продать кодицилл, — сказала матушка. — Но как добраться до сэра Персевала?

Она примолкла, словно ожидая, что миссис Фортисквинс предложит свои услуги, но та ничего не говорила, и я, поскольку она не заинтересовалась кодициллом, счел свои подозрения неосновательными.

Матушка продолжала:

— Нехорошо и дальше злоупотреблять твоей добротой, но не могла бы ты взять это на себя?

Помедлив, миссис Фортисквинс отозвалась:

— Что ж, почему бы и нет.

— Спасибо. И поскольку я хочу вернуть тебе долг, можно это сделать поскорее?

— Если хочешь, я могу отправиться сегодня же.

Это была замечательная новость! Матушка написала еще одно письмо сэру Персевалу, такого же содержания, был вызван экипаж, и миссис Фортисквинс уехала. В ожидании ее мы начали строить планы. Я вычислил, что, после того как мы вернем ей долг, у нас останется достаточно для безбедного существования, даже если мы поместим всю сумму в такие надежные бумаги, как трехпроцентные консоли.

— Мы отправимся в Солсбери, — объявила матушка. — Там так красиво, Джонни. Снимем домик на соборной площади, ты пойдешь в школу без пансиона, наймем служанку.

Миссис Фортисквинс вернулась часа через два в приподнятом настроении.

— Успех! — вскричала она, входя в дом.

— Как тебя принял сэр Персевал? — тревожно спросила матушка. — А леди Момпессон присутствовала?

— Я все тебе расскажу, дай только отдышаться.

— Тебе, конечно, приходилось видеть сэра Персевал а?

— Да, однажды.

— Но с домом ты незнакома?

— Нет, была там один раз ребенком, но ничего не помню.

— Тогда я тебе расскажу. Сэр Персевал принял меня очень тепло.

— Леди Момпессон дома не было? — удивленно спросил я. Миссис Фортисквинс обернулась ко мне с широкой улыбкой:

— Ее не было. Как я сказала, сэр Персевал принял меня очень тепло — благодаря твоей записке, дорогая. Он пришел в восторг оттого, что ты решила продать кодицилл, и выразил полное удовлетворение предложенными условиями. Уверяю, такой низкий предмет, как точные цифры, затронут не был. Можно узнать, какова прежде оговоренная сумма?

— Тысяча семьсот фунтов, — отвечала матушка. Глаза миссис Фортисквинс округлились от удивления.

— Надо же, — пробормотала она, — как же он ему нужен. — Потом продолжила: — Сэр Персевал обещал, что завтра явится его деловой представитель, джентльмен по фамилии Степлайт, с полномочиями совершить сделку.

Меня несколько тревожил вопрос, имеет ли право сэр Персевал произвести такую важную операцию в отсутствие супруги, но похоже было, что бедам нашим пришел конец. Проведя самый счастливый за долгое время вечер, мы с матушкой отправились спать в ожидании — что тоже было непривычно — счастливого пробуждения.

На следующее утро после завтрака мы сели к окну ждать представителя сэра Персевала. Уже близился полдень, когда к дому подкатила роскошная карета, и мы с восторгом узнали сияющий герб на дверце: краб и розы, запомнившиеся мне с того дня, когда я видел, как сэр Персевал выезжал из парка на вершине Висельного холма. Двое лакеев в шоколадных с красным ливреях (тоже хорошо мне запомнившихся) опустили подножку и открыли дверцу.

Миссис Фортисквинс подошла к окну как раз в тот миг, когда наружу показался пассажир.

— Какой странный маленький человечек, — заметила матушка. — Это, должно быть, мистер Степлайт.

— О, ты так думаешь? — удивилась миссис Фортисквинс. — Мне кажется, у него довольно аристократическая внешность. То есть это, наверное, он.

На невысоком теле мистера Степлайта сидела слишком большая голова с высоким выпуклым лбом, резкими чертами и несколько выпученными глазами. Лет ему было между сорока и сорока пятью, туалет отличался крайней элегантностью, в которой не было ничего нарочитого.

При звуке дверного колокольчика миссис Фортисквинс вскочила и пригладила платье; казалось, она, готовясь встретить гостя, волнуется не меньше нас. Служанка доложила о госте, он вошел и оглядел всех присутствующих с безадресной улыбкой, словно, не зная, кто есть кто, боялся кого-нибудь обойти приветствием. Когда миссис Фортисквинс представилась и представила нас с матушкой, гость любезно поклонился каждому, заверил, что рад знакомству, и обменялся со всеми рукопожатием. Я заметил, как он, смолкнув, опустил веки с очень редкими ресницами, а потом медленно их поднял. Миссис Фортисквинс пригласила его сесть и дала знак служанке, чтобы та принесла крекер и вино.

Пока в комнате находилась Чекленд, мистер Степлайт, при небольшом содействии миссис Фортисквинс, поддерживал ровное течение светской беседы о пустяках: погоде (ее восхитительном непостоянстве), этом районе Лондона (таком удобном!), заторе уличного движения начиная с Мэйфера (таком досадном!) и пр. и пр. Как только служанка удалилась, он с очаровательной непринужденностью свернул на насущные дела:

— Я явился непосредственно от сэра Персевала, получив от него инструкции, и должен вручить вам, миссис Мелламфи, послание от него.

Он протянул письмо, матушка вскрыла печать, и я, глядя через ее плечо, прочитал:

«Брук-стрит 48,

19 июля.

Мадам,

Податель сего, мистер Степлайт, является моим доверенным помощником в делах. Он уполномочен мною вручить Вам в обмен на кодицилл 200 фунтов. После установления подлинности документа Вам будет уплачена остающаяся сумма — 1500 фунтов.

Персевал Момпессон, баронет»

Баронет, наверное, продиктовал это письмо секретарю, потому что почерк резко отличался от неразборчивых каракулей, запомнившихся мне по листку, который мы получили в Мелторпе. Переглянувшись, мы с матушкой прочли друг у друга на лицах горькое разочарование из-за того, что могли получить немедленно только часть цены. Однако это было понятно, поскольку я помнил, как сэр Персевал и его жена при нашей встрече упирали на возможность того, что кодицилл является подделкой.

— Что это значит? — спросила матушка.

— Формальность, не более того, уверяю вас, миссис Мелламфи, — сказал мистер Степлайт. — Остаток будет выплачен через день-другой.

— Прежде чем отдать кодицилл, мы должны получить все, — сказал я.

Мистер Степлайт улыбнулся мне:

— Какой не по летам развитой юный джентльмен. Прелестно.

— Помолчи, Джонни, — сказала матушка. — Но я разочарована, мистер Степлайт, что не получу все деньги сразу.

— Заметьте, что в письме обозначена точная сумма, — проговорил мистер Степлайт. — Следовательно, оно, по существу, равносильно долговой расписке. Уверен, вам не придет в голову, будто джентльмен в положении сэра Персевала способен отказаться от выполнения своих денежных обязательств?

Матушка колебалась.

— Мысль нелепая, — вмешалась миссис Фортисквинс. Матушка растерянно обводила взглядом присутствующих.

— Не отдавай, мама, — крикнул я.

Мистер Степлайт и миссис Фортисквинс улыбнулись мне; он подчеркнуто доброжелательно, она — со слегка принужденной любезностью.

— Очень занимательно, — пробормотал доверенный представитель. — Какие прелестные ошибки совершают маленькие человечки.

— Не будь дурачком, Джонни. — Матушка вынула из кармана кодицилл и развернула его.

Мистер Степлайт извлек из бумажника пачку пурпурных с белым двадцатифунтовых билетов банка Англии и тщательно их сосчитал. Протянул их матушке, и она отдала ему документ. Мистер Степлайт пробежал его мельком, как пустяковую записку, и спрятал в бумажник.

Он поднялся на ноги и в изысканных выражениях распрощался, заверив нас, что явится снова через день или два. Я следил из окна, как он сел в карету и она отъехала.

Матушка отдала долг миссис Фортисквинс, а остаток положила в ридикюль, который подарила ей наша добрая хозяйка. В тот день миссис Фортисквинс, дабы отметить начало нашей новой жизни, устроила торжественный обед: жареная птица, седло барашка, пирог с айвой, но, хотя мне было разрешено выпить целый стакан жженого шампанского, я не мог забыть о сомнительности заключенной сделки.

Мы не были удивлены, не получив известий от мистера Степлайта на следующий день, но еще через день, после того как до вечера прождали в приемной его возвращения, начали тревожиться. Так ничего и не дождавшись, я лег в постель, но заснуть не мог, потому что теперь, когда мы отдали документ, положение наше сделалось очень уязвимым. Не мог же кодицилл оказаться подделкой, а ведь другой причины для того, чтобы не выполнить обязательство, не существовало? Вспомнив, что у нас имеется письмо сэра Персевала, я немного успокоился и наконец, хотя тишину нарушало покашливание матушки, погрузился в сон.

Неожиданно меня разбудил громкий стук в парадную дверь.

— Что это? — вскрикнула матушка.

Мы вышли на лестничную площадку, и все вчетвером матушка, миссис Фортисквинс, служанка и я — стали тревожно переглядываться. Потом спустились к двери, и миссис Фортисквинс спросила, кто там.

— Помощники шерифа, — последовал ответ.

Мы с матушкой в испуге уставились друг на друга, а миссис Фортисквинс тем временем осторожно приоткрыла на цепочке дверь, выглянула и, видимо, поняв, кто пришел, распахнула дверь во всю ширь. Как кошмарное повторение сцены в доме миссис Филлибер, в холл ввалилось разом трое чужих мужчин, в знакомых треуголках и с серебряными жезлами.

— Кто здесь миссис Мелламфи? — осведомился один из них. У него было плоское ли до, похожее на стертый пенни.

— Что вам угодно? — спросила миссис Фортисквинс.

— Мы действуем на основе судебного приказа по неуплате долгов.

— Деньги были заплачены! — воскликнула матушка. — Так это вы миссис Мелламфи? — Незнакомец повернулся к матушке и, к моему ужасу, взял ее за локоть.

— У меня есть квитанция! — крикнула матушка.

— Верно, — подтвердила миссис Фортисквинс. — Я сама уплатила ее долг.

Офицер выглядел обескураженным.

— Найди мой ридикюль, Джонни, — попросила матушка.

Я направился со свечой в неосвещенную приемную и нашел ридикюль на столе рядом с окном. Вынул квитанцию, а потом что-то подтолкнуло меня забрать пачку банкнот и спрятать у себя в ночной рубашке. Вернувшись в переполненный народом холл, я отдал матушке ридикюль, она достала оттуда бумагу и отдала бейлифу.

Просмотрев расписку, он усмехнулся:

— Вы не то мне суете! Это другая расписка! — Он всмотрелся в ордер: — Я действую на основании ордера по взысканию долга в связи с банкротством «Консолидейтид-Метрополитан-Билдинг-Компани».

По лицу матушки разлилась смертельная бледность.

— Мистер Сансью, — пробормотала она.

Она была права, так как это было название компании, вовлеченной в строительные спекуляции, той самой, что рекомендовал нам этот джентльмен, и той самой, что нас разорила. Я вспомнил его предупреждение: когда будет установлено, насколько обязательства компании превышают ее активы, матушка, в качестве акционера, будет отвечать по долгам компании пропорционально своей доле акций.

Тут во мне зародилось подозрение.

— Как вы нас нашли? — спросил я бейлифа.

Он удивленно обернулся:

— Выбросьте эти вопросы из головы, молодой господин. Дело в другом: есть ли у вас монета.

— Сколько? — слабым голосом спросила матушка.

— Восемьсот фунтов, — справившись по бумаге, — ответил бейлиф.

— О боже, тут я бессильна! — воскликнула миссис Фортисквинс.

Матушка пошатнулась и рухнула бы на пол, если бы мы с бейлифом не поддержали ее.

— Проходите в приемную, — предложила миссис Фортисквинс, и бейлиф, оставив своих помощников в холле, вместе с миссис Фортисквинс подхватил матушку под руки, отвел ее в комнату и усадил на софу. Потом он устроился у огня, а служанка тем временем зажгла свечи.

Он оглядел комнату:

— Если долг не будет оплачен полностью, от меня требуется наложить арест на личное имущество в размере, приблизительно равном сумме долга.

— У меня ничего нет, — пробормотала матушка.

— Я могу это подтвердить, — вмешалась миссис Фортисквинс. — Эта леди вместе с сыном гостит в моем доме. Они явились несколько дней назад и при себе ничего не имели.

— Боюсь, мне придется обыскать ваш ридикюль, проговорил бейлиф, и матушка покорно отдала ему сумочку. Бейлиф открыл ее и пересчитал деньги. — Три фунта и несколько шиллингов, — объявил он. Матушка удивленно подняла глаза, но я перехватил ее взгляд и потихоньку кивнул. Как бы то ни было, — продолжал бейлиф, — у меня есть основания думать, что вы владеете суммой около семидесяти фунтов. Где она?

Откуда он узнал, спросил я себя.

— Не знаю, — отвечала матушка.

Бейлиф покачал головой:

— Если вы попытаетесь утаить деньги, миссис Мелламфи, это выйдет вам боком.

Миссис Фортисквинс обратилась ко мне:

— Ты их взял, Джонни?

Я помотал головой.

— Ты осложняешь положение своей матери, — сказала она.

Я неохотно отдал банкноты.

— Очень мудрый поступок, молодой человек, — кивнул бейлиф. Он тщательно сосчитал деньги, выдал матушке расписку и убрал их. — А теперь, мэм, готовьтесь отправиться с нами.

— Куда?

— В мой дом.

— В ваш дом? Не понимаю! Что за дом?

— В долговой дом, — грубо рявкнул бейлиф.

— Что со мною будет?

— Вы будете сидеть под арестом все то время, пока приказ может быть отозван. То есть пока вас не привлекут к суду.

Матушка сникла.

— Я с тобой, — сказал я.

— Нет, Джонни, — запротестовала она.

— Мне ведь можно пойти с нею? — спросил я бейлифа.

— Да. Только тогда платить придется за двоих, вот и все.

Все было решено. Нам дали несколько минут, чтобы одеться и приготовиться, а потом посадили в наемный экипаж, ждавший у крыльца.

— Пожалуйста, помогите нам, — обратилась матушка к миссис Фортисквинс через окошко кареты.

— Дорогая, — ответила она в дверях, — обещаю продолжить то, что начала. Увидите.

Карета отъехала и повезла нас по темным тихим улицам в совершенно незнакомую часть столицы. В редких вспышках света, когда мы миновали фонари, я видел, как жестоко сказалось на матери внезапное несчастье, завершившее краткое затишье. Лицо ее осунулось, глаза потускнели; когда мы добрались наконец до дома бейлифа на Грейт-Эрл-стрит в Сохо и нас повели внутрь, мне показалось, что она не отдает себе отчета в происходящем. Жена бейлифа отвела нас в маленькую голую комнатушку с решетками на окнах и закрыла за нами дверь, и тут матушка разрыдалась. Она льнула ко мне, но я, ощущая на щеках ее слезы и машинально бормоча ободряющие слова, пытался осознать, что с нами происходит. Как бейлиф, так долго нас разыскивавший, вдруг прознал, где мы находимся? Откуда ему было известно, что у нас имеется большая сумма денег? Мои подозрения против миссис Фортисквинс возродились с прежней силой.

Остаток ночи мы провели в прерывистой дремоте и проснулись вялыми и удрученными. Матушка узнала от бейлифа, что, поскольку день был воскресный, вызов к магистрату откладывался до следующего утра. Жена его объяснила, что стоимость стола и помещения будет добавлена к сумме нашего долга, так что скудный завтрак, принесенный служанкой, не полез нам в горло. Через час нам сообщили, что к нам пришел посетитель, и проводили нас в мрачную маленькую приемную; мы ожидали застать там миссис Фортисквинс, но были удивлены появлением в комнате мистера Степлайта.

Обстановка нисколько не поколебала его спокойствия, и он приветствовал нас с той же изощренной любезностью, что и раньше:

— Дорогая леди, меня очень печалит, что я вижу вас в столь прискорбных обстоятельствах. Я пришел от нашей общей знакомой, несравненной миссис Фортисквинс; она рассказала мне о горестных событиях минувшей ночи.

— Вы принесли остаток денег? — взволнованно спросила матушка.

— К моему глубокому огорчению, еще не все формальности улажены.

— Но подлинность кодицилла установлена?

— Безусловно.

Ободренные, мы обменялись улыбками.

— Необходимо предпринять ряд предварительных шагов — продолжал мистер Степлайт. — Прежде всего сэра Персевала очень заботит безопасность вашего сына.

Я удивился, но тут же подумал, что, пожалуй, в этом есть рациональное зерно.

— По его мнению, вашему сыну небезопасно оставаться в Лондоне. Сэр Персевал желает, чтобы он был послан в какую-нибудь школу в провинции.

— Да, это в точности совпадает с уже принятым мною решением. Мы собирались снять дом в провинции, но из-за этого судебного приказа нам может не хватить денег.

Мистер Степлайт улыбнулся:

— На этот счет не беспокойтесь, миссис Мелламфи. Сэр Персевал готов платить за обучение вашего сына, даже если издержки превысят сумму его долга вам.

— Он очень добр! — воскликнула матушка. — Видишь, Джонни, я знала, что в конце концов все уладится. Только вообрази, мы будем вместе и нам не будет грозить опасность.

— Не совсем так, дорогая леди, — ровным голосом продолжил мистер Степлайт. — Сэр Персевал настаивает на том, чтобы отдать вашего сына на пансион, где-нибудь в отдаленной части страны. Только при этих условиях он будет за него спокоен.

— На пансион? — разочарованно протянула матушка. — Куда?

Посоветовавшись со мной, он уже выбрал школу, расположенную таким образом, что требования безопасности будут соблюдены.

Он назвал далекое северное графство.

— Так далеко! — воскликнула матушка.

— Далеко от тех, кто желает ему зла, — отпарировал мистер Степлайт.

— Нет, — решительно отозвалась матушка. — Я не хочу с ним расставаться. Он может пойти в школу рядом с тем местом, где буду жить я.

Мистер Степлайт печально покачал головой:

— Прошу прощения, но в таком случае я не полномочен выплатить вам остаток суммы.

— Но это мои деньги, — запротестовала матушка. — Он обещал мне заплатить.

— И намерен выполнить свое обещание, если будет сделана эта, совсем незначительная, уступка.

Матушка в замешательстве переводила взгляд то на меня, то на мистера Степлайта.

— Мама, — сказал я, — почему мне не пойти в эту школу? Ты сможешь снять домик по соседству, а я буду проводить у тебя выходные и праздники. Подумай: в противном случае тебя отправят в тюрьму.

Видя ее мучительные колебания, доверенный представитель усилил нажим:

— Ваш сын прав. А если вы отправитесь в тюрьму, что станет с ним? Он окажется во власти врагов.

— Да, — пробормотала матушка.

— Вам ведь известно, в том, что касается интересов вашего сына, сэру Персевалу можно доверять. Верно?

Словно в полубессознательном состоянии матушка покачала головой:

— Наверное, так. Мне говорили.

— Моя дорогая леди, в ваших словах не слышно убежденности. Разве вы не понимаете, что, согласно кодициллу, сэр Персевал и его семейство будут владеть имением лишь до той поры, пока жив наследник первоначальной линии Хаффамов?

— Это верно, мама. Мистер Пентекост и мистер Силверлайт объяснили мне закон. Поскольку существует кодицилл мы с тобой являемся последними представителями линии владельцев заповедного имущества, обладающими безусловным правом на собственность, в то время как Момпессонам принадлежит лишь условное право. Если мы умрем, не оставив наследника, право на собственность перейдет к лицу, указанному как последующий наследник, то есть к Сайласу Клоудиру.

Матушка содрогнулась, а адвокат изумленно уставился на меня. Потом он улыбнулся:

— Просто удивительно. Вы абсолютно правы, молодой человек. — Он обернулся к матушке: — Ну вот, теперь вы видите, не правда ли, при каких условиях сэру Персевалу будет обеспечено спокойствие: ваш сын должен жить, дорасти до соответствующего возраста, жениться и породить будущих наследников заповедного имущества.

— Да, — кивнула она. — Наверное, так.

Я повернулся к мистеру Степлайту:

— Но вы должны уплатить моей матушке деньги, которые ей причитаются.

— Но до чего же умно вы ведете дело, юный сэр. — Он одарил меня благосклонной улыбкой. И опять обратился к матушке: — Я непременно вручу вам восемьсот фунтов прямо на месте, чтобы вы расквитались с долгом, и остаток тогда, когда ваш сын сядет в карету. Если вы принимаете эти условия, деньги при мне.

Мы были разочарованы новыми проволочками, однако условие представлялось разумным, и мы согласились. Адвокат вытащил пачку банкнот, сосчитал и отдал матушке. Теперь, полагаю, вам нужно послать за бейлифом.

Так мы и сделали, и я порадовался тому, как он был удивлен и разочарован, узнав, что матушка способна заплатить долг.

— Сколько времени понадобится на формальную отмену судебного решения и отзыв приказа об аресте? — спросил его мистер Степлайт.

— Если бы не воскресенье, я управился бы в тот же день. Но так придется ждать самое малое до завтрашнего полудня.

— Хорошо. Возьмите деньги и дайте леди расписку. Добавьте плату за ваши услуги и чаевые по этот срок. И не испытывайте на мне ваши обычные бейлифские штучки, дружище. Меня на мякине не проведешь.

— А как же, сэр, вижу, — бойко заверил бейлиф. — Не такой я дурак.

Дело было в два счета улажено, и, когда бейлиф вышел, мистер Степлайт проговорил:

— Завтра в полдень — это меня устраивает. Я вернусь с двумя билетами на трехчасовой экипаж — для мастера Мелламфи и меня самого.

— Так скоро! — воскликнула матушка.

— Чем скорее он уедет из Лондона, тем целее будет, — отозвался мистер Степлайт.

— Но у него ничего нет: ни белья, ни перемены платья, ни книг, ни даже сундука.

— Тогда он получит все необходимое на месте. Можете быть уверены, миссис Мелламфи.

— Вы поедете со мной? — спросил я.

— Да. Сэр Персевал оказал мне честь, заверив, что такое ответственное задание он может поручить только такому надежному человеку, как я. Именно так он и выразился. По этим словам вы можете судить, насколько серьезно он относится к благополучию вашего сына, миссис Мелламфи.

— Я поеду тоже! — воскликнула она.

Мне почудилось, что в глазах доверенного представителя мелькнул злой огонек.

— Было бы прелестно, дорогая леди, путешествовать в вашем обществе, — завел он, — поездка ожидается долгая и утомительная. А также дорогостоящая. Сэр Персевал оплатит дорогу для вашего сына, но он не брался приобрести билет для вас.

— Не езжай, мама, — сказал я. — Ты еще нездорова, а кроме того, нужно беречь каждый оставшийся пенни.

— Я решила: отправляюсь.

— Очень хорошо, — внезапно улыбнулся мистер Степлайт. — Договорились, я закажу в почтовой конторе три места.

Вскоре он попрощался, нас отвели обратно в нашу комнату и заперли на замок. Насколько легче нам было перенести это в тот раз, чем всего лишь час назад! И все же, подозревая, что внезапные перемены в судьбе плохо сказываются на здоровье матушки, я весь вечер с тревогой к ней присматривался. Обсуждая будущее, она проявила бесшабашное легкомыслие, прежде ей не свойственное.

На следующее утро мы проснулись ни свет ни заря, и потянулось долгое ожидание бейлифа с приказом об освобождении. Жена бейлифа согласилась послать одну из служанок, чтобы та купила вещи, необходимые нам в путешествии, и кое-что из того, что, по мнению матушки, должно было пригодиться мне в школе, и матушка все это упаковала в узел. Уже был подан в приемную наш скудный ланч, и через час должен был явиться мистер Степлайт, но бейлифа все еще не было. Мы без особого аппетита заканчивали еду, и тут только постучался и вошел бейлиф. Было сразу видно, что он принес дурные новости.

— Приказ у вас? — спросила матушка.

— Нет, мэм. Когда началось расследование, чтобы восстановить вас в правах, то есть составить акт об освобождении, обнаружилось, что по вашему поводу имеется еще один судебный приказ.

— Еще? — Матушка пошатнулась.

Бейлиф стал изучать бумагу у себя в руках.

— Речь идет о векселе на пятьсот фунтов, выписанном вами несколько лет назад и неоплаченном.

Это был тот самый вексель, который матушка подписала, сдавшись на уговоры мистера Сансью, чтобы увеличить свои вложения в компанию!

— Тот вексель! — воскликнула матушка. — Но как же он всплыл сейчас? Кто им владеет?

Бейлиф прищурился и вгляделся в бумагу.

— Кто-то его купил, но фамилию мне не разобрать. — Он протянул вексель матушке.

Она взглянула, слабо вскрикнула и упала бы на пол, если бы я не подхватил ее и не усадил на стул.

Забрав бумагу, бейлиф ушел.

Чтобы привести матушку в чувство, я стал растирать ей руки.

— Что там за фамилия? — спросил я, но матушка только помотала головой. Я умолял ее назвать фамилию, но она лишь повторяла:

— Я погибла, я погибла.

Матушка решила отложить мой отъезд на север, но я догадывался, что мистер Степлайт будет настаивать, чтобы было выполнено прежнее соглашение. Я был прав: узнав о новостях и о просьбе матушки, он проявил непреклонность.

— Не может быть и речи, миссис Мелламфи. Я должен вернуться в город утром в четверг, а для этого выехать нужно не позднее, чем сегодня днем. Меня уполномочили уплатить вам остаток только после того, как ваш сын под моим присмотром сядет в карету.

Немного поспорив и убедившись, что это бесполезно, матушка сдалась.

— Пожалуйста, дайте моей матери адрес школы, чтобы она могла мне написать, — попросил я.

Мистер Степлайт нацарапал адрес на клочке бумаги, и матушка аккуратно спрятала его.

Мистер Степлайт вытащил часы с репетиром.

— Мы должны выйти через десять минут, чтобы наверняка не опоздать на карету.

Он тактично удалился, чтобы подождать меня в наемном экипаже.

Я взял узел, в котором были собраны все мои скудные пожитки, и нам осталось только поцеловаться на прощание.

— Я к тебе приеду, как только смогу, — сказала матушка.

— Нет, мама, не будь глупенькой. Когда ты заплатишь по этому векселю, у тебя совсем не останется денег.

— Нет, дорогой. — Матушка погладила меня по щеке.

— Ты слушаешь, мама? Обо мне теперь позаботятся, но что будет с тобой?

— Не знаю. — Внезапная перемена судьбы, казалось, оглушила ее; она только глядела на меня сиявшими неестественным блеском глазами. — Важно одно, что ты будешь теперь в безопасности.

— Нет, ты должна меня выслушать, — настаивал я. — Найди дешевое жилье или живи у миссис Фортисквинс, если она предложит. Наверное, мы были к ней несправедливы. Но не скажу, что убежден в этом до конца. Будь очень осторожна, ладно? Ты меня слушаешь, мама?

— Да, сыночек.

— Пока расходуй остатки денег от сэра Персевала, но постарайся найти работу. Денег будет мало.

Я отдал ей карту, и она бережно положила ее в записную книжку.

— Храни ее. Она мне еще понадобится.

Я считал, что карта поможет ей в большом городе и послужит чем-то вроде талисмана.

Мы обнялись, я взял узелок, и мы пошли в холл сказать бейлифу, что все готово к моему отправлению. Он позволил матушке выйти в дверной проем и помахать мне вслед (настоял, правда, на том, чтобы держать ее за руку). Когда я вскарабкался в карету и уселся рядом с мистером Степлайтом, он протянул матушке через окно кареты остаток денег. Когда экипаж тронулся с места, я выглянул в окно и увидел на лице матушки такое тоскливое выражение, что не выдержал и отвернулся, а когда снова на нее посмотрел, увидел, что она очень обиделась. Что-то с нею будет, думал я. И когда мы снова свидимся?

Глава 44

Когда экипаж отъехал, улыбка мистера Степлайта поблекла, он замолчал, уставившись в окно. Когда мы добрались до гостиницы «Голден-Кросс», он схватил меня за руку и не отпускал, пока мы не сели в карету, отправлявшуюся на север. Меня удивило, что она заполнена пассажирами, но, предположив, что кто-то успел в последнюю минуту занять место, зарезервированное для моей матушки, я промолчал.

Пока карета с грохотом катилась по улицам, я не стал интересоваться видом из окна, а откинулся на спинку сиденья и задумался о том, что стояло за последней отсрочкой освобождения моей матушки. Придавать ли значение тому, что меня не задержали? Мы с мистером Степлайтом составляли примечательную пару товарищей по путешествию: на первом этапе пути он не только не сказал мне ни слова, но даже не посмотрел в мою сторону, словно я был посылкой, засунутой на соседнее с ним сиденье.

К северу от Лондона мы попали в холодный вязкий туман, лежавший в низинах тонким газовым покрывалом, сквозь которое солнце смотрело как большая бледная луна; грянул холод, и, несмотря на июль, я поеживался в своей тонкой курточке. Мы ехали день и вечер, потом сделали короткую остановку для позднего ужина, перед тем как пересесть в ночную карету.

Следующий день тоже прошел в пути, и поздно вечером я заметил в темноте вспышки света и заслышал странный шум. Я спросил своего спутника, что это значит, но он только пожал плечами, и вот три или четыре часа я удивленно наблюдал призрачные огни, вспыхивавшие то с одной, то с другой стороны. В ноздри хлынул гадкий запах, знакомый мне по газовому заводу в Вестминстере, но еще более едкий, а когда мы остановились для смены лошадей в грязной дыре, называвшейся постоялым двором, я высунулся из окошка и спросил одного из конюхов:

— Простите, что это за запах?

Тот, казалось, удивился, но наконец ответил с иностранным акцентом примерно следующее:

— Эта пудит магистрал, маладой каспадин.

Я не извлек ничего полезного из его слов, но путешествие продолжалось, я засыпал, просыпался и засыпал снова, справа на нас медленно наползал рассвет, тяжелый запах и огни остались позади, и бледное, окутанное облаками солнце явило наконец пейзаж, состоявший из холмов и деревень.

Около пяти часов утра мы позавтракали в следующем большом городе, а потом пересели на карету, направлявшуюся по боковой ветке. Чем дальше мы забирались на север, тем суровей становилась местность: поросшая вереском возвышенность с торчавшими тут и там утесами и обнажениями камня. Обращение со мной мистера Степлайта все больше меня пугало, а кроме того, было непонятно, что за школа может располагаться в таком пустынном краю, и я попытался расспросить своего спутника об этом учебном заведении. Тут он в первый и последний раз за всю поездку улыбнулся, повернул голову в мою сторону и произнес: «Crastinus enim dies solicitus erit sibi ipsi. Sufficit diei malitia sua».[13] To есть «довлеет дневи злоба его». Слова показались мне знакомыми, но я очень не скоро вспомнил, где слышал их в последний раз.

У мрачной гостиницы, которая торчала на пустынном перекрестке, открытом всем ветрам, мы вышли из почтовой кареты, и мистер Степлайт нанял фаэтон. Далее наш путь лежал к западу, через волнистую вересковую пустошь, где попадались немногие фермерские домики, слепые с восточной стороны; когда я оглядывался, низенькие окошки в западной стене казались мне глазами, щурившимися нам в спину.

Вновь и вновь я обдумывал историю с кодициллом, чувствуя, что есть в ней какая-то странность, но она от меня ускользала. Я попытался взглянуть на всю историю с точки зрения интересов каждой из сторон, и только тут меня осенило.

— Мистер Степлайт, — спросил я, — если сэр Персевал, посылая вас купить кодицилл, собирался его уничтожить, то какой ему резон так заботиться о моей целости и сохранности?

Он обернулся и, сжав свои тонкие губы, смерил меня очень странным взглядом, в котором сквозило нечто похожее на удовольствие. Потом он уставился в окошко, словно читая в бесплодном пейзаже свою судьбу.

Наконец кучер свернул с большой дороги и осторожно пустил лошадей по неровной тропе. Я удивился: мы приближались как будто к ферме. Мы миновали несколько полей, обнесенных каменными стенками, но в остальном едва ли отличных от необработанной земли вокруг; на одном из них трудились трое мальчиков, худых и бедно одетых. Экипаж въехал на двор фермы, где нас встретили истошным лаем два крупных мастифа, сидевших на цепи у ворот. Среди грязного двора, с кучами гниющей соломы и отбросов, стояло прямо перед нами длинное и низкое здание из камня — фермерский дом. Двор окружали два разваленных стога, навозная куча, ветхие надворные постройки и гумно, где еще несколько мальчиков молотили цепами зерно. У них, как и у предыдущих, лица были худые, с глубоко запавшими глазами, с пятнами на щеках, штаны и рубашки — ветхие и оборванные. Рядом стоял упитанный, хорошо одетый юноша с плеткой — видимо, надсмотрщик.

Фаэтон остановился у дверей фермерского дома, мы вышли. Мистер Степлайт постучал, в двери открылась щелкай и оттуда выглянула маленькая служанка.

— Я мистер Степлайт, — представился мой спутник. — И Мистер Квигг, наверное, меня ожидает.

— Да-да, сэр, входите. — Служанка присела и распахнула дверь.

Мы вошли и обнаружили, что прямо от порога попали в «общую комнату» — обширное, мощенное каменными плитами помещение, объединяющее в себе кухню и холл.

— Мистер Квигг в библиотеке. Прошу, сюда, сэр.

Постучав в дверь, служанка провела нас в небольшую комнатку, которая, называясь библиотекой, поражала полным отсутствием книг. Когда мы вошли, из-за стола встал краснолицый толстяк (с носом, как сказал бы я сейчас, выдававшим любителя бренди), сунул что-то в выдвижной ящик и рукавом вытер себе губы. Лет ему было около пятидесяти; в высоко повязанном шейном платке, бутылочно-зеленом сюртуке и заляпанных грязью сапогах и гетрах, он в точности походил на тех фермеров, которых я помнил по Мелторпу. Двое джентльменов поздоровались так, словно никогда не встречались, но слышали друг о друге.

— Выходит, мое письмо меня упредило, да, мистер Квигг? — спросил мой спутник.

— Насчет него не знаю, — отвечал хозяин с резким местным акцентом. — Только что пришло оно вчера утром. Надеюсь, в дороге вы не притомились. Садитесь, любезный сэр, не угодно ли стакан вина.

Когда церемония знакомства завершилась и джентльмены выпили за здоровье друг друга, мистер Квигг взглянул на меня:

— Тот самый парнишка, верно?

— Да.

Повернувшись, мистер Квигг грубо дернул меня к себе.

— Давай свою торбу.

Я удивленно на него воззрился, он усмехнулся и влепил мне пощечину.

— Ну что скалишься? Ни дать ни взять клоун. Клоун — вот самое твое имечко. Узел мне давай.

Схватив мою «торбу», он вывалил на пол все ее содержимое: несколько рубашек и туалетные принадлежности, аккуратно упакованные моей матушкой.

— Выворачивай карманы, Клоун.

Я протянул ему несколько монет, у меня имевшихся, и он, не считая, сунул их себе в карман.

— Надевай. — Он сунул мне в руки нечто похожее на охапку тряпья. Пока я надевал это вместо своих штанов и рубашки, мистер Квигг, осклабившись, спросил гостя: — Не желаете ли взглянуть на другого парнишку?

— Я бы не прочь.

Мистер Квигг высунул голову в дверь и взревел:

— Малявку ко мне. — Он вернулся, заискивающе потирая руки. — Вы, верно, рады будете увидеть, что мы из него сделали, мистер Степлайт, и сообщите об этом кому надо.

Мистер Степлайт предостерегающе скосил глаза на меня!

— Уверен, на вас можно положиться.

— Недурно. — Мистер Квигг оглядел меня, одетого в лохмотья. — А теперь к делу, мистер Степлайт, — бросил он, больно схватил меня за руку, вытолкнул за дверь и со словами: — Жди здесь, — захлопнул ее у меня за спиной.

Я ждал в общей комнате, радуясь, что получил небольшую передышку и могу обдумать происходящее. О подобной школе я в жизни не слышал!

Вскоре в комнате появился бледный, оборванный мальчуган, младше меня года на два.

Робко на меня взглянув, он спросил с южным акцентом:

— Мне постучаться или ждать, как ты думаешь?

— Не знаю.

— Что ни делай, все равно прибьет, — сказал он и тихонько постучался.

Дверь внезапно отворилась, мистер Квигг грубо схватил мальчугана за руку, дал ему оплеуху, чтобы придать ускорение, протащил через порог и захлопнул дверь.

Мне подумалось, что вряд ли «кому надо» понравится, что сделали с этим мальчиком. Через несколько минут мальчик пулей вылетел наружу и дверь за ним захлопнулась.

— Тебе туда? — несмело спросил он меня.

— Да.

— Тогда мне тебя жаль.

Дверь открылась, и мистер Квигг воззрился на нас с порога.

— Что это ты тут прохлаждаешься? — крикнул он. — Работай иди.

Мистер Квигг обрушил на голову и плечи мальчугана такой удар, что его на бегу развернуло в сторону.

— Продувные бестии, мистер Степлайт, — сказал он последовавшему за ним визитеру. — Им нужна твердая рука.

Он схватил меня за плечо так крепко, что я едва не вскрикнул и толчками погнал перед собой к фаэтону. Мистер Степлайт взошел в экипаж и обменялся с директором рукопожатием.

— До свиданья, мистер Степлайт, — произнес я.

Тот скользнул по мне равнодушным взглядом, и экипаж тронулся с места.

Мистер Квигг еще крепче сжал мое плечо и потряс, чтобы привлечь внимание к своим словам:

— А теперь ты начнешь дневные занятия.

— Пожалуйста, сэр, — взмолился я, — у меня с завтрака не было во рту и маковой росинки.

Мистер Квигг разжал руку, чтобы хлестнуть меня по лицу.

— Помалкивай, покуда тебя не спросили.

Снова сжав пальцы на моем плече, он, к моему удивлению, повел меня не в дом, а через двор, к службам, туда, где, как я видел из окошка экипажа, группа мальчиков молотила зерно.

— Это новенький, Хэл, — обратился он к юнцу с плеткой (и с носом, как клюв попугая). — Клоун.

— Ладно, Клоун, иди работай, — распорядился крепыш.

Я взял цеп, но, поскольку не имел ни малейшего понятия о том, как с ним обращаться, должен был пройти краткую науку, сопровождавшуюся бранью и оплеухами.

Мистер Квигг благосклонным взглядом понаблюдал немного за началом моих школьных занятий, а потом пошагал обратно в дом.

Без еды и питья мне пришлось провести за этой изнурительной работой три часа, с единственным перерывом на несколько минут. Рукоять из терновника до пузырей натерла мне ладонь. Вымолотив зерно из колоса, мы должны были отвеять мякину, веялка пылила, дышать было трудно.

Работали мы под строгим присмотром Хэла, который сидел на тюке сена и курил трубку. Но стоило кому-нибудь из мальчиков замешкаться, как Хэл покрикивал на него, как кучер на лошадь, и «понукал» плеткой. Наконец надсмотрщик разрешил нам остановиться и повел к ветхому амбару, где собралась еще одна группа мальчиков разного возраста, под началом другого молодчика с плеткой — этот был тощий, бледный как покойник, с изрытым оспинами лицом, напоминавшим осенний лист, тронутый морозом.

Надсмотрщики пересчитали нас.

— Одиннадцать да один новенький — это двенадцать, — выкрикнул Хэл. — Одного не хватает, Роджер.

— Малявка, — отозвался тощий. — Сейчас подойдет. — Вскоре с поля на двор возвратился, шатаясь от усталости, мальчик, с которым я разговаривал под дверью библиотеки мистера Квигга.

— Заходи! — заорал Роджер и угрожающе щелкнул плеткой над нашими головами.

Мальчики хлынули в амбар, я последовал за ними. Там было пусто, если не считать тюков с гнилой соломой, солома покрывала и пол, поверх слоя глины. Когда за нами заперли дверь, затхлый запах сделался еще сильнее. Свет проникал только в щели между досками, было почти совсем темно, все молчали.

Слишком усталые, чтобы переговариваться, мы улеглись на солому. Вскоре мы услышали, как снимают деревянные поперечины, дверь открылась, и на пороге появился мистер Квигг с двумя молодыми людьми, которые несли по ведру. Мальчики нехотя встали и отступили в сторону, а Роджер с Хэлом вывалили содержимое ведер в большое деревянное корыто, и я разглядел, что там не было ничего, кроме картошки. Мальчики стояли неподвижно, не сводя глаз с мистера Квигга. Когда парни опустошили ведра, тот выступил вперед и поднял руку, словно унимая шум.

— А теперь, юные джентльмены, я знаю, как вы оголодали, пока трудились на ниве учености. Откуда я знаю? Да оттуда, что мне известно, каково быть мальчишкой. А это откуда мне известно? Да оттуда, что я был мальчишкой и сам. Но только не вообразите, будто мне выпало счастье получить превосходное образование, какое получаете вы. Как все. Едва мне исполнилось семь, как любящий папаша погнал меня за порог, самому зарабатывать себе на кусок хлеба, так что вы, мальцы, счастливчики и должны быть благодарны.

Такую речь он произносил каждый раз. Позднее мне рассказали, что он служил привратником в Уэйкфилдской школе, чем и ограничивался его опыт в области образования.

Он оглядел нас, осклабившись, как будто ему нравилось медлить и видеть наше томление. И наконец крикнул:

— Налетай!

Мальчишки ринулись к корыту, и там, к моему ужасу, началась потасовка. Трое были выше и тяжелее остальных (двоих, по сравнению с другими, можно было назвать даже упитанными), и они, отталкивая маленьких, хватали картофелины и складывали в подол рубашки, а потом относили в угол сарая. Мистер Квигг и его сыновья (двое молодых людей, как я узнал, были его сыновьями) подбадривали остальных мальчиков криками и изредка ударами плетки. Когда большие мальчики съели свой картофель, они подошли за новой порцией. Как я ни был голоден, не захотел вмешаться в схватку.

— Молодчаги, — крикнул мистер Квигг и выдал трем большим мальчикам по ломтю ячменного хлеба. Потом насмешливо обратился ко мне:

— А ты, Клоун, теперь, что ли, не голоден?

Я помотал головой, и он огрел меня плеткой. Я отполз в сторону и стал наблюдать из темноты. Мальчик с горбатой спиной и короткими искривленными ногами сражался с мальчуганами поменьше за несколько оставшихся картофелин. Я заметил, что мальчик, с которым я разговаривал (тот, кого мистер Квигг именовал Малявкой), хотя был далеко не самым маленьким, тоже не делал попытки снабдить себя картофелем.

Когда корыто опустело, мистер Квигг с сыновьями вышел, и снаружи донесся стук вставляемой на место перекладины. Через одну-две минуты монотонный вой дворовых собак сменился остервенелым лаем, послышался звон размыкаемых цепей. Собаки приблизились, в широком отверстии под дверью сарая показались морды, зацарапали по дереву когти, раздались дикие завывания. Мои новые товарищи не обращали на собак внимания, самый худой из трех старших мальчиков взялся за кремень и трут и зажег наконец сальную свечу, которая немного разогнала мрак.

Я видел, как молодой калека протянул картофелину другому мальчику, высокому, но с пустым лицом, тот не глядя взял ее и отправил в рот. Потом калека направился к мальчику, с которым я разговаривал под дверью библиотеки — тот лежал на соломе, по-видимому обессиленный, — и дал картофелину и ему.

— Держи, Стивен, — сказал он.

— Спасибо, Ричард. — Он взял картофелину и скосил глаза на меня. — Он тоже ничего не ел.

Стивен разломил картофелину пополам и протянул мне половину.

— Это твоя, — мотнул я головой, хотя живот подвело от голода.

— Я не хочу есть, — сказал Стивен.

— Жаль, что больше нет, — вздохнул калека.

Тут мальчик, который зажег свечу, произнес:

— Вот, держите, я отложил ее на потом.

Он принес картофелину, и я ее взял. Внутри она была полусырая, а снаружи подгорела, но я съел ее с удовольствием, как изысканный деликатес.

Мальчики собрались вокруг меня, и в слабом свете оплывшей свечи я увидел кружок изможденных бледных лиц, с запавшими глазами и втянутыми щеками. Трое старших мальчиков выглядели немного лучше остальных, чахлых, одетых в лохмотья, грязных, завшивевших, особенно много паразитов кишело в их косматых головах, которые они постоянно скребли.

— Кто послал тебя сюда, Клоун? — спросил самый большой и старший. Лицо у него было грубое, со сломанным носом. Говоря, он набивал трубку, и теперь, чтобы разжечь ее, склонился к свече.

— Не зови меня так. Мое имя Джон.

Он и еще один старший мальчик, тот, что поупитанней, быстро переглянулись, словно втайне забавляясь, потом большой схватил меня за горло и откинул мою голову назад.

— Как мне вздумается, так я и буду тебя называть. Я здесь староста. А теперь отвечай. Кто тебя сюда послал?

— М-моя мать, — выдохнул я.

— Кто твой отец?

— Не знаю.

Он произнес какую-то жуткую грубость, и его товарищ громко расхохотался, показав вместо зубов несколько черных обломков. Потом он стукнул меня головой о стену и выпустил, так что я свалился на пол. Он и другой мальчик отошли от меня.

Ричард помог мне подняться на ноги.

— Почему твоей матери понадобилось от тебя избавиться? — спросил он, словно это само собой разумелось.

— Избавиться? — повторил я.

Вместо ответа он провел рукой себе по шее и мрачно улыбнулся.

— Не понимаю, — сказал я. — Меня послали сюда, потому что друзьям моей матери хотелось, чтобы я был в надежном месте.

Мальчики невесело рассмеялись.

— О, место здесь и вправду надежное, — хмыкнул тот, что дал мне картофелину.

— Матушка не хотела мне зла, — возразил я.

— Ты уверен? Все мы посланы сюда нашими друзьями. Большинство из нас — дети любви, как я. Меня зовут Пол. — Он указал на мальчика-калеку. — Это Ричард. Он не дитя любви. Родители захотели от него избавиться, потому что у него горб. А вот он — дитя любви. — Он указал на мальчика с пустым, застывшим взглядом. — Мы зовем его Большой Том, потому что есть еще Маленький Том. — Это был мальчик поменьше, с острыми чертами лица и бесцветными глазами.

— Я не знаю, кто я такой, — произнес Большой Том. — Не помню ничего, что было прежде. Кроме побоев.

— Его отослали сюда, потому что он не слушался, — продолжал Пол. — Буйный был, когда сюда приехал.

Пол показал мне других, младших мальчиков, и назвал их имена так поспешно, будто они мало что значили. Лежа на соломе, мальчики набрасывали ее на себя — некоторые уже заснули. Один плакал во сне, и самозваный староста крикнул из темноты:

— Закрой свой рот, маменькин сынок, пока я его не заткнул! Пол, дай-ка мне эту свечу.

Пол поспешно зажег другую свечу и дал ее Ричарду.

— Кто те двое? — потихоньку спросил я Ричарда, когда Пол послушно направился со свечой к старосте.

— Это Нед. А другой — Барт. Его заместитель. Любимчики Квигга. — Ричард добавил вполголоса: — Пол тоже один из них, потому что он старший.

Нед вытащил из-под соломы колоду карт, и старшие затеяли шумную игру в «двадцать одно».

— Какие у нас завтра с утра занятия? — сонно спросил Маленький Том, откидываясь на солому.

— Снова молотить и пахать, — отозвался Ричард.

— А когда начнутся настоящие уроки? — спросил я.

Мальчики безрадостно рассмеялись.

— Чему они могут нас научить? Ни один из них не умеет ни читать, ни писать. Вести переписку они поручают служанке или кому-нибудь из нас.

— На ферме мы работаем только летом? — спросил я.

— Что ты, нет. Самое трудное время — осень, — заметил Стивен.

— Когда нас пошлют выкапывать картофель? — спросил Маленький Том.

— Не раньше, чем в следующем месяце, — ответил Ричард. — Но толку то. Не станешь же ты есть сырые клубни.

— Ага, — согласился Стивен, — самое лучшее собирать морковку или репу.

— Я сегодня днем нашел несколько грибов, — сообщил Маленький Том.

— Съел?

— Нет, побоялся. Я таких никогда не видел.

Он бережно извлек что-то из кармана и показал на раскрытой ладони. Ричард поднес свечу, и все мы наклонились, чтобы посмотреть.

— Где ты их нашел? — спросил Ричард.

— У дворовой калитки на Пятнадцати Акрах. Как раз по соседству с Дейви. Кто-нибудь знает, их можно есть?

Я узнал их: как-то я видел такие, когда ходил за грибами со Сьюки.

— Нет, — сказал я. — Ни в коем случае. Это «могильные колпачки», они очень опасны.

— Ты уверен? — разочарованно произнес Маленький Том.

— Да. Дай мне, я их выброшу.

— Ага, я знаю фокусы и почище.

Я не сразу понял, о чем он говорит.

— Нет, я не собираюсь их есть. Положи на пол.

Смерив меня подозрительным взглядом, он бросил грибы, я наступил на них и втоптал в грязь и солому.

— Тс-с! — внезапно шепнул Ричард, и мы все затихли, напрягая слух.

У стены сарая послышались как будто шаги, но за ними последовал тихий вой, и мальчики облегченно вздохнули.

— Собака, только и всего, — проговорил Ричард.

— Мы боимся Роджера, — объяснил мне Стивен. — Он часто так подкрадывается.

Стивен лег навзничь и накрылся соломой. Через две-три минуты он уже крепко спал.

Ричард взглянул на него:

— Ему дают больше работы, чем нам.

— Да, — подтвердил Маленький Том, — с ним обращаются так же, как с беднягой Дейви. Сегодня он пахал даже дольше, чем обычно.

Маленький Том отвернулся и начал готовиться ко сну.

— Пахота! — воскликнул я, обращаясь к Ричарду. — Но у него же не хватит сил управлять запряжкой!

— Запряжкой? — Ричард мрачно усмехнулся. — Посмотришь.

— И наказывают его куда чаще, чем любого из нас, — пробормотал Маленький Том.

— Да, — согласился Ричард. И тихо добавил: — Опять же, как беднягу Дейви.

— А ты ничего не можешь сделать? — спросил я.

— Что же?

— Рассказать об этом в письме твоим друзьям?

— В письме? — вскрикнул Ричард. — Да ты совсем зеленый. Мы не посылаем писем.

— И дома не бываете?

— Никогда. Плата покрывает и праздники тоже.

— И друзья вас не навещают?

— Наши друзья! Думаешь, если бы мы были кому-нибудь нужны, нас бы сюда послали?

— И убежать вы не можете?

— А куда? Если бы нам было куда приткнуться, если бы нас кто-нибудь ждал, разве находились бы мы здесь?

— Но ведь в любом другом месте вам было бы лучше?

— Отсюда не убежишь. Никому не удавалось.

Словно подчеркивая его слова, оплывшая свеча погасла. Мальчики улеглись и приготовились ко сну, я последовал их примеру, накрывшись соломой. Она очень больно кололась, от пыли я задыхался и отплевывался. После завтрака в гостинице я съел только картофелину Пола, поэтому живот подвело от голода.

Почему мистер Степлайт отвез меня в это место, хотя неоднократно подчеркивал, что сэр Персевал заинтересован в моем благополучии? Возможно ли, что мистер Степлайт не понимал, какое это заведение? Не мог не понимать, он ведь разговаривал с Квиггом, видел Стивена и других мальчиков. В таком случае, он обманул сэра Персевала? Или — мысль куда более пугающая — баронет поступил бесчестно по отношению к моей матери и ко мне? Не объясняется ли это тем, о чем я уже спрашивал адвоката во время поездки: я больше баронету не нужен, поскольку он завладел кодициллом и собирается его уничтожить?

Я раздумывал, не найдется ли способ отправить матушке письмо, но решил, что зря ее огорчу: все равно она ничего не сможет сделать. Будь даже в ее власти забрать меня от Квигга, у нее не хватит денег, чтобы приехать и меня увезти.

Ясно было одно, необходимо бежать. И чем скорее, тем лучше, поскольку я видел, что я здесь сильнее всех, кроме трех старших мальчиков. Если же я буду работать и питаться, как остальные, силы мои день ото дня станут убывать. Наконец, утомленный пережитыми приключениями, я заснул.

На следующее утро нас разбудили ни свет ни заря Хэл с Роджером, которые вошли в сарай, размахивая направо и налево плетками. Они швырнули на землю стопку деревянных тарелок, из-за которых завязалась драка, потом налили в каждую из ведра по порции холодной овсянки, сваренной, а вернее, переваренной, как я понял позднее, накануне вечером, вместе с картошкой, и оставленной на ночь стыть. Сразу затем нас выгнали во двор и поделили на две бригады. Я попал в бригаду Хэла, и он повел меня и еще троих или четверых мальчиков со двора. Проходя через калитку на обширное поле, я заметил вблизи ряда поросших травой холмиков россыпь могильных колпачков и кучку свежевырытой земли. Хэл привел нас на отдаленное поле, где нам пришлось убирать камни, а затем из них же строить ограду. Стивен ушел с бригадой Роджера.

Работа была не такая изнурительная, как молотьба, и присмотр за нами не такой строгий, как накануне. Таская камни, я смог обдумать, как здесь добывают себе обед: то, что я видел вчера, повторялось, по словам мальчиков, изо дня в день. Это значило, что старшим мальчикам достается куда больше, чем справедливая доля, а маленькие — в особенности Стивен — получают крохи и только зря расходуют силы в потасовках. Мистер Силверлайт сказал бы, что существует лучший способ, подумал я, хотя мистер Пентекост это бы отрицал. И, конечно, прав был бы мистер Силверлайт.

После этого «занятия» Хэл дал нам полчаса отдохнуть, потом мы работали до позднего вечера и наконец вернулись на обед. В точности так же, как накануне, братья вывалили в корыто ведра с картошкой, мы подождали, пока мистер Квигг произнесет свою обычную рацею, и далее он хлопнул в ладоши как знак налетать и драться за картофель.

Я снова не двинулся с места, Стивен, как я заметил, тоже. Как прежде, большие мальчики набрали полные пригоршни, Ричард с Большим Томом, будучи больше и сильнее младших, отвоевали несколько лишних картофелин, Маленький Том тоже снабдился неплохо, подбирая то, что другие уронили в mêlée.[14] Проигравшими опять оказались младшие, которым пришлось оспаривать друг у друга скудные остатки.

Пока я это наблюдал, сзади внезапно подкрался мистер Квигг и схватил меня за волосы, заставив подняться на цыпочки.

— Надуть меня стараешься? — спросил он.

— О чем вы, сэр? — выдохнул я.

— Решил, если не будешь жрать, сможешь от работы отвертеться? — злобно рыкнул он. — И не думай: все, что положено, я от тебя получу.

Со всего маху он смазал меня по лицу, отпустив одновременно волосы, и я упал на пол. Пока я поднимался, мне пришло в голову, что Стивен тоже не участвовал в борьбе за еду, но на это мистер Квигг не обратил внимания.

Когда Квигги ушли, закрыли за собой дверь и спустили собак, я сказал своим друзьям:

— Зачем вы поступаете так, как им хочется?

— А что нам остается? — Ричард протянул картофелину Стивену и еще одну мне.

— Нет, — мотнул головой я. — Не возьму, потому что ты за нее дрался.

Стивен, как я заметил, при этом упреке покраснел.

— А что же делать? — спросил Ричард.

— Нужно честно поделить еду. Дать каждому по две, три или четыре картофелины, в зависимости от роста, а остаток поделить поровну. Таков принцип Справедливости.

Я говорил громко, и меня слышали остальные.

— Ерунда! — фыркнул Нед. — Наш способ самый честный. Сильным нужно больше пищи, и они столько и получают.

— Ага, — кивнул Барт. — Куда еще справедливей?

— Вы получаете больше, чем вам нужно, — возразил я. — А другим достается с гулькин нос или вообще ничего.

— Ну и что? — Нед осклабился и снова взялся за карты.

— Что же вы, не видите? — потихоньку спросил я остальных. — Терпеть незачем. Нас больше, чем их, мы можем захватить всю пищу и честно ее поделить.

Эта идея напугала их, но одновременно, как я заметил, взволновала. Они сопротивлялись, но все доводы сводились к тому, что, раз такой порядок существовал всегда, другого быть не может, и, приготовясь ко сну, я почувствовал себя победителем. На следующий день меня снова приписали к бригаде Хэла, и мы, как накануне, весь день собирали камни. Когда был сделан перерыв, чтобы подкрепиться, я воспользовался случаем и рассказал остальным мальчикам, что было решено накануне вечером, и большинство, хоть и не без робости, согласились меня поддержать. Ричард договорился о том же в бригаде Роджера, и вечером, когда Квигг дал сигнал к схватке, никто не двинулся с места. Нед с Бартом, несколько удивленные, выступили вперед и набрали вволю картошки, но Пол, которого я предупредил, к ним не присоединился. Когда староста с заместителем пошли на место, я шагнул вперед и вырвал у них несколько картофелин. Это был условный сигнал; к моему облегчению, мне на помощь выступило много сторонников, и мы смогли одолеть Неда и Барта. Я швырнул им каждому по четыре картошки, а остальные мы поделили.

Квигги были поражены таким поворотом событий, обругали меня смутьяном и обвинили в том, что цель моей затеи — получить больше еды самому. Судя по всему, растерявшись, они ограничились тем, что жестокими ударами плеток загнали нас в глубину сарая. Когда они ушли, я объявил Неду и Барту, что отныне еда будет делиться только так. Они надулись и помалкивали, но Пол согласился с новыми правилами.

На следующий день Квигг сам возглавил бригаду, к которой был приписан я, и мы весь день до одури молотили зерно. Когда в обед был дан сигнал, никто не двинулся с места, кроме меня, и я, как накануне, распределил пищу. Квигги снова пришли в ярость и подстрекали Неда и Барта схватиться с нами, но они, видя наше единство, отказались.

Остальные мальчики упивались победой, а я особенно радовался тому, что Стивену наконец достанется справедливая доля — мне ведь казалось, что за эти дни он еще больше ослаб.

Назавтра меня назначили в бригаду Роджера, и я впервые работал вместе со Стивеном. Когда мы отправились, Роджер, к моему удивлению, набросил на Стивена что-то вроде кожаной упряжи, соединенной с широкими кусками кожи, и велел ему, вместе с Маленьким Томом и мною, нести тяжелое деревянное орудие с двумя ручками, состоявшее из шестифутового бревна с треугольным металлическим лезвием на конце.

На поле, где нам было назначено работать, загадка разрешилась. К моему удивлению, Стивен закрепил упряжь у себя на поясе; куски кожи оказались при этом у него на бедрах. Он поставил орудие перед собой, и я сообразил, что это ручной плуг для резки торфа. Поле было сжато, и нам предстояло теперь лущить стерню, то есть разрыхлять дерн, чтобы его можно было сжечь. Это значило, что Стивен должен был бедрами, обернутыми кожей, толкать перед собой тяжелый лемех. Моя задача состояла в том, чтобы идти впереди него и поворачивать из стороны в сторону лезвие, выдерживая нужный уровень. Работа эта оказалась ужасно трудной и небезопасной, однако она не шла ни в какое сравнение с усилиями, которые требовались от Стивена, двигавшего орудие.

— Не можешь ли его приподнять? — выдохнул он, пока Роджер следил за мальчиками, которые ворочали камни, рыли дренажные канавы и чинили ограду.

Я понял, что, чем выше идет лезвие, тем легче срезать стерню, и приподнял лемех. Но вернувшийся Роджер тут же это заметил и огрел меня плеткой. После этого я, невзирая на частые просьбы Стивена, осмеливался облегчать ему работу только в тех случаях, когда Роджера не было рядом.

Роджер торчал поблизости, прогуливаясь и куря трубку, но изредка подбегал с плеткой и к другим мальчикам, отлынивавшим, как ему казалось, от работы. Перерывы он устраивал реже и более короткие, чем его брат, но мне было ясно, что прежде всего он хочет довести до изнеможения нас со Стивеном.

За пару часов Стивен измотался так, что едва держался на ногах. Заметив это, Роджер пошел за ним, все время охаживая его плеткой по плечам.

Наконец я не выдержал и закричал:

— Пустите меня на его место! Вы его убиваете!

На лице Роджера появилась странная улыбка.

— Не торопись. Подожди своей очереди.

В конце дня, когда мы с Маленьким Томом помогали Стивену доковылять домой, я утешался мыслью, что, по крайней мере, его пригоршня картошки сегодня от него не уйдет. Однако мне бросился в глаза необычно самодовольный вид Квиггов, чему вскоре, при дележе пищи, нашлось объяснение.

Опорожнив ведра в корыто, Роджер с Хэлом встали у нас на дороге, а затем Квигг сделал Неду, Барту и Полу знак выйти вперед и сказал, пусть забирают столько, сколько смогут унести.

— Не делай этого, Пол! — крикнул я, заработав удар плеткой от Роджера.

— Довольно, парень, — остановил его, к моему удивлению, Квигг. И ухмыльнулся: — Пусть видит, что ему досталась честная доля колотушек.

Триумвират принялся за картофель, и когда оставалось совсем немного, Квигг отобрал из нас половину — включая Большого и Маленького Тома, но без Ричарда, Стивена и меня — и распорядился, чтобы они ели картошку, сколько захотят. Беспокойно на нас взглянув, они повиновались.

— Стойте! — крикнул я. — Поделитесь с нами, а то всем будет хуже.

Но ни к этому, ни к призывам остальных никто не прислушался.

Тогда Квигг крикнул нам:

— Если хотите картошки, подходите и деритесь.

Я пытался удержать оставшихся мальчиков, но они ринулись вперед и начали драку с прежними товарищами, а Квигг надрывал себе бока от хохота. Мы с Ричардом продолжали их уговаривать, но кончилось тем, что Ричард и сам, виновато оглянувшись на меня и Стивена, присоединился к mêlée.

Я понял, что Справедливость побеждена. На следующий вечер произошла точно такая же драка за еду, как до моей затеи, и теперь, к вящему удовольствию Квиггов, мне и самому пришлось в ней участвовать. Мы с Ричардом вместе соперничали с младшими мальчиками и добыли столько, что хватило нам и Стивену.

Был конец июля, но последующие дни выдались пасмурными, с низко нависшего неба то и дело сыпался дождик. Я ужасался, предвидя, как такие дни последуют чередой и как в конце концов я сломаюсь от голода и издевательств. Нужно было бежать. Но что делать с Ричардом и Стивеном, ведь один инвалид, а другой ослаблен болезнью и недоеданием?

Следующую неделю или две мы то лущили стерню, то собирали камни, что тоже было изнурительным занятием, поскольку их приходилось выцарапывать из земли граблями, грузить в ящики и нести туда, где предстояло построить стенку. Светало рано, и мы, чтобы сберечь время, брали завтрак в поле. Я никак не мог привыкнуть к кормежке, состоявшей из гороха, овсянки, пахты, обрезков репы, овсяных лепешек, зачастую густо заплесневевших, и изредка куска бекона. И вечно этот черный ржаной хлеб. Я знал, что ослабею на таком рационе, к тому же, по рассказам других мальчиков, впереди было еще более тяжелое время: зимой мы будем молотить зерно и мастерить плетеные изгороди в промозглом амбаре.

Бригады составлялись каждый день разные, но я заметил, что Стивен всегда попадал в распоряжение Роджера. Вскоре обнаружилось, что Хэл не так жесток, как остальные Квигги, и я всегда радовался, попав под его начало. Когда, к примеру, мы работали вдалеке от фермерского дома и нашу дневную «жрачку» приносила маленькая служанка (сгибавшаяся под тяжестью ведра с картошкой или корзины с хлебом), Хэл всегда сам, довольно справедливо, распределял еду, в то время как его отец и брат неизменно заставляли нас драться.

На ферме мне впервые приснился кошмар, часто повторявшийся и в дальнейшем. Мне снилось, что ко мне приближается искривленная тень, я пытаюсь убежать, но тень безжалостно наваливается, растет. С ужасом я осознаю, что это гигантский паук, а он произносит знакомым голосом, нежным и испуганным: «Помоги мне. Помоги мне, Джонни». Я отпрядывал назад, рвался бежать, но члены не слушались. Содрогаясь, наблюдал я шевеление ножек и щупальцев; мне не хотелось узнать лицо, которое я опасался обнаружить в середине. Душераздирающим тоном она произносит: «Я не хочу быть такой».

Я пробудился в холодном поту — рядом мирно спали мои товарищи. В голове у меня ожили сомнения и страхи, и на следующий вечер я вновь заговорил о бегстве.

— И не думай, — отозвался Ричард. — Ты сам видел, ферма со всех сторон окружена торфяными болотами, они тянутся на многие мили. Деревень нет, лишь там и сям попадаются овцефермы.

— Если даже сумеешь выбраться с фермы, — продолжил Маленький Том, — никто в округе не даст тебе пристанище: все знают, сколько платят Квигги тем, кто нас вернет. А если никто тебя не спрячет, с торфяников надо выбираться сломя голову, иначе Квигги тебя схватят. Учти еще, что дорога только одна, что они пустят по твоему следу собак и что верхом они догонят тебя в два счета.

— А не махнуть ли рукой на дорогу и не пуститься ли прямиком через торфяники; тогда что Квиггам толку от лошадей?

— Ага, — проговорил Ричард, — только идти будешь медленно, и поди найди прямой путь, так что собаки тебя живо прихватят.

— Это в сухую погоду — а в дождь им не учуять следа.

— В дождливый день там слишком опасно, — мотнул головой Стивен.

— Да глупости это все, — фыркнул Ричард, — с фермы и то выбраться невозможно. Днем Квигги сторожат, а ночью нас запирают и спускают с цепи собак.

— Выходит, бежать отсюда еще никому не удавалось?

Похоже было, что никто не хочет отвечать.

Наконец Маленький Том прошептал:

— Пытались только двое. Один погиб на болотах, его похоронили рядом с Дейви. А вот Том едва не ушел. — Заметив, что я удивлен, он пояснил: — Он тогда не был дурачком. Они его так отходили, что он потерял соображение.

— А почему его поймали?

Все молчали и как будто избегали смотреть друг на друга.

— Кто-то на него донес, — сказал наконец Маленький Том. — Мы так и не дознались кто.

— Так что, если я попробую бежать, история может повториться?

Никто из троих не поднял глаз.

— Если я решусь, кто-нибудь со мной пойдет?

Маленький Том мотнул головой.

— Посмотри, что случилось с Томом.

— Куда мне? — Ричард коснулся своей ноги.

— А ты, Стивен?

Он взглянул на меня печально:

— Мне не к кому бежать.

Он произнес это очень уныло, и вечером, когда мы готовились ко сну, я, хотя мы уже кратко рассказывали друг другу о себе, попросил его поведать остальное.

— Я сирота, — начал Стивен. — Папа умер, когда я был совсем маленьким, а через несколько лет умерла и мама. У меня на свете только двое родственников. Во-первых, мой сводный брат Генри. Видишь ли, до папы мама была замужем за другим человеком, но отец Генри умер. Генри намного меня старше, и мы мало знакомы. Он изучает в Лондоне право. Я знаю, что денег у него очень мало: его папа и моя мама были бедны. Мой собственный папа оставил мне немного денег, отданных в доверенное управление.

— Денег? Тогда тебе есть на что надеяться.

Он покачал головой:

— Ими ведает моя тетя, единственная, кроме брата, родственница. Она моя опекунша, но после маминой смерти она мною не занималась, так что я остался в школе в Кентербери, на пансионе. Пусть бы она и не брала меня оттуда, потому что там мне было очень хорошо, но в прошлом году на Рождество она внезапно приехала меня проведать. Спросила, не хотел бы я перебраться в другую школу. Я не хотел, и так и сказал. Но тетя была очень добра и привезла мне солдатика. Прусского солдата с настоящей саблей. Ты бы видел, Джонни! Сказала, она меня заставлять не станет и даст мне время подумать. Через неделю или две явился Генри. Он тоже был очень добр и посоветовал поступить так, как желает тетя. Вот я и согласился, чтобы меня отправили сюда.

— С чего бы это тетя пожелала тебе зла?

— Не знаю. Разве что, если я умру, она унаследует доверенные деньги. Но там совсем мало, каких-нибудь несколько сот фунтов, а у нее денег куча, у нее муж был богатый.

— Странно, — сказал я. — Но, может, она не знает, как с тобой обращаются.

— Может. Но она мне не пишет и не навещает меня, и мне не позволяли ей писать.

— Разве тебя не навещал по ее поручению мистер Степлайт?

— Нет. До того раза, когда он привез тебя, я с ним не встречался и даже не слышал его фамилии.

— А как насчет твоего сводного брата?

— Узнай Генри, как со мной обходятся, он бы очень расстроился. Но ничего не смог бы сделать.

Мы молча лежали в темноте, и вскоре его дыхание сделалось медленным и ритмичным. Мне подумалось, что я, наверное, не смогу его вызволить, нужно тогда бежать одному.

Следующий день был последним в июле, но с неба лило как из ведра, и, даже укутав плечи куском мешковины, работать в поле было невозможно. Меня со Стивеном и еще тремя мальчиками отдали под начало Роджеру, и он отвел нас в один из «амбаров» или сенных сараев и велел обрезать ботву у репы, а сам стал ходить кругами с плеткой под мышкой, не упуская случая употребить ее в дело. Это была тяжелая работа: приходилось наклоняться, придерживая репу, и со всего маху бить по ботве ножом, с риском при малейшей ошибке порезать себе пальцы. Я подбадривал себя тем, что на месте репы представлял себе головы Квиггов, и Роджер претерпел у меня в несколько раз больше экзекуций, чем его отец с братом.

Стивен стоял впереди, и я тревожно за ним следил, зная, что он, после всего пережитого, намного уступает в силе даже и мне. Роджер как раз проходил у меня за спиною, когда Стивен огляделся и что-то положил в рот.

Сзади раздался крик Роджера:

— Эй, Малявка, я все видел!

Он шагнул к Стивену, тот попытался проглотить кусок, но не сумел и подавился. Подоспевший Роджер принудил его открыть рот и выплюнуть кусок репы.

Овладев добычей, Роджер торжествующе произнес:

— Так вот ты чем занимаешься! С тобой все понятно!

Он не огрел Стивена плеткой, но приказал нам вернуться к работе, а сам стал расхаживать туда-сюда с широкой ухмылкой.

— Что теперь будет? — спросил я одного из мальчиков.

— Трепка, — ответил он.

Через час или два нас повели в амбар обедать, и я заметил, как Роджер переговаривался с отцом и взглядывал в нашу сторону.

Перед раздачей пищи Квигг рявкнул:

— А тебе, Малявка, шиш с маслом! Ты свой обед уже съел! — Он хлопнул в ладоши, призывая нас к вниманию: — Слушайте, юные джентльмены. После обеда соберетесь в классной комнате.

Мальчики вздрогнули и скосили глаза на Стивена. Во время еды я шепотом спросил Пола:

— Квигг его отстегает до потери сознания.

— Остановить его можно?

— Как?

— Но за такую ерунду?

— Им годится любой предлог, чтобы его вздуть. Настоящая причина не требуется.

После обеда Роджер с Хэлом согнали нас и отвели в общую комнату — это ее Квигг называл «классной», хотя, насколько мне известно, в других случаях она для школьных нужд не использовалась. Мы собрались в одном конце комнаты, а Квигги в другом, напротив. На время оставив травлю маленькой служанки, из кухни явилась миссис Квигг, выглядевшая достойной парой своего мужа: большая, широколицая, с въедливым взглядом злых глазок. Стало очевидно, насколько смешна моя идея оказать сопротивление: одиннадцать чахлых, истощенных мальчиков против троих взрослых мужчин с плетками и палками, и в придачу крупной, мускулистой женщины.

Хэл схватил Стивена и, согнутого пополам, водрузил на стол, Роджер задрал ему рубашку. Мне была видна его жалкая, тощая спина, уже покрытая прежними рубцами. Квигг, с толстым кожаным ремнем в руках, выступил вперед и завел речь:

— Мальчики из школы Квигга, может, не так напичканы науками, как другие школьники. Не столько смыслят в древнегреческом, чтобы запросто общаться с древними греками. С латинским и древними латинцами ничуть не лучше. И мы в этом сраму не видим. От мальчиков Квигга требуется одно: быть честными. Я знаю, мальчишек сколько ни корми, им все мало. Знаю, без присмотра они стащат все, что плохо лежит. Но чего я не потерплю в своей школе, так это воровства. Кого мы поймаем на покраже, накажем так, чтобы другим было неповадно.

Сказав это, он снял куртку и расстегнул верхнюю и нижнюю пуговицы жилетки. Отступил на два шага и поднял руку. Ремень взметнулся в воздух, но тут я зажмурился и услышал только резкий щелчок, а затем крик Стивена.

Мальчики зароптали, а Роджер гаркнул:

— Тихо! Кто откроет рот, получит тоже.

Как в кошмаре, я наблюдал новый замах, падающую дугу ремня, снова услышал крик. Ремень опустился и в третий раз. Щелчок был, но Стивен не издал ни звука. Открыв глаза, я увидел, как Квигг, задыхаясь, расстегивал еще одну пуговицу. Я принудил себя взглянуть: по белой спине Стивена обильно растекалась кровь. Он лежал без движения.

Квигг замахнулся снова. В следующие несколько секунд я воспринимал только красный туман у себя перед глазами. Как я пересек комнату, не помню. Вспоминаю лицо Квигга, смотрящее на меня сверху.

— Ударьте только, и, клянусь, я убью вас! — крикнул я.

Помню удивленное — едва ли не обиженное — выражение на зверском красном лице. Сзади меня схватили Роджер и Хэл, и Квигг пробурчал:

— Больно торопишься, Клоун. Твоя очередь впереди.

Помню нацеленный на меня кулак Квигга, первый удар — в грудь и второй — в голову. Но дальше не помню ничего, кроме плававших вокруг пятен тумана и далеких голосов, меня окликавших.

Когда я очнулся, голова у меня болела и глаза открывались с трудом. Я лежал на соломе, рядом мерцала свеча. Я не помнил ни кто я, ни где нахожусь. Потом узнал склонившегося надо мной Ричарда и вспомнил все.

— Как он? — спросил я.

Вместо ответа Ричард скосил глаза, я повернул гудящую голову и увидел Стивена, который, в двух шагах от меня, лежал на животе и как будто спал. На спине его громоздилась кучка пропитанных кровью тряпок. От движения в голове у меня застучали молотки, и я снова улегся на солому. В амбаре было тихо. Я закрыл глаза.

Сколько я проспал, не знаю. Снова открыв глаза, я застал Ричарда и Стивена на прежних местах.

— Он поправится? — спросил я.

Ричард промолчал.

— Это сегодня или уже завтра?

— Сегодня.

— Поздно?

— К полуночи.

Я опять задремал и несколько раз просыпался и засыпал снова. Каждый раз я видел, как надо мной и Стивеном склонялся Ричард; однажды он приподнял голову израненного мальчика, чтобы влить ему в рот немного воды. Стивен бормотал что-то себе под нос, но слов я не разбирал. Несколько этим успокоенный, я вновь перестал воспринимать окружающее.

Когда я снова пробудился, слышалось пение птиц, и я понял, что близко рассвет, хотя было еще темно и остальные мальчики спали. Повернув голову, я поймал взгляд Стивена и очень этому обрадовался. Он лежал на спине, опираясь плечами на старый тюк соломы. Лицо у него было белое как мел, но вроде бы ему стало получше: он мне улыбнулся. С облегчением я улыбнулся в ответ и посмотрел на Ричарда, но тот отвел взгляд.

— Надеюсь, ты… скоро взбодришься, — прошептал Стивен.

— Как ты? — спросил я, наклоняясь, чтобы уловить его слова.

— Не разговаривай, Стивен. — Ричард взглянул на меня с упреком.

— Болит гораздо меньше, — отозвался тот.

— Мне пришлось его перевернуть, — пояснил Ричард. — Но он сказал, спина больше не болит.

Я заметил, что солома под Стивеном красная.

— Так ли, Стивен?

— Да. Болит меньше. Но времени нет, — шепнул Стивен. Он замолчал и начал хватать воздух, однако его глаза были прикованы к моему лицу, и в них сверкали огоньки.

— Не разговаривай, — взмолился Ричард.

Стивен задышал ритмичней, но шепот его сделался еще тише:

— Джон. Должен бежать. Скорее. Ты следующий… после меня. Квигг.

Я тряхнул головой:

— Как мне бежать? Как выбраться с торфяников?

— Деньги… В моем башмаке. Спрятаны. До приезда.

Удивленно взглянув на меня, Ричард отошел чуть в сторону и взял башмак Стивена.

Глаза Стивена были полузакрыты, и мне приходилось низко склоняться, чтобы разобрать его шепот.

— Мой брат. Пойди. Расскажи ему обо мне.

— Но я не могу бежать втайне от других мальчиков. А один из них на меня донесет! Тот, кто донес на Большого Тома.

— Нет, — выдохнул он. — Никто не донесет. Точно.

Я смотрел на него, не понимая, почему он так уверен. Этому могла быть только одна причина. Он попытался вновь заговорить, и я, хоть и боялся услышать больше, не мог остановить его.

Ричард выворачивал подкладку башмака. Наконец он сказал:

— Я что-то нашел. Завернуто в бумажку.

— Дай… Джону, — едва прошептал Стивен и закрыл глаза.

Ричард передал находку мне, я развернул ее — это была сияющая монета в полсоверена. Расправив бумажку, я прочитал: «Генри Беллринджер, эскв., второй звонок на дверном косяке справа, дом 6, Фиг-три-Корт, Барнардз-Инн. Сводный брат Стивена Малифанта». Последняя фамилия была мне знакома. Недавно она попадалась мне на глаза. И тут я вспомнил: так звали одного из бенефициариев, упомянутых в кодицилле, который я копировал всего пару месяцев назад в нашей комнате на Орчард-стрит!

— Это твоя фамилия? — спросил я. — Малифант? Вот почему Квигг дал тебе эту гадкую кличку?

— Не говори с ним! — воскликнул Ричард. Он всмотрелся в лицо Стивена, положил ладонь ему на грудь.

Глаза Стивена оставались закрытыми, он не отвечал.

— Стивен! — шепнул я.

Я протянул руку, чтобы тронуть его за плечо, но Ричард мягко взял ее в свои ладони и удержал; так мы ждали, пока в амбар не проник через дыры в деревянных стенах дневной свет и не проснулись остальные мальчики, которым предстояло узнать, что ночной порою здесь побывала страшная гостья.

Глава 45

Дальше я посвятил себе приготовлениям к побегу. Это была единственная возможность отомстить за Стивена, и я чувствовал себя обязанным поведать о происшедшем его сводному брату, который, быть может, сумеет предпринять что-нибудь против Квиггов.

Полусоверен, по-прежнему завернутый в таинственную записку, я сунул в свой собственный башмак. Остаток сил после рабочего дня я расходовал, помимо мыслей о бегстве, на разрешение вопроса, почему меня послали в это место, а также еще одного, связанного с предыдущим: почему Стивен носил ту же фамилию — и весьма редкую, — что и один из бенефициариев по кодициллу, составленному моим прапрадедом за сорок лет до нашего рождения. Существование между нами какой-то связи подтверждалось тем, что нами обоими интересовался мистер Степлайт. Далее я не мог продвинуться в рассуждениях, однако трудно было поверить, что связь между нами — не более чем дело случая.

На следующее утро Квигги взвалили тело Стивена на плечи и вынесли из амбара, словно мешок с солодом. (Позднее я обнаружил свежий холмик среди тех, которые заметил ранее на Пятнадцати Акрах, где росли могильные колпачки.) Я был назначен в бригаду Роджера, и на меня навесили кожаную упряжь. Я пахал день за днем, в любую погоду. Это оказалось суровым испытанием для сердца и легких, потому что ремень давил на ребра и очень трудно было дышать. Сверх того, кожа на плечах и груди стерлась, и они превратились в сплошное кровавое месиво. Вскоре стало ясно, что я выбиваюсь из сил и должен бежать как можно скорее, пока еще держусь на ногах.

Мы с Ричардом долго и допоздна обсуждали мое бегство, и с его помощью я разложил задачу на составляющие части.

Первая трудность заключалась в существовании соглядатая, из-за чего я не мог довериться другим мальчикам. (Я пытался забыть слова Стивена и надеялся, что неправильно его понял.)

Во-вторых, нужно было выбраться из двора фермы. Днем это, по-видимому, было невозможно, потому что за нами постоянно наблюдал кто-нибудь из Квиггов, да и в любом случае бежать нужно было ночью, чтобы успеть подальше уйти. Но как только нас запирали на ночь в амбаре, Квигг выпускал собак, некормленых и таких злых, что даже Роджеру с Хэлом приходилось перед этим прятаться в доме, к рассвету же и сам Квигг не приближался к ним иначе как с большими кусками мяса и, только кинув им еду, мог снова посадить их на цепь.

В-третьих, даже если я сумею убежать с фермы, придется пересечь торфяники — и очень быстро. Как указывал Маленький Том, просить о помощи обитателей немногих окрестных ферм было опасно — они могли меня выдать. Обнаружив мое бегство, Квигги пустят по следу собак и легко догонят меня на лошадях, если только я не буду иметь в своем распоряжении большую часть ночи, чтобы намного их опередить. Придется выбирать, предпочесть ли болота, где меня выследят собаки, но трудно передвигаться верхом, или дорогу. В последнем случае и собакам, и верховым ничто не будет мешать, однако, если повезет, меня подхватит какая-нибудь повозка. С другой стороны, много ли там проезжает экипажей, особенно ночью? Еще одна трудность состояла в том, что от Лондона меня отделяло несколько сотен миль, а в кармане было всего полсоверена; а уж о том, что буду делать в Лондоне, я старался и не думать. Оставался неразрешенным главный вопрос, как выбраться из запертого амбара и уберечься от собак. Приемлемого решения не находилось, и я понимал, что второго шанса у меня не будет.

Текли недели, лето близилось к концу, я видел, что упускаю самую лучшую возможность. Осенью путешествовать ночью по торфяникам будет опасно, зимой — просто немыслимо. С другой стороны, бдительность Квиггов ослабеет, и, поскольку ночи сделаются длиннее, мой побег не так скоро обнаружат. В то время меня донимали страшные сны, после которых я просыпался не отдохнувшим, а еще больше уставшим: я бродил по большим городам, охваченным гигантским пожаром, где вихри пламени скрывали небо, или стоял на краю провала, такого глубокого, что проплывавшие внизу, в большом отдалении, клочья облаков не позволяли разглядеть дно. Но более всего тревожил меня сон, который повторялся вновь и вновь: я шел по длинному темному переулку и внезапно встречал матушку, но она, вместо того чтобы броситься ко мне, отшатывалась в испуге, потом поворачивала назад и быстрым шагом удалялась, скрываясь в тени.

Однажды вечером, в середине октября, Квигги выдали нам зимние накидки — одеяния, рассчитанные на взрослого человека, засаленные и вонючие. Ими мы должны были укрываться ночью, их же, вместо дерюги, надевали в поле.

Когда Квигги ушли, Большой Том, держа свою накидку на вытянутых руках, с отвращением пожаловался:

— Эту я не хочу. Ее носил Гарри.

Ричард протянул доставшуюся ему накидку:

— Тогда поменяемся.

Том схватил накидку и стал примерять, а я поинтересовался:

— Кто такой Гарри?

— Он прошлой зимой подхватил лихорадку.

— И что с ним случилось? — спросил я, пока мы укладывались на солому и накрывались нашими накидками.

— Ничего, — ответил Ричард. — Его перенесли в отдельный домик у стога сена. Нести заставили нас, сами Квигги боялись подцепить заразу. Думали, это ирландская горячка. Каждый день ему бросали еду и воду. Через несколько дней приказали Неду с Полом положить его там, где они нас хоронят: у дома, под оградой, чтобы собаки не вырыли; сам знаешь, там, где Стивен.

У меня в голове зашевелилась идея.

— Вот бы знать точно, что это Стивен донес на Тома, — сказал я. — Пока мне это не известно, никому нельзя доверять.

Тут только я понял, что проговорился, и посмотрел на Ричарда. Он покраснел и отвел взгляд, и я испугался, что обидел его, обвинив его друга.

Я не засыпал, обдумывая идею, возникшую у меня после его рассказа. Я думал, Ричард спит, но заметил мерцание его глаз в бледном свете луны, проникавшем сквозь щели в стенах.

На следующий день, по пути на поле с бригадой Роджера, я рассмотрел упомянутый Ричардом домик — а скорее сарайчик. Меня обрадовало то, что он был деревянный и обшивка из досок совсем прогнила.

После обеда мы с Ричардом стали шепотом совещаться.

— Я собираюсь заболеть, — поделился я с ним. — Пусть подумают, что болезнь заразная.

— Их на мякине не проведешь, — возразил он, — сразу скумекают, что ты притворяешься.

— Знаю. Но это не будет притворство. Увидишь.

Он удивленно поднял брови:

— Только будь осторожен.

— Я хочу, чтобы ты мне помог их напугать.

— Мне они не верят. К тому же они знают, что мы с тобой дружим. Попроси Пола. Ему они поверят.

— Боюсь. Может, это он выдал Тома. Если это не Стивен, предателем может оказаться любой из них.

Ричард смерил меня странным взглядом.

— Почему ты говоришь, что это Стивен?

Я пересказал ему предсмертные слова Стивена.

Он помолчал.

— Это не Стивен донес на Большого Тома, — сказал он наконец.

— Откуда ты знаешь?

Прежде чем он открыл рот, я прочел ответ у него на лице, и внутри у меня похолодело.

— Не хочу, чтобы ты думал на Стивена. — Ричард смотрел в сторону.

— Тогда… Но почему? — Ричард молчал. — Тебя заставили? — Он помотал головой. — Ты это сделал, чтобы кого-то защитить? Стивена? Или Дейви?

Ричард снова помотал головой.

— Мне обещали, что позволят написать домой, — сказал он. — Но ничего хорошего из этого не вышло. Даже если письмо отослали. — Передернув плечами, я отвернулся. За письмо! Он продолжал: — Так что можешь попросить Пола. Мне Квигги больше не доверяют. Стивен догадывался, — добавил он. Я встал и пошел прочь, он, возвысив голос, произнес мне в спину: — Стивен меня не осуждал.

Я перенес свою постель в другой конец амбара и улегся рядом с Полом. Подождал, пока другие заснут, и тогда потихоньку разбудил его и шепотом рассказал, чего от него хочу. Он кивнул и не без зависти улыбнулся.

Мне предстояло провернуть еще одно дело, для этого понадобилось несколько дней терпеливо выжидать. Все это время я избегал Ричарда и боялся встретиться с ним глазами, так как мне было стыдно. Предать товарища по несчастью значило для меня пойти против всех жизненных правил. Нет, такое нельзя прощать. Никогда. Ричард, наверное, понимал мои чувства и держался от меня подальше.

Погода, сухая и не слишком холодная, благоприятствовала моим намерениям. Наконец, в середине октября, мне представилась долгожданная возможность. Роджер повел свою бригаду на северное поле, и возвращались мы вечером через Пятнадцать Акров. Я шел среди отстающих, во дворе запнулся, словно бы внезапно потерял сознание, и свалился в высокую траву у калитки. Пока поднимался, я заработал удар плетки от Роджера, но цель была достигнута.

— Голова кружится, — пробормотал я.

Он толкнул меня в амбар, и я, словно меня не держали ноги, ввалился в дверь. За обедом я сунул себе в рот пару кусочков могильных колпачков, которые ухитрился собрать. Какое нужно количество, я не знал, приходилось полагаться на удачу.

Результат наступил быстро. Через несколько минут меня прошиб холодный пот, в желудке начались колики, собственная голова казалась мне обширной пещерой, в которой блуждало гулкое эхо. Внезапно я потерял сознание. Очнулся я очень скоро, рядом был Роджер, он тряс меня за плечи. Губы его шевелились, но я ничего не разбирал из-за гула в ушах, похожего на шум воды. Язык во рту, как тяжелый камень, едва ворочался, говорить было невозможно. Роджер призвал на помощь Квигга как обладателя высших медицинских познаний, тот выхватил меня из рук своего сынка и дважды ударил по лицу. Когда он убедился, что терапевтического действия это не оказало, лицо его налилось яростью. Словно сквозь красный туман я увидел Пола. Шум воды немного стих, и я услышал странно искаженный голос:

— Пожалуйста, сэр, это, наверное, ирландская горячка. От нее умерла одна девушка у нас дома, начиналось так же.

Квигг тотчас меня выпустил, и я упал на землю.

— Отведите его в лазарет, — выдохнул он. — Чтоб ему.

Меня подхватили и понесли, потом стало темно, и больше я почти ничего не помню. Всплывают в памяти только следы жутких страхов и жестоких страданий, а иногда и странная радость. Как долго я лежал в бреду, сказать трудно; возможно, ту ночь, следующий день и еще одну ночь. Но день, а то и два могли выпасть из расчета.

Верно лишь то, что однажды утром я проснулся на рассвете и почувствовал себя совершенно здоровым, только очень слабым и голодным. Я лежал на соломенной подстилке, рядом различались в слабом свете большой кувшин с водой и пять или шесть картофелин. На мне была накидка, сверху лежало рваное и грязное одеяло, но, даже укутавшись плотнее и зарывшись в солому, я не мог согреться. Приблизительно через час я услышал, как сажают на цепь собак, а затем кто-то приблизился к сараю и я начал метаться и стонать. Сквозь полузакрытые веки я различил посетителя, который, глянув поверх дверцы, бросил внутрь две картофелины, счел свой долг перед больным исполненным и удалился. Я выпил много воды, но к картофелю, несмотря на голод, едва прикоснулся, чтобы его исчезновение не было замечено. Когда воцарилась тишина, я начал шарить по слепой, то есть обращенной в сторону от фермы и амбара, стене в поисках плохо закрепленной доски. Найдя подходящую, я принялся за работу, но без инструментов она шла медленно, тем более что приходилось часто останавливаться и прислушиваться, не идет ли кто. Об этом я тоже не забывал.

К полудню мне почти удалось оторвать доску, но тут со стороны двора послышались тихие шаги. Я тут же лег и притворился больным. Глядя из-под век, я видел, как поверх двери в сарайчик заглянул Роджер.

Понаблюдав немного, он пошел прочь, теперь уже громко топая.

К позднему вечеру я достаточно расшатал доску и уверился, что смогу быстро ее вытащить. Зная, что в нужную минуту действовать придется мгновенно, я постарался предусмотреть все случайности. Квигги, вероятно, проверят меня с наступлением сумерек, либо до того, как принесут обед и запрут амбар, либо после, так как последнее, что они сделают это выпустят собак. В моем распоряжении будет промежуток от проверки до появления во дворе собак; если я выйду позднее, они разорвут меня в клочья.

При первой возможности я должен собрать картофелины и оторвать доску. Потом ее нужно будет вернуть на место, иначе собаки заберутся в сарайчик, начнут лаять, Квигги всполошатся, пустятся в погоню и настигнут меня раньше, чем я успею пройти хотя бы полмили. Закрепив доску, я должен буду — за сараем, чтобы не увидели Квигги, — перелезть через стенку, пока собаки остаются на цепи.

Далее нужно будет пойти по дороге или напрямик. Над этим я раздумывал часами и наконец остановился на последней возможности, рассчитав, что бегство мое, если все пойдет по плану, обнаружат часов через восемь или десять, а за это время я пройду торфяники и доберусь до низинных земель, где, среди деревень и ферм, буду в относительной безопасности. Решило дело то соображение, что по пересеченной местности мои преследователи смогут передвигаться не намного быстрее меня, на дороге же их преимущество будет огромным. Погода (за холодным сухим днем должна была последовать такая же ночь) благоприятствовала погоне с собаками, но и моему бегству тоже, так как даже в отсутствие луны небо будет ясным и в свете звезд я не собьюсь с пути. Умея находить Полярную звезду, я не сомневался, что смогу ориентироваться по звездному небу. Я замыслил отправиться прямо на юг; пусть это очевидное решение, но петлять, обманывая погоню, бесполезно: собаки легко обнаружат мой след. Кроме того, на севере лежали неприютные земли, на юге же, не так уж далеко, располагались деревни и городки.

В оставшиеся часы я вновь и вновь прокручивал в голове все свои будущие шаги, чтобы в дальнейшем действовать автоматически; подготовил рубашку и курточку, чтобы унести в них картошку, и научился собирать ее в считанные секунды. Сгустились сумерки, и я услышал, как мальчики возвращались с работы. Через щели в досках я наблюдал, как они зашли в амбар, как Квигги принесли им обед. Наконец Квигги вышли, с фонарями в руках (было уже темно) и заперли амбар. Что, если они не станут меня проверять, а сразу спустят собак? Они как будто совещались, и, вопреки своему плану, я почти решился начать побег сразу. Но тут один фонарь отделился от остальных и двинулся в мою сторону. Я проворно лег на пол и прикрыл глаза. Фонарь показался над дверью, рядом со мной на солому шлепнулись две картофелины. Как только фонарь скрылся, я вскочил, собрал картофель и спрятал в рубашку, как можно тише оторвал расшатанную доску и шагнул во двор. Собаки залаяли чаще — это значило, что скоро их спустят с цепи. Сердце в груди запрыгало, инстинкт подталкивал бежать, но я заставил себя понадежней втиснуть доску на место. Потом я побежал к стенке и начал карабкаться. Ограда, как обычно в этих краях, была сделана из больших камней, опора для рук и ног имелась, и все же задача оказалась труднее, чем я думал, потому что мне не хватало сил и мешали картофелины за пазухой. Добравшись до вершины, я успел потерять три или четыре штуки, но спуститься не решился: разглядеть мой силуэт на фоне усыпанного звездами неба мешал только амбар, расположенный между мною и фермерским домом.

Когда я начал спускаться, у меня закружилась голова; цепляясь за камни, я мог бы содрать себе кожу, поэтому я предпочел упасть. К моему ужасу, падать пришлось с большей высоты, чем я рассчитывал: вдоль ограды шла канава, о существовании которой я не догадывался, и, соответственно, приземлился я тяжело и неловко.

Я ободрал коленку, поцарапал голень и подвернул лодыжку, но серьезных повреждений не получил. Однако раздумывать об этом было некогда, так как по ту сторону ограды забегали собаки. Их, вероятно, привлек звук моего падения; оставалось рассчитывать на то, что у их хозяина слух не такой тонкий. По звукам, доносившимся из-за стены, я понял, что собаки нашли картошку и набросились на нее. Слава богу, они уничтожали улики, вместо того чтобы доставить их Квиггу! Я старался дышать как можно тише, собаки тявкнули пару раз и унеслись в другой конец двора.

Когда я встал и наступил на правую ногу, лодыжку пронзило болью. Стало ясно, что пересечь торфяники мне не удастся, я не смогу карабкаться на пригорки и перепрыгивать через рвы. Я поспешно захромал к боковой дороге, которая вела к основной, и, добравшись туда, двинулся вдоль нее. Я постоянно оглядывался; вблизи вершины пригорка мне вздумалось — в последний, как я надеялся, раз — посмотреть на ферму. В двух верхних окошках светились огоньки, но один из них тут же погас. Временами взлаивали собаки, но в остальном на залитой светом звезд ферме все было спокойно, и я поспешил вперед. Вскоре передо мной неясно заблестела большая дорога. Я улучил момент, чтобы сунуть в рот картофелину, повернул налево, к югу, и зашагал настолько быстро, насколько позволяла подвернутая нога.

Окружающая местность показалась бы красивой, если бы не была такой неприветливой. Подвернутая нога сильно затрудняла передвижение и — что очень меня беспокоило — с каждым шагом все больше болела. Требовалась какая-нибудь палка, чтобы на нее опираться, но в безлесной местности на такую находку нельзя было рассчитывать.

Я хромал больше часа, не встретив ничего, кроме боковых съездов к трем фермам, строения которых виднелись в стороне от главной дороги; шаги мои замедлялись из-за усиливавшейся боли в ноге. Других домов мне не попадалось, равно и перекрестков и хоть каких-нибудь перемен в невыразительном ландшафте. Но затем, в паре миль впереди, вспыхнул и стал приближаться огонек; поскольку я решил прятаться от встречных повозок (на случай, если мои преследователи будут расспрашивать кучеров), пришлось пожертвовать драгоценными минутами, залечь — за неимением другого укрытия, вроде ограды или канавы — в траву и папоротник и ждать, пока повозка (небольшой фургон) прогромыхает мимо.

Прошло еще около часа, и я, в очередной раз оглянувшись, заметил сзади еще одну повозку. Она мчалась во весь опор, и, опасаясь наткнуться на преследователей (хотя у Квиггов, как я знал, экипажа не было), я снова спрятался и стал наблюдать из укрытия. Вблизи я разглядел, что это была почтовая карета; на полсоверена, полученных от Стивена, я мог бы проехать две-три станции, поэтому я вышел на середину дороги и стал махать руками над головой. Кондуктор протяжно затрубил в рожок, мне пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы пропустить экипаж, кучер хлестнул меня плеткой. Я пришел в ярость, но потом понял, почему им не хотелось останавливаться среди ночи в таком пустынном месте. Понял я также, что поступил глупо: в почтовую карету мог сесть кто-нибудь из Квиггов, чтобы меня опередить.

Я ковылял еще час или два, твердо решив прятаться от всех экипажей, в каком бы направлении они ни двигались, правда, испытать прочность своего решения мне не пришлось. Перекрестков по-прежнему не было, лишь изредка попадались фермерские дома, расположенные в одной-двух милях от дороги. По моим подсчетам, пошел уже второй, а то и третий час ночи; в голове вертелись мысли о том, что, быть может, происходит на ферме: бегство мое обнаружено, собаки спущены с цепи, Квигги седлают лошадей и пускаются в погоню. Если все это еще не случилось, то случится в скором времени, собаки укажут направление, двое Квиггов пустятся верхом, со скоростью раза в три или четыре большей, чем моя, третий, с собаками, последует за ними пешим ходом. Я пустился в невеселые расчеты: даже если предположить, что мое отсутствие будет обнаружено только на рассвете, то есть через четыре-пять часов, до места, где я нахожусь сейчас, Квигги доберутся за полтора часа, а до места, куда приду на рассвете, — еще за полчаса с небольшим. С подвернутой ногой я едва ли успею добрести до оживленной местности, где дорога многократно разветвляется.

Вглядевшись в даль, я заметил на серебристой дороге темный контур. Да, впереди точно маячила повозка, на ней светилась пара слабеньких огоньков. Хотя нога разболелась еще больше, я ускорил шаги и, пройдя милю или две, разглядел восьмиколесную телегу. Мне понадобился почти час, чтобы с нею поравняться и различить груз — огромные вязанки дров, небрежно прикрытые просмоленной дерюгой. Увидев, что сопровождающий и кучер с головой погружены в беседу, я принялся мучительно размышлять. Можно и дальше шагать и шагать, но, если дорога будет все так же однообразно тянуться и меня не подберет какой-нибудь экипаж, Квигги рано или поздно меня настигнут, тем более что силы мои на исходе. А можно забраться в эту телегу, идет она пока с той же скоростью, что и я, но в отличие от меня не устанет, собаки тогда потеряют след, я, быть может, скоро доберусь до перекрестка или развилки, где преследователи не будут знать, куда свернуть.

Существовала, правда, опасность, что Квигги догонят телегу, обыщут, и я буду пойман. Я предпочел действовать с дальним прицелом. Понадеявшись на то, что ни кучер, ни сопровождающий не заметят меня в слабом свете фонарей, торчавших на обоих боках телеги, я осторожно приблизился. По неровным камням дороги с грохотом катили гигантские, выше меня ростом, колеса; казалось, они волнообразно изгибаются в такт вращению. Я рассмотрел маячивший в нескольких футах от меня задний откидной борт с надписью «Томас Кавандер и сыновья: Перевозчики» и приметил подножку. Я побежал, прыгнул, достал коленом до борта и, перевалившись через него, приземлился среди вязанок дров. Потом заполз под кусок просмоленной дерюги и устроился так, что смог смотреть назад, на дорогу, но мне не грозило попасться на глаза сопровождающему, даже если бы тот обернулся или перебрался ближе ко мне. Хотелось спать, но мешали тряска (я чувствовал ее, даже лежа на вязанках), запах смолы и масла от фонарей, а главное, вонь сырой овечьей шерсти. Кроме того, нужно было следить, не проедем ли мы развилку или перекресток.

Но за час с лишним пути ни того, ни другого не попалось. Прошло два часа, на восточном горизонте показалась бледная полоска, обозначились снежные шапки на вершинах холмов. За плотным слоем облаков взошло неяркое солнце, я увидел, что нахожусь в суровом краю дрока и каменной породы.

Наконец телега загромыхала, пересекая глубокие колеи, показался первый на всем пути дорожный указатель, и справа побежала в сторону другая дорога. Если мое отсутствие до сих пор не обнаружили, то наверняка заметят с минуты на минуту, рассуждал я; конным преследователям, чтобы добраться до этой развилки, хватит двух часов. Здесь они могут разойтись; третий, с собаками, предположим, останется позади — значит, по крайней мере, до следующей развилки о безопасности думать рано.

КНИГА V

ВЗРОСЛЕНИЕ

Глава 46

И снова мы находимся в старой конторе среди причалов Блэкфрайерза. В кабинет, с саквояжем в руках и самодовольной ухмылкой на лице, входит мистер Сансью, старый джентльмен, напротив за столом, бросает на него нетерпеливый взгляд.

— У меня кое-что для вас есть, — говорит адвокат.

Он вынимает из портфеля сложенную бумагу и разворачивает, чтобы было видно старому джентльмену, сидящему за противоположным концом стола. С полминуты мистер Клоудир изучает документ, потом, с истошным криком, тянется его схватить. Но адвокат прячет документ за спину и отступает.

— Пятьдесят пять лет я дожидался этой минуты, — стонет старый джентльмен. — Бога ради, как вам удалось?

Мистер Сансью улыбается:

— Это не мой секрет. Скажу только, я использовал более тонкие методы, чем вы. Ну что, нужен он вам?

— Нужен! — повторяет старый джентльмен.

— Тогда что вы мне за него дадите?

— Что договорились.

— Щедрое предложение, — произносит адвокат. Он следит, как старый джентльмен отпирает сейф, спрятанный в темном углу, и шарит там. Достав пачку бумаг, мистер Клоудир долго ее рассматривает.

Потом спрашивает:

— А что с женщиной и мальчишкой?

— За них не бойтесь.

— Что вы хотите сказать? — Старый джентльмен почти шепчет. — Они?…

Адвокат ограничивается улыбкой.

— Вам известно, пока они живы, мне не будет от этого никакого проку. — Мистер Клоудир не сводит глаз с бумаги в руках законника. — Она жива?

— Да, но будьте уверены, скоро этот документ будет стоить в несколько раз больше вашей цены.

Старый джентльмен вздыхает. Потом спрашивает внезапно:

— А мальчик?

— В свое время. Люди, у которых он находится, ожидают моих распоряжений.

— Так скорее же! — выкрикивает старый джентльмен.

— А это вам не нужно? — Мистер Сансью взмахивает бумагой и под тоскливым взглядом старого джентльмена кладет ее обратно в саквояж.

— Да-да, вот ваши деньги, будьте вы прокляты. — Мистер Клоудир кладет на стол один листок из пачки.

— Цена с тех пор подросла, — отзывается адвокат. — За тяжкий труд, мой и моего помощника, я хочу вдобавок еще столько же.

Стоя с пачкой бумаг из своего хранилища и глядя на документ в руке адвоката, старый джентльмен являет собой жалостное зрелище. Наконец он говорит:

— Вы хотите меня надуть! Это не по правилам! Я заплачу вам, сколько договорились, и прибавлю еще столько же, когда принесете доказательства, что позаботились об успокоении обоих.

— Еще столько же за каждого.

Немного помолчав, мистер Клоудир кивает.

— Хорошо.

Он достает из пачки два листка:

— Выданы банкирским домом Поумрой на три месяца, оплате подлежат через шесть недель. И тот, и другой индоссирован Шелмердином и Типтофтом.

Юрист кивает, старый джентльмен опускает листки на стол (не забывая придерживать за кончик), мистер Сансью кладет рядом кодицилл, в свою очередь плотно его прижимая. Старый джентльмен пристально изучает документ, адвокат — векселя. Оба кивают и ослабляют хватку, обмен совершается.

Поместив кодицилл в сейф и заперев его, мистер Клоудир предлагает гостю стакан вина — «отметить успешное завершение нашей сделки».

После обмена тостами старый джентльмен произносит:

— Ну, Сансью, как, по вашему мнению, следует дальше действовать «Пимлико-энд-Вестминстер-Лэнд-Компани»?

— Продать фригольд и разместить весь капитал.

— Продать? Наоборот, попридержать, ведь стоимость земли в столице растет.

— Хорошо, мистер Клоудир. В самом деле, земельные спекуляции теперь приносят большую прибыль.

— Тогда что делать с капиталом?

— Не вложить ли его в государственный заем? — предлагает адвокат.

Старый джентльмен фыркает:

— Под два или три процента?

— Или в ипотеку.

— Тьфу! Еще процент или два. У меня есть предложение лучше. Почему бы не использовать его для скупки дисконтированных векселей? Если нынешнее спекулятивное безумие не пойдет на убыль, мы за полгода сможем удвоить капитал. Если сегодня ценные бумаги так дорожают, то что будет твориться ближе к Рождеству?

— Может, они обвалятся. Не припомню второго такого разгула спекуляций. Говорят, за последний год появилось больше шести сотен новых компаний.

— Ерунда! Но если даже рынок обвалится и кто-то из акцептантов разорится, банки заплатят сполна. Бумаг, не индоссированных банками, мы покупать не будем.

— Но если будет всеобщий обвал, смогут ли они платить?

— Бог мой, — восклицает старый джентльмен, — хотите вы нажить состояние или нет? Конечно, все коммерческие операции сопряжены с риском, потому что основываются на доверии. Вы и сами только что рискнули, приняв от меня векселя Поумроя. Если даже случится худшее и один или два банка закроют свои двери, не забывайте: все акцептованные ими векселя гарантированы Английским банком.

— Но это только de facto, а не de jure. Вам приходило когда-нибудь в голову, что весь рынок ссудного капитала похож на игорный дом, где игроки договорились, что фишка из слоновой кости стоит сто фунтов? Что случится, если достаточное количество игроков откажется от этой договоренности? Фишки снова превратятся в ничего не стоящие кругляшки из слоновой кости.

— Ничего подобного не произойдет. Я старше вас почти вдвое, и мне вспоминается только один случай, когда Английский банк приостановил платежи в золоте. Было это в девяносто седьмом, в разгар войны и блокады; они тогда выпустили взамен бумаги. Не забывайте, даже если дела пойдут наперекосяк, мы с вами ничем не рискуем. Кто у нас номинальный владелец «Пимлико-энд-Вестминстер-Лэнд-Компани»?

Он кивком указывает на внешнюю контору, мистер Сансью улыбается, и оба джентльмена поднимают стаканы.

Глава 47

Еще не совсем рассвело, а телега, к моему облегчению, успела проехать несколько перекрестков и свернуть налево. Даже и тут я не решился поверить, что опасность миновала, однако положил голову на тюк и задремал, то и дело просыпаясь от тряски, пока большой воз, по утреннему холоду» пересекал неровное возвышенное пространство. Часа через два-три телега остановилась, и я услышал переговоры кучера и сопровождающего — они ставили колеса на тормоза. Движение потихоньку возобновилось, телега начала крутой спуск, я выглянул из-под дерюги и увидел беленое здание пивной и ряд низеньких каменных домиков. Мы въехали на булыжную мостовую, и мне стало ясно, что впереди город и нужно стеречь случай. На повороте телега потащилась шагом, и я, никем не замеченный, потихоньку выпрыгнул, оберегая поврежденную ногу.

Я оказался на главной улице, которая ныряла со склона к мосту. В ранний час народу вокруг было мало, но по запаху свежего хлеба я нашел пекарню, где разменял полсоверена, купив булочку и на полпенни молока. Внизу, у моста, находился большой постоялый двор, и я, понимая, что чем дальше от Квиггов, тем безопаснее, решился на смелый шаг. Подождав во дворе, пока из конюшни не вышел конюх, я спросил его, не ходит ли отсюда в ближайший город к югу почтовая карета.

Он уставился на меня, а затем отозвался:

— Да, но не за так.

— Мне нужно сегодня добраться до Йорка. Я слышал, мой отец очень занемог.

— Семь шиллингов за наружное место.

Я показал ему сдачу с полусоверена, и он удивленно в меня всмотрелся:

— Карета отъезжает через час. Билет покупать там.

Я купил у сонного клерка билет, и кучер разрешил мне умыться во дворе у насоса. Остерегаясь привлечь к себе еще больше внимания, я не пошел в комнату для пассажиров, а остался во дворе — смотреть, как готовят карету. Одна из горничных увидела, как я прохаживаюсь, похлопывая себя по бокам, и потихоньку вынесла мне чашку горячего кофе.

Когда подошло время садиться, из гостиницы потянулись другие пассажиры, ругаясь из-за раннего отбытия — мне казавшегося опасно поздним. Обнаружив, что я единственный внешний пассажир и буду всем встречным бросаться в глаза, я испугался, но, когда мы выехали за двор, прогромыхали по мосту и стали взбираться на противоположный холм, вновь ободрился. Путь лежал снова через поросшие вереском торфяники, и меня начало трясти от холода. Заметив это, кучер пригласил меня под прикрытие своего теплого сюртука, и я вдвойне был благодарен ему за возможность не только согреться, но и спрятаться. По пути нам встретилось, собственно, лишь несколько тележек, длинный ряд вьючных лошадей, которые везли шерсть на ярмарку, и, наконец, встречная почтовая карета (наш кучер приветствовал ее кучера одним лишь взмахом локтя).

Через час с небольшим мы достигли края вересковой возвышенности и стали спускаться, но и тут дорога оставалась пустынной, что меня встревожило, поскольку лучшим способом скрыться было замешаться в толпу. Тем не менее я, привалившись к кондуктору, заснул и больше ничего не помню до той минуты, когда он разбудил меня, принявшись искать свой рожок, чтобы дать долгий сигнал.

При других обстоятельствах я получил бы большое удовольствие от нашего шумного въезда в Йорк, однако сейчас предпочел бы выйти где-нибудь в предместье. Как бы то ни было, эта услада досталась мне помимо воли, я оказался внутри главного городского постоялого двора, и тут оправдались мои худшие опасения: в тот миг, когда конюх схватил под уздцы переднюю лошадь, мне бросились в глаза двое мужчин, стоявшие в нескольких ярдах от кареты у двери столовой, и один из них, к моему ужасу, был Квигг.

Он был поглощен разговором с незнакомцем (одетым в гетры, вельветовые бриджи, фетровую шляпу и грубый сюртук возчика) и едва скользнул взглядом по проехавшей мимо карете. Он не ожидал, что я прибегну к такому способу передвижения, поскольку ничего не знал об имевшемся у меня полусоверене.

Кондуктор спрыгнул с козел и обратился к конюху, я же оказался бы на виду у Квигга, если бы не объемистая фигура кучера, все еще отгораживавшая меня от моего врага.

Пришлось примерзнуть к месту и слушать находившегося в двух шагах Квигга.

— Я гонюсь за малолетним воришкой, — объяснял тот. — Он дал деру прошлой ночью, утром я с моими ребятами шел по следам до большой дороги, а там его, видать, кто-то подвез: собаки потеряли след. Старшего сына я отослал с собаками домой, а сам с младшим отправился верхом. Сын дал крюк через Хоумби, а я поехал через Спентбридж, мы ведь не знали, какой он выберет путь. Здесь у меня назначена встреча с сыном, и, если он не поймал шельмеца, мы, скорее всего, поищем его здесь, а после полудня двинем в Селби. — Названный им город был ближайшим крупным населенным пунктом на большой дороге к югу. — Он, верно, побежал на юг, а стало быть, Селби не минует.

Возчик что-то ответил, но на таком отчаянном диалекте, что я не разобрал ни слова.

Квигг в ответ описал мою внешность и добавил:

— Вы уж не упустите мошенника; предупредите еще и других парней, и сторожа при воротах, ладно? А если отловите, то не выпускайте и пошлите мне весточку.

Возчик как будто согласился и задал еще какой-то вопрос.

— Ну да, накидка, — ответил Квигг. — Но мало того, он и сам-то по себе беглый подмастерье. Облапошил своих друзей, что заплатили за его обучение, а хуже всего — меня, я ведь не месяц и не два учил его ремеслу.

Я оценил хитрый ход Квигга — выставить меня беглым подмастерьем; я лишался защиты со стороны закона, и Квигг мог обратиться за помощью к властям.

Тут Квигг окликнул кондуктора моей кареты, и я с испугом понял, что еще несколько секунд, и я буду обнаружен. Тем временем кучер закончил собирать пожитки и встал. За его плотной фигурой я, как мог несуетливо, сошел с козел по ту сторону от Квигга и, справившись с искушением оглянуться или припустить бегом, покинул двор через арочный проезд.

На улице я ускорил шаги, перешел на бег, нырнул в один переулок, другой, третий. Судя по тому, что я подслушал, стало понятно: до наступления тьмы нужно оставаться в городе, путешествовать придется ночью, на дорожных заставах показываться нельзя. Слоняться по улицам тоже было небезопасно. Но живот у меня подвело от голода, и я купил все же небольшую буханку хлеба (от денег Стивена после этой покупки осталось два шиллинга и девять пенсов), а затем повернул к реке, к беднейшим городским кварталам.

Наконец мне бросилось в глаза то, что я искал: заброшенный извозчичий двор с рядом пустых строений, выходивший в тихий проулок. На дверях висели замки, однако одна дверь, ветхая и изъеденная жучком, подалась, я отодвинул ее в сторону, а войдя, вернул на место. В полутьме я разглядел конюшню на три стойла, с чердаком, куда вела достаточно прочная на вид лестница. Я уселся на старые ясли и съел половину буханки, наслаждаясь тем, что нахожусь в сухом, довольно теплом и (впервые) достаточно безопасном месте. Сама атмосфера конюшни, где пахло пенькой от разбросанных вокруг мешков, солодом и гнилым деревом, странным образом успокаивала, поскольку свидетельствовала о том, что помещение давно заброшено. Я осторожно вскарабкался по лестнице — ни один взрослый, конечно, на это бы не решился, — забрался в дальний темный угол, в прелую солому, укрылся ею и заснул.

Проснулся я, когда почти уже стемнело. Я спустился, поел еще хлеба, подождал, пока наступит ночь, и после этого осмелился выбраться в неосвещенные переулки. Избегая больших улиц, я покинул город и направился к северу, на тот случай, если на южных дорогах меня стерегут. Я прошел милю или две, свернул с большой дороги и, держась подальше от городских огней, обогнул город по большой дуге; на южный тракт можно было выйти только за дорожной заставой, чтобы не попасться на глаза смотрителю. Этот маневр отнял у меня несколько часов, но, по крайней мере, отдых пошел на пользу моей ноге и я смог передвигаться быстрым шагом. В этот раз я не стал прятаться от случайных путников, исключая только всадников, ехавших навстречу (это могли быть Квигг или Роджер, уже возвращавшиеся из Селби).

Окрестностей Селби я достиг перед рассветом, нашел заброшенный сарай и там провел день, не имея другой еды, кроме остатков хлеба.

С наступлением темноты я обогнул город и пустился к югу. Над горизонтом плыла полная луна, в ее лучах поблескивали темные зарешеченные окна деревенских домиков. Перед рассветом я купил хлеба у перемазанного в муке пекаря, который вытаращил глаза при виде столь раннего клиента. Найдя отдельно стоявший амбар, я проспал там несколько часов, а затем, поскольку опасность миновала и можно было спокойно путешествовать днем и спать ночью, тем же ясным утром отправился дальше.

Вот так я путешествовал на юг. Часть пути я проделал бесплатно на попутных повозках, но в основном шагал пешком, ночуя в сенных сараях. Часто, лежа под соломой в затхлом коровнике или в тряской повозке, я вздрагивал и пробуждался, оттого что мне чудился голос матушки; в нем не слышалось ни страха, ни тревоги, а только странное спокойствие. Когда кончились деньги, я приучился попрошайничать (не забывая прятаться от констеблей); если выпросить ничего не удавалось, я воровал с полей сырую брюкву, не брезговал гороховой шелухой, обрывал остатки щавеля, ягод, дикой сливы и кислых яблок, росших по обочинам.

У меня не хватит времени описать все многочисленные приключения и странные встречи на большой дороге: разносчиков и нищих бродяг с сумами через плечо, честных работяг, которым не сидится на месте, отставных солдат и увечных моряков, лоточников, спешивших с одной ярмарки на Другую, и поводыря с медведем-плясуном (с ними я пропутешествовал половину дня). Жестянщики выкрикивали: «А кому бритвы и ножницы точить? Лудить-паять? Кастрюли-чайники починять?» По дорожкам для скота и лужайкам пастухи из Шотландии гнали коров на пастбища в Норфолк; видел я издалека и черноглазых молчаливых цыган в разноцветных кибитках. Кто-то меня обижал, но еще больше народу помогало. И все же, когда вышли деньги, с едой стало трудно. Как-то я за сутки съел только один кусок хлеба, и именно тогда, на шестой день после бегства с фермы, случилось происшествие, запомнившееся мне на всю жизнь.

В том краю фермы и деревеньки уступили место фабрикам, каналам и горам шлака, среди которых были разбросаны — по всей видимости, случайным образом — цепочки убогих кирпичных домиков. Большая их часть была недавней постройки, и все же многие успели разрушиться; тракт местами на несколько футов уходил в землю, словно пролегал поверх пустот. Дорога, строения, живые изгороди и деревья, даже встречные люди — все было покрыто тонким слоем черной золы, в ноздри лез тяжелый запах, напоминавший камфару. Из-за высокой стены, тянувшейся по одну сторону дороги, доносился монотонный стук парового двигателя и другие шумы, похожие на гул разбушевавшегося моря. Чтобы спрятаться от ледяного ветра, я плотнее кутался в свою оборванную накидку, однако ничего не мог поделать с пылью и золой, набивавшимися в рот и глаза.

Если встречные крестьяне глядели замкнуто и подозрительно и обращались со мной хуже, чем такие же путники, как я, то на лицах здешнего народа отражались бурные чувства, у кого горестные, у кого радостные. Казалось, среди местных обитателей нет никого, кто не находился бы в одном из двух крайних положений: предельной нищеты или полного благополучия, свидетельством которого служила нарядная одежда. Просить милостыню как у тех, так и у других было бесполезно, зелень на обочинах или поля, где можно было бы подкормиться, отсутствовали, и у меня все больше подводило живот. К вечеру я оказался в окружении больших ям, откуда извергались дым и пламя подземного пожара; по залитой мерцающим заревом окрестности тревожно метались тени высоких труб. Мне вспомнились огни и шумы, на которые я обратил внимание, когда с мистером Степлайтом держал путь на север.

Далее мне встретились горы золы: отходы расположенных рядом печей для обжига извести. Меня остановил маленький мальчик; едва прикрытый вечером — в октябре! — лохмотьями, он протягивал грязную ладошку.

— У меня ничего нет, — сказал я.

— Сестренка хворает. — Он не убирал ладонь.

— Где твоя мама?

— Ушла.

— Где ты живешь?

Он дернул головой.

— Что это значит?

Он снова дернул головой, и я перевел взгляд на большой холм, поднимавшийся за нами. На склоне виднелось углубление, прикрытое жалкими деревяшками и просмоленной дерюгой. Сквозь сумрак я различил еще несколько таких кустарных приютов. Я поспешил дальше.

Я не остановился и ночью, желая поскорее выбраться из этих безрадостных мест, но они тянулись и тянулись. От голода у меня начало мутиться в голове, и я не понимал, чудятся или существуют наяву эти звуки и огни. Темнело, все сильнее пахло серой. Казалось, минуло уже несколько часов, и я удивлялся, почему не светает. В голову полезли странные фантазии: а может, рассвета ждать бесполезно, потому что я забрел в подземные пределы.

Наконец я прилег в двух шагах от обочины и заснул. Ночь словно бы длилась и после моего пробуждения — землю окутывала та же плотная дымная пелена; я зашагал дальше, и, когда сделалось светлее, не знал, чему это приписать: то ли наступило жалкое подобие рассвета, то ли дым начал рассеиваться. Затем дорога последовала по городскому предместью хотя располагалось оно между двух городов и к которому из них относилось, сказать было трудно — и привела к каналу с перекинутым через него железным мостом. Посмотрев вниз, я увидел высокое здание фабрики с голыми, без окон, стенами из розового кирпича, по цвету напоминавшего вареного омара; за ним находился ряд унылых краснокирпичных домиков, а рядом, тут и там, были раскиданы кучи отбросов. По каналу ползла груженая баржа, тягловой силой ей служили не лошади, а небольшая металлическая труба, пыхавшая дымом; курительная трубка во рту человека, стоявшего за румпелем, выглядела ее уменьшенным подобием. Здание напротив поражало необъятными размерами, две высокие трубы извергали дым, по фасаду тянулись длинные ряды арочных окон, во впадине фронтона, за обширным сводчатым проемом, мелькали сотни людей; черные, почти голые, они отчаянно толкали вверх по металлическим рельсам вагонетки с углем, которым другие рабочие питали утробу гигантской раскаленной печи.

Внезапно на меня напал ужас. Что делаю я здесь, среди этой непонятной суеты, где я ничего и никого не знаю, где можно лечь и умереть неопознанным и безымянным? Нужно спешить отсюда прочь. Но куда? Даже и в Лондоне, кто мне знаком, кроме моей матери? Моя ладонь лежала на холодном металлическом парапете моста и, разглядывая рисунок из пятен и царапин на его ржавой поверхности, я видел в нем бессмысленную игру случая и одновременно единственный на свете предмет, имеющий значение.

Из дальнейшего мне запомнились высокая стена вдоль обочины и ощущение, что я шел по этой дороге всю жизнь и буду идти вечно. Решив, что стена никогда не кончится, я лег и заснул, потом как будто встал и пошел дальше, на восточном небосклоне расцвел рассвет, прекрасней которого я никогда не видел, пейзаж вновь переменился, я сошел в восхитительную долину, путь лежал вдоль реки с ивами по берегам, она текла неспешно меж аккуратных домов и ухоженных полей, где, словно в парке, были разбросаны там и сям купы деревьев. Следуя по тропе вдоль реки, я достиг деревни, высокие старые дома смотрели на меня задними фасадами, при каждом был садик, спускавшийся к воде, на кромке берега печалились плакучие ивы. В воде плескались ребятишки, взрослые следили за ними со старинного моста; они приветствовали меня улыбками, учтиво жали руку, приглашали остаться. Но я шел дальше. Позднее я, наверное, лег поспать, потому что пробудился и не понял, где нахожусь.

Я вновь зашагал по загрязненной округе, думая о той чудесной деревне и вспоминая Мелторп.

Постепенно отвальные кучи, каналы и трубы сменились сельской местностью. В воздухе запахло зимой, природа словно бы замыкалась в укрытии — обеспокоившись, я ускорил шаг. Утром на следующий или на второй день мне вдруг попалось на глаза знакомое название на дорожном указателе: «Саттон-Валанси, 12 миль». Выходит, от Мелторпа меня отделяли каких-нибудь несколько миль! Эта мысль придала мне сил: меня осенило, что туда мне и следует направиться. Сьюки мне поможет!

На девятый или десятый день после побега я оказался на хорошо знакомой узкой дороге в Мелторп, которая ответвлялась от тракта на Висельном холме. Солнечный день уже давно сменился вечером, дома и поля озарялись заревом осеннего, октябрьского солнца. Как же недавно я видел деревню в последний раз и сколько всего произошло за это время! Вниз по холму, мимо Лужайки, вот обшарпанные домишки в жидкой грязи Силвер-стрит. Дверь Сьюки стояла открытой, я подошел, постучал и заглянул внутрь. Картина выглядела мирной: в очаге весело плясал огонь, в уголке стояла пустая рама для вязания, на земляном полу сидели дети две девочки и мальчик — и что-то плели из соломы, У котелка над огнем хлопотала какая-то женщина.

Заслышав мои шаги, она обернулась — это была Сьюки. Она всмотрелась, брови ее поползли вверх.

— Да, Сьюки. Это я.

Она кинулась ко мне:

— Мастер Джонни!

Я очутился в ее объятиях, и сколько тут нахлынуло воспоминаний! После всего пережитого в душе моей словно бы затянулся тугой узел, теперь он разорвался, и я зарыдал.

— Я вас сперва и не признала! — воскликнула Сьюки, отодвинувшись на расстояние вытянутой руки. — Вы так выросли. И отощали. — Она снова обхватила меня. — Что с вами стряслось? А где ваша любезная маменька? С нею все хорошо?

Но когда я открыл рот, Сьюки замахала на меня руками, чтобы я погодил с объяснениями. Она усадила меня перед очагом, налила из котелка тарелку густой похлебки и положила рядом с тарелкой кусок грубого ячменного хлеба, какой пекут на севере. На сковороде с длинной ручкой она поджарила со свиным жиром несколько картофелин и тоже дала мне, и я с наслаждением поглотил их вслед за похлебкой.

После еды (первой горячей пищи за несколько месяцев) мне было позволено ответить всего на один вопрос:

— Как ваша маменька?

— Была в добром здравии, когда мы в последний раз виделись.

Что означали эти слова, Сьюки прочла у меня на лице.

— Погодите, пока я уложу детей, — шепнула она. Под ее надзором дети (две девочки приблизительно десяти и шести лет и мальчик лет восьми) умылись и приготовились ко сну, затем Сьюки вернулась к очагу и устало села рядом со мной.

— Как вы все? — спросил я.

Сьюки опустила глаза:

— Мама умерла этой зимой. А Салли этим пожиткиным днем[15] свела в могилу лихорадка.

— Бог ты мой. А как остальные?

— Девочки пособляют мне в работе. Эймос берется за все, что попадается под руку. Джем теперь заместо Гарри бьет ворон для фермера Лубенема.

— А Гарри?

Она опустила глаза.

— Он служил работником у мистера Бассетта, но тот прогнал его за разгильдяйство, и теперь Гарри служит переходящим работником от прихода, как все почти в деревне. Нынче он работает в усадьбе Хафем, за Стоук-Момпессоном. Обратно, видать, будет поздно.

Она объяснила, что переходящими называют приходских бедняков, которых попечитель по призрению бедных каждый день направляет на работу к тому из фермеров, кто предложит большую плату.

Мне было интересно, но все же я не удержался и зевнул, и Сьюки настояла, чтобы я тут же отправился спать, а свою историю придержал до завтра. Не слушая возражений, она разложила в углу старый соломенный матрас, при виде которого мне смертельно захотелось спать. Я улегся и прикрылся парой старых рваных одеял, так что никто не различил бы меня в темном уголке среди пауков.

Проснулся я тем же вечером, к ночи, от громкого мужского голоса. Сообразив, где нахожусь, я подумал было об отце Сьюки, но тут же вспомнил, что его нет в живых. Я выглянул из-за соломы и одеял и узнал в высоком мускулистом парне с соломенными волосами своего старого знакомца Гарри — всего тремя или четырьмя годами старше меня, он уже сделался мужчиной. Швырнув на пол несколько монет, он крикнул:

— Это все, больше не проси.

— Ну что ты, Гарри, спасибо тебе, — робко отозвалась Сьюки и нагнулась за монетами. — Сколько есть таких, кто и вовсе ничего не приносит. Мне только не нравится…

— Если бы не она, мне бы не пришлось. Пусть уходит. Я не могу за свои деньги кормить ее и мальцов.

— Знаю, знаю, — залебезила Сьюки.

Чем таким занимался Гарри? Мне казалось, я догадываюсь. Я лежал затаившись, пока Сьюки успокаивала его, снимала с него сапоги и разогревала еду. Наконец Гарри вскарабкался по лестнице, опустился на солому рядом со спящими братьями и сестрами, и вскоре шумное дыхание возвестило о том, что он заснул.

Я выбрался из-под одеял, и Сьюки шепотом позвала меня к погасавшему очагу — его слабого света нам вполне хватило. По ее просьбе я пересказал ей всю нашу тягостную историю, начиная с того дня, когда мы с матушкой покинули деревню.

Сьюки сидела молча, пока я не завершил рассказ, потом повозмущалась «квигговыми номерами» и наконец заметила:

— Могу сказать вам в точности, что случилось после вашего отъезда. Все это из-за миссис Биссетт. Она спустила все вещи вашей маменьки разъездному торговцу из Саттон-Валанси. Явился и закупил все чохом. На другой день послал две повозки. Многие здесь говорили, что заплатили бы куда больше против него, ведь у вашей матушки были такие красивые вещи, но никто им не предложил. Люди видели, как в Саттон-Валанси этими вещами торговали за совсем другие деньги. Поговаривали, миссис Биссетт сама поимела долю с этой сделки, но чего не знаю, о том лучше помолчу.

— Понятно. Значит, чтобы заплатить кредиторам, денег не хватило?

— Точно. Миссис Биссетт их обошла и предложила по нескольку шиллингов за фунт.

— Почему же они тогда подали в суд?

— Помните такого мистера Барбеллиона?

Я кивнул.

— Не иначе как он с ней был в сговоре. Миссис Биссетт — хитрюга, каких мало, она получала письма и встречалась с посторонними людьми, а вы с маменькой ничего не знали. Через несколько дней после продажи этот мистер Барбеллион пожаловал в деревню и подговорил всех лавочников собраться вместе и подать на нее жалобу магистрату. Как вы думаете, мастер Джонни, зачем ему было это затевать?

— Затем, Сьюки, что он работает на наших с матушкой врагов.

— Что врагов, это верно, — отозвалась она. — Но вот с чего бы им желать вам зла, когда они такие богачи и к тому же ваша кровная родня, — нипочем не возьму в толк.

Я удивился. Похоже, Сьюки очень многое было известно, в то время как я сам терялся в догадках относительно этих людей.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил я.

— Да кто ж здесь не знает, что мистер Барбеллион работает на этих Мампси.

Поняв, что она заблуждается, я улыбнулся:

— Нет, Сьюки. Это ошибка. Он не связан с Момпессонами.

— Никакая не ошибка, мастер Джонни. Тетушка Твелвтриз часто видела его в Мампси-Парке. Вы ведь ее помните? Ее муж служил там привратником.

— Стало быть, это она ошибается. Видела, должно быть, в Хафеме адвоката Момпессонов, но откуда бы ей знать, что это тот самый джентльмен, который дважды приходил к моей матушке.

— Тогда спросите у нее сами, когда она придет спать.

— Она теперь здесь живет?

— Да. Вы бы с ней встретились, но она ухаживает за соседкой — та, говорят, не доживет до утра. Из домика в Хафеме тетку попросили, а тамошний приход не оказал ей помощи.

— Но разве она не приписана к тамошнему приходу? В Хафеме от этого никакого проку, а отсюда ее выписали, когда она вышла замуж, так что тут ей не положено никакого призрения, в том-то и беда. Ну, хоть крыша над головой есть, и то ладно.

Не очень-то прочная крыша, подумал я, бросив взгляд вверх.

— За нынешнее дежурство ей дадут шиллинг или два. — Понизив голос, Сьюки продолжила: — Только у нее ревматизм, руки все скрючило, много ли наработаешь такими руками?

— Помнится, ты плела кружева.

— То прежде, а нынче наше ремесло не нужно, в ходу машинные кружева, так я теперь вяжу, а работу ношу в лавку. Тетушка помогает, сколько может.

— И как вы все живете?

— Совсем даже и неплохо. Гарри получает жалованье от прихода, на жизнь почти хватает — четыре шиллинга в неделю, даже когда нет работы. Я зарабатываю несколько пенсов уборкой и стиркой. Пряду вот. — Она указала на прялку. — Хотя работаешь целый день, а платят гроши. Мы с тетей, бывает, нанимаемся куда-нибудь стирать. Ребята собирают горох, плетут солому, все мы нанимаемся жать хлеб, потом собираем солому на топку. Вот только нельзя больше подбирать растопку и дрок, резать торф на общинных землях — они нынче закрыты. А потому корову мы больше держать не можем.

— Выходит, огораживание пошло вам во вред?

— Ну, не то чтобы. Вовсе нет. Мы получили кусок земли и продали за три фунта. Вот только, пока мы их не истратили, Гарри не получал помощи от прихода.

— Что же жить-то стало настолько хуже? — воскликнул я.

— Что вы, мастер Джонни, нисколько не хуже! — удивилась Сьюки и приложила палец к губам, чтобы я говорил тише. — В приходском управлении стараются как могут, но такие уж трудные настали времена, нищих семей в приходе хоть пруд пруди. Все погода да эти ирландцы — приходят и работают почти задаром. Зимы были трудные, порой, кроме крапивы, нечего было и в рот положить. Но, по крайности, фригольда у нас нет. Уж кого жалко, так это тех, у кого он есть.

Я собирался спросить, что она имеет в виду, но тут — перевалило уже за полночь — вошла тетушка Сьюки и громко прошептала:

— Хвала небесам! Божьим соизволением снято бремя с ее плеч: вкусив крови Христовой, она отошла так же мирно, как все святые в нашем графстве.

— Что ты, тетя, соседка Тредголд вовсе не методистка!

— Да, дитя. Но милость Божия не имеет границ — при смерти она успела ухватиться за ножку Агнца.

Тут только она заметила у очага постороннего и не сразу узнала во мне того нарядного мальчугана, которого видела несколько лет назад.

Когда тетушка, сняв шляпку, уселась рядом с нами и поужинала оставленной для нее похлебкой, Сьюки сказала:

— Тетя, скажи мастеру Джонни, как фамилия того адвоката, которого ты видела в Хафеме, когда он приходил к сэру Персевалу.

Удивленно подняв брови, тетушка отозвалась:

— Ты говоришь о мистере Барбеллионе? Сьюки бросила на меня торжествующий взгляд.

Я был обескуражен, но решил, что старая женщина слышала эту фамилию от Сьюки и ошибочно отнесла ее к адвокату сэра Персевала.

— Вы, наверное, ошибаетесь, миссис Твелвтриз, — мягко заметил я.

— Нет-нет, при всем уважении к вашей чести, — запротестовала она. — И вот что я вам скажу. Помните тот день — сколько лет прошло, и не упомню, вы тогда, при всем моем уважении, были совсем крохой, — когда вы со Сьюзен набрели у кладбища на злого джентльмена в черном — он вас тогда напугал до полусмерти, Сьюзен мне потом рассказывала?

Я кивнул.

— Ну вот, это ведь был мистер Барбеллион, так? — По моей спине пробежал холодок, уж очень уверенно держалась старая женщина.

— Да, — подтвердил я. — Но разве вы его видели?

— При всем уважении к вашей чести, послушайте меня минутку, — решительно продолжала она. — В тот же день, но чуточку раньше, я шла сюда с малышом Гарри, и к «Розе и крабу» как раз подкатил экипаж с тем самым джентльменом, мистером Барбеллионом, знакомым мне по Хафему; он попросил Гарри подержать лошадей и посулил ему пенни. Сойдя, он спросил у меня, как найти клерка из приходского управления, я показала ему дом клерка Эдваусона и ушла. А вскорости он вас обоих напугал — Сьюзен мне рассказала. А чего он хотел от мистера Эдваусона, могу вам сказать — и это чистая правда, он бы и сам подтвердил. А хотел он…

Ее слова вызвали у меня поток мыслей, я перестал слушать; Сьюки, заметив это, тронула тетушку за рукав, чтобы та замолчала. Новость перевернула вверх тормашками все мои представления. Прежде всего я понял, почему Момпессоны желали нам с матушкой зла — почему подкупили Биссетт, чтобы она нас обманула, почему напустили на матушку кредиторов. Они, должно быть, прибегли к финансовому нажиму, чтобы принудить ее продать кодицилл. Ну да, они достигли своей цели. Но проясняет ли это открытие тот факт, что я был послан в школу Квигга, — ведь в интересах Момпессонов было сохранять мне жизнь. Я начал перебирать в уме события, предшествовавшие моему отъезду в школу; вот мы встречаемся у миссис Фортисквинс с мистером Степлайтом, вот бежим к ней из нашей квартиры на Орчард-стрит, потому что мисс Квиллиам привела туда мистера Барбеллиона. Барбеллион! Внезапно меня осенило: мы зря подумали тогда, что мисс Квиллиам выдала нас нашему врагу. Напротив, она и в самом деле была у сэра Персевала и он послал к нам своего адвоката, Барбеллиона!

Тут голова моя пошла кругом, так как в уме возник еще один вопрос: с кем вступила в контакт миссис Фортисквинс, когда, по просьбе моей матери, направилась якобы к сэру Персевалу? Если бы она побывала у Момпессонов, недоразумение с мистером Барбеллионом, конечно, выяснилось бы!

Похоже, она у них не была, и, таким образом, мистер Степлайт вовсе не их агент, хоть он и прибыл в карете Момпессонов, с их ливрейными лакеями. И потом, странное замечание, которое он сделал в карете, по пути в школу.

Внезапно у меня начала складываться разгадка событий. Миссис Фортисквинс не повезла послание моей матушки Момпессонам, а обратилась к нашему врагу! Я был прав, когда ее подозревал. Ее холодность при первой встрече и теплый прием, когда мы явились во второй раз, теперь понятны. В таком случае, мистер Степлайт — агент нашего врага. Ошеломленный, я осознал вдруг, что все это значит: кодицилл попал к нашему врагу, ведь матушка отдала его мистеру Степлайту! А из этого следует, что враг — кто бы он ни был — желает теперь нашей смерти!

Я понял наконец, зачем мистер Степлайт отвез меня в школу Квигга: убить меня — вот чего он добивался. Ну ладно, я спасся, но матушка, доверяя миссис Фортисквинс и мистеру Степлайту, находится в их безраздельной власти. Кто же такой этот мистер Степлайт? В моем мозгу всплыла латинская фраза, сказанная им по пути на север, и на этот раз я вспомнил, почему она показалась мне знакомой: ту же цитату употребил мистер Сансью в письме к моей матушке, внушая ей, что о вложениях волноваться не стоит! Конечно же, мистер Сансью и мистер Степлайт — это одно и то же лицо. Он и миссис Фортисквинс находятся в сговоре! Я должен спасти от них свою мать. Завтра я отправляюсь в Лондон.

Подняв глаза, я наткнулся на любопытные взгляды Сьюки и ее тетушки.

— Простите, миссис Твелвтриз, — извинился я. — Я не слышал, что вы сказали.

— Я как раз говорила, что он не иначе хотел, чтобы клерк Эдваусон показал ему старые приходские книги.

Из ее слов, таких определенных, вытекала новая загадка. С чего бы адвокату Момпессонов интересоваться этим приходом? Тайнам не было конца, и чем больше я размышлял о вновь открывшихся обстоятельствах, тем более странными они мне казались. Может, за попыткой увезти меня из деревни стоял как раз мистер Сансью. Но если это так, откуда он узнал, где мы жили?

Тетушка Сьюки скоро отправилась спать в дальний конец хижины, и, поскольку я был задумчив и невнимателен, моя старинная приятельница предложила мне последовать ее примеру.

Удобно устроившись, я шепотом спросил Сьюки, которая подкладывала в очаг торф:

— Помнишь тот день, когда мистер Барбеллион напугал нас на кладбище?

— Помирать буду — и то вспомню! — Ее передернуло. — Ни дать ни взять большое черное привидение.

— Что он делал? Разглядывал одно из старинных надгробий?

— Наверное, да. То большое, у высокого тиса.

— Я тоже так подумал.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я попытался заснуть. Пошел сильный дождь, вода просачивалась через соломенную крышу, но и без того ближайшие полтора-два часа я пролежал бы без сна, предаваясь мыслям. Как ухитрился мистер Степлайт прибыть к миссис Фортисквинс в карете Момпессонов? Что, если он каким-то образом с ними связан, хотя их интересы и интересы нашего врага ни в чем не сходятся? И что изучал мистер Барбеллион в тот день на кладбище?

Глава 48

Проснулся я на следующее утро задолго до рассвета, часа в четыре. Слышал, как Сьюки покормила Гарри завтраком и как он вскоре ушел. Показалась миссис Твелвтриз, я тоже встал и обнаружил на полу дюймовый слой мутной воды, которая стекала в обложенную кирпичом канавку в середине комнаты.

— Ничего такого, — откликнулась Сьюки на мой удивленный взгляд. — Так завсегда бывает в дождь.

Пока я ел на завтрак овсянку и пахту, тетушка Сьюки отправилась к соседке помочь со стиркой, за что та, как объяснила Сьюки, должна была покормить ее обедом.

— Сьюки, — сказал я, — сегодня я отправляюсь в Лондон.

— Глупости! — воскликнула она. — Прошу прощения, мастер Джонни. Но вам надобно отдохнуть и набраться сил.

— Нет. Я же рассказывал тебе о матушке, так ведь? Видя, что меня не отговорить, она кивнула:

— Ну ладно. Но я тоже умею быть упрямой.

Она направилась в темный угол, поискала в соломе меж заросших паутиной балок и вернулась с куском мягкой кожи.

— Протяните руку.

Я послушался, и она высыпала мне в ладонь содержимое сверточка. В основном это были пенни, полупенсовики и фартинги, но попадались и шестипенсовые монеты, а также старый шиллинг, такой гнутый, что второй Георг, и без того свиноподобный, выглядел на нем настоящим молочным поросенком, вконец растерянным оттого, что кто-то надел на него венец.

— Семнадцать шиллингов, четыре пенса и три фартинга, — провозгласила Сьюки.

— Не могу я их взять. Это ведь все твои деньги, да?

— Я знаю, вы мне их когда-нибудь вернете.

— Не могу я оставить тебя без гроша.

— А как вы доберетесь до Лондона с несколькими пенсами в кармане? — (Я не смог скрыть от Сьюки свою нищету.) — Возьмите хоть ради вашей маменьки. Это не только вам, но и ей тоже.

Это был сильный довод, но я продолжал сопротивляться, и сторговались мы не сразу. Я взял три шиллинга — этого, по моему мнению, должно было хватить на дорогу до столицы.

До отбытия мне предстояло одно дело, так что я обещал Сьюки скоро вернуться и направился к церкви. На кладбище было пусто, если не считать высокого мужчину, который подстригал траву в дальнем конце. Я проторил себе дорогу через некошеные, по пояс, сорняки в угол, где росло тисовое дерево и где, как мне помнилось, топтался мистер Барбеллион зимним вечером, когда мы с ним впервые встретились. Могила, которую он исследовал, представляла собой старый, почти трехвековой, склеп, окруженный высокой оградой. Каменные стены обросли сверху плющом, а снизу мхом. Отстранив листву, я обнаружил, что буквы сильно истерлись. И все лее я без труда прочел фамилию «Хаффам», которая повторялась несколько раз: тут были Джеймс Хаффам, Кристофер Хаффам, несколько Джонов Хаффамов (хотя Джеффри Хаффам мне не встретился), а также множество Летиций, Марий, Элизабет и прочих, с указанием «его жена» или «его дочь». Присутствовали и другие фамилии: Леджервуд, Фиверфью, Лимбрик и Канталуп. Многие даты были обозначены римскими цифрами, большая их часть относилась к промежутку между 1500 и 1600 годом, самая последняя была — 1614.

Войдя в безлюдную и мрачную церковь, я направился к комнате приходского управления. Постучал и, не дождавшись ответа, перешагнул порог.

Тьму здесь рассеивала единственная свеча на столе в дальнем углу, где сидел, склоняясь над большим томом, лысый человек. Подняв глаза, он возмущенно спросил:

— Что ты здесь делаешь мальчик?

— Вы меня не узнаете, мистер Эдваусон?

Он вытаращил глаза:

— Мастер Мелламфи! — Он потянулся назад, за своим париком, водрузил его на голову и пожаловался: — До чего же голова под ним чешется, нет сил терпеть. — Потом продолжил серьезным тоном: — Сожалею по поводу дел вашей матушки. Скверная история, ох, скверная. — Едва ли не виноватым взглядом мистер Эдваусон окинул мои лохмотья: — Очень печально видеть вас… не таким, как прежде.

На несколько предварительных вопросов о себе и матушке я ответил, стараясь не слишком отклоняться от истины, а потом перешел к делу:

Мистер Эдваусон, я понимаю, что мой вопрос покажется странным, но он касается очень важных обстоятельств. Помните джентльмена, который приходил к вам шесть лет назад, перед самым Рождеством?

Мне показалось, что он покраснел.

— Помню как будто.

— Это был мистер Барбеллион?

Он торжественно кивнул.

— Я не просто так спрашиваю. Не скажете ли, чего он хотел?

Мистер Эдваусон вздохнул:

— Так я и знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но что такого, что я ему помог, моей ведь вины в этом нет?

— Позвольте узнать, чего он хотел?

— Первым делом — просмотреть все записи о браках за много лет. Больше полувека. Пришлось перебрать все старые церковные книги в сундуке. Все до одной.

Обернувшись, он указал на громадный дубовый сундук с ржавыми металлическими запорами, стоявший в углу. Рядом находились еще два, древнее первого и гуще покрытые грязью и ржавчиной.

— Мы забрались во времена чуть ли не до старого короля, а с тех пор минуло очень много лет.

— А что он искал?

— Не могу сказать, потому что, так или иначе, он ничего не нашел. И очень был разочарован, очень.

Я тоже был разочарован. И все же мне казалось, что мистер Эдваусон что-то скрывает, поскольку он упорно избегал моего взгляда. Я стал разглядывать сундуки и обнаружил на деревянной крышке самого старого из трех, среди надписей красным, поблекший геральдический символ. Присмотревшись, я узнал хорошо знакомую четырехлепестковую Розу.

— А в этом вы искали?

— Нет, молодой человек, конечно же нет, — нетерпеливо отозвался мистер Эдваусон. — Эти бумаги не имеют никакого отношения к документам прихода. — Поправив свой парик, он добавил: — Видите ли, мастер Мелламфи, они из старого Хафем-Холла и касаются только одноименной семьи.

Так вот откуда взялся символ розы.

— Мистера Барбеллиона они не интересовали?

— Во всяком случае, он не упоминал эту фамилию. Вам они тоже неинтересны, мастер Мелламфи, ведь эта семья жила здесь в далеком прошлом. Им принадлежали нынешние владения Момпессонов. Помню, мой дед служил у них кучером. Много лет назад они разорились из-за необдуманной спекуляции и продали все отцу сэра Персевала.

— Мне случайно известна эта фамилия, — сказал я. — И я заметил их гробницу. Если земля была продана всего поколение или два назад, почему после тысяча шестьсот четырнадцатого года их перестали здесь хоронить?

— С того года у них существовала в Холле собственная часовня. Вне прихода, конечно. Записи, должно быть, очень старые, ведь часовня давным-давно была заброшена — говорят, после убийства.

— Убийства? — повторил я, вспомнив рассказ миссис Белфлауэр об отцеубийстве, тайном бегстве и дуэли и задавшись вопросом, не содержится ли в них крупица истины. — Кто был убит?

— Не помню, — отозвался он так быстро, что я не заподозрил его в уклончивости. — По словам здешних жителей, часовня в результате перестала быть освященным местом, но это все пустые речи. Как бы то ни было, приблизительно в это время документы были перемещены на хранение сюда. А часовня ныне лежит в руинах, потому что Момпессоны ею не пользуются.

— Это потому, что они не живут поместье? Он повозил париком по своей лысой голове:

— Не живут, и это тем более жаль, потому что деньги за аренду идут прямиком в Лондон, а их и без того немного. Я уважаю сэра Персевала как лендлорда, хотя многие, как мне известно, со мной не согласны. Ведь Стоук-Момпессон, соседняя с имением деревня, место превосходное, вовсю процветает. Ну да, это закрытая деревня, в том-то вся штука. Рано или поздно Мелторп, наверное, последует ее примеру — я на это надеюсь, поскольку другого выхода нет. Видите ли, из-за высокого налога в пользу бедных в деревне не развиваются ни торговля, ни ремесла.

Речь его лилась сплошным потоком — мне показалось, он боится, как бы разговор не перешел на другую тему.

— Не нравится мне жадность фермеров. Во времена моей юности батраков нанимали на целый год, и жили они вместе со своей семьей. А теперь, после того как в войну вздорожало продовольствие, работников начали нанимать поденно, чтобы не кормить. Понятно, люди не могут содержать семьи — в особенности теперь, когда общинные земли огорожены. В приходах введена система пособий, так что фермерам рабочая сила достается дешево, чуть ли не все работники в приходе теперь переходящие. А это значит, что фермерских работников содержат лавочники — им приходится платить налог в пользу бедных. Из-за этого, а еще потому, что у населения на руках мало денег, многие лавочники разоряются и уезжают. К примеру, мистер Киттермастер распродал все и уехал. Вот почему они с такой готовностью ввязались в судебное преследование вашей матушки. Но, как я уже сказал, положение может и улучшиться: самые бедные из фригольдеров хотят продать свои хижины, хотя возникает опасность, что они сядут на шею приходов и налог в пользу бедных еще вырастет. Но теперь управляющий Момпессонов нашел способ скупать фригольды, не увеличивая при этом нагрузку на приход.

Справедливо и благородно с их стороны, — нехотя признал я.

— Ну, будем надеяться, что это поможет, а то на деревню остается махнуть рукой. Но все равно торговцы не имели права так поступить с вашей матушкой. Да, это была скверная история.

— Значит, это все, что вы можете мне сказать?

Мистер Эдваусон молча смерил меня странным взглядом. Я уже собрался уходить, но он вдруг добавил торопливо:

— Еще кое-что. Мистер Барбеллион хотел взглянуть на книгу крещений.

— За последние пятьдесят-шестьдесят лет?

— Ничего подобного. На недавние. Несколько последних лет.

Лицо его ярко пылало, парик елозил по голове так стремительно, что мне казалось, он вот-вот загорится.

— Чтобы не ходить вокруг да около, мастер Мелламфи, он интересовался вашим крещением. Ну вот, теперь все.

Сначала я удивился, но потом подумал о кодицилле и о важности того, что мы с матушкой являемся наследниками заповедного имущества.

— Мне раньше хотелось рассказать обо всем вашей матушке, — продолжал мистер Эдваусон, — но мистер Барбеллион просил меня молчать. А он по-джентльменски отблагодарил меня за помощь. Да уж, как истинный джентльмен. Но теперь, видя, что произошло с вами и вашей бедной матушкой, я должен был все открыть, мне ведь известно, какую роль он сыграл в деле о долгах.

— Можно мне посмотреть эту запись?

На его лице снова выразилась неловкость, и это меня удивило, поскольку я думал, что ему больше нечего скрывать.

— Конечно, если желаете. Где же эта чертова книга? Напомните мне год.

Я сказал.

— А месяц и день вашего рождения?

— Седьмое февраля.

— Ну что ж, это был первый год, когда мы, соответственно акту сэра Джорджа Роуза, начали вести отдельные церковные книги крещений, браков и смертей. Не сомневаюсь, ваша запись окажется одной из первых.

Он открыл самый новый из сундуков, извлек на свет божий фолиант, переплетенный в пятнистую телячью кожу, подняв тучу пыли, шлепнул ее на стол и открыл. Я взглянул через его плечо: в самом деле, запись, относившаяся ко мне, стояла первой. Она была сделана тремя разными людьми: каллиграфический почерк принадлежал мистеру Эдваусону, другой, аккуратный, неизвестному, сделавшему приписку: «и отец», третий, несколько небрежный — моей матушке. Вся запись выглядела так: «10 февраля: Ясный морозный день. Великолепные новости о взятии Сьюдад-Родриго сэром А. Уэлсли. Крещен Джон, сын Мэри Мелламфи из этого прихода, в приватной обстановке, поскольку ребенок близок к смерти. Мистер Мартин Фортисквинс крестный отец и отец: Питер Клоудир из Лондона».

Пока я изучал запись, мистер Эдваусон нервно заговорил:

— Происходило это так: я написал все до слов «крестный отец» включительно, а потом указал вашей матушке, что нужно записать фамилию отца и его церковный приход. Мистер Фортисквинс добавил слова «и отец», и они переглянулись. Их поведение меня очень смутило. Ваша матушка взяла у него перо и добавила: «Питер Клоудир из Лондона». Но приход она назвать отказалась.

Клоудир! Вот что означали инициалы «П. К.» в матушкином медальоне! И «М. К.» — подпись послания к сэру Персевалу. Выходит, Сайлас Клоудир, упомянутый в завещании, состоял со мной в родстве! И еще одно потрясение: фамилия матери не совпадала с фамилией отца. (Быть может, этим объяснялось замечание священника в тот день, когда я обнаружил гробницу Жоффруа де Хафема, а также наша затворническая жизнь в деревне.) И все же я не мог принять это самое простое объяснение. Прежде всего если оно действительно, о моих законных правах не шла бы речь. Я поднял глаза на мистера Эдваусона, который, словно подтверждая сделанное мной заключение, отвел взгляд и неловко кашлянул. Мне пришло в голову кое-что еще: на эту фамилию намекал Квигг, когда прозвал меня «Клоуном». Но откуда мистер Степлайт (иначе Сансью) узнал, что это мое настоящее имя? И действительно ли это мое настоящее имя? Почему матушка явно старалась его скрыть? И почему так не хотела выдать название церковного прихода, к которому был приписан мой отец, — прихода Крайстчерч в Спитлфилдзе, как она нехотя мне призналась? И какова была роль во всем этом дяди Мартина?

В чем бы ни заключалась истина, если мистер Барбеллион так интересовался этой записью, не худо было бы сделать ее копию. (Необходимо пояснить, что рождения в те дни регистрировались исключительно в церковных книгах.) Если моей жизни грозит опасность, это не будет лишним.

— Мистер Эдваусон, если у меня хватит денег вам уплатить, сделаете вы для меня официальную копию?

— Это возможно. Что до вознаграждения, то да, понадобятся плотная бумага, в крайнем случае пергаментная, печать, свидетели. Обычная плата — пять шиллингов. Но, думаю, я отыщу старый лист пергамента. И, поскольку это для вас, мастер Мелламфи, и… хорошо, поскольку это для вас, как я сказал, можно ограничиться тремя. Хотелось бы и еще скинуть, но у меня тоже дети.

Поблагодарив его и пообещав вскоре зайти, я вернулся в хижину Сьюки и застал ее за рамой для вязания; возвратившаяся тетушка хлопотала по хозяйству. Я огорчился, что Сьюки не одна, потому что хотел расспросить ее с глазу на глаз.

— Она рассказала мне, как соседке Фиверфью предложили за ее фригольд двадцать фунтов, — заметила старая женщина, передавая сплетни, услышанные во время работы.

— Жалко, Сьюки, что у тебя нет фригольда, — сказал я.

— Нет-нет, — воскликнула она. — Фригольдеры ничего не получают от прихода, даже больные и старые. Вот почему многие решают, что лучше продать фригольд и взять помощь от прихода — если, конечно, кто-нибудь купит.

— Понятно. Но откуда тогда берутся покупатели?

— А их и не было, только в последние годы появились, — вмешалась миссис Твелвтриз. — Но теперь землю покупает управляющий Мампси, а хижины сносит.

— Почему?

— Говорят, хочет, чтобы деревня была закрыта, как Стоук-Момпессон, — отозвалась Сьюки.

— Ага. — Тетушка встала и снова приготовилась уйти. — Помню, как сносили старую тамошнюю деревню. Я тогда была еще девчонкой. На ее месте разбили парк, а деревню построили там, где она сейчас стоит. Поденщиков туда не стали пускать и арендовать дома им не давали. Таким макаром сэр Персевал перестал платить налог в пользу бедных, а своих нищих работников посадил на шею других приходов.

— Этим они здесь и занимаются, — пояснила Сьюки. — Понятно.

Вот что имел в виду мистер Эдваусон, когда говорил, что управляющий нашел способ скупать фригольды, но не увеличивать налоговую нагрузку на приход!

— И где живут эти работники? — спросил я.

— Многие — в паре часов ходьбы отсюда, вот как сейчас наш Гарри. — Тетушка затянула завязки шляпки. — Или, если найдут домик, живут в открытых деревнях, как Хафем, где есть только фригольдеры. Но это трудная жизнь, ведь налоги не с кого собирать и бедные не получают помощи. Вот почему я не могла остаться там, где умер мой муж.

— Момпессоны должны были вас оставить, — заметил я.

Она серьезно произнесла:

— Не говорите ничего против них, мастер Джон. Муж служил им всю жизнь и до конца дней их уважал.

Когда старуха вышла, я обратился к Сьюки:

— Они никуда не годные хозяева! Знаешь, Сьюки, владеть землей — большая ответственность. Если бы я владел имением, арендаторы были бы счастливы и довольны, управляющих я нанял бы честных и справедливых, землю бы осушил, улучшил бы породу скота и все прочее.

— Красота, мастер Джонни. Хотела бы я, чтобы так и получилось.

— А если я скажу, что, быть может, в один прекрасный день имение достанется мне, как ты к этому отнесешься?

Сперва она решила, что я шучу, но, когда я вкратце рассказал о кодицилле и о моем родстве с семьей Момпессонов, поняла, что я говорю серьезно.

— Но, видишь ли, — заключил я, — чтобы эти надежды однажды осуществились, необходимо, как мне кажется, иметь копию записи о моем рождении.

Сьюки тут же достала необходимую сумму из кожаного сверточка и дала мне, заверив, что деньги принадлежат ей, а не Гарри. Пообещав вернуть их в многократном размере, я поспешил обратно в ризницу.

Мистер Эдваусон удивленно вскинул глаза и потянулся за париком.

— Честно говоря, молодой человек, я не рассчитывал снова вас увидеть. Что ж, поищу лист пергамента.

Он порылся в ближайшем из двух старых сундуков, но, не найдя ничего подходящего, подтащил поближе самый старый и извлек пачку документов и регистрационных книг. Наконец нашелся полупустой лист, и мистер Эдваусон отрезал от него нижнюю часть.

Очиняя перо, он произнес:

— Нам понадобится свидетель. Нельзя ли попросить вас, мастер Мелламфи, пока я тут занят, пойти поискать подручного церковного сторожа? Он во дворе, работает. Писать умеет только собственное имя, но этого достаточно. Церковный сторож болен, а то бы я послал за ним.

Когда я выходил, мистер Эдваусон прилежно копировал документ: голова его была склонена набок, под тем же углом, что и перо, докучный парик покоился рядом, на столе, наполовину высунутый язык словно бы управлял на расстоянии движениями пера. На кладбище, поодаль, я заметил высокую, но согбенную фигуру работника и направился к нему. Когда он обернулся, я с удивлением его узнал: плечи у него ссутулились, на лице добавилось складок, но это был мистер Пимлотт. В голову мне хлынули прежние подозрения, и я, не признавшись, что знаю его, обратился к нему как к незнакомому. Он рассматривал меня долго и пристально, однако узнал или нет — оставалось загадкой. Когда мистер Пимлотт понял, чего я хочу, он с неожиданной силой воткнул в землю лопату. Приглядевшись, я решил, что она как две капли воды похожа на ту самую, кротовую.

Следуя за мной, он внезапно проговорил:

— Я вас заметил еще раньше. С час назад. Вы разглядывали ту гробницу.

Я обернулся, он осклабился:

— Ну да, я с ходу вас узнал, мастер Мелламфи.

Я не отозвался, он тоже ничего не добавил, и только в ризнице, подписав документ, который показал ему клерк, он вдруг обратил внимание на старый сундук, сдвинутый с обычного места.

— Чудное дело, мистер Эдваусон. Вот эта роза на сундуке. Такие я видел прежде всего два раза. — Он повернулся ко мне: — Одна была на той самой гробнице.

— О какой гробнице вы говорите, мистер Пимлотт? — нетерпеливо спросил мистер Эдваусон.

— О той большой, под тисом.

Мистер Эдваусон, суетливо посыпавший пергамент промокательным песком, не обратил внимания на его слова.

— А вторая роза где была? — спросил я.

— Вот это как раз самое чудное. Она была на серебряной шкатулке вашей маменьки, мастер Мелламфи.

В его голосе слышалось странное торжество, и мне почудилось, что он намекает на свое участие во взломе и похищении шкатулки, поскольку ему вряд ли случалось бывать в комнате, где она хранилась.

Мистер Пимлотт вышел, а я взял копию у мистера Эдваусона, задумчиво на меня глядевшего. Я уплатил ему и спросил, не возьмется ли он передать Сьюки деньги, которые я вскоре для нее пришлю; он согласился.

— Мистер Эдваусон, — начал я. — Похоже, я могу оказать вам ответную услугу. Думается, молчать я не вправе: несколько лет назад, когда мистер Пимлотт служил у моей матери, наш дом был ограблен, и у меня есть все основания подозревать, что произошло это не без его участия.

— Да что вы говорите? — ужаснулся клерк. — Большое спасибо, мастер Мелламфи. Я буду помнить ваши слова.

Простившись с ним, я вернулся на кладбище; мистера Пимлотта уже не было видно. Разумеется, я направился к старинному склепу, вновь отодвинул плющ и найденным в траве камешком счистил немного мха. И точно: на центральной каменной плите показался выгравированный знакомый рисунок — видимо, его уже не первый год скрывала растительность. Но это была не одна четырех лепестковая роза, а пять, соединенных в узор, знакомый мне по лицевой стороне печати.

В хижине я отдал Сьюки копию, она бережно завернула ее в кусок мягкой кожи, вместе со своими накоплениями, и спрятала в соломе. Я хотел было поведать ей о встрече с мистером Пимлоттом и услышанном от него намеке, но подумал про Джоба и решил не будить печальные воспоминания.

Вечером, когда мы со Сьюки и детьми (тетушка пошла подежурить к больной соседке) сидели у очага и спокойно закусывали перед сном, в хижину вошел Гарри.

— Помнишь мастера Джонни? — нервно спросила его Сьюки.

Он взглянул на меня исподлобья:

— А, ну да. Помню-помню.

Усевшись перед огнем, он принялся есть, ожесточенно засовывая в рот полные ложки мучного заварного пудинга. Все молчали, пока Гарри не объявил вызывающе:

— На ночь я ухожу.

— Ох, Гарри, ради бога, не надо.

— Можно, я с тобой? — Джем облизал деревянную ложку.

Сьюки вздрогнула.

— Когда подрастешь и от тебя будет толк, — отрезал Гарри. Он поднялся: — Я пошел, мне нужно встретиться с другими в «Быке и глотке». Я возьму, Сьюки, шестипенсовик или два.

Сьюки глядела так виновато, что Гарри кинулся к тайнику, где лежали деньги. Найдя вместо монет лист пергаментной бумаги, он потребовал объяснения, а выслушав рассказ Сьюки, воскликнул:

— Ты не имела права. Это не только твои деньги, но и мои.

— Нет, Гарри, — мягко возразила она.

— И столько монет стоил этот кусок бумаги! — Гарри бросил на меня хмурый взгляд.

— Но, Гарри, ты сам не раз и не два повторял, что клочка бумаги хватило, чтобы отнять у нас общинные земли.

— Что верно, то верно. — Гарри, казалось, еще больше обозлился на Сьюки. — Тем более не нужно мешаться в такие дела. — Он смотрел на меня обличающим взором. — А говорила она вам, как Мампси заплатили за частный закон, который позволил им назначить их собственных уполномоченных, чтобы «честно все уладить»? Честно! В обмен на наши права мы всего только и получили, что кусок тощей земли в доброй миле отсюда; проку от нее не было, и пришлось продать ее за бесценок тем же Мампси.

Он подпрыгнул и пустился танцевать жигу, распевая мне в лицо:

Покаран будет тот злодей,

Кто стащит с выгона гусей.

Но тех, кто сгонит бедняка,

Закон спасет наверняка.

Дети вскочили с мест и пошли в пляс вокруг него, хлопая в ладоши и повторяя в такт фразы из песенки, меж тем как Сьюки тщетно пыталась их унять.

Тяжело дыша, Гарри застыл надо мной:

— Но хуже всего, что они не обрабатывают краденую землю, а пасут на ней скот, а потому большинство мужчин в округе сделались приходскими бедняками, а цена на рабочие руки упала ниже некуда. Я потерял место батрака в Мир-Бассетт оттого, что фермеру Тредголду куда дешевле было нанимать переходящего работника от прихода. А теперь я и сам переходящий работник. Смотритель торгует мной с аукциона, кто больше предложит, словно я черный раб какой-то. И стою я всего-то четыре или пять шиллингов в неделю.

— Это ужасно, — возмутился я. — Фермеры не должны быть такими жадными.

Гарри зло усмехнулся:

— Ну раз уж с других людей дерут налоги, чтобы заплатить работникам добавку к жалованью, то грех этим не воспользоваться. Я бы на их месте не упустил случая. По мне, так дают — бери, бьют — беги. — Помолчав, он с беспечной улыбкой продолжил: — Так я и делаю. Только нынче это ох как опасно, за пойманного в силок кролика можно схлопотать пожизненную ссылку.

— Не может быть!

Убрав с лица улыбку, Гарри зло спросил:

— Разве вы не знаете про нашего отца?

— Нет.

— Он попался на земле Мампси в капкан, приготовленный для людей. С раздробленной ногой пролежал ночь и большую часть дня. Будто лиса или крот какой. Ногу он потерял, а вдобавок его осудили и отправили на остров Норфолк, и он там умер от тюремной лихорадки.

Тут мне многое стало понятно, и я взволнованно обратился к Сьюки:

— Конечно! Так вот почему письмо шло к тебе так долго.

Она кивнула.

— Так не должно быть! — вскричал я.

— Мастер Джон мне рассказывал, — пояснила Сьюки, — как можно наладить жизнь, чтобы всем было хорошо.

Гарри фыркнул:

— Чушь собачья! Богачи хватают все, что могут, и бедняки вслед за ними. Мампси обкрадывают меня, а я обкрадываю их. Вся разница в том, что у них есть деньги на покупку законов.

— Мастер Джон говорит, все должны помогать друг другу, от этого каждому будет лучше.

— Будь он богатым, так бы не говорил.

— А может, и будет, — воскликнула Сьюки, прежде чем я успел ее остановить. — Может, придет такой день, когда мастеру Джону достанется вся земля Мампси. Для того ему и понадобилась копия документа.

— Что? — Резко повернувшись, Гарри всмотрелся мне в лицо. — Как такое возможно?

Поколебавшись, я наконец сказал:

— Как будто бы на эти владения претендовал отец моей матери — их у него отняли обманом.

Глядя на меня, Гарри тихонько присвистнул:

— Ну-ну. Если этот документ, — он взял бумагу, — может принести целое состояние, то, по мне, вам полагается поделиться им со Сьюки и со мной.

— Обещаю заплатить вам в сто раз больше, чем вы мне ссудили, чтобы заплатить за него.

— В сто раз! Вы должны нам долю имения. Скажем, четверть.

— Это нечестно, Гарри, — запротестовала Сьюки.

— Ну да. Мы отдаем ему больше четверти всех денег, какие имеем, так что это честно — получить в уплату четверть его имения. — С хитрой улыбкой он обратился ко мне: — Это ведь спекуляция, а каждый спекулянт получает за вложенные денежки соразмерную долю, так ведь??

— Но ты ставишь условия, когда сделка уже состоялась! — возразил я.

— Вы бы их приняли, даже если бы я был здесь раньше и сказал бы то же самое, — упорно настаивал он.

Подумав о том, что, во всяком случае, Гарри станет теперь хранить документ как зеницу ока, а мог бы его и уничтожить, я согласился на его условия.

— Пишите на обратной стороне документа, — потребовал Гарри.

Когда я возразил, что у меня нет ни пера, ни чернил, Гарри соскреб со стены немного ламповой копоти, смешал ее с водой и нашел острую веточку. Этим инструментом я начертал под каллиграфической записью мистера Эдваусона: «Я, Джон Мелламфи, обещаю отдать Гарри Поджеру и Сьюки Поджер четверть имения Хаффам, если стану когда-либо его владельцем, чему призываю в свидетели Господа» — и поставил подпись. Сьюки положила сверточек на место, и вскоре Гарри ушел.

На следующее утро я еще до возвращения Гарри попрощался со Сьюки. Путешествовал я тем же способом, что и раньше, но теперь я набрался сил, а кроме того, знал, что нужно спешить.

Через несколько дней, проходя через Хартфорд, поздним вечером у гостиницы «Голубой дракон» (где останавливалась наша карета два года назад, когда мы с матушкой ехали из Мелторпа) я прочитал на вывеске противоположной лавки: «Генри Мелламфи, поставщик провианта» — и кое о чем, предположительно, догадался. В моей памяти всплыл рассказ матушки о том, как она наудачу присвоила себе фамилию, взятую с вывески, а пока я искал какой-нибудь сарай, чтобы устроиться на ночь, мне вспомнилось, как расстроена она была, когда узнала, что мы добрались до Хартфорда. Не отсюда ли происходила наша фамилия?

На следующий день, поднявшись с рассветом, я заметил темноту на южном небосклоне. Погода стояла ясная, и целый день, устало продвигаясь вперед, я наблюдал за дальним горизонтом, где подобием горы разрасталось облако дыма — темное внизу и в центре, оно светлело и голубело по краям, сливаясь с бескрайним ясным небом. С наступлением сумерек контур отдаленных холмов зажегся неземным сиянием — по всему горизонту простерся гигантский Вавилон, залитый газовым светом. На следующий день погода стала портиться. К концу дня я добрался до вершины холма Хайгейт и увидел внизу темный океан тумана с проблесками огней. Где-то на этом обширном пространстве находилась моя матушка. Но как отыскать ее среди этого густо населенного простора?

Я прошел под Аркой, а через час, незадолго до полуночи одиннадцатого ноября, с одиннадцатью с половиной пенсами в кармане, миновал заставу на Нью-роуд.

Понадеявшись, что матушка все еще находится у миссис Фортисквинс, я решил сначала отправиться туда, но тайком от хозяйки: ни она, ни мистер Степлайт (он же, как я догадался, мистер Сансью) не должны были знать, что я прибыл в Лондон. За пенни я приобрел у торговца канцелярскими принадлежностями лист бумаги, перо и чернила. По пути я уже сочинил в уме письмо, так что теперь быстро перенес его на бумагу:

«Миссис Мелламфи.

Я в Лондоне. Если сумеешь, как можно скорее приходи сама или пошли кого-нибудь на кладбище, где мы отдыхали, когда ушли с Орчард-стрит. Сьюки передает тебе наилучшие пожелания».

Не поставив подписи, я сложил записку и подсунул ее под парадную дверь дома миссис Фортисквинс на Голден-Сквер. Потом пошел на маленькое кладбище, ждать под холодным дождем матушку. Там я дежурил весь вечер, ночь и следующий день и наконец убедился, что матушка письма не получила. Затем очень осторожно (опасаясь засады) я посетил все квартиры, где мы останавливались после прибытия в Лондон. Миссис Марраблес с домочадцами ничего не слышала о моей матери, у миссис Филлибер и в нашей прежней квартире на Мэддокс-стрит я тоже не получил никаких сведений. Все более пугаясь, я вернулся в Вестминстер и в комнате, которую мы делили с мисс Квиллиам на Орчард-стрит, обнаружил чужое семейство, которое о нас не имело и понятия. В отчаянии я почти бегом пересек центр столицы; когда я постучал в кухонную дверь дома миссис Малатратт, появившаяся на пороге маленькая служанка, узнав меня, отпрянула. Но на вопрос о мисс Квиллиам она ответила, что та не появлялась здесь больше с тех самых пор, как оставила для меня письмо.

— Нет, — добавила служанка, — она забрала свои платья, и больше я ее не видала.

— В ее сундуках были платья? — спросил я.

— Да, — вздохнула служанка. — Шелковые, и уж такие красивые, просто загляденье.

Откуда могли ей достаться такие вещи, спрашивал я себя, уходя прочь.

Почти все возможности были исчерпаны, оставалась одна, за которую очень не хотелось браться. Тем не менее я направил стопы на Гаф-Сквер, 5, — адрес, к счастью, удержался у меня в памяти.

Я постучал в заднюю дверь, и ее открыла молоденькая служанка.

— Я ищу одну леди, — начал я.

— Что вам от нее нужно?

— Это моя мать. Я вернулся в Лондон из деревни совершенно неожиданно, она не знает, что я здесь.

Девушка смерила меня любопытным взглядом:

— Она из парадного состава?

Я ее не понял и ответил:

— Она, наверное, живет в этом доме. Ее зовут миссис Мелламфи.

— Фамилии ни о чем не говорят. И все они здесь «мисс» Однако в доме нет никого под такой фамилией. Лучше опишите ее.

Я описал матушку, и служанка покачала головой:

— Среди тех, кто по возрасту годится вам в матери, таких нет. Немного похоже на мисс Квиллиам, но она слишком молодая.

— Мисс Квиллиам? Она здесь?

Девушка взглянула на меня с сомнением.

— Вы ее действительно знаете? Если это неправда, мне страшно попадет.

— Знаю. А она, наверное, знает, где находится моя мать. Пожалуйста, позвольте мне с нею повидаться.

— Откуда мне знать, что вы действительно с нею знакомы?

— Ее зовут Хелен, так ведь?

Девушка кивнула.

— Не знаю. Ну ладно, я вам верю. И все же наверх вам нельзя.

— Тогда, пожалуйста, попросите ее спуститься. Она согласится непременно, скажите только, что Джону Мелламфи очень нужно с нею переговорить.

— Им нельзя сюда спускаться, миссис Первиенс этого не любит, — покачала головой служанка. — Если узнает, я потеряю место. Но рискну. Обещаете, что ничего не возьмете, пока меня не будет?

Я дал слово, и девушка, бросив напоследок взгляд через плечо, стала подниматься по лестнице. Храбростью, а также великодушием она превосходила многих военных.

Ждать пришлось долго, но наконец служанка спустилась, а за нею — мисс Квиллиам; при виде меня она застыла у подножия лестницы и сказала служанке:

— Бетси, ты была очень добра. А теперь не могла бы ты оставить нас одних?

Бетси удалилась в буфетную и загремела там горшками и сковородками.

Даже полумрак кухни не помешал мне разглядеть, что обстоятельства мисс Квиллиам совершенно переменились. Она была наряжена в красивое шелковое платье с кружевной отделкой, и, едва я его увидел, все тут же встало на свои места, я понял страшную истину и содрогнулся. Собственно, я догадывался о ней и раньше, но теперь не мог уже скрывать от себя, что она мне известна.

В темноте мне было не определить, покрывает щеки мисс Квиллиам легкий слой румян или краска стыда.

Оба мы не решались заговорить.

Наконец мисс Квиллиам произнесла с достоинством:

— Надеюсь, ты не станешь упрекать меня за то, что я вас предала, когда ты и твоя матушка послали меня к сэру Персевалу. В этом, по крайней мере, я совершенно неповинна.

— Знаю.

Она удивилась.

— Недавно я кое-что узнал, — ответил я, — и теперь смотрю на это происшествие совершенно иначе. Скоро я объяснюсь, но прежде всего, пожалуйста, скажите, что вам известно о моей матушке. Я ее потерял.

Она заговорила не сразу.

— Боюсь, новости тебя не обрадуют.

— Вы хотите сказать?…

— О нет. Она жива и здорова. То есть не больна. Давай, я расскажу, как все было. Я отправилась к сэру Персевалу и переговорила с ним и леди Момпессон. Ответ был такой, какого ждала твоя матушка. Их управляющий делами, мистер Барбеллион, был послан сопровождать меня с большой суммой денег в банкнотах — заплатить за документ. Когда обнаружилось, что вы бежали — вспомни, я и понятия не имела почему, — мистер Барбеллион, впустую потративший время, очень разозлился. Не лишним будет сказать, что я от него, конечно, ничего не получала. Я осталась с пустыми руками. Скудный скарб пришлось продать. Кое-что принадлежало твоей матушке, вам полагается доля выручки, но отдать долг я не могу: кроме пышных платьев, у меня ничего нет. Наконец я решилась искать приюта здесь, у миссис Первиенс.

Мне показалось, что плечи ее дрогнули.

— Другая возможность еще хуже. Тут я, по крайней мере, под защитой.

— А что с моей матушкой?

— Две недели назад я мельком с ней виделась.

— Где?

Ее глаза смотрели печально и серьезно.

— В этом доме.

Я, вздрогнув, отвернулся.

— Не осуждай ее, — продолжала мисс Квиллиам. — Она явилась к миссис Первиенс просить о помощи. Мы встретились в холле, и она упрекнула меня за предательство. Я удивилась, но решила, что лучше будет не пытаться обелить себя. Думаю, она искренне рассчитывала, что миссис Первиенс из чистой благотворительности предоставит ей кров и еду. Миссис Первиенс мне рассказывала, что люди, которых Мэри считала друзьями, обманули ее и обобрали.

— Где она теперь?

— Миссис Первиенс владеет еще одним домом, поблизости. Насколько мне известно, твоя матушка до сих пор там.

— Пожалуйста, скажите мне адрес.

— Ист-Хардинг-стрит, двенадцать.

Видя, что мне не терпится уйти, мисс Квиллиам добавила на прощание:

— Я рада, теперь твоя матушка узнает, что я ее не предавала. Мне бы очень хотелось отдать вам долг. Но у меня нет денег. Я сыта, и это все. Будь у меня хоть что-то, я бы здесь не осталась, и миссис Первиенс прекрасно это понимает.

— Можно будет еще к вам зайти? — спросил я.

— Я помогу тебе и твоей матушке, насколько это в моих силах. Но, боюсь, скоро у меня не останется такой возможности. Миссис Первиенс хочет отправить меня в Париж. Я теперь целиком в ее власти.

Мы обменялись рукопожатием, и я ушел. Поспешно отыскав дом 12 на Ист-Хардинг-стрит, я занял позицию напротив. Через некоторое время из дома вышла хорошо одетая, похожая на леди молодая женщина, которую сопровождала служанка. По пути служанка все больше отставала, и, когда они огибали угол, было совсем незаметно, что они имеют друг к другу какое-то отношение. Миновало еще полчаса, и к дому приблизилась вторая молодая женщина в компании с джентльменом. Они позвонили в колокольчик, и их тут же впустили. Дверь оставалась открытой, пока туда не проскользнул человек, по всей видимости их сопровождавший, — он походил на слугу, хоть и без ливреи.

Я ждал и наблюдал, начало темнеть, вдоль улицы неспешно двинулся фонарщик, усердно переносивший свою лестницу от одного столба к другому. Появилась третья молодая женщина, тоже с джентльменом; вместо слуги за ними следовала какая-то старуха. Джентльмен, сопровождавший вторую женщину, вышел. Чуть позже вышла и она сама, со слугой. Я наблюдал уже достаточно.

По улице прошлась другая пара и свернула к крыльцу. Издалека и в сумерках рассмотреть было трудно, но женщина, хоть и в непривычной одежде, показалась мне знакомой. Пока джентльмен звонил в колокольчик, я поспешно перешел на другую сторону улицы, к крыльцу. Под рединготом у женщины было надето шелковое платье, на голове — нарядная шляпка, в руках она держала элегантный зонтик и ридикюль из стальных колечек. Оба стояли ко мне спиной, ожидая, пока откроется дверь. Прильнув к леди, джентльмен что-то шепнул. Ответом ему был кокетливый смешок — мерзкий своей откровенной фальшью, но в особенности мерзкий для моего слуха.

— Мама! — позвал я.

Обратившееся ко мне лицо было ликом ужаса: глаза неестественно горят, брови подведены, щеки неумело нарумянены. Румяна и пудра не скрыли от меня худобы щек и лихорадочного блеска глаз.

Наполовину скрыв лицо рукой, она отшатнулась.

— Джонни! — вскрикнула она.

В свете соседнего фонаря я смотрел на нее как на незнакомку (кричаще одетую и накрашенную) и в то же время проникал взором глубже, чем прежде.

— Что ты делаешь в Лондоне? — воскликнула она.

Думаю, до ее сознания дошло только, что это я и нахожусь я в Лондоне, а не в сотнях миль севернее. Моей бедной одежды она не заметила.

— Оставь меня, — сказала она. — Возвращайся туда, где тебе благополучно жилось.

Неспособный вымолвить ни слова, я покачал головой.

— Оставь меня, — простонала она. — Я больше тебе не мать.

— Что происходит? — спросил джентльмен. — Что это за мальчик?

Дверь открылась, на пороге показалась служанка средних лет, с суровым лицом.

— Прошу сюда, — скорее приказала, чем пригласила она.

Джентльмен заколебался, потом сделал шаг.

— Возвращайся в школу. — Матушка отвернулась, чтобы войти в дверь.

Шагнув вперед, я схватил ее за руку.

— Пойдем со мной. Тебе там нечего делать.

— Что это еще за загадки? — недовольно спросил джентльмен.

— Входите, мисс Мэриголд, — твердо распорядилась служанка.

Матушка колебалась, глядя на меня с робостью и стыдом.

— Ты знаешь, кем я стала?

Она задыхалась.

— Мамочка, милая моя, мы отсюда уйдем. Прошу сюда, — злобно рявкнула служанка.

— Нет, — отозвалась матушка.

— Ничего не понимаю, — раздраженно возвысил голос джентльмен, — похоже, эти фокусы затеяны неспроста…

— Что происходит, Энни? — За спиной служанки внезапно воздвиглась миссис Первиенс. — Только уличных сцен мне, тут не хватало.

— Она не хочет входить, — объяснила служанка.

— Вижу, — кивнула миссис Первиенс.

Она заметила меня и, вероятно, тут же оценила обстановку. К моему удивлению, она обратила взгляд мимо нас, в полутьму улицы, и тихонько позвала:

— Эдвард!

Мгновенно на крыльце оказался высокий мужчина, топтавшийся прежде поодаль.

Увидев его, джентльмен, со словами: «Ну все, с меня хватит», начал спускаться.

— Дорогой сэр, прошу вас, погодите! — окликнула его миссис Первиенс, но он не оборачивался. — Эдвард, веди ее сюда, а мальчика гони прочь, — распорядилась она тихим голосом.

— Нет, я туда не вернусь, — выкрикнула матушка. — Идем, Джонни.

— Беги, мама!

Она обернулась, но Эдвард раскинул руки, не давая ей сойти с крыльца.

— Только не в этой одежде, — бросила миссис Первиенс.

Они со служанкой задержали матушку, я кинулся ей на подмогу и попал в руки Эдварда, схватившего меня сзади так крепко, что мне стало больно.

— Тащи мальчишку в дом! — распорядилась миссис Первиенс. — Здесь он всех переполошит. Одного гостя мы уже потеряли.

— Помогите! — крикнула матушка.

— Утихомирь ее, — прошипела миссис Первиенс, и служанка попыталась ладонью закрыть матушке рот.

— Не сопротивляйся, мама, — сказал я. — Им нужна только твоя одежда.

По правде, я вовсе не был в этом уверен, но боялся, как бы они не сделали чего-нибудь с матушкой, если она продолжит сопротивляться. Нас втащили в холл, дверь за нами захлопнулась. Матушка, удерживаемая двумя женщинами, рыдала и вскрикивала, и миссис Первиенс, к моему ужасу, с размаху ударила ее по лицу. Я боролся, но не мог освободиться от хватки Эдварда, одной рукой зажимавшего мне рот.

— Сюда, живо, — скомандовала миссис Первиенс, и нас втолкнули в соседнюю с холлом комнату.

Она зажгла неяркую газовую лампу и закрыла дверь.

— Отпустите обоих, — распорядилась миссис Первиенс, и нас с матушкой освободили. — Не могу поверить, мисс Мэриголд, что вы решили расстаться с этим надежным убежищем. Вам известно, что вас ждет. Помните, в каком положении я вас застала?

Матушка всхлипнула.

— Ну что?

Она кивнула.

— Вам известно, что случится с вами опять, если вы откажетесь от правил и моего покровительства, — продолжала миссис Первиенс. — Я поручилась, что вы не скроетесь от суда, я заплатила проценты по вашему долгу. Забыли? Доверенность адвокату, плата надзирателю — все вместе стоило семьдесят фунтов. Как вы мне их возместите? Или вы решили, что ваши заработки перекрывают мои расходы? Да только ваше питание и комната стоили еще двадцать фунтов. Но ладно, я женщина великодушная. Идите на все четыре стороны, если так вы решили вознаградить меня за помощь в трудную минуту. Но уйдете вы так же, как пришли, — без гроша. Понятно?

— Да, — шепнула матушка. — Мне ничего не нужно из этого дома. Жалею, что переступила однажды его порог. Вы обманули меня, миссис Первиенс.

— Да вас бы и в живых не было, — презрительно бросила та. — Эдвард, останься с мальчиком. Энни, ступай с нею и проследи, чтобы она ничего не прихватила. Отбери все деньги. Они получены от меня. А я должна пойти и успокоить других гостей, если они слышали шум.

Женщины вышли, оставив меня с Эдвардом, внимательно за мной следившим. Он уселся у двери, вынул из кармана газету и развернул, так чтобы на нее падал свет.

Немного погодя он поднял глаза и улыбнулся.

— Не верь, что ее втянули обманом. Это ремесло ей знакомо.

Я глядел на него, сердце у меня колотилось.

Облизав губы, он с ухмылкой добавил:

— Уж у меня-то на это нюх.

Я бросился на него с кулаками, но он схватил мою руку и заломил так, что я взвыл от боли. Когда он меня отпустил, я, отойдя подальше, начал выкрикивать ругательства, потом бросился на пол и стал в бессильной ярости бить кулаками по ковру.

Вскоре матушка вернулась вместе с Энни. Одета она была на сей раз как самая нищая служанка, что странно сочеталось с оставшимися на лице румянами и пудрой.

Через несколько секунд вернулась и миссис Первиенс.

— Вещи все на месте? — спросила она Энни.

— Да, мэм.

— При ней ничего?

— Только ее собственная записная книжка. Денег в ней нет.

Миссис Первиенс обратилась к матушке:

— Дайте посмотреть.

— Нет, она моя.

Миссис Первиенс выразительно скосила глаза на Эдварда:

— Покажите мне ее.

Матушка вынула из складок платья хорошо мне знакомую записную книжку и раскрыла, показывая, что между страницами ничего нет. При этом она придерживала что-то большим пальцем.

— Что это? — спросила миссис Первиенс.

— Письмо и карта.

Миссис Первиенс вгляделась.

— Хорошо.

— Теперь нам можно идти? — спросил я, поскольку Эдвард и Энни все еще загораживали дорогу.

— Да, сейчас, — нетерпеливо бросила миссис Первиенс и обратилась к матушке: — Я думала, что знаю о людской низости достаточно, но вы, мисс Мэриголд, преподали мне еще один урок неблагодарности. Когда вы явились ко мне с пустыми руками, я накормила вас и одела. Более того, я не пожалела для вас времени и внимания. Ввела вас в общество и дала возможность поправить свои дела. И вот как вы мне отплатили.

Слушая эту обличающую речь, матушка побледнела и широко открыла глаза.

— Пойдем. — Я взял ее за руку.

— За этим порогом вы обратитесь в беглую арестантку, — проговорила миссис Первиенс.

По ее кивку слуги открыли дверь и, проводив нас через холл, выпустили на улицу.

Глава 49

На улице было уже темно, и, несмотря на зарядивший надолго мелкий дождичек, поднимался ветер. У подножия ступенек матушка обратила ко мне робкое, испуганное лицо. Я ласково обнял ее и поцеловал, испачкав рот в румянах. Она была бледная, исхудавшая, но из-под слоя грима проступал, казалось, здоровый румянец.

Ощутив себя ее покровителем, я преисполнился необычной силы.

— Я знала, что ты, по крайней мере, надежно устроен. Мне не хватило духу умереть с голоду. Я должна тебе все рассказать…

— Потом. Сейчас главное где-нибудь приютиться.

— У меня нет денег, — сообщила она.

— A y меня есть немного.

На самом деле денег было всего пять с половиной пенсов. Мы наудачу двинулись вперед.

Пройдя несколько ярдов, матушка остановилась и смерила меня любопытным взглядом.

— Но почему ты так одет? Это же лохмотья! — Все более тревожась, она засыпала меня вопросами: — Что с тобой произошло? Почему ты в Лондоне?

Для объяснений, которые ее только расстроят, время еще будет, подумал я.

— Нам нужно найти приют, — настойчиво повторил я. — Ночь надвигается.

— Нет, Джонни. Я должна знать твою историю. Посмотри на себя! Одна кожа да кости!

— Позднее. — Мне пришла в голову мысль. — Мы отправимся к сэру Персевалу. — Эту идею я обдумал еще раньше. — Помни, он заинтересован в нашем благополучии.

Это было верно, поскольку кодицилл попал к нашему врагу, хотя матушка не должна была об этом знать. Я смолк, потому что ее обращенные на меня глаза расширились от ужаса. Я разглядел теперь лихорадочный румянец на щеках у матушки, который прежде принимал за грим.

— К сэру Персевалу? — повторила она.

— А в чем дело, мама?

— К сэру Персевалу? Нет, только не туда, — яростно бросила она. — Там я уже была, и меня прогнали.

— Хорошо. — Новость меня удивила. В голове завертелись прежние подозрения по поводу Момпессонов, вспомнилось, как мистер Степлайт (или Сансью) прибыл к миссис Фортисквинс в их карете. Но я не находил в этих подозрениях смысла, ведь Момпессонам нужно было, чтобы мы оставались в живых. Верно, матушка неправильно выразилась. — Но нам придется куда-нибудь пойти.

— Куда?

— В работный дом, куда же еще? Если нас туда примут.

— Нет-нет! — Матушка встала как вкопанная. — Только не это. Они нас разлучат.

— Но у нас нет выбора.

— Есть еще река, — тихо проговорила она. — Я слышала прежде об арках под Аделфи как о пристанище для отчаявшихся.

— Но, мама, в работном доме нам будет лучше. Крайстчерч находится в Спитлфилдзе, не так далеко отсюда.

Я помнил, как она призналась, что записана в этом приходе.

Матушка испуганно подняла глаза.

— Нет! Там опасно!

— Почему? — Мне вспомнился ее испуг, когда мисс Квиллиам завела разговор о том, чтобы нам отправиться в работный дом.

— Не спрашивай! — Ускорив шаги, матушка меня обогнала. Вдруг она споткнулась и едва не упала.

— Да ты нездорова! Тем более мы должны обратиться за помощью.

— Только если ты расскажешь мне свою историю. Там ведь нас сразу разлучат.

Я не решился ей противоречить. По дороге я поведал ей о школе и о том, как оттуда убежал. К вечному своему раскаянию, я не скрыл от нее и сведения, полученные в Мелторпе: что мистер Барбеллион — адвокат сэра Персевала (я слишком устал, чтобы думать о последствиях, и стремился только обелить в матушкиных глазах мисс Квиллиам).

— Теперь ты понимаешь, — заключил я, — она, как обещала, отправилась к сэру Персевалу, и тот послал мистера Барбеллиона купить у нас кодицилл.

Прежде чем я успел что-либо добавить, в снедаемом лихорадкой мозгу матушки возник вывод.

— Это значит, мистер Степлайт работает на нашего врага! Теперь ясно, почему они так со мной обошлись! Мистер Пентекост был прав!

— О чем ты? Кто и как с тобой обошелся? Что тебе сказал мистер Пентекост? Разве ты с ним разговаривала?

Но она не обратила внимания на мои вопросы, ошеломленная еще одной ужасной мыслью; глаза ее дико блуждали, горя неестественным светом.

— Кодицилл у Сайласа! Вот что имел в виду мистер Ассиндер!

— Расскажи мне о Сайласе! Кто он? И кто такой мистер Ассиндер? — настаивал я, хотя был уверен, что недавно слышал это имя.

Она не слушала.

— Нам грозит страшная опасность! Он нас убьет! Случилось то, чего боялся мой отец! И я сама отдала ему в руки кодицилл!

— Ты говоришь о Сайласе Клоудире? — Я вспомнил, что так звали бенефициария, упомянутого в кодицилле.

Но ей было не до меня. А мне отчаянно хотелось спросить, правда ли, что моего отца звали Питер Клоудир, как значилось в записи о крещении.

— Как же я была глупа! — Она оглядела улицу, по которой мы шли. — За нами следят! — воскликнула она.

Матушка, хоть едва держалась на ногах, припустила чуть ли не бегом, и я с трудом за нею поспевал.

— Никто за нами не следит.

— Следят, следят. Им известно, где я была, Сайласу и его агентам. Миссис Первиенс — одна из них.

— Мама, миссис Первиенс ничей не агент — и уж точно не агент нашего врага. Разве не помнишь, как мы с ней познакомились через мисс Квиллиам?

Матушка содрогнулась:

— Это она нас выдала!

— Ничего подобного, — запротестовал я. — Я тебе уже объяснял.

— Да-да! — кричала матушка. — Я видела ее в доме миссис Первиенс. Разряженную в пух и прах. На деньги нашего врага!

Я понял, что спорить с нею в ее нынешнем состоянии бесполезно. В то же время я задумался, кто из нас прав: что, если мисс Квиллиам и миссис Первиенс участники широко разветвленного заговора против нас? В конце концов, и Биссетт, и мистер Сансью или Степлайт, и миссис Фортисквинс, и даже Стивен Малифант (за ним, правда, не числилось никакой вины) оказались тем или иным образом вовлечены в интригу, происхождение и цель которой были от меня скрыты.

— Нам нужно от них отделаться, — вскрикнула матушка и пустилась бежать.

Мне оставалось только побежать следом, и она схватила меня за руку.

Словно бы имея перед собой определенную цель, она свернула в темный переулок. Он не был вымощен плитами, ноги скользили на мокром булыжнике.

— Нам нужно остерегаться, — сказал я. — Тут, на улицах, есть много других опасностей.

Она до боли сжала мою руку.

— Наш враг — вот главная опасность, остальное ерунда. В самом конце темной улочки матушка, то ли устав, то ли забыв глядеть под ноги, поскользнулась и упала на мокрые камни; мою руку она при этом выпустила.

Я помог ей подняться и поддержал. Мне бросилось в глаза, что я почти уже сравнялся с нею ростом.

— Мама, нам ничто не грозит, кроме голода и усталости. Пора поискать еду и ночлег и где бы укрыться от холода и дождя. Нужно спросить дорогу в спитафилдский работный дом.

Она смерила меня диким взглядом:

— Ты ничего не понимаешь. У Сайласа повсюду шпионы. Если мы туда явимся, он нас найдет.

Тут я сообразил, почему она боялась идти в работный дом и даже, как рассказывал мистер Эдваусон, скрывала, к какому приписана приходу: это чтобы ее не нашел враг.

— Но нам нужно куда-нибудь пойти, — возразил я.

— Джонни, все, о чем я забочусь, это чтобы ты был цел, моя жизнь не в счет. Себя я теперь ненавижу.

— Нет-нет. Не говори так.

— Быстрей, или они до нас доберутся.

Мы снова побежали, и снова я едва за ней успевал.

Как долго мы гонялись по улицам, не знаю; матушка то и дело оглядывалась и словно бы даже не замечала, бегу ли я следом или отстал. Вокруг мелькали немощеные проулки, темные дворы с вонючими кучами шлака, ярко освещенные улицы, где, несмотря на поздний час, народ толпился вокруг торговых палаток, — я уже не пытался определить, куда нас занесло. Однажды мы забрели в тупик, и матушка ринулась назад вконец перепутанная, словно спасаясь из ловушки…

Наконец она упала, на этот раз от изнеможения.

Испытав чуть ли не облегчение, я поднял ее на ноги — без поддержки она не могла стоять. Только тут я заметил, как она переменилась, и внутри у меня все сжалось. Как мог я вообразить, что она хорошо выглядит? Просто она стала выглядеть моложе, потому что, с тех пор как мы расстались, еще исхудала.

Недавнее лихорадочное возбуждение уступило место вялости, глаза словно бы смотрели в разные стороны. В свете уличного фонаря она рассматривала меня настороженно, как незнакомца.

Потом лицо ее прояснилось, губы тронула улыбка.

— Питер? — спросила она. — Это ты?

— Нет, мама, это Джонни, — отозвался я, но она как будто не слышала.

— До чего же долго тебя не было, Питер. Бросил меня совсем одну, как тебе не стыдно. Я так тревожилась, так дрожала.

Она вытерла рукавом рот, и рукав окрасился чем-то темным.

— Ты кашляешь кровью, — произнес я.

— Кровью! — Она отпрянула и уставилась на меня испуганно. — Чьей?

— Прежде с тобой такое бывало? — раздраженно спросил я.

— Что же, — начала она боязливым шепотом, — это его кровь?

Ветер и дождь стихли, но я знал, что непогода всего лишь сделала передышку, готовясь к новому, еще более жестокому натиску. Матушке как можно скорее требовались отдых и кров. Оглядев улицу, я заметил шедшего нам навстречу работягу.

Остановив его, я спросил:

— Скажите, пожалуйста, что это за место?

— Филд-лейн.

В голове всплыли смутные воспоминания об этой части Лондона.

— Это поблизости от Хаттон-Гарден?

Он кивнул.

— И от Митра-Корт? — Мне припомнилось, как миссис Сакбатт (дружелюбная женщина, которую мы встретили, когда искали Дигвидов) говорила, что в этом месте можно за сущие гроши найти приют.

Прохожий смерил меня любопытным взглядом:

— Ну да, если вам туда хочется.

— Не хочется, да нужно, — вздохнул я.

— Питер, — проговорила внезапно матушка. — Я потеряла твой медальон. Ничего не могла поделать.

— Неважно, не думай об этом, — отозвался я.

— Для меня важно. Я только об этом и думаю. Но я не осмелилась туда вернуться.

Встречный заметил:

— Она еле держится на ногах. Это ваша матушка?

Я кивнул.

Он указал в ту сторону, откуда шел.

— Идите до конца этой улицы, потом повернете на Холборн. Через два шага свернете на Или-Плейс, слева, между домами, увидите проход. А что вам там нужно?

— Сухое местечко, чтобы матушке переночевать, за пенни или два. Найдется там такое?

— Почему бы и нет. Кто хозяин тех домов, никому не ведомо, но за плату вас кто-нибудь впустит, уж будьте уверены.

— Я боялась твоего отца, — не замолкала матушка.

Прохожий сочувственно покачал головой.

— Похоже, у хозяина вашего нрав не из легких? А друзей у вас разве нет? И за душой ничего?

— Друзей никого, да и пенсов раз-два и обчелся, — ответил я.

— Похоже, гроза собирается. У вашей матушки вид совсем больной, у вас в приходе ее наверняка возьмут на несколько дней в лазарет или в работный дом. Не хотите туда пойти?

— Нет, она боится.

— Тогда ваша последняя надежда — Митра-Корт. Но место это нехорошее. Никому нельзя верить. — Он сунул руку в карман. — Я без работы, да и семью кормить надо, но вам, вижу, хуже приходится.

Он вынул из кармана пенни и задумчиво на него уставился. Быстро достал еще один, втиснул мне в ладонь и поспешно зашагал прочь.

Матушка ничего этого не видела. Все время поглаживая мой обтрепанный воротник, она изучала меня таким пристальным взором, что мне было не по себе.

— Почему у тебя такая рваная накидка, Питер? И откуда эта кровь?

Накидка была точно рваная, но крови на ней не было. Я осторожно отвел ее руку.

— Пойдем, — сказал я. — Нам туда.

Мы пошли дальше, и она вкрадчиво спросила:

— Ты не оставишь меня больше, да, Питер?

— Нет, — отозвался я. — Никогда.

— Теперь ты возьмешь меня домой? Твой отец не разворчится? Вы ведь с ним поругались не всерьез?

Решив, что лучше будет ей поддакивать, я сказал:

— Да. Мы идем домой.

Ветер вновь начал крепчать; мы двигались в указанном направлении и с Или-Плейс свернули в узкий зловонный проулок, где путь нам то и дело загораживали деревянные, гнилые на вид опоры, прислонявшиеся к домам словно в поисках поддержки.

Матушка робко спросила:

— Ты уверен, Питер, что мы не заблудились? Я не помню этого места.

— Да-да, идем.

Трущоба включала в себя три-четыре ветхих здания, некогда составлявшие часть дворца епископа Или; все остальное, за исключением старинной часовни на севере, было снесено при строительстве площади Или-Плейс; над аркой в конце проулка все еще был виден поблекший епископский герб: ключ и митра.

Подняв глаза, матушка воскликнула с улыбкой:

— А, это дворик у Нортумберленд-Хауса, правда?

Вспомнив, как она узнала улицы вокруг Чаринг-Кросс, где стояло это внушительное здание, я кивнул. Должно быть, дом ее отца располагался где-то поблизости.

По стенам зданий стекала вода из переполненных водосточных желобов, на площади, где пониже, образовалось озеро, которое пришлось переходить вброд. Обогнув мусорную кучу, которая загораживала дорогу, мы вошли в один из домов. Мимо сорванной с петель двери направились в темный холл. Я тронул первую же дверь, она почти сразу же открылась, на пороге появился хмурый мужчина и поглядел на нас сверху вниз. Через его плечо я заметил других мужчин; сидя у огня, они встревоженно обернулись.

— Мы ищем пристанище, — сказал я.

Дернув подбородком, незнакомец указал, чтобы мы шли вверх, дверь захлопнулась.

Я взял матушку за руку, и мы стали карабкаться по лестнице. В потемках это было небезопасно, так как лестница прогнила и местами развалилась. На втором этаже я обошел все двери и услышал в ответ только ругательства. Наконец, на третьем этаже, небритый, пахнувший дешевым джином мужчина проговорил из-за полуоткрытой двери:

— Есть тут угол. У Пьянчужки Лиззи. За ночь с каждого по пенни.

Я дал ему две монеты, и он посторонился. Прежде всего меня поразила густая вонь. Комната была большая, но потолок низкий, пересеченный тяжелыми балками с остатками замысловатой лепнины. Лепнина отсырела, покрылась желтыми пятнами, в одном углу плафон и вовсе обрушился. Освещения не было, кроме единственной свечи с фитилем из ситника, которая горела у камина; в ее слабом свете я разглядел дюжину с лишним людей, сидевших на полу группами по три-четыре, так что свободного места почти не оставалось.

Вблизи камина, где едва-едва теплился огонек, располагалась компания из трех женщин, одного мужчины и нескольких спящих ребятишек. В середине комнаты лежали на соломе мужчина и женщина, в углу у окон (одно было закрыто поломанными ставнями, разбитые панели другого были заткнуты тряпками и бумагой) ютилась одинокая старуха. Распорядитель, впустивший нас, присоединился к троим мужчинам, которые выпивали в противоположном углу.

Я повел матушку туда, куда указал распорядитель: почти в самое то место, где осыпался потолок.

Оглядевшись, матушка произнесла:

— Какая благодать — вернуться в свою любимую комнату.

Конечно, у нас не было ничего: ни матраса, ни подушки, ни одеял, ни даже сухого платья, чтобы переодеться, но я стал уговаривать ее, чтобы она легла на голый пол. Он был грязный, но, по крайней мере, сухой. Но матушка меня не слушала, ведя оживленный разговор с воображаемыми собеседниками.

Старуха, заметив нас, захромала со свечой в руке нам навстречу. От нее разило одновременно дешевым спиртным и грязью. Угадать ее возраст было невозможно: нос почти смыкался с острым подбородком, на лицо падали в изобилии седые космы, одежда напоминала груду грязного белья.

Взгляд ее остановился на моей матери, которая, улыбаясь и смеясь, поглаживала мою курточку.

— Питер, дорогой, мне снился такой дурацкий сон. Ты будешь смеяться, когда услышишь. Но он такой жуткий, что не до смеха.

— Ну как, мои хорошие? — спросила старуха.

Матушка улыбнулась ей, и она сказала:

— Старая Лиззи о вас позаботится. От кого же это вы сбежали, что вас сюда занесло? От отца или мужа?

— От отца и мужа! — бессмысленно повторила матушка. — Отец, дорогой, вижу, ты здесь устроил все по-прежнему.

— У вас свадебное путешествие? — не унималась старуха. — Сегодня обвенчались?

— Да-да, сегодня я вышла замуж, — воскликнула матушка.

Старушенция, ухмыляясь, приблизила свечу ко мне:

— А это ваш распрекрасный молодой женишок? — Она с хихиканьем отпрянула. — Да ведь это мальчонка! Вы, никак, дурачите старую Лиззи? Фи, противная, — со старческим кокетством воскликнула она. — Так дразнить старую Лиззи. — Беззубо улыбаясь, она склонилась к самому матушкиному лицу: — Ага, знаю-знаю. Старую Лиззи не проведешь! — Она многозначительно фыркнула. — Проводите время в свое удовольствие, так ведь, лапочка?

Мать ответила непонимающим взглядом.

— И уж наверное, джентльмен не оставил вас без подарочка, а? Нет ли чем поделиться со старой Лиззи?

Я потянул старуху за рукав.

— Оставьте ее. Она нездорова.

Улыбка сползла с лица старухи.

— Это ваша матушка?

Я кивнул.

— Бедняжка. На вид совсем плохая. Но старая Лиззи о ней позаботится.

Он заковыляла прочь и вскоре вернулась с двумя рваными одеялами и грудой тряпок. Одно одеяло я постелил на полу, чтобы матушке было куда положить голову, а другим укрыл ей плечи, после чего уговорил ее сесть, но лечь она отказывалась, продолжая оживленный разговор с воображаемыми собеседниками.

— Ей нужно поесть, — шепнул я.

Старуха пожала плечами:

— У старой Лиззи ничего нет. — Она взглянула на компанию у камина. — Но она попросит.

Направившись туда, она стала что-то показывать им знаками, а потом махнула мне, чтоб я подошел. Это были ирландцы, по-английски они не говорили. Одна женщина была глубокая старуха; она сидела с серьезным видом, держа в углу рта незажженную трубку, и воображала, наверное, что находится у себя в избушке. Две другие женщины пошептались на гэльском, старшая протянула мне кусок хлеба и чашечку молока и отказалась от пенни, который я ей предложил.

Не вняв моим уговорам, матушка сделала всего один-два глотка; она непрестанно говорила сама с собой, обращалась и ко мне, но принимала меня за кого-то другого.

Она вгляделась в меня:

— Папа, дорогой, это и правда ты? Мне было так страшно. Разреши мне остаться здесь на ночь.

Тем временем ветер все усиливался, и вот в окно забарабанили, как камешки, первые капли дождя. Мне вспомнилось, как много раз зимними ночами я прислушивался в своей спаленке в Мелторпе к завываниям бури, и как матушка приходила иногда меня успокоить.

— Зачем? — отчаянно выкрикнула матушка, скорее как дитя, чем как взрослая женщина. — Я не хочу. К чему мне муж? Я хочу и дальше жить, как мы сейчас живем. — Она замолчала, как бы внимательно прислушиваясь, повернулась ко мне и всмотрелась, словно начиная узнавать. — Питер!

На мгновение комнату осветила первая вспышка молнии, через секунду послышался раскат грома.

— Постарайся заснуть, — сказал я.

— Да, заснуть. Такое долгое путешествие, туда, а потом обратно. Но где наш милый мистер Эскрит? Я хочу рассказать ему, как вы все меня напугали. Теперь мне понятно, что это было понарошку, и я, наверное, смогу наконец заснуть.

— Да-да, лапочка, — вмешалась старая Лиззи. — Сейчас поспи, а там утро вечера мудренее.

Тут матушка впервые ее заметила.

— Кто вы? — тревожно вскрикнула она. Успокоилась и спросила, надув губы: — Вы за мной присматриваете?

— Вам, выходит, это ремесло знакомо? — хихикнула старая женщина. — Нет, дорогуша, нет. Хотя я тоже в свое время была из парадного состава. А потом и присматривала. Всех нас это ожидает.

— Не могу заснуть в такую грозу, — по-детски пожаловалась матушка: непогода разгулялась в полную силу.

Ветер сотрясал оконные рамы, гром гремел как канонада, за окнами разыгрывалась настоящая битва.

— Дай мне что-нибудь, чтобы уснуть, Хелен, — обратилась матушка к старухе. — Джонни я не скажу, не бойся.

— Лиззи видит, вы женщина благородного рождения, — отозвалась старая карга. — Лиззи, ей-богу, и сама в молодые годы была птица высокого полета. Бывала у матушки Келли на Арлингтон-стрит. Она тогда в городе жила. Лиззи сын баронета содержал. — Она жеманно кивнула, что выглядело как нелепое кокетство. — Квартиру имела на Бонд-стрит, разъезжала по Дилли в карете, вся в шелках, все вокруг пялились на красотку Лиззи! — Помрачнев, она добавила: — Но он умер от подагры — титула не получил, одну только болезнь, какой знать болеет, — и осталась я ни с чем, а могла бы стать благородной леди.

Старуха продолжала в том же ключе, но матушке, к моему облегчению, не мешал больше ни ее голос, ни завывания бури: она легла, опустив голову на кучку тряпья, и закрыла глаза. Один раз она подняла веки и что-то шепнула старухе, но та ответила:

— У меня ничего нет, дорогуша. И купить не на что.

Наконец матушка заснула, хотя во сне беспокоилась, несколько раз открывала глаза и обращалась к воображаемым слушателям.

Лиззи внезапно прервала свою речь и пристально взглянула на меня:

— Есть у вас деньги?

Я помотал головой.

— Но ведь есть богатые друзья?

Я не знал, как ответить.

У матушки. Когда ей полегчает, мы к ним отправимся. Она смотрела, потом внезапно отвернулась и, не говоря ни слова, поковыляла прочь. Вскоре она вышла из комнаты. Я улегся рядом с матушкой на голые доски, решив не засыпать, а последить за ней.

Да и в любом случае заснуть бы не удалось: буря безжалостно трепала дом, как волны, бьющиеся о скалы. Я слышал, как над моей головой сорвало с крыши несколько кусков черепицы; они летали в воздухе, как колода карт, пока не шлепнулись на землю. Я с испугом заметил, что прямо над нами через поврежденный потолок начала просачиваться вода, потекла струйкой, и вскоре на полу появилась лужица.

Старая женщина вернулась. Где-то она, наверное, разжилась деньгами, потому что в руках у нее был кувшин, откуда она прихлебывала, громко распевая старинные песни. Потом ей вздумалось затеять танцы. Под вспышки молнии и грохот грома она топталась между спавшими на полу людьми, сама себе напевая мелодию менуэта, потешно приседая перед невидимым партнером и пуская в ход все ухищрения кокетства, какие были приняты пятьдесят или шестьдесят лет назад.

— Уймись наконец! Вот чертовка! — рявкнул один из мужчин, выпивавших с распорядителем. Но его приятели принялись хлопать в ладоши, подзадоривая танцорку непристойными выкриками.

Та продолжала кружиться в менуэте, наталкиваясь на спавших у камина людей. Молодой ирландец что-то крикнул и указал на младшую из женщин; она была в интересном — даже крайне интересном — положении. Старая карга только усмехнулась и понеслась вприпрыжку, размахивая кувшином.

Когда она споткнулась о кого-то из ребятишек, ирландец подскочил и ударил ее по лицу. Она набросилась на него, норовя стукнуть кувшином, но ирландец отнял кувшин, а старуху толкнул в угол. Она поднялась, ворча и ругаясь, похожая на бездомную кошку, столкнувшуюся с собакой. Матушка что-то пробормотала и открыла глаза, но не проснулась.

Наконец старая женщина, все еще сыпля ругательствами, улеглась в уголке на груду тряпья и вскоре громко захрапела.

Меня тоже, несмотря на шум бури и решение не спать, сморила усталость, и я, должно быть, заснул.

Глава 50

Проснувшись, я не сразу понял, где нахожусь. Я поднял голову и огляделся. Было еще очень рано, и через не закрытые ставнями, но очень грязные окна проникало мало света. В камине тлели угольки, там и сям в потемках вырисовывались на полу спавшие вповалку люди — ко мне вернулась память. Ветер и дождь еще не унялись, но непогода была на исходе. Я повернул голову и с радостью заметил, что матушкины глаза глядят на меня спокойно и как будто разумно. Она полусидела у стены, опираясь головой на кучу тряпья.

Взгляд ее был странен. За ночь она переменилась, но к добру или к худу, я сказать не мог. К ней вернулся ум, но глаза словно бы ввалились, скулы обозначились резче, поджатые губы покрывала нехорошая бледность. Она что-то сказала, я не расслышал; я вгляделся и понял, что она слаба и говорить ей трудно.

— Молчи. — Я привстал, чтобы подвинуться к ней поближе. — Береги силы.

Она попыталась поднять руку и притянуть меня за рукав, чтобы я сел, но не смогла. Я сел и взял ее ладонь.

— Я кое-что должна сделать, — с усилием пробормотала она.

— Позднее, — отозвался я. — Отложи до завтра.

Она еле-еле покачала головой и заговорила так тихо, что мне пришлось наклониться к самым ее губам.

— Обещай, что никогда не пойдешь в тот дом.

— Какой дом? — спросил я, но не получил ответа. — Ты говоришь о старом доме твоего отца? Но ты забыла: я не знаю, где он. Где же он?

Она молчала.

— Почему мне туда нельзя?

Она только покачала головой.

— Скажи, — настаивал я.

— Это опасно из-за него.

— Из-за кого? О ком ты говоришь?

С огромным трудом она выговорила всего одно слово:

— Обещай!

— Как я могу обещать сам не знаю что? И почему ты хочешь, чтобы я дал обещание именно сейчас? — Тут у меня внезапно открылись глаза: — Нет, мама! Все будет хорошо.

Ее голова откинулась назад, но через несколько мгновений она вновь попыталась заговорить.

— Моя записная книжка, — прошептала она наконец.

Рукой, жутко сходной с лапой попавшего в капкан животного, она слабо цеплялась за карман. Я вынул оттуда книжечку в кожаном переплете, которую так часто видел. Из книжки выпал кусок карты, который я в свое время дал матушке; там по-прежнему что-то лежало — сложенная пополам бумага или письмо. Меня осаждали противоречивые чувства. Неужели я узнаю наконец тайну, о которой так долго гадал? Я показал матушке книжку, она слегка кивнула и повернула голову к камину.

— Сожги ее, — сказала она.

Грудь мою сдавило, я с трудом дышал.

— Нет! — воскликнул я.

— Пожалуйста, Джонни.

В ужасе на нее вытаращившись, я затряс головой. Что же, мне не суждено узнать тайну моего рождения?

— Тогда дай мне.

Я протянул ей книжку, она слабой рукой стала ее листать, нашла, вероятно, то, что искала, ухватила несколько страниц и попыталась их вырвать. Это потребовало всех ее сил; она в изнеможении откинулась назад.

Дав мне вырванные страницы, она потребовала:

— Сожги хотя бы эти.

Я подошел к очагу и положил листки на самый краешек, рядом с едва теплившимся огнем. Оглянулся — матушка наблюдала. Тогда я сунул листки в глубину, и их охватило пламенем. Последив, как на почерневшей бумаге проступают серебристые следы чернил, я вернулся к матушке и опустился рядом с ней на колени.

— Дорогой мой мальчик, — чуть слышно прошептала она, — Мне не хочется вот так тебя покидать.

— И не нужно, — взвился я. — О чем ты только говоришь? — Немного успокоившись, я добавил: — А теперь постарайся заснуть. Еще почти ночь. Днем я выйду и куплю нам еды. У меня есть еще немного денег.

По правде говоря, у меня оставалось всего пять с половиной пенни. Когда мы их израсходуем, подумал я, придется просить милостыню, хотя оставалась еще одна возможность, казавшаяся мне самой многообещающей.

— Мама, я знаю, ты не согласилась с тем, чтобы обратиться за помощью к сэру Персевалу. Но ты тогда была испугана, запуталась. Теперь-то ты понимаешь, для них самое главное, чтобы мы были живы и благополучны? В его интересах, чтобы мы спаслись от нашего врага и жили в надежном тайном месте. Понимаешь, правда, мама? — повторил я.

Она что-то пробормотала, и я наклонился, чтобы расслышать.

— Нет, — тихо проговорила она.

— Да, — настаивал я. — Я понимаю лучше, чем ты. В этом, по крайней мере, мистер Степлайт не врал; я уверен, сэру Персевалу действительно нужно, чтобы мы были живы и благополучны, особенно теперь, когда кодицилл попал в руки нашему врагу. Послушай, что я скажу. Скоро мы к нему пойдем и попросим помощи. Много денег мы у него не потребуем. Каких-нибудь сто фунтов в год. Для такого богатого джентльмена это безделица…

Уже совсем рассвело, народ в комнате зашевелился. Я заметил, что старуха Лиззи наблюдала за нами из своего угла.

Матушка внезапно привстала и устремила на меня страшно напряженный взгляд.

— Глупости! Зачем ты это говоришь? Мистер Ассиндер сказал мне: сэра Персевала и его жену сейчас не заботит наша судьба. Им не нужно, чтобы мы были живы. — Из глубины ее груди вырвался жуткий кашель. — Ты тоже считаешь меня дурочкой? — с трудом выдохнула она. — Зачем все вокруг лгут мне?

— Мама, я тебя не понимаю. Это я, Джонни. Я тебе не лгал.

— Я знаю, кто ты. — Она смотрела на меня все так же напряженно. — Ты всегда меня презирал, для тебя я дурочка.

— Нет! — выкрикнул я.

Она жестоко закашлялась, почти до рвоты, закрыла рот руками, и я с ужасом заметил на ее ладонях пятна крови.

Я схватил ее за руку, и моя рука почти сомкнулась на ее запястье, такое оно было тонкое.

— Оставь меня! — воскликнула она, стряхивая мою руку.

Ее голубые глаза дико блуждали, я заглянул в зрачки — они были пусты. В эту ужасную минуту мне вспомнилось, как я следил в Мелторпе за мальчишками, которые швыряли камнями в пойманную кошку. По подбородку матушки стекала кровь, губы посинели.

— Мне так страшно! — выдохнула она. — Помоги мне! — И, к моему ужасу, позвала: — Мама!

Словно бы откликнувшись на зов, к нам подошла старуха и не без волнения заметила кровь:

— Ох. Этого я и боялась. Это белая чума. — Заметив мой недоумевающий взгляд, она пояснила: — Чахотка.

— Позовите лекаря! — крикнул я.

— Ну да, — невесело хмыкнула она, — явится сюда лекарь, как же. Да и слишком далеко зашло дело.

Матушка судорожно ловила воздух, и старая женщина внезапно склонилась, взяла ее за голову, потянула вперед, а потом принялась хлопать по спине.

— Перестаньте! — крикнул я.

Но она не слушала, пока я не схватил ее и силой не оторвал от матушки; тогда она, ругаясь сквозь зубы, отступила. Матушка откинулась назад и лежала спокойно.

— Я прав, мама, — немного погодя заговорил я, желая ее подбодрить. — Увидишь. Мы получим немного денег от сэра Персевала и тогда, как тебе хотелось, сможем снять домик в Солсбери.

Голова ее была повернута слегка в сторону, и я не знал, слышала ли она меня. Я продолжал вполголоса, на случай, если она заснула:

— Я пойду в школу, через несколько лет поступлю на работу подручным, тогда я смогу нас обоих содержать. — Мой голос прерывался. — Увидишь. Все у нас будет как раньше.

Я склонился над матушкой, голова ее по-прежнему была отвернута. Глаза как будто были открыты, и я не знал, спит она или все же нет.

— Мама, — прошептал я.

На меня упала тень, и я поднял глаза. Рядом стояла ирландка, которая прежде дала мне хлеба; выражение ее лица было мне непонятно. Она склонилась и взялась за край рваного одеяла. Она натягивала его все выше, и, поняв, что она делает, я крикнул: «Нет!» Она посмотрела на меня и, когда я отвел руку, продолжила натягивать одеяло, пока оно не скрыло матушкино лицо.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

КЛОУДИРЫ

КНИГА I

НАСЛЕДСТВА

Глава 51

Теперь я приглашаю вас вернуться со мной в дом 27 на Голден-Сквер, где в уже знакомой нам элегантной комнате мы находим миссис Фортисквинс, ожесточенно спорящую с посетителем.

— Понятия не имею, как она умудрилась, — говорит миссис Фортисквинс.

— Как умудрилась, не важно. Важно только то, что теперь мы ничего не получим за нее от старика.

— Я не виновата, что она сбежала.

— Вот как?

— Конечно. Я думала, у нее нет в Лондоне друзей, кроме меня. Она так говорила много раз.

— Врала, — с горечью заключает мистер Сансью. — А вы купились на ее показную искренность.

— Нехорошо с вашей стороны упрекать меня. Вы всем обязаны моему великодушию. Когда миссис Клоудир пришла с сыном ко мне, разве не явилась я прямиком к вам, чтобы откровенно с вами поделиться?

— Поделились, мэм, не буду спорить, но получили за это вознаграждение. Что до откровенности, то о ней мне судить затруднительно. Почему вы так беспокоитесь, чтобы старый Клоудир не узнал о вашей роли?

— Это вас не касается.

— Ладно, но теперь он все узнает, потому что я не хочу один брать на себя вину.

Пристально глядя на него, миссис Фортисквинс произносит вполголоса:

— Если вы ему расскажете, то, обещаю, горько об этом пожалеете.

Адвокат покусывает губы, потом говорит:

— Ладно, думаю, ему ни к чему об этом знать. Возьму уж удар на себя. Пусть утешается тем, что благодаря нам, по крайней мере, мальчишка содержится в надежном месте. — После ее кивка он добавляет: — А скоро попадет в еще более надежное.

Миссис Фортисквинс, однако, спрашивает резко:

— Вы, надеюсь, не хотите сказать, что…

Она не договаривает фразу.

Мистер Сансью удивленно поднимает брови:

— Но мы же договорились!

— Ничего подобного. Речь шла о том, чтобы он находился в надежном месте.

— Я думал, вы понимаете это выражение так, как обычно его понимают.

— Что вы понимаете под этим выражением, мне неизвестно. А я подразумевала то же, что и все: что в случае надобности до него можно будет добраться. Он должен быть цел и невредим. Пока.

— Ваша забота о мальчике делает вам честь, — ухмыляется мистер Сансью.

— Обещаю, если с ним что-нибудь случится, я обращусь к властям.

— Не думаю, миссис Фортисквинс, потому что в таком случае добрейший Квигг может поведать больше, чем нам бы желалось.

Они смотрят друг на друга, губы вдовы медленно раздвигаются в улыбке:

— Глупо нам ссориться, это обоим выйдет боком.

— Прямо в точку, мэм. Мы добьемся куда большего, если будем дружить.

Миссис Фортисквинс звонит в колокольчик и распоряжается, чтобы Чекленд подала чай; через десять минут мы застаем обоих как ни в чем не бывало сидящими рядом на оттоманке.

Задумчиво поглядев на гостя, вдова начинает:

— Мне уже давно хочется вас кое о чем спросить, мистер Сансью. Как вам, вероятно, известно, я унаследовала от мужа некоторую земельную собственность и ценные бумаги.

Адвокат серьезно кивает.

— Когда он был жив, он, разумеется, сам управлял имуществом, но после его смерти дела перешли в руки юриста, назначенного душеприказчиком. Неудобно признаться, но я не вполне довольна его действиями. В особенности теперь, когда процент по государственному займу упал, мне кажется, я лучше могла бы позаботиться о своих делах, чем он.

— Вы более чем правы, мэм! — восклицает адвокат. — С учетным рынком вы знакомились?

— Нет. Он ведь не очень надежен?

— Ничего подобного. Надежен, как Английский банк, — и это нужно понимать буквально, потому что Английский банк гарантирует долговые обязательства, выписанные на банкирские дома. А выплаты золотом он в последний раз приостанавливал в девяносто седьмом году, то есть еще до вашего рождения. — Этот комплимент вызывает у дамы улыбку. — Я сам втянулся по уши. Вначале колебался, но теперь радуюсь, что позволил себя уговорить, потому что рынок за это время взлетел до небес, жалею только, что не включился раньше. По правде, я вложил все, что имею. Никогда рынок так не расцветал. Вкладывайтесь сейчас, и, уверен, к Рождеству вы будете меня благодарить.

Задумчиво созерцая собеседника, миссис Фортисквинс подносит к губам чашку.

Глава 52

То, что происходило потом, я вспоминаю смутно. Помню, как кричал на пожилую женщину и, наверное, пытался ее ударить, потому что молодой ирландец меня от нее оттащил. Потом меня вдруг затошнило, и, решив, что заболеваю, я схватился за живот — в памяти всплывает лицо ирландца, когда он отпустил меня и отпрянул в сторону. Потом я бросился на пол рядом с матушкой и в безграничной ярости стал стучать кулаком по гнилым доскам, сжимая ладонь так, что ногти до крови поранили кожу. Вспоминаю еще и то, что я не плакал.

Отказываясь понимать признаки, явственно обозначившиеся на лице матушки еще несколько часов назад, на ступеньках дома миссис Первиенс, я как бы отвергал то, что произошло впоследствии. Я приготовился обороняться от случившегося, и, пока безжалостная правда надвигалась с неотвратимостью прилива, чувствовал, что крепость внутри меня рушится, как песочный замок, построенный ребенком. Ибо мне никогда не приходило в голову, что матушка может умереть. И теперь, перебирая мысленно те случаи, когда я ей дерзил, раздражался, посмеивался над ее непонятливостью или настойчиво требовал открыть то, что она хотела сохранить в тайне, я сгорал от угрызений совести.

Часы шли. Должно быть, я спал, но точно не скажу, потому что и наяву, и в кошмарных снах меня преследовала одна и та же чудовищная, неотменимая истина: матушка мертва. Постепенно я заметил, что через законопаченные тряпками, заросшие сажей окна проникает тусклый свет, и что вокруг меня двигаются люди. Глядя на безмолвную фигуру, с лицом, укрытым одеялом, я не мог поверить, что она не откинет покров, не улыбнется и не скажет, что все это было понарошку. До меня доносились грубые голоса: детский плач, пьяные выкрики, ругательства, и на их фоне громко произнесенная фраза: «А ну замолкни, что тебе сказано». Я не обернулся, чтобы посмотреть, не ко мне ли это обращено, но позднее заметил рядом Лиззи: она сидела скрестив ноги, расчесывала пятерней свои непослушные седые лохмы и глядела на меня.

— Не убивайся так, — говорила она. — Все забудется.

Эта мысль меня ужаснула: я не хотел быть тем человеком, каким стану, если забуду.

— Тебе ведь и хоронить ее не на что, да? — продолжала старая карга.

Я потряс головой.

— Нужно обратиться в приход. Там о ней позаботятся.

Я не обращал внимания, и она потянула меня за рукав:

— Ты должен устроить ей достойные похороны.

— Куда мне идти? — спросил я, только чтобы отвязаться, так как не считал важным, что будет с телом.

Она рассказала, как найти дом на Лезер-лейн, где ведет дела приходской клерк, и, слушая ее, я внезапно понял, что на самом деле это важно. Очень важно. Когда я встал, чтобы уйти, у меня в голове всплыла мысль или, скорее, воспоминание.

— Вы с ней посидите? — спросил я.

— Да-да. Не беспокойся.

Все так же, в полутьме, я спустился ощупью по коварной лестнице и вышел в затопленный двор. Гроза отбушевала, ветер улегся, но небо по-прежнему хмурилось и дождь шел с тем же злобным упорством.

Следуя указаниям, я отыскал нужный дом и постучался в кухонную дверь; молоденькая служанка с некоторым сомнением допустила меня в чулан для мытья посуды. Здесь мне пришлось ждать почти час, пока мистер Лимпенни (фамилию я узнал от девушки) закончит завтракать — я не подумал о том, что час еще слишком ранний. Наконец служанка провела меня в «гостиную для завтрака», пред очи хозяина, который за чайником и остатками еды читал «Морнинг пост».

— Что вам нужно? — спросил он коротко, лишь немного опустив газету.

Я пытался заговорить, но слова не шли с языка.

— Давайте, юноша, выкладывайте. Не отнимайте время, — раздраженно буркнул клерк.

— Это по поводу моей матери.

— Извольте обращаться с должной почтительностью, — прервал он меня.

— Прошу прощения, сэр. — Я попытался продолжить: — Моя мать… моя мать только что умерла, и у меня нет денег, чтобы ее похоронить.

— Вам повезло, — откликнулся клерк.

Я вытаращил глаза, а он, брезгливо вытерев руки салфеткой, продолжил:

— Мы хороним нищих раз в неделю, и, на счастье, завтра как раз похоронный день.

Не глядя на меня, он встал и вышел.

Не зная, чего он от меня ждет, я последовал за ним по коридору и очутился в маленькой комнатушке, служившей, очевидно, кабинетом, если судить по пачкам бумаг, перевязанных розовыми лентами, старым сундукам и жестяным коробкам для документов (все это было нагромождено по углам и полкам).

— Необходимо уладить некоторые формальности. — Клерк уселся за небольшой письменный стол. Он вытащил ящик, убрал со стола печатный листок, очинил перо и взглянул на меня. — Как звали нищую?

— Миссис Мэри Мелламфи, сэр. — Мне внезапно не захотелось открывать настоящее имя.

— Мелламфи, пол женский. Ирландка, надо полагать, — устало проговорил клерк. — К какому округу приписан супруг вашей матери? — Он с ухмылкой поправил себя: — Ваш отец, то есть?

— Не знаю, мистер Лимпенни.

Он вздохнул.

— Вот народ. С чего вы взяли, будто имеете право являться сюда и за здорово живешь умирать на денежки налогоплательщиков? Вам, наверно, и дела нет, что вы лишаете наш приход права потребовать, чтобы приход вашей матушки возместил стоимость ее похорон? А известно ли вам, что приличные похороны нищего обходятся в целых два фунта? На один только гроб идет двенадцать шиллингов!

Ответа как будто не требовалось, и я рискнул промолчать.

— Небось, захотите, чтобы кто-нибудь ее обрядил?

— Да, пожалуйста.

— Ничуть не сомневался, — произнес он негодующе, словно я прежде уверял в обратном. Он добавил: — Это приход тоже оплачивает. — Взяв еще один лист бумаги, клерк стал его заполнять. — Адрес покойной?

— Митра-Корт, сэр.

— Так я и знал. — Он протянул второй листок бумаги мне. — Идите с этим ордером в дом номер два на Или-Корт и спросите миссис Лиллистоун.

— И это все?

— А чего вы хотите еще? — огрызнулся он, берясь за колокольчик, лежавший на столе. — Ступайте.

В дверях появилась служанка.

— Проводи мальчика прямиком к выходу, — распорядился мистер Лимпенни. — Прямиком, я сказал.

На улице я рассмотрел выданный мне лист бумаги: там было указание для миссис Лиллистоун обмыть, обрядить и уложить в гроб тело «нищенки» по указанному адресу. Когда я нашел дом и постучал в дверь, последовало долгое молчание, потом наверху открылось окошко и в нем показалась женщина.

— Что там? — спросила она.

— Это моя матушка. — Мне пришлось кричать.

— Откуда вы?

— С Митра-Корт. Ясно. Она вот-вот?

— Она уже.

Окинув меня пристальным взглядом, женщина скрылась, окошко захлопнулось. Вскоре отворилась дверь на улицу, и я увидел свою собеседницу, крупную неопрятную женщину в не слишком чистом платье. Она на ходу надевала шляпку и закрепляла завязки.

— Идем, — бросила она. — В таких случаях время дорого.

— Вы, наверное, меня не поняли. — Я протянул ей ордер. Едва скользнув по бумаге взглядом, она вернула ее мне:

— А что есть он, что нет. Читать-то я не умею.

— Это распоряжение обрядить.

Она засмеялась:

— А я-то о совсем другом подумала. Слышала, есть женщина, которая вот-вот. Но мне все едино. И на этот свет снаряжаю, и на тот. Чаще всего как раз таким порядком: одно следует за другим. Подождите! — внезапно сказала женщина и захлопнула дверь.

Я притулился в дверном проеме, прячась от дождя, который все не прекращался. Минут через десять миссис Лиллистоун вновь появилась на пороге с разнообразным снаряжением: небольшим котлом, жестяным тазом и саваном из самой дешевой ткани, перекинутым через руку.

По дороге она спросила:

— Кто с ней остался сидеть — кто-нибудь из родственников?

— Нет. Чужая старая женщина.

Миссис Лиллистоун тихонько присвистнула, но ничего не сказала до самого Митра-Корта, где при виде потоков грязной воды, которые ей предстояло переходить вброд в деревянных башмаках, у нее вырвалось недовольное восклицание. Она строго указала на состояние лестницы, словно я был в нем повинен, и с немалыми трудностями взобралась по ней вместе с предметами своего ремесла, отказавшись в то же время доверить мне хотя бы часть.

Когда мы вошли в комнату, мне почудилось, что все находившиеся там примолкли, и еще меня поразило, что Лиззи нигде не было видно, а в нашем углу сидела посторонняя семья. Миссис Лиллистоун и ирландка средних лет обменялись приветствиями, я указал на тело, миссис Лиллистоун направилась в угол и откинула одеяло.

— Так я и думала, — проговорила она. — Ничего не осталось.

Я закрыл лицо руками и отвернулся.

— Старуха ее раздела, — пояснила женщина из незнакомой семьи. — Сказала, что она ее мать и собирается ее обмыть, но ушла куда-то с одеждой и не вернулась.

— Оставила только это кольцо. — Миссис Лиллистоун подняла матушкину руку.

Я не смотрел.

— Она не смогла его снять, — сказала еще одна участливая соседка.

Мне не нужно было смотреть, так как я знал, что это простое медное кольцо, которое матушка сделала себе в обмен на золотое, проданное в тот день, когда на нас напал бейлиф. На нем были грубо выгравированы ее инициалы, и стоило оно пенса два.

— Исполнила за меня часть моей работы, — заметила миссис Лиллистоун, закатывая рукава.

— Вы ведь не здесь станете это делать? — запротестовал я.

— А где же еще?

— Но это неприлично. — Я указал на соседей по комнате. Те согласно забормотали и стали демонстративно поворачиваться спиной, но я видел, что спорить не приходится.

Добрая ирландка знаком меня подозвала, но, когда я собирался отойти, миссис Лиллистоун сказала:

— Прежде наберите воды в тазик.

Я пошел к насосу, а когда вернулся и помог миссис Лиллистоун поставить таз на огонь, то невольно заметил, что она тряпкой подвязала матушке челюсть. Дрожа, я присоединился к бедному ирландскому семейству, пригласившему меня, и они настояли на том, чтобы я разделил с ними скудный завтрак из хлеба и селедки; почти ни слова не зная по-английски, они старались меня отвлечь, чтобы я не смотрел в другой угол.

Наконец миссис Лиллистоун объявила, что все готово, и я увидел длинную фигуру в зашитом грубыми стежками саване.

— Это я нашла под нею, — сказала она и протянула мне записную книжку, где по-прежнему лежало письмо, надписанное фамилией матушкиного отца.

Я взял ее и сунул себе в курточку. С горечью я вспомнил уроки своих наставников в юриспруденции: как законный наследник я владею теперь всем, что принадлежало матушке.

— Дроги приедут завтра с утра, — сказала миссис Лиллистоун.

Я ожидал, что она уйдет, но она задержалась в дверях, странно на меня глядя.

— Вам ведь не хочется все это время сидеть здесь? — Гримаса на ее лице, как я понял, должна была выразить материнское участие. — В одной комнате с этим. Не хотите ли переночевать у меня дома?

Не знал и никогда не узнаю, насколько я был прав, усомнившись в ее искренности, но у меня возникли самые неприятные подозрения, поскольку я не забыл, как мистер Избистер вскользь упоминал о разведчиках в приходах. Я ограничился тем, что помотал головой, и миссис Лиллистоун, собрав принадлежности своего ремесла, удалилась.

Я караулил у тела весь остаток дня и всю долгую ночь. В середине дня ирландка дала мне сухарь, а вечером поделилась овсянкой, так что я не был голоден. Когда начали собираться сумерки, вернулся распорядитель и потребовал с меня два пенса, указав, что моя мать занимает столько же места, сколько раньше, а оно должно быть оплачено, а то, не ровен час, заглянет мистер Эшбернер и его «застукает». Но остальные обитатели комнаты вступились за меня, и он согласился удовольствоваться одним пенни.

Я вознамерился не смыкать глаз, но все же заснул. Сны, однако, не принесли мне облегчения. Я очутился в обширном пустом доме, бродил по громадным комнатам и коридорам — таким длинным, что даже фонарь, который я нес, не мог рассеять тьму в дальнем конце. Тут пол начал скрипеть и качаться, я пустился бежать, пол у меня под ногами осыпался, и я свалился в нижнюю комнату. Перед глазами оказалось гигантское окно, в котором не было видно ничего, кроме огромной белой луны в черном небе. Потом снизу выдвинулись голова и плечи; фигура была закутана в покрывало, но оно, к моему испугу, соскользнуло, обнажив лицо, хотя назвать это лицом было трудно: изрытая ямками кожа, пустые глаза, жеваный обрубок вместо носа. Лицо начало расти, наплывать на меня, и я в ужасе проснулся.

Утро утомительно тянулось, прошло несколько часов, пока наконец один из ирландских ребятишек, смотревший в окно, крикнул мне что-то на своем языке.

Выглянув, я увидел, что у входа во двор остановилась повозка и оттуда выбираются двое мужчин. Я сошел вниз, встретил их у ступенек и проводил в нужную комнату; они подхватили груз и понесли вниз, я пошел следом.

— Это последний не из дома, — выкрикнул кучер, когда служащие подошли к повозке.

Я разглядел, что там было уже шесть таких же мешков; седьмой не особенно бережно впихнули позади остальных. Двое служащих вскочили в повозку, задевая ногами мешки, кучер тронул хлыстом лошадей.

— Куда вы? — спросил я.

— В работный дом, — не оборачиваясь, бросил один из них.

Под дождиком, который то прекращался, то припускал снова, я последовал за повозкой по узким улочкам. Никто не обращал на нас внимания, только однажды стайка мальчишек, игравших на улице в шаффлборд, оторвалась от своего занятия и некоторое время бежала за нами, распевая:

Кати веселей

Кучу костей:

Это ведь нищий —

Никто и ничей!

Наконец повозка пересекла Холборн, проехала немного по Шулейн, свернула в переулок по соседству с работным домом и остановилась в тесном дворе. Кучер распряг и увел лошадей, один из служащих вошел в здание, другой укрылся от дождя под аркой подворотни и начал раскуривать трубку.

— Это надолго? — спросил я.

Он молча пожал плечами, и я стал ждать около повозки.

Через полчаса появился приходской посыльный.

— Беги отсюда, малец, — сказал он, увидев меня.

Служащий, куривший трубку, молча скосил глаза на повозку.

— Ладно, — проворчал посыльный и пошел обратно.

Я ждал несколько часов и промок до нитки.

Наконец явился кучер с лошадью и стал снова впрягать ее в оглоблю, а двое служащих (второй успел вернуться) вынесли из здания еще четыре мешка, два из них очень маленькие.

Повозка снова двинулась в путь, и снова, кроме меня, ее никто не сопровождал. Проехав черепашьим шагом несколько ярдов по переулку, она вкатилась на темную и грязную площадь позади работного дома. Пока я рассматривал почерневшие от копоти задние фасады, мне в нос ударил запах сырости. В непогожий, сумрачный зимний день, пока не зажгли фонари, было почти ничего не видно, однако я разглядел, что в центре располагается кладбище, оно поднято на несколько футов над уровнем площади и окружено полуразрушенной стеной, по верху которой идет железная ограда, старая и ржавая. Церкви не было.

Повозка подъехала к воротам кладбища, один из служащих сошел вниз и скрылся в задней двери работного дома. Через несколько минут (запах тем временем становился все сильнее) он вернулся с молодым священником, который остался на крыльце, под навесом, чтобы не мочил дождик, служащий же стал помогать остальным двоим: сняв с повозки мешки, они уложили их на грязную траву у ворот. Священник тем временем читал вслух из требника; подойдя поближе, я понял, что он бормочет сильно сокращенную версию панихиды.

Появился могильщик с лопатой и, оставив священника делать свое дело на крыльце, по раскисшей тропинке отправился на кладбище; предыдущие трое подхватили кто по одному, кто по два маленьких мешка из повозки и последовали за ним. Могильщик остановился у куска голой, недавно перерытой земли и стал откидывать ее лопатой, остальные уронили свою ношу на траву неподалеку и вернулись к повозке за другими мешками. Когда яма была вырыта, вонь сделалась невыносимой, и я быстро понял почему: под лопатой могильщика показались завернутые тела. Когда понесли последних покойников, священник вышел из-под навеса и двинулся вслед за служащими; он зажимал платком нос. Ярдах в десяти от ямы он остановился, трое служащих с помощью могильщика стали опускать тела в двухфутовый, как выяснилось, ров, где от поверхности их отделяли какие-то дюймы.

Осознав это, я рванулся туда и схватил могильщика за руку.

— Нет, — сказал я. — Только не сюда.

— А куда еще? — Тот повернул ко мне лицо, на котором было написано безразличие.

— Только не так, — крикнул я.

— Не нарушайте священный ритуал. — Чтобы произнести это, священник на мгновение отнял от лица платок; голос у него оказался удивительно низким.

Я был бессилен предотвратить то, что происходило. Все так же, на расстоянии, священник отбарабанил заключительные слова, панихиды, в нужный момент бросил в яму несколько камешков и проворно удалился в сопровождении приходских служащих. Я смотрел, как могильщик лил из ведра известь и как набросал тоненький слой земли на новое содержимое ямы, сделав ее похожей на созревший гнойник среди травы — в то время как само кладбище представляло собой горку в несколько футов высотой.

Могильщик, сделав свою работу, удалился, повозка отъехала, я остался один. И это все, что осталось от жизни матушки, подумал я. Меньше, чем бессмыслица. Я попытался молиться, но на ум не шло ничего, кроме обтекаемых фраз доктора Медоукрофта, и я обнаружил, что не могу верить в Бога, который такое сделал. Мне вспомнился последний приют наших предков, мирное мелторпское кладбище, и я громко пообещал:

— Если только смогу, я заберу тебя отсюда.

Это обещание меня не утешило, пришла нездоровая мысль вырыть свое сокровище и унести. К горю и ярости внезапно добавился неопределенный страх, и я понял, что не в силах дышать гнилым воздухом. Желудок схватило судорогой, и, не будь он почти пуст, меня бы вырвало. На неверных ногах я добрался до края площади, где кое-как можно было дышать. После предательского поступка Лиззи я подозревал всех и каждого и считал вполне оправданными все суждения мистера Пентекоста. Верить в альтруизм, великодушие и прочие ценности, которые защищал мистер Силверлайт, глупо. Мне вспомнилась притворная (как теперь казалось) участливость миссис Лиллистоун, в мозгу проплыли лица могильщика, троих служащих из работного дома. Я слишком хорошо знал, какое новое надругательство, быть может, уготовано трупу моей матери.

Я ходил и ходил вокруг площади (где царила тишина, хотя от суетливой Флит-Маркет ее отделял один лишь ряд домов!), хмурый день сменился сумерками, стали удлиняться тени. С наступлением ночи я притулился в дверной нише, напротив рва. Слез у меня по-прежнему не было, потому что их могла бы вызвать только жалость к самому себе, а я испытывал не жалость, а злость. Злость на всех: миссис Первиенс, миссис Фортисквинс, Момпессонов, старуху Лиззи. А прежде всего на себя.

Я поклялся, что никогда не буду никого любить, так как это делает человека рабом внешних обстоятельств.

Холод, дождь, крики сторожей мешали мне спать. Приблизительно в три часа после полуночи меня обнаружила стража и осветила фонарями мое лицо. Грубо меня допросив, они велели мне убираться, так что я встал и час или два, волоча ноги, ходил по площади и соседним улицам. Потом вернулся на прежнее место и мирно провел там остаток ночи. Спал я прерывисто, а когда просыпался, желал умереть — чтобы не нужно было пробуждаться. Кому не все равно, жив я или умер? Никому. Так почему меня это должно заботить?

Когда проглянул медленный рассвет, я потратил пенни на небольшую булку и снова занял свой пост. Следующие день и ночь прошли так же, с той только разницей, что, имея в кармане всего четыре с половиной пенни, я не покупал еды. Но это меня не тревожило, поскольку я не видел смысла жить, после того как выполню свою нынешнюю задачу.

На второй день к рассвету я решил, что дежурил достаточно долго и Избистера и ему подобных можно больше не опасаться. Становилось холоднее, и я подумал: днем я буду бродить по улицам, а на следующую ночь нужно бы где-нибудь укрыться — в брошенной хибаре или в заросшем дворе; просто заснуть, надеясь не проснуться.

Как стыдно будет Момпессонам, когда они узнают, как умерла моя мать, — и о моей смерти тоже. И еще они перепугаются, потому что наша смерть грозит им потерей владений. Но тут мне пришло в голову, что зато будет радоваться наш таинственный враг, ему достанется имение Хафем. Не нужно оказывать ему такую услугу. Я должен жить.

Эта мысль меня приободрила, и я отправился в Митра-Корт, поскольку другого места не знал. У меня хватило сил вернуться в ту комнату, о которой мне страшно было и подумать, и, отдав в дверях пенс, я остался с тремя с половиной пенни. Ирландская семья исчезла, но Лиззи лежала перед очагом в пьяном оцепенении, рядом с нею стоял пустой кувшин. Я улегся рядом, не чувствуя злости, так как помнил только, что она была по-своему добра к моей матушке, хотя по какой причине — кто знает. Я проспал весь день, к вечеру вышел и потратил полпенни на булку, при возвращении заплатил еще пенни — мои последние деньги, за исключением оставшихся двух пенсов — и снова заснул.

Глава 53

Проснувшись на следующее утро, я ощутил сильную жажду жизни, хоть мне и чудилось, что, желая пережить матушку, я этим ее предаю. Я сказал себе, что, напротив, должен жить во имя нее, она бы огорчилась, если бы узнала, что я решил последовать за ней. Во мне происходило что-то непонятное: гнев, возникший сразу после ее смерти, обретал теперь направленность. Я жаждал правосудия. Жаждал поквитаться с виновниками ее смерти. Я ненавидел и тех, чья роль была второстепенной (вроде Биссетт и миссис Первиенс), и тех, кто отказал матушке в помощи в ее последние дни (как сэр Персевал с леди Момпессон и их подручный мистер Барбеллион), но речь шла не о них. (Все же я не понимал, почему, как сказала матушка, они прогнали ее прочь, тогда как мне было известно, что смерть наследников Хафема стала бы для них катастрофой. Вероятно, она говорила это в бреду?) Нет, я стремился привлечь к ответу тех, кто ради собственных целей хладнокровно погубил мою матушку, то есть загадочного «Сайласа» (не иначе как «Сайласа Клоудира», упомянутого в кодицилле как последующий наследник) и предполагаемых участников заговора: мистера Сансью (или, как он себя называл, мистера Степлайта) и миссис Фортисквинс.

Я проголодался, денег у меня не было, требовалось подумать о своем будущем. Мне представился весь огромный Лондон, с его улицами и площадями, двориками и переулочками, набитыми людьми, миллионами людей. И среди всего этого гигантского скопища, озабоченного собственными делами, не находилось ни одного человека, кому была бы небезразлична моя жизнь или смерть, — разве что, вероятно, мисс Квиллиам, но чем она могла бы мне помочь? Вокруг меня чудовищный безразличный город, я не знаю, что предпринять, — от этого сознания мысли начинали путаться. Правосудие! Вот идея, за которую мне нужно держаться. Только правосудие вернет миру упорядоченность, а соответственно и смысл, поскольку без правосудия в нем творится сплошная неразбериха. Я отправлюсь к мисс Квиллиам и, возможно, с ее помощью призову к ответу Момпессонов, они ведь причинили ей зло; с этой мыслью я устремился на Коулман-стрит.

Поспешно шагая по Сохо, я заметил на темной улочке высокий узкий дом с надписью «Джеймс Лампард, Анатомическая школа» на медной дверной табличке. Эту фамилию я слышал прежде от Избистера, теперь у меня открылись глаза на его мрачное ремесло. Эта мысль засела у меня в голове, и во всех встречных я стал видеть свиней, грубый скот, алчный и самовлюбленный. Мне не хотелось принадлежать к одному с ними роду. Тяжелые самодовольные подбородки, зверские рожи в обрамлении крахмальных воротников, голые руки с выставленными напоказ драгоценностями. Раздушенные животные, вороны в павлиньих перьях — вот на что были похожи мои ближние.

Спустившись во дворик у дома по Коулман-стрит и постучав в кухонную дверь, я убедился, что мне повезло: прежняя маленькая служанка была одна. Впрочем, она осталась в дверях и не позволила мне войти.

— Мне нельзя, — объяснила она. — Хозяйка не позволяет. Она очень ругалась из-за того, что я позволила вам поговорить с мисс Квиллиам.

— Но я должен с ней повидаться, — запротестовал я.

— Не получится, — отпарировала служанка. — Она уехала.

— Куда? — Меня кольнуло нехорошее предчувствие.

— В Париж.

О такой возможности мисс Квиллиам упоминала при нашей последней встрече. Девушка заметила, наверное, что я разочарован и близок к отчаянию; дав мне знак подождать, она закрыла дверь и через мгновение вновь появилась с куском хлеба и половиной палки сухой колбасы.

— Ступайте, быстро, — бросила она, сунув мне еду и закрывая дверь.

Глава 54

Медленно поглощая это даяние, я шел по улице и размышлял о том, что положение мое теперь воистину отчаянное. Никакой работный дом (а ведь только Бог знает, какая судьба меня бы там ожидала!) не примет трудоспособного мальчика моих лет, к тому же не имеющего никаких оснований записаться ни в один из лондонских приходов. Я дойду до того, что стану рыться в отбросах у рынков или на берегах реки, и надолго ли меня хватит при такой жизни? И все же выбора у меня не было, поскольку я не знал в Лондоне ни единой живой души, к кому мог бы обратиться, разве что попытался бы еще раз отыскать миссис Дигвид. Но это значило отправиться на поиски мистера Палвертафта в Боро, со всеми вытекающими обстоятельствами, а после знакомства с мистером Избистером (тем более в свете того, что недавно произошло) меня пугала мысль связываться с теми, кто с ним общался. К тому же моя встреча с Дигвидами относилась к совсем уже давним временам, еще немного, и они меня и не вспомнят.

Тут мне пришло в голову, что есть еще один человек, к кому я мог бы пойти, — сводный брат Стивена Малифанта Генри Беллринджер. В самом деле, я ведь обещал Стивену донести до брата весть о его смерти, а соответственно, явиться к нему не только мое право, но и долг. Надеяться на помощь тут не приходится, Стивен рассказывал, что у него нет ни гроша, но раз так, мне не стыдно будет показаться ему совсем обнищавшим.

Я вспомнил его адрес: Барнардз-Инн, Фиг-три-Корт, б, — и направился туда, размышляя по дороге, как это странно, при такой бедности жить, судя по названию, в гостинице. Но «инн» оказался довольно ветхим зданием, нисколько не похожим на гостиницу, так как ни конюшен, ни столовых не было видно. Мне показалось, это обычный двор, разве что при входе имеется привратницкая.

Ясно было, что в такой одежде внутрь меня не впустят, поэтому я затаился поблизости и проскользнул мимо привратника, когда его внимание отвлек выходивший джентльмен. Пройдя наудачу через несколько внутренних дворов, я обнаружил нужный — самый из них грязный и темный. У подножия лестниц находились таблички с фамилиями, чему я удивился, поскольку в гостиницах жильцы надолго не задерживаются. Как бы то ни было, меня ободрило открытие, что мистер Генри Беллринджер действительно обитает в квартире из шестого подъезда.

Я взобрался до самого, как я решил, верха, но фамилии «Беллринджер» ни на одной двери не нашел. Тут мне бросилась в глаза позади главной лестницы еще одна, короткая и шаткая. Я забрался на чердак, под самую крышу, и там действительно обнаружилась дверь с нужной фамилией. Внешняя дверь стояла открытой, однако внутренняя была заперта; я постучался.

Дверь открылась. Молодой человек в дверном проеме уставился на меня, чему не приходилось удивляться: чумазый и оборванный, я, наверное, представлял собой зрелище непривычное и до некоторой степени пугающее. Молодому человеку можно было дать двадцать три — двадцать четыре года, одет он был как джентльмен, но джентльмен очень небогатый.

Обратился он ко мне без особой церемонности, что в данных обстоятельствах было неудивительно.

— Кто вы? Что вам нужно?

— Вы мистер Генри Беллринджер?

Моя речь явно его удивила, он ожидал совсем другого.

— Да. — Теперь в его тоне удивление преобладало над антипатией.

— Я друг Стивена Малифанта.

От вздрогнул от удивления, всмотрелся в меня и наконец с легкой улыбкой произнес:

— Тогда прошу, входите.

Улыбка обнаружила его сходство со Стивеном, и это меня ободрило, тем более что улыбался он любезно и приглашение прозвучало искренне. Если я хоть в малой мере владел физиогномистикой, то есть искусством определять по лицу характер, этому молодому человеку были свойственны честность и добродушие.

Я оказался в тесной комнатушке с круто наклоненным потолком, делавшим ее еще меньше. За другой дверью находилась еще одна комната — насколько я мог рассмотреть, больше похожая на шкаф. В очаге теплился огонек, считанных угольков не хватало, чтобы согреть комнату в этот промозглый зимний день, поскольку зима была уже тут как тут, хотя от ноября прошло не больше половины. Изношенный турецкий ковер едва прикрывал малую часть пола. Перед огнем стояли два кресла, между очагом и дверью — софа, перед единственным грязным окошком — письменный стол и стул с прямой спинкой. По правде говоря, все это теснилось в куче, так мала была комната.

— Садитесь, — пригласил хозяин, и я опустился в кресло. — У вас измученный вид, — продолжал он. — Хотелось бы угостить вас чем-нибудь горячим. Но у меня как раз туго с монетой и ничего дома нет.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — откликнулся я, хотя живот подводило от голода.

— Посмотрим, что бы такое снести дядюшке ростовщику.

Он огляделся. На лице его выразился комический испуг, так как в комнате действительно не видно было ничего, что можно было бы заложить. Не было ни украшений, ни картин, ни часов. Ветхая и расшатанная мебель едва годилась в употребление и, уж наверное, не стоила ни гроша. Книги отсутствовали, за исключением нескольких больших старинных томов на столе, где лежали и принадлежности для письма: песочница, десть писчей бумаги, коробка с сандараком, сургучные печати, латунная рамка наподобие пюпитра, блокнот и перо, которое он, очевидно, чинил, когда я прервал его работу.

— Что-то должно было остаться, хотя, строго между нами, дядюшка в последнее время уж больно жмется. У меня несчастливая полоса. Хотя не следует упоминать «счастье», это понятие дурацкое. Так что без малого все имущество отправилось в ломбард. — Он засмеялся, и, заметив, что я смотрю на книги, уныло объяснил: — Они не мои. Как ни жаль, они из нашей конторы.

При мысли о том, что я жду милостыни от того, кто явно нуждается сам и кто так мужественно шутит над своею нуждой, во мне взыграла гордость.

— Нет, нет, — помотал я головой. — Ни в коем случае. Обо мне позаботятся друзья.

С очевидным облегчением мистер Беллринджер уселся во второе кресло.

— Ваши родители?

— Отца у меня нет. — Я помедлил. — А мать умерла.

— Но у вас есть богатые друзья? Это замечательно.

— Да, — согласился я. Я перехватил его взгляд, направленный на мое одеяние, и почувствовал, что мой облик вступает в странное противоречие со словами. — Они хотели купить мне новую одежду и привести меня в порядок, но не было времени. Я только сегодня вернулся в Лондон из Йоркшира.

— Ага. Вы там учились в одной школе с моим сводным братом?

Я кивнул, гадая, знает ли он о судьбе Стивена; его веселый тон говорил об обратном. Следующие слова мистера Беллринджера разрешили мои сомнения, и сердце у меня упало, потому что мне предстояло сообщить плохую новость.

— Как там мой дорогой братишка? — Он радостно улыбнулся.

Я не мог выдавить из себя ни слова; видя, как я растерян, хозяин постепенно перестал улыбаться.

— Он болен или…

Он замолк, и мне пришлось ответить:

— Знаете, он умер, мистер Беллринджер.

Он отвернулся и закрыл лицо рукавом.

— Бедный Стиви, — произнес он чуть погодя. — Когда это случилось?

— В самом конце июля. Я удивлен и опечален тем, что вас не известили.

— Некому было мне сообщить. С его теткой я не поддерживаю отношений. Но вы не сказали, как он умер.

— Они убили его, — выпалил я.

Я уже давно обдумал, что сказать брату Стивена об обстоятельствах его смерти, и решил не выкладывать всю правду о жестокости Квиггов. Эту фразу я произнес только потому, что мне, усталому и голодному, говорить начистоту было легче, чем приукрашивать действительность. Едва замолкнув, я понял, что, отклонившись от истины, показался бы неискренним; думаю, на меня подспудно повлияла потеря, которую я только что перенес.

Генри вздрогнул:

— Неужели?

Я описал все события, предшествовавшие смерти (или, как я выражался, убийству) мальчика, ничего не упуская, но стараясь не преувеличивать. Он слушал, не перебивая, на лице его отражалось сочувствие, особенно когда я перешел к сцене зверского избиения его брата.

Когда я закончил, Генри поглядел на меня серьезно:

— Ну вот что, старина, мне и самому страшно вспоминать свои школьные годы. Это была изрядная живодерня, мне то и дело доставалось по первое число. Наверное, у каждого английского школьника бывают такие дни, когда он думает, что вот-вот помрет либо от голода, либо от побоев. Что, прав я?

— Да.

— Но, похоже, Квигги — негодяи, каких мало. Слава богу, что ты от них избавился и вернулся к своим друзьям.

— Вы ведь мне не поверили? — С испугом я обнаружил, что на глазах у меня выступают слезы. — Думаете, я выдумал, будто Стивена избили до смерти?

— Ну, ну, старина. — Генри произнес это добродушным тоном. — Я думаю, ты пережил трудные времена и поэтому всю жестокую истину видишь, как она есть. Вот и все. Джентльмены не бросаются обвинениями во лжи. — С комическим негодованием он воскликнул: — Черт возьми, сэр, да это тянет на дуэль!

Я ответил неуверенной улыбкой, и он продолжил:

— Жаль, что я не знал, какое это жуткое заведение. Но что я мог бы сделать для Стиви, если, как нельзя не заметить, сам едва свожу концы с концами? Да у меня и не было законного права вмешаться. Опекуншей назначена его тетка.

— Найти ее и повторить то, что я рассказал вам?

— Нет, нет, — поспешно прервал меня мистер Беллринджер. — Эти люди — Квигги или как их? — наверняка сообщили ей о его смерти.

— Вы думаете, что мисс Малифант…

Он прервал меня:

— О ком ты?

— О тете Стивена.

— А, так у нее теперь другая фамилия. Она вышла замуж. И что с ней?

— Мне интересно, знала ли она, что происходит. — Заметив, что Генри удивленно поднял брови, я продолжил: — Видите ли, я думаю, меня послали к Квиггам, чтобы убрать с дороги.

— Ты хочешь сказать, чтобы ты там оставался круглый год?

— Более того. Они надеялись, а вернее рассчитывали, что я оттуда никогда не вернусь.

Он уставился на меня, потом странно улыбнулся:

— Э нет, старина, полегче. Я понимаю, о чем ты ведешь речь, но это уж ты хватил. С чего ты это взял?

Я рассказал, что мистер Степлайт — человек, который меня туда отвез, — имел как будто поручение от тети Стивена доложить ей, как у него дела, а поскольку Стивен явно выглядел истощенным, против нее возникает подозрение.

— Степлайт, — повторил Генри. — Нет, я точно никогда не слышал эту фамилию. — Он рассмеялся: — А вот относительно идеи, что тут замешана его тетя! Заботилась она о нем, наверное, не слишком прилежно, но ты уж чересчур далеко заходишь. И потом, что могло ее на это толкнуть?

— Ни одной возможной причины вы не знаете?

Он внезапно сделался серьезен:

— Позволь, старина, дать тебе совет. Не повторяй никому рассказ о том, как Квигги избивали Стивена. А главное, не говори ничего такого о его тете. Я немного «разбираюсь в законах и должен предупредить: есть такое понятие, как клевета, и это очень серьезная штука.

Я понимал, что он хочет добра, и поэтому кивнул, словно был согласен. Прежде я упомянул фамилию Стивена, так как хотел кое-что узнать, и теперь я продолжил:

— Позвольте спросить, находитесь ли вы в родстве с семейством Малифант?

— К сожалению, нет, — ответил он с улыбкой. — Видишь ли, мой отец умер, когда я был совсем крохой, и матушка вышла замуж во второй раз. Ее новым мужем был Тимоти Малифант, отец Стивена. Обе семьи жили в Кентербери, там матушка и познакомилась с Малифантом. Матушка наша скончалась, увы, вскоре после рождения Стивена, и нас вырастили родственники со стороны отца, так что мы были едва знакомы.

Поскольку Генри был мало связан с семейством Малифант, я решил не упоминать о том, что по совпадению (если это было не более чем совпадение) фамилия эта упоминалась в кодицилле, составленном моим прапрадедом.

— Я сказал только что «к сожалению», — продолжал Генри, — так как мой отец, в отличие от отца Стивена, имевшего небольшое независимое состояние, был очень бедным человеком. — Он озорно улыбнулся: — Кстати, ежегодная рента, которой владел Тимоти Малифант, досталась по наследству Стивену и находилась до его совершеннолетия в доверительном управлении, однако с его смертью она никому не переходит. Об этом я упоминаю на случай, если ты ищешь лицо, заинтересованное в том, чтобы его убить.

Тут мне в голову пришла мысль, заставившая меня вспыхнуть, и мои подозрения показались мне нездоровыми.

— Моя собственная родня, Беллринджеры, — не без горечи продолжал Генри, — связаны с множеством старинных семей в королевстве. В моих венах течет кровь Плантагенетов. Некогда мы владели богатствами куда большими, чем у Малифантов, если уж на то пошло. Но все они давно потеряны: глупые спекуляции, лотереи, карты и прочие азартные игры. А моего прадеда обманом лишили прав, которые должны были достаться ему при рождении. — Внезапно он рассмеялся: — И вот мне, последнему представителю фамилии, досталось крупное наследство, на какое не может рассчитывать ни один герцогский сыночек: возможность сделать себе состояние самому, без покровительства и без денег. Как ты уже, возможно, догадался, глядя на эти большие пыльные тома, я готовлю себя к профессии юриста.

— Стивен говорил мне, что вы адвокат.

— Пока нет. — Генри улыбался. — Еще не кончилось обучение по контракту.

— Я подумывал об юриспруденции. Без больших денег это очень сложно?

— Да. Нужно закончить солидную частную школу и под поручительство какого-нибудь респектабельного адвоката поступить учеником. Понадобится около ста фунтов, чтобы заплатить за обучение. В довершение всего нужно как-то содержать себя в годы учебы. Семья смогла выделить мне только часть требуемой суммы, и вот я поддерживаю себя перепиской судебных бумаг, поскольку, к счастью (ненавижу это слово), у меня есть нужная для таких дел сноровка.

— Вы имеете в виду переписку парламентских законов?

Он рассмеялся:

— Забавно! Нет, куда там. Я писец самого низшего разряда, прикованный к столу, как галерный раб, копирую обычные документы. Когда ты постучал, я как раз переписывал и поправлял документ о передаче собственности.

Он указал на стол — там лежал большой лист пергамента, разлинованный карандашом, с надписями красными и черными чернилами.

Я понял намек. Генри разговаривал очень дружелюбно, однако у меня в самом деле не было причин здесь задерживаться, кроме нежелания возвращаться на холодную улицу.

— Мне пора, — сказал я. — Друзья будут обо мне беспокоиться.

Не знаю, поверил он мне или нет, но эта выдумка послужила удобным предлогом, чтобы без всякой неловкости тут же распроститься.

Взяв меня за руку, Генри произнес:

— Спасибо, что пришел и рассказал о Стиви. — Он помедлил. — Постой, ты, кажется, не назвал свое имя!

Я устало перебрал про себя все фамилии, которые мне пришлось носить. Не зная, какой из них и почему отдать предпочтение, я отозвался:

— Джон, просто Джон.

— Хорошо, Джон, — улыбнулся Генри.

Мы пожали друг другу руки, Генри закрыл внутреннюю дверь, и я начал спускаться по крутой лестнице.

Глава 55

Я потащился назад в Митра-Корт, купив по дороге кусок хлеба на один из двух оставшихся пенни. Последний пенни я отдал распорядителю и, оттого что остался совсем без денег и не знал, как приобрести завтра еду и ночлег, испытал странное чувство облегчения.

Обитатели комнаты снова сменились, я никого не узнал. Укладываясь на голые доски, я почувствовал, что в кармане у меня что-то лежит, и вспомнил о матушкиной записной книжке и вложенном в нее письме, которые все время носил с собой. Я не забывал о них и прежде, но не разглядывал — не мог себя заставить, однако теперь я их вынул и принялся изучать при слабом свете, проникавшем через грязные окна. Я обрадовался при виде карты, хотя заметил, что с тех пор, как я отдал ее матушке, когда уезжал с мистером Степлайтом на север, ее ни разу не разворачивали. Опершись спиной о стену, я открыл записную книжку и принялся читать записи, сделанные не слишком аккуратным матушкиным почерком. Первая запись была датирована тем давним днем, когда мы со Сьюки встретили на мелторпском кладбище мистера Барбеллиона, а после, вечером, я бодрствовал в постели, ожидая, чтобы матушка поднялась ко мне после нашей ссоры.

«Запись первая, 18 декабря 1819.

Дорогой сыночек Джонни,

Ты не понимаешь, конечно же не понимаешь. Ты вел себя плохо, но сам не понимал, что говоришь. Ты понятия не имеешь, что означает приход мистера Барбеллиона. Он означает, что нас нашел наш Враг. И ты сам его привел! Но это не твоя вина, ты еще маленький и не понимаешь. Я по-настоящему не сердита. Пойду сейчас наверх и помирюсь с тобой.

Ты спал. Я ждала, думала, вдруг ты притворяешься, но ты на самом деле спал.

Я хочу, чтобы ты все понял, поэтому решила написать отчет о том, как я жила до твоего рождения. Ты прочтешь его, только когда вырастешь и наберешься ума. Есть вещи, которые тебе будет тяжело читать, а мне писать, если я соберусь рассказать тебе все-все. Я отдам тебе эти записи, когда тебе исполнится двадцать один год, и позволю прочитать. А может, я сделаю так, чтобы ты их нашел, когда я умру».

Матушкин голос слышался мне так ясно, что впервые меня охватило чувство потери, не смешанное с гневом, и глаза застлало слезами. Несмотря на это, я пытался читать дальше, но не мог и наконец, растянувшись вдоль стены, отдался своему горю.

Лишь через час, когда горе немного утихло, я заметил у себя в руках записную книжку и торчавшее из нее письмо. Вынув его, я стал рассматривать скреплявшую его большую красную печать в виде четырехлепестковой розы и поблекшее ржавое пятно, которое я ребенком принял за кровь. Надпись гласила: «Адресат сего мой возлюбленный сын, а также тот, кто мне наследует. Джон Хаффам». Так звали моего деда, но кому он адресовал письмо: своему зятю («возлюбленному сыну») и моей матушке («тому, кто мне наследует») или только первому из них? То есть, собственно, моему отцу! Кто был наследником моего деда? Пока я глядел на печать, мне пришло в голову, что матушка ее не вскрыла! Если письмо было адресовано ей, почему она его не распечатала? Выходит, означенным наследником она считала не себя, а своего мужа? Она думала, он все еще жив? Я заколебался. Имею ли я право вскрыть печать, если он все еще жив? Наверное, все же имею. Вскрыв печать, я начал читать сложенный вдвое лист.

«Чаринг-Кросс, 5 мая 1811.

Обоснование права на имение Хафем.

Титул, основанный на абсолютном праве собственности, принадлежащий Джеффри Хаффаму. Согласно утверждениям, был передан Джеймсом третьему лицу и принадлежит ныне сэру П. Момпессону. Предмет иска в канцлерском суде.

Кодицилл к завещанию Джеффри от 1768-го, противоправно утаенный неизвестной стороной после его смерти. Недавно возвращенный благодаря честности и стараниям мистера Джеф. Эскрита. Учреждает заповедное имущество в пользу моего отца и наследников обоего пола. Законность продажи имения X.? П. М. не лишен владения, однако располагает лишь правом, подчиненным резолютивному условию, в то время как абсолютное право — мое и наследников?»

Я в недоумении оторвался от письма. Что оно собой представляло? Это были какие-то фрагменты! В отношении их смысла письмо, как мне показалось, подтверждало уже мне известное, а именно, что кодицилл к завещанию Джеффри Хаффама не давал наследникам моего деда прав на владение Хафем, поскольку эти права были отчуждены (пусть небесспорным образом) в пользу Момпессонов, которым его отец, Джеймс, продал имение. Обо всем этом я узнал, когда копировал кодицилл, то же растолковал бы и мистер Сансью (иначе Степлайт), если бы ему можно было доверять: моя мать владела (а теперь, как ее наследник, владею я) номинальным титулом на имение Хафем, но это не дает ни права собственности, ни дворянского звания.

С больной головой, голодный, лежа на голом грязном полу и напрягая в полутьме глаза, я не особенно заинтересовался этими малопонятными фразами. Письмо на том не заканчивалось, но свет быстро мерк, разбирать почерк деда стало совсем трудно, и я решил, что продолжать нет смысла. Я заметил слова «завещание» и «право» и на этом прекратил чтение. С горьким разочарованием сложил я письмо и сунул обратно в записную книжку. Не знаю, что я надеялся услышать от своего покойного деда, но находка походила на навязчивые крючкотворские размышления в надежде настоять на воображаемых правах. Печально было думать, что матушка долгие годы хранила это письмо как зеницу ока; еще один пример того, как бесцельно была потрачена немалая доля ее жизни и как часто она ошибалась.

Я пытался поудобнее пристроиться на полу, но заснул не скоро, и во сне мне ухмылялись из тьмы глумливые лица, которые бормотали какую-то чушь о кодициллах и правовых титулах.

КНИГА II

ПРАВИЛА ДЖЕНТЛЬМЕНСКОЙ ЧЕСТИ

Глава 56

Похоже, у них была назначена встреча, и они сошлись в кофейне «Пьяцца» — в двух шагах от конторы Шести Клерков, за углом, но это если говорить о топографии, а по-настоящему это был во всех отношениях совершенно иной мир. Двое, разряженные по последней моде, ожидали третьего. Один даже и сейчас почти вам незнаком, двух других вы хорошо знаете. На мистере Дейвиде Момпессоне красовались темно-зеленый фрак, белый цилиндр, небесно-голубой сюртук с желтыми пуговицами и желтые штаны, дополняли наряд золотые часы; джентльмен, пришедший с ним, был одет во фрак и тугие панталоны с белыми шелковыми чулками и бальные туфли. Через несколько минут к ним присоединился другой джентльмен, в потертом сюртуке и видавшей виды касторовой шляпе, и мистер Момпессон представил его своему спутнику.

— Гарри, ты, конечно, слышал от меня о сэре Томасе.

— Слышал, — подтверждает тот с кратким поклоном, беря протянутую ему руку, наманикюренную и в кольцах.

Они вежливо улыбаются друг другу.

— Я пригласил тебя сюда, Гарри, — продолжает мистер Момпессон, — потому что хотел обратиться к тебе за юридическим советом.

— Что ж, ты обратился в нужную лавочку.

— В лавочку? Надеюсь, ты не собираешься слупить с меня плату?

— Пока нет, но когда-нибудь позднее — слуплю. Но если мы собрались обсуждать юридические вопросы, то лучше пойдем в другое место.

— Почему бы не в «Финиш»? — предлагает мистер Момпессон.

Как вы, вероятно, поняли, речь шла о кофейне в другой части Ковент-Гардена, с одной стороны «тонной», с другой — весьма и весьма сомнительной.

— У меня есть идея получше! — вскричал юный баронет. — Пойдемте в игорный притон!

— Томаса поди уговори, — поясняет мистер Момпессон своему приятелю-юристу. — Иногда мне сдается, все его страсти сводятся к скачкам и зеленому сукну.

— По крайней мере, тут ничем не рискуешь, кроме кармана, — рассмеялся сэр Томас. — А то проведешь минуту с Венерой и весь остаток жизни — с Меркурием.

Остальные джентльмены улыбаются (бедно одетый — с некоторым беспокойством), и сэр Томас говорит мистеру Момпессону:

— Вижу, шрамы от схватки с прекрасным полом до сих пор не сошли с твоей физиономии.

Мистер Момпессон заливается краской, подносит руку ко лбу и раздраженно бросает:

— Давно все зажило. Два года уже прошло, черт возьми. Может, хватит об этом?

Для нас с вами, конечно, не секрет, которая из представительниц прекрасного пола поранила будущему баронету лоб и при каких обстоятельствах это произошло. Не удивительно, что напоминания об этом не приводят его в восторг!

— Идем, — Томас поднимается на ноги, — а то как бы не поссориться со скуки. Отправимся к Уэзерби.

На Генриетта-стрит они дергают колокольчик у темной дверцы, укрепленной железными накладками. В двери открывается окошко с железной решеткой, и чей-то голос спрашивает:

— Кто там?

— Свои, — отвечает сэр Томас. — Мы от Стэнхоупа Маунтгаррета.

Он подмигивает приятелям.

— Входите по одному, — отзывается невидимый страж, скрипит засов, с шумом падает тяжелая цепь, дверь открывается. Стерегущий сии адские врата Цербер, прежде чем закрыть их за джентльменами, поочередно освещает их лица фонарем.

Они попадают в темный холл, за которым, однако, обнаруживается обширный нарядный зал, где в высоких зеркалах играет свет бесчисленных свечей — великолепие, какого никак не обещал обшарпанный фасад.

У кассира, сидящего в углу за столом, мистер Момпессон и сэр Томас покупают фишки, каждый на тридцать гиней.

— Вы не будете играть? — спрашивает сэр Томас третьего члена компании.

Тот вспыхивает, мистер Момпессон улыбается.

— Никогда, — отвечает он. — Из принципа.

Под презрительным взглядом Гарри остальные двое просаживают денежки за игорным столом. Оставшись ни с чем, они с Гарри устраиваются в другой комнате, кто в кресле, кто на диване, и пьют холодное шампанское — щедрый подарок от заведения.

— Почему вы не любите игру? — лениво спрашивает сэр Томас.

— Любишь — не любишь, так вопрос не стоит, — сухо отвечает Гарри. — Обстоятельства не позволяют играть.

Скучающий взгляд баронета скользит по нему от макушки до пят, словно намекая, что его облик говорит об этом достаточно ясно.

— Но есть и другая причина. — Гарри как будто задет этим высокомерно-оценивающим взглядом. — Моя семья потеряла кучу денег из-за азартных игр. У прадеда было изрядное состояние, но он его полностью просадил.

— Ваш прадед, — тянет баронет. — Это было чертовски давно, так ведь?

— Сравнительно недавно. Прадед до сих пор жив.

— Ему, должно быть, уже тысяча лет.

— Ну да, — с раздражением кивает Гарри. Помедлив и взглянув на мистера Момпессона, он добавляет: — И все же он не забыл и не простил причиненного ему зла, потому что он был жертвой ужасной несправедливости.

— Да, да, — нетерпеливо вставляет мистер Момпессон. — Но, бога ради, не начинай снова.

— Тебе хорошо, — огрызается Гарри. — Твоя семья на этом нажилась.

Он замолкает, и оба обращают взгляд к баронету, словно опасаясь, что наговорили лишнего.

— Вы меня заинтриговали, — произносит сэр Томас. — Не расскажете ли, что это за история?

— Так и быть, — небрежно отзывается мистер Момпессон. — В основе лежит басня о том, что мой прадед выиграл имение Хафем в кости, но это чушь. Правда куда проще: он купил его у Джеймса Хаффама.

— Однако такое случается, — возражает сэр Томас.

— Из-за одного броска все приобрести или все потерять, — вздрагивает Гарри. — Я не играю в азартные игры, но могу предложить вам партию в шахматы, где случай ни при чем, а выигрыш или проигрыш зависит только от умения.

— Если речь идет об умении, то тебе бы следовало играть в карты, — говорит мистер Момпессон. — Но с чего ты настроен против азартных игр, если жизнь — это тоже игра в кости? Если я выигрываю, хорошо. Если проигрываю — что ж, с судьбой не поспоришь.

— Нет, на судьбу можно повлиять. Не обязательно принимать все как есть.

— Ерунда! — восклицает баронет. — Жизнь — азартная игра.

— Это на поверхностный взгляд, — ядовито замечает Гарри. — Есть система, ее можно понять и использовать. Этот шанс дается мне Справедливостью.

— Если на то пошло, — замечает сэр Томас, — на случай можно повлиять, если играть фальшивыми костями.

— Об этом знал твой прадед, — говорит Гарри мистеру Момпессону.

— Знал бы он лучше об этом треклятом кодицилле! — Мистер Момпессон явно желает отвернуть беседу от опасной темы.

(Догадываюсь, что, если бы спор трех молодых людей продолжился, преимущество, несомненно, было бы на стороне Гарри, поскольку Справедливость в самом деле является подобием Правосудия Божия, а в нем, как ни в чем другом, прослеживается скрытый Замысел, управляющий всеми вещами.)

— Что это? — спрашивает сэр Томас.

— Дополнение к завещанию отца Джеймса Хаффама, которое было представлено в канцлерский суд, — благодарно подхватывает мистер Момпессон. — Его условия могли бы заменить те, что содержатся в первоначальном завещании старого Хаффама. Согласно кодициллу, наследство досталось Джеймсу не просто так, а в качестве неотчуждаемой собственности, и, если суд с этим согласится, получится, что он не имел права продавать имение моему прадеду.

— И ты его потеряешь?

— Нет, все не так просто. Объясни лучше ты, Гарри.

И Гарри начинает:

— Согласно кодициллу, семейство Момпессон приобрело право собственности, подчиненное резолютивному условию, в то время как безусловное право собственности перешло к наследникам Джеймса. Пока наследники живы, трудностей не возникает. Но если потомство вымрет, или родство будет опровергнуто, тогда безусловное право собственности перейдет к другому наследнику и в этом случае Момпессоны лишатся своих владений.

Тихонько присвистнув, сэр Томас спрашивает:

— А жив ли наследник Хаффамов?

Мистер Момпессон и Гарри переглядываются.

— Этого мы не знаем, — отвечает мистер Момпессон, — Были двое, но они пропали. Видишь ли, их безусловное право ничего им не дает. Но, поскольку история с кодициллом выплыла на поверхность, векселя моего отца все стали принимать просто за бесценок. Даже сейчас, когда денежный рынок взлетел до небес и в дело идет любая бумага, абы с какой подписью.

— Так вы по уши в долгах? — спрашивает сэр Томас.

— Честно говоря, дела наши швах. Отцовский управляющий в Хафеме вовсю наживается за наш счет, но мой старик отказывается верить, хотя матушка с Барбеллионом дали все доказательства. Что до меня, то я набрал в счет наследства столько долгов, что, умри папаша хоть завтра, меня это не спасет от полного краха.

— И сколько ты должен? — спрашивает баронет.

Наклонившись вперед, мистер Момпессон тихо произносит:

— Пятнадцать тысяч.

Баронет протяжно свистит.

— Если папаша дознается, скандал будет такой, что не приведи господь. Меня спасет только одно — если я найду себе невесту-наследницу.

— Что ж, знаю одну такую. И могу тебя познакомить.

— Что за девица?

— Не из тех бледных зануд, что робеют и во всем покорствуют маменьке. Это женщина с умом и характером. И гарантирую, что ты можешь быть вполне спокоен за ее репутацию.

— Короче, она безобразная старая мегера, — смеется мистер Момпессон.

— Ну, по правде, она передержала свой товар, поскольку слишком задирала цену. Но, уверяю, это выгодная сделка, она принесет тебе собственности с арендой на десять тысяч. Ты станешь баснословно богат. А в благодарность ты можешь купить мне должность в бюро патентов.

— По крайней мере, она вырвет меня из лап этих евреев.

Сэр Томас смеется:

— Этого я тебе не обещал. Погоди, пока я узнаю, свободна ли она, а потом, если захочешь, я расскажу тебе о ней побольше.

— Ты заставляешь меня волноваться, Томми. Может, она скорее сгодится этому подпорченному цветку нашего родословного древа (в соответствии с нашим девизом), моему братцу Тому. Послушаешь тебя, так они составят замечательную парочку.

— Но тебе-то от этого проку не будет.

— А может, и будет. У Гарри есть одна идея, об этом я и хотел с ним поговорить. — Мистер Момпессон поворачивается к Гарри: — Расскажи, что мы с тобой недавно обсуждали.

— Тома можно поженить, — начинает Гарри, — а потом призвать канцлерскую комиссию — она, без всяких сомнений, признает его невменяемым. Во многих случаях это делается по сговору. Присутствующего здесь Момпессона назначат его опекуном, с правом вести его дела по собственному усмотрению.

— Ловко придумано. Но на это потребуется много времени.

— Если на то пошло, — предлагает Гарри, — я могу свести тебя с посредником, который акцептирует векселя.

— Да что ты? Очень великодушно с твоей стороны, Гарри. Ты истинный альтруист.

— Ты, Момпессон, счастливчик, — объявил сэр Томас. — В один и тот же день нашел и брачного, и финансового посредника!

— Да. — Будущий баронет улыбается приятелям. — Интересно, кто из них потребует большие комиссионные?

Глава 57

Проснулся я на следующее утро с мыслью, что у меня нет денег и взять их неоткуда. Не располагая ни профессиональными навыками, ни физической силой, найти работу будет трудно — просто невозможно; оставалось одно средство, попрошайничать, но это было занятие не только ненадежное, но и опасное, так как за него могла забрать полиция и отправить на принудительные работы.

Решив, что, если придется так или иначе просить помощи, то лучше обратиться к тем, на чье участие я имею право (пусть даже и эфемерное), я задумал сделать еще одну попытку отыскать семью Дигвид. Я по-прежнему помнил адрес Палвертафта, который два года назад дал мне старик Сэмюел; конечно, за это время он мог и переехать, но я, без разумных на то причин (а скорее от голода и усталости), рассчитывал, что Дигвиды мне обязательно помогут, и потому поставил целью найти для начала Палвертафта, а затем, говорил я себе, все будет хорошо. Я пошагал в Боро, вновь и вновь произнося про себя фамилию «Дигвид», словно это был могущественный талисман из моих любимых арабских сказок, который дарует мне благополучие; при этом я начисто выбросил из головы не только обстоятельства нашего знакомства с миссис Дигвид и ее сыном, но и чету Избистеров, с которыми мы столкнулись во время предыдущих поисков.

После долгого и утомительного пути я прибрел в пользующийся дурной славой район Олд-Минт и уже к вечеру начал спрашивать у прохожих, где находится Олд-Мэнор-Хаус, где, по словам Сэмюела, имелись дешевые меблированные комнаты и где жил Палвертафт. Я нашел его наконец на Блю-Болл-Корт. Дом был старый, похожего я никогда не встречал ни в жизни, ни в книгах. Это было двухэтажное обветшалое строение, расположенное в темном закоулке и окруженное застывшим морем из обломков булыжника. Из-за ставен пробивалось два-три слабых огонька, над треснувшей трубой воровато вился дымок. В одном конце имелась деревянная лестница, по которой можно было подняться сразу в верхний этаж, не наведываясь ни в парадные комнаты, ни в кухню, вход в которую находился у подножия. После долгого ожидания дверь приоткрыла чумазая женщина в шерстяной шали поверх изодранного платья и с нечесаными волосами по плечам, и я задал ей вопрос.

— Может, он здесь и живет, — отвечала она. — А может, опять же, и нет. Дома его точно сейчас нету.

— Можно его подождать? — спросил я.

— Ждите, кто вам запрещает. — Дверь захлопнулась.

Я расположился на одной из нижних ступенек. Через нижнюю дверь постоянно сновал народ, по лестнице, мимо меня, тоже. С приближением ночи на площадке надо мной, а также на ступеньках стали устраиваться на ночлег оборванцы, об них то и дело спотыкались жильцы, иные из которых были не в том состоянии, чтобы смотреть себе под ноги. Измученный, я быстро заснул, хотя много раз просыпался от тычков и вместо извинений слышал ругательства. Однажды я пробудился в почти полной темноте, почувствовав чьи-то осторожные прикосновения, и понял, что кто-то пытается стянуть мою записную книжку. Я схватился за нее, спящие тела поблизости зашевелились, и я заметил в потемках, как какая-то маленькая фигурка бросилась вниз по лестнице. После этого я старался не засыпать.

Наконец из двери вышел человек с огарком свечи и, не обращая внимания на спящих, громко крикнул:

— Где тут молодой человек, который ждет?

— Здесь, — отозвался я, спускаясь к нему.

— И откуда же ты такой взялся?

Чтобы рассмотреть меня, он наклонил свечу, и я с ужасом понял, что знаю его: это был коротышка с черепашьей головкой и большим, похожим на клюв, носом, которого я видел на кладбище, когда шайка из Боро напала на людей Избистера.

Я, должно быть, слишком впился в него взглядом, потому что он потряс меня за плечо:

— Ну, чего ты от меня хочешь?

И все же я не удивился, встретив знакомого. Напротив, представлялось неизбежным, что найденный мною среди необъятного Лондона человек окажется тем, кого я встречал раньше. Несомненно, в основе событий, которые я здесь переживал, лежал некий замысел.

— Меня направил к вам старый Сэмюел с Кокс-Сквер, — проговорил я. — Вы ведь мистер Палвертафт?

— Возможно. И чего ты хочешь?

— Я ищу семью по фамилии Дигвид. Вы их знаете?

Мне показалось, что в его взгляде зажегся интерес.

— Возможно. Что тебе от них нужно? — Прежде чем я успел ответить, он схватил меня за руку: — Пошли в дом.

Он протащил меня через порог, и я очутился в длинной низкой комнате, где полутьму наполняли голоса пяти или шести десятков обитателей, которые смеялись, кричали, пели, плакали, ругались. Свет исходил только от нескольких огарков в кронштейнах по стенам и от яркого огня в дальнем конце, около которого теснились люди, что-то пившие из больших кружек; один из собутыльников уже валялся, пьяный, на полу. Другой, не в лучшем состоянии, сидел за столом поблизости, уронив голову на руки и забыв обо всем на свете. Стены состояли из голого камня, пол — из голых досок, посыпанных гнилыми опилками.

Но вначале я этого не видел: напавший на меня коротышка, захлопнув за нами дверь, потушив свечу и бросив ее на пол, притиснул меня к стене и схватил за голову.

— Ну, что тебе понадобилось от Дигвида? Говори правду, а то живо сделаю из тебя кошачий корм.

В шуме и пьяном угаре никто не обращал на нас внимания, а если бы обратил, все равно ничего бы не услышал.

— Хочу попросить о помощи его жену. Когда-то — несколько лет назад — мы с матушкой кое-чем помогли миссис Дигвид. Теперь мне самому нужна помощь.

Он вгляделся в меня.

— Его жена? Сколько я знаю, миссис Дигвид не существует, или, вернее, их не счесть. — Он рассмеялся. — Говоришь, тебя послал сюда старик?

Я не без труда кивнул.

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

Он рассматривал меня с невеселой улыбкой. Потом сунул руку в мой карман.

— Тут что-нибудь есть? — спросил он, доставая записную книжку.

— Только записи, — отозвался я.

Он потряс книжку, и оттуда выпали письмо моего деда и карта. Он поднял их, скользнул взглядом по письму, держа его вверх ногами, потом по карте (судя по всему, мало что понимая и в ней), сунул то и другое обратно в книжку и вернул ее мне.

Воцарилось молчание; коротышка хмурил брови, будто что-то подсчитывая в уме. Наконец он произнес:

— Один-единственный Дигвид, которого я знаю, это Черный Барни. Когда я в последний раз о нем слышал, он жил в остове за Вестминстером.

— В остове? — испуганно повторил я.

Усталый и голодный, я воспринимал все обостренно, и потому в моем мозгу возникло непрошеное видение: человек, которого я ищу, в облике огромного белого червя извивается внутри человеческого скелета.

— Ага, — подтвердил Палвертафт. — Между Ладными Домиками и Олд-Бейсном.

Названия эти ничего для меня не значили, но я повторял их про себя снова и снова, пока в изнуренном сознании не сложилось что-то вроде молитвы: «Дигвид, Черный Барни, Ладные Домики, Олд-Бейсн».

— Ступай через новый мост за заставу и по дороге вдоль берега, пока не набредешь на новую дорогу — ее еще строят. Сверни на нее и попадешь куда надо.

Я двинулся к двери, но коротышка меня окликнул:

— Постой!

Повернувшись, я увидел, что он хитро сощурился.

— Он захочет знать, как ты его нашел.

— И что мне ему сказать? — покорно спросил я.

— Правду, что же еще? — весело бросил он. — А вот тебе задание: передашь ему мои слова. Запомнишь?

— Да.

— Скажешь ему: «Дэниел спрашивает, нельзя ли ему встрять в аферу на Генриетта-стрит, в канун Рождества». Можешь повторить?

Я повторил загадочную фразу, и его это вполне удовлетворило.

— Только не забудь, а то я узнаю и шкуру с тебя спущу! Ну, ступай. — Ободряющим пинком он выставил меня на темную улицу и закрыл за мной дверь.

Глава 58

Бормоча про себя драгоценную формулу, я пошагал обратно к реке. До рассвета оставалось час или два, и поток транспортных средств, стремившихся в столицу, делался все гуще; правда, когда я прошел новый мост Риджентс-бридж у Воксхолла и свернул к западу, дорога, следовавшая вдоль необитаемого тогда берега, вновь опустела.

Позади осталось громадное восьмиугольное строение — новая каторжная тюрьма Миллбанк, впереди маячила Винокурня, за нею, чуть дальше, фабрика по производству свинцовых белил (их удушающая вонь становилась все сильнее). Через четверть мили я добрался до новой, незаконченной дороги и двинулся дальше, через район огородов, постепенно сменившихся заброшенными садами, ухабистой землей и болотистой местностью под названием Ладные Домики. Освещения не было, немощеная дорога тонула в грязи, местами приходилось вброд пересекать лужи размером с озеро и глубиной в добрые полфута. Несколько раз я пытался расспросить немногих попадавшихся на пути пешеходов, но они спешили прочь.

Через несколько минут впереди засияли грозные огни; подойдя поближе, я увидел по сторонам кирпичные заводы, где горели ярким пламенем кучи угольной пыли: здесь болотную глину превращали в кирпичи, которые требовались в изобилии, поскольку вовсю велось строительство. Вокруг стояли убогие лачуги рабочих; в мерцающем, дымном свете костров я различал сбившиеся в кучу фигуры — это бездомные в поисках тепла устроились на ночлег у самых печей. Дальше я завидел в отдалении лес дерриков и мачт; там находился недавно открывшийся Гроувенор-канал; баржи с востока столицы возили по нему угольную пыль, чтобы заполнить водоем Бейсин (конечно, в то время я ни о чем этом не знал).

На восточном небосклоне, над Лондоном, занялся рассвет, река осталась приблизительно в миле позади, и тут я набрел наконец на первый из участков, края которого были отмечены досками и разваленным забором. Чуть дальше я высмотрел несколько домиков, и меня удивило, что в окнах темно, потому что, как я думал, пошел уже девятый час. Вблизи, однако, обнаружилось, что постройки доведены только до второго этажа. Но, судя по следам непогоды, они уже успели постоять; значит, строительство было прервано, не дойдя до конца.

К северу стали попадаться дома с вторыми этажами, потом с крышами и наконец с внутренней отделкой и окнами, хотя проезжая часть и тротуары закончены не были; город, по которому я гулял, представлял собой лишь остов, с сетью призрачных улиц и площадей, точно размеченных, но в разной степени завершенности. Наконец я нашел улицу, где дома как будто были полностью возведены, хотя без труб и оконных стекол — окна, как и двери, были забиты досками. Разглядев в одном домике признаки жизни, я обрадовался: в одном из окон первого этажа между досками виднелось слабое свечение. Взойдя на внушительное крыльцо, я постучал во временную дверь. Она приоткрылась внутрь, и из-за края осторожно выглянул какой-то человек.

— Я ищу Черного Барни, — проговорил я.

Человек мигнул, убрал голову и принялся запирать дверь. Потом снова высунулся и осмотрел меня с головы до пят.

— Поищите в двух кварталах отсюда, слева, только не говорите, что это я вам сказал.

Он скрылся прежде, чем я успел его поблагодарить.

Улицы, конечно, не имели названий, но на той, которую мне указали, нашелся только один дом, где как будто кто-то обитал.

Он был еще больше первого, и, поднимаясь на красивое крыльцо, я испытывал трепет, словно ждал, что меня с позором изгонит разряженный в пух и прах лакей. Дом, однако, явно не довели до конца: каменная кладка первого этажа осталась без штукатурки, окна были крест-накрест забиты досками, хотя, в отличие от других домов, они были укреплены изнутри и более плотно пригнаны, так что свет оттуда не пробивался; по этим признакам и удалось заключить, что в здании есть жильцы. Участок стоял не огороженный, дверной колокольчик отсутствовал, но это был первый дом с настоящей парадной дверью.

Я постучал, и после долгой задержки она приотворилась и наружу выглянула молодая женщина. Я видел только часть ее платья, но оно было не простое, какие носят служанки, а очень нарядное, слишком нарядное для раннего утреннего часа. Девушка была невысокая, с темными вьющимися волосами и довольно красивая, хотя взгляд говорил, возможно, о неистовом нраве.

— Я ищу мистера Дигвида.

— Таких здесь нет. — Дверь начала закрываться.

— Мистера Барни Дигвида, — в отчаянии добавил я.

Девушка взглянула удивленно.

— Так вам нужен Барни? Что Барни здесь нет, я не говорила. Подождите.

Она закрыла дверь. Кто-то сдвинул доску на одном из окон, выглянул мужчина и стал меня рассматривать. Дверь вновь открылась, мужчина глядел на меня с порога, девушка стояла позади него. Он был высок, крепко сбит, большую голову с высоким лбом венчали спутанные рыжеватые волосы, крупный сломанный нос помещался между двух на удивление красивых голубых глаз. К моему удивлению, одет он был как джентльмен: в тонкую голубую куртку из мериносовой шерсти, кремовый жилет и белые парусиновые штаны. Во взгляде его читалась враждебность.

Первым, что я испытал, было глубокое разочарование: если это действительно муж миссис Дигвид, то, судя по его облику, знакомство, на которое я так надеялся, не сулит мне ничего хорошего. Вдобавок мне смутно казалось, что я раньше видел этого человека, но уж точно не в Лондоне.

— Вы мистер Барни Дигвид? — боязливо спросил я.

Он окинул меня оценивающим взглядом и неспешно отозвался:

— Я Черный Барни, если это тебя касается. А ты кто?

— Меня к вам направил мистер Палвертафт.

От меня не укрылось, что он внутренне встрепенулся, хотя в его лице не дрогнул ни один мускул.

— Не стану говорить, будто не слыхивал о таком. И что тебе надо?

— Я ищу миссис Дигвид.

— Зачем?

— Пожалуйста, скажите, вы ее знаете? Как точно пишется ваша фамилия: Д-и-г-в-и-д?

— Полегче на поворотах, малец. Ишь, придумал, что спросить. Наглость, да и только, правда, Нэн?

Девушка у него за спиной засмеялась. Он продолжал:

— А если моя фамилия как раз такая, что тогда?

— Тогда я бы попросил вас о помощи. Я один, и у меня нет денег.

— С какой стати кто-то должен тебе помогать?

Это прозвучало не как вопрос, а как точка в разговоре; не договорив, Барни начал закрывать дверь.

В отчаянии я выкрикнул:

— Мистер Палвертафт поручил мне кое-что вам передать!

Он прищурился:

— Ну?

— Дэниел спрашивает, нельзя ли ему встрять в аферу на Генриетта-стрит, в канун Рождества.

В тот же миг Барни так крепко схватил меня за предплечье, что у меня вырвался крик, потом, немилосердно выворачивая руку, втянул меня в дверь и захлопнул ее. В холле, без окон, было совсем темно, и я скорее почувствовал, чем различил, как Барни приблизил свою большую голову вплотную ко мне, чтобы прошипеть:

— Повтори!

Я повторил.

— Ты это слышала, Нэн?

— Ага.

— Позови Сэма и остальных, — распорядился он, не поворачивая головы, и я услышал, как девушка ушла.

— Откуда ты знаешь Палвертафта? — Барни усилил хватку, словно располагая меня к искренности и доверительности.

— Меня послал к нему старый Сэмюел с Кокс-Сквер, когда я спрашивал его о миссис Дигвид.

— Так я тебе и поверил!

Тут в холл ввалилась, со свечами в руках — как я решил, — целая толпа, и во вспышках света я с удивлением различил блеск драгоценностей, золотых цепочек от часов, роскошного бархата; еще я заметил грим на лицах некоторых женщин.

— Послушайте-ка, — призвал их Барни и заставил меня повторить слова Палвертафта.

Одни присвистнули от изумления, другие испуганно вскрикнули.

— Кто-то на нас донес, — сказал Барни.

— Это уж точно, — крикнул один из мужчин.

— И Кошачий Корм послал мальчишку сказать, что хочет участвовать в деле, а не то все порушит, — продолжил Барни.

Кошачий Корм! Человек, о котором мистер Избистер и его компаньоны говорили, что он путает им карты! Так это Палвертафт! (Я вспомнил, как он употребил это выражение.) В моем оцепенелом состоянии мне казалось вполне естественным, что все концы связались таким образом воедино.

— Что будем делать, Барни? — спросила, перекрикивая хор взволнованных голосов, молодая женщина, открывшая мне дверь.

— Пошлем его к дьяволу, вот что.

Компания одобрительно забормотала, но тут один из мужчин заметил:

— Не суйся поперек старших, Барни, решать не тебе. Все сообща будем решать.

Он был невысокого роста, приблизительно ровесник Барни, с густой черной бородой, большим носом, темно-карими глазами и необычайно живым располагающим лицом. Он носил косичку, как моряк, и был одет в синий бушлат.

— Да, дядюшка, Сэм прав, — вмешалась еще одна молодая женщина, в таком же нарядном платье, как первая, и такая же красивая, только выше ростом и светловолосая. — И нужно подождать, пока вернется Джек.

Барни не сводил глаз с остальных.

— А когда его ждать, Сэл? — спросил Сэм.

— Не знаю, — отозвалась девушка. — Он отправился поработать близ Хэкни, и все зависит от того…

— Хватит об этом, — прервал ее Барни, предостерегающе скосив глаза на меня. Глядя с неприятной улыбкой, он добавил: — Что до этого мальца, то давайте порубим его на куски и пошлем обратно, как заказ от мясника, чтобы знал наш ответ.

На мгновение я поверил ему, но по смеху остальных понял, что это шутка.

— Да нет, простофиля, — кинул он, видя мой испуг. — Не стоишь ты такого труда.

Он открыл уличную дверь, вытолкнул меня наружу и дал пинка, так что я запнулся на нижних ступеньках и упал. Барни рассмеялся и стал закрывать дверь. Я не знал, радоваться ли избавлению или досадовать, оттого что потеряна единственная возможность отыскать миссис Дигвид.

Последнее соображение взяло верх, и я поспешно, срываясь в крик, проговорил:

— Скажите, по крайней мере, знаете ли вы миссис Дигвид.

— Ишь, никак не уймется, — усмехнулся Барни. — С чего ты взял, что кто-то станет тебе помогать?

— С того, что мы с матушкой однажды помогли миссис Дигвид, — выкрикнул я. — Три года назад, в Рождество. Если вы ее знаете, пожалуйста, помогите мне ради нее.

Дверь закрывалась.

— Она вспомнит, — кричал я. — Это было в Мелторпе. Дверь внезапно распахнулась, и Барни уставился на меня с выражением, которое я никак не мог объяснить.

Он сказал грубым голосом, тон которого противоречил словам:

— У тебя вконец измотанный вид. Входи, глотни чего-нибудь, чтобы согреться. Прости, что малость нагрубил.

Я медлил, гадая, чем вызвана эта внезапная перемена. Может, у него все-таки заговорила совесть, или сердце? Судя по его рвению, так оно и было, однако я улавливал в его глазах тонкий расчет и не доверял ему. Тем не менее я не мог отказаться от еды и теплого крова, чтобы, голодный и замерзший, вновь скитаться по улицам, где у меня не было знакомых, поэтому я поднялся на крыльцо. Я пообещал себе быть настороже и никому не доверять — по крайней мере, из этих людей. У двери я пошатнулся, и Барни взял меня за плечо — в этот раз бережно, хотя и твердо — и повел в дом.

— Так вы мистер Дигвид? — спросил я, когда мы вернулись в холл, где теперь было пусто.

Наклонив ко мне свою большую голову, он хрипло прошептал:

— Запрещаю тебе называть эту фамилию — ни при мне, ни при ком другом. Слушайся меня, и я о тебе позабочусь. А если будешь перечить, оторву тебе руку и ею же отхожу тебя до смерти. Понял?

— Да.

— Никому здесь ничего о себе не рассказывай. Только мне. Хорошо?

И снова я, задыхаясь, выразил согласие на его условия.

По-прежнему не выпуская моего плеча, он провел меня в конец большого темного холла и там толкнул перед собой направо, через дверной проем, где не было двери, в самую странную комнату, какую я когда-либо видел.

Глава 59

Это была просторная гостиная с очень высоким потолком — при других обстоятельствах ее можно было бы назвать красивой. Там находилось много народа, большинство пили, играли в карты и курили, а другие, несмотря на ранний час, а также шум и плотный дым, спали, растянувшись на коврах и разбросанных там и сям подушках, мужчины и женщины вперемежку. Как уже вскользь заметил в холле, многие, вне зависимости от пола, были роскошно разодеты по последней моде (к ним относилась девушка, которая открыла мне дверь), в то время как одежда других мало чем отличалась от лохмотьев. На многих женщинах были шелковые платья с богатой кружевной отделкой, кое-кто из мужчин щеголял в бархатных фраках и атласных жилетах, но остальные, как последняя беднота, были одеты в самого унылого цвета вельвет. Уже одно это было непонятно, однако еще больше поражало удивительное несоответствие между роскошью нарядов и мебели, с одной стороны, и недостроенным зданием — с другой.

Окна, как я уже заметил с улицы, были забиты досками, поэтому даже днем комнату освещали многочисленные масляные лампы. Стены состояли из голого кирпича, без штукатурки и панелей, но заметить это можно было лишь местами, так как большая часть поверхности была задрапирована изысканной узорчатой тканью. На полу в небрежном изобилии валялись ковры и коврики, один поверх другого или сложенные вдвое, чтобы соорудить импровизированную постель.

Разумеется, эту смесь роскоши и убожества я разглядел не сразу. Когда я вошел, от резкого запаха ламп и парфюмерии у меня закружилась голова; Барни подтолкнул меня к софе, и я на нее рухнул. На другом ее конце сидела молодая женщина — не та, которая открыла мне дверь, а высокая, светловолосая и тоже нарядно одетая (она говорила в холле о Джеке) — и яростно спорила с некоторыми из своих компаньонов. Ее вечернее платье оставляло на виду плечи, не прикрытые ничем, кроме драгоценностей — на мой взгляд, настоящих. Увидев нас с Барни, компания замолкла.

— Позаботься о нем, Салли, — сказал Барни, кивая в мою сторону.

Нахмурившись, она поднесла к моим губам стакан, из которого пила.

— От этого вреда не будет. Это вино.

Я отхлебнул немного, и внутри у меня разлилось тепло. Женщина отвернулась и затеяла разговор с одним из мужчин. В ее красивых чертах таились скука и апатия, которые, как мне показалось, она умела при случае изображать себе на пользу. Пока я осматривался, спящие вокруг нас начали пробуждаться и подходить поближе; к ним присоединялся кое-кто из тех, кого я видел в холле.

— На черта ты привел этого парнишку, Барни? — спросил один из мужчин.

— Гони его прочь, — крикнул Сэм, человек с бородой и косичкой. Противореча собственным словам, он удивительно дружелюбно мне улыбнулся, показывая золотые зубы.

— Что нам, своих заморочек мало? — спросил человек с худым уродливым лицом; красивый атласный фрак и множество колечек и печаток в кармашке для часов придавали ему нелепый вид. — Только приятелей Кошачьего Корма нам тут не хватало.

— Правильно, Уилл, — кивнул Сэм. — Проку нам теперь от этого мальчишки как от козла молока.

— Можно приспособить его, чтобы пролезал в щели, — предложило мужеподобное существо женского пола, в мужской шляпе и промасленной и просмоленной моряцкой куртке; лицо у нее было рябое, зубы совершенно черные. Под шляпой я разглядел ярко-рыжие волосы.

— Нет, Полл, он слишком большой, — покачал головой Уилл.

— Он приманка? — спросила девушка, открывшая дверь.

— Малец остается, Сэм, — объявил Барни. И обернулся к девушке, открывшей дверь: — Нет, Нэн.

— На тебя что, чувствительный стих нашел? — ухмыльнулась она.

— Ты рехнулся, — проговорил человек с драгоценностями. — Он будет нам мешать. — Он всмотрелся в меня глазами, похожими на два набухавших синяка, и вдруг больно ударил по лицу. — Нечего на меня глазеть.

— Отцепись от него, — крикнула Нэн.

Барни зыркнул на Уилла:

— Недоволен, можешь отваливать.

— Ладно, послушаем, что скажет Джек, когда вернется, — непокорно буркнул Уилл.

— Плевать, что скажет Джек, — огрызнулся Барни. — Старший я, а не он, пусть кое-кто рад бы об этом забыть. Я говорю, мальчонка остается.

Никто не открывал рта, только Уилл и еще один или двое проворчали что-то себе под нос. Но Барни продолжал:

— И мы возьмемся за дело, а если кому хочется перейти к Кошачьему Корму, то и черт с ним.

Тут поднялся хор злобных, протестующих голосов, не смолкавших, пока этот гвалт не перекричал Сэм:

— Нельзя ничего решать за спиной у Джека.

Слушая одобрительные возгласы окружающих, Барни вспыхнул от ярости, а увидев торжествующую улыбку Салли, крикнул:

— Я велел тебе присмотреть за мальчишкой!

Она недовольно надулась:

— Нашел няньку!

— Нэн, присмотри за ним ты.

— А что это за афера? — потихоньку спросил я Нэн. — Та, что в канун Рождества, — пояснил я в ответ на ее непонимающий взгляд.

— Это вечеринка, — отозвалась она, улыбнулась Барни и налила мне стакан вина.

— Верно, — сказал он мне. — И когда мы тебя подкормим, то пошлем Салли с тобой в Вест-Энд, купить одежду получше, чтобы ты мог пойти с нами. Согласен?

Я кивнул. Хоть я по-прежнему ему не доверял, еда и тепло были слишком большим соблазном.

— Ладно, если он остается, пусть расскажет о себе, — потребовал Уилл.

— Ну, малый, не молчи как пень. Выкладывай, кто ты есть, — проговорил Сэм.

Бросив боязливый взгляд на Барни, я увидел, как он предостерегающе поджал губы. Очень осторожно, избегая называть имена, я поведал свою историю в самых общих чертах: как мы с матушкой потеряли все, что имели, в необдуманной спекуляции, в которую нас втянул нечестный адвокат, и прибыли в Лондон, как дела наши пошли плохо и несколько дней назад она умерла. Я ни словом не упомянул ни Момпессонов, ни миссис Фортисквинс, ни Избистеров. Барни слушал внимательно, однако вопросов не задавал, другие потребовали каких-то разъяснений, но я сумел вывернуться и не сказать ничего лишнего.

Нэн как будто слушала с сочувствием, особенно когда речь пошла о смерти матушки, но, когда я закончил, сказала:

— До чего же жуткая история, в жизни таких не слышала. Похоже, этот законник изрядно надул вас с маменькой.

— А как его кличут? — спросил Сэм.

Барни, у него за спиной, нахмурился. Но мне не пришлось назвать фамилию Сансью, так как тут раздался шум.

В комнату ввалилась группа людей, самый высокий из них (он шел впереди) еще с порога заговорил громко и взволнованно:

— С нами ничего не случилось. Оказывается, они не за нами охотились, Пег, вот кто им был нужен. — Раздались радостные возгласы, все присутствующие — даже те, кто спал, ел или пил, — побросали свои дела и столпились вокруг него, смеялись, шутили, хлопали его по спине, засыпали вопросами. Салли, едва он вошел, тут же вскочила с софы, и он обнял ее за талию и поцеловал. Пока она смотрела на него, прежнее недовольное выражение ее лица уступило место интересу и оживленности. Не разжимая объятия, вновь пришедший продолжал рассказ: — Слушайте, вы такого в жизни не слыхивали. Мы с Бобом только-только из Хэкни, видели этого старого…

— Посмотри на Мег! — крикнула Салли, и все обернулись к невысокой черноволосой девушке с зелеными глазами, из которых лились слезы. — Она была когда-то невестой Пега.

Мег ответила злобным взглядом.

Молодой человек засмеялся и, не выпуская Салли, продолжил рассказ о том, как Пег (странное имя для мужчины!) попался на краже со взломом в Олд-Форде, но я почти ничего не слышал, поскольку в основном рассматривал рассказчика. Помимо того что он был молод и высок ростом, у него было удивительно красивое лицо, честное, открытое, с ясными голубыми глазами. Наряд, самый щегольской, включал в себя черный цилиндр, тонкий голубой жилет, черные высокие сапоги с отворотами; правда, широкий зеленый фрак придавал ему вид элегантного шалопая. Все толпились вокруг него; только двое, как я заметил, оставались в отдалении. Один из них был Барни, который сидел на софе рядом со мной и глядел на молодого человека с выражением, мне непонятным. Другим был Сэм — он вначале держался поодаль, но теперь вышел вперед, улыбаясь, как и все остальные. Впрочем, все это я заметил не сразу, потому что, удивленный, не мог отвести глаз от вновь пришедшего: я узнал его, это был высокий человек, которого я видел с Палвертафтом на кладбище в Саутуорке.

Пока я пытался понять, что бы это значило, Барни вдруг вскочил и прервал сцену радости выкриком:

— Придержи свой паршивый язык, Джек! Мальчику наши семейные дела без надобности.

Джек замолк и обернулся к Барни; на лице его выразилась в первое мгновение глубокая враждебность, но он быстро стер ее.

Улыбнувшись, Барни жестом указал на меня:

— Я еще не познакомил тебя с нашим гостем. Не будем забывать о хороших манерах. Ему вовсе не хочется выслушивать твои самые занимательные и поучительные рассказы, пока не состоялось взаимное представление, так? В особенности потому, что он их не поймет и не оценит. Или не так оценит, как тебе бы хотелось.

Раздались смешки, Джек улыбнулся мне и протянул руку:

— Рад знакомству, молодой человек.

Это было сделано так естественно, что, видя к тому же его открытое, веселое лицо, я немедленно проникся бы к Джеку симпатией, если бы кое-что о нем не знал. Как могло случиться, что всего лишь полтора года тому назад Джек был сообщником Палвертафта, то есть, по всей видимости, врага людей, которые меня теперь окружали? Он перешел в другой лагерь? Мне вспомнились слова старого Сэма о том, что Барни и Палвертафт прежде были союзниками и работали вместе с Избистером. А что, если Джек до сих пор союзник Палвертафта, но только тайный? Кошачий Корм говорил, что, если я забуду передать его слова, он об этом узнает, — не имел ли он в виду, что узнает от Джека? Ладно, стану помалкивать и все запоминать, иначе не вышло бы беды.

Я пожал Джеку руку, и он вопросительно взглянул на Барни.

— Это Джон. Он принес послание от Кошачьего Корма.

На лице Джека не выразилось ничего, кроме злости и удивления. В этом я был уверен.

— Что? — выдохнул он.

— Повтори ему послание, Джон, — распорядился Барни, и я повторил.

Лицо Джека потемнело.

— Черт возьми! Кто-то нас выдал! — Он оглядел остальных, те не сводили глаз с него и Барни.

— Похоже на то, — согласился Сэм.

— Когда я до него доберусь, уж они у меня поплачут. Пожалеют, что на свет родились.

— Так, по-твоему, не возьмем его на дело? — спросил Сэм.

— Возьмем на дело? — возмутился Джек. — Скорее уж возьмем за грудки!

Слушатели приняли эту шутку на ура.

— Вот он каков, мой Джек, — громко произнес кто-то.

— Но если мы откажемся, он может все нам испортить, — возразил Сэм.

— Пусть попробует, — крикнул Джек.

— Я согласен с Джеком. — Слова Барни были встречены смешками. Он добавил: — В этот раз.

— Но у нас у всех есть право голоса, — запротестовал Сэм.

— Только что в нем проку, если они оба так хотят, — проговорила Нэн.

— Ты, похоже, спишь и видишь, как бы сдаться, — зло бросил Джек Сэму.

Я только удивлялся, почему их так волнует, знает Палвертафт об их вечеринке или нет. И почему его не пригласить? Иначе будет невежливо.

— Ты это о чем? — взвился Сэм.

— О том, кто же это проболтался.

— Не я. — Вид у Сэма был растерянный и виноватый. — Я говорю только, что, раз уж он дознался, нужно или взять его в дело, или ничего не затевать.

Я терялся в догадках. Почему нужно отменять собрание, пусть даже Палвертафт о нем дознался?

— Ну да, — упорствовал Джек. — Афера может пойти, как задумано, а если он что-нибудь затеет, мы будем готовы.

— Бред собачий. Он может устроить ловушку и стереть нас в порошок. А раз у него есть шпион, он будет знать, что мы собираемся делать.

Послышался шепот одобрения; многие приметно заколебались. Даже Джек ничего не возразил и перевел взгляд на Барни.

Тот собирался заговорить, но заметил меня.

— Опять мы позабыли о юном Джонни, а ему все это ни капли не интересно. Вот что, иди-ка ты с Нэн, она отыщет тебе что-нибудь поесть и покажет, где устроиться на ночлег. Согласен?

Следом за Нэн я направился в комнату по другую сторону холла, с такой же обстановкой, как в первой. Единственная разница состояла в том, что ковры здесь были в пятнах, главным образом, насколько я мог судить, от пролитого вина: там и сям на полу валялись разбитые или наполовину опустошенные бутылки токайского и шампанского, тонкие стаканы из граненого стекла. Там же, на полу, были разбросаны сладости, лакомства, корзины с оранжерейными фруктами. Я предположил, что это столовая, но, как выяснилось позднее, эту комнату называли Красной гостиной из-за ее голых кирпичных стен.

— Жратвы полно, — сказала Нэн. — Бери, что захочешь. А потом устраивайся, где тебе глянется. Наверху много пустых комнат, на чердаке тоже.

Она вышла.

Я был голоден, и при виде пищи у меня потекли слюнки. Но прежде я хотел припрятать свои бумаги и потому отправился через холл к лестнице. К моему удивлению, ни ступеней, ни балюстрады у нее не было, стоял только голый каркас. С трудом я забрался на верхний этаж и обнаружил одни бруски и подбалочники, без настила, только местами прикрытые досками, чтобы было где пройти и притулиться. Ходить по этим комнатам было трудно, а в темноте, как я подумал, просто невозможно, потому что нужно было шагать с балки на балку, рискуя, если оступишься, провалиться в нижний этаж.

Заинтересовавшись, я исследовал весь дом: оконные рамы и ставни отсутствовали, окна были забиты досками, дверей было только две — уличная и между холлом и гостиной. Потолков тоже не было, а это значило, что спрятаться негде и любой разговор могут услышать посторонние. Внутренние стены оставались без штукатурки, не говоря уже о деревянных панелях, повсюду виднелся голый кирпич, за исключением только гостиной, обвешанной драпировками. Короче говоря, плотницкая работа была сделана, а столярная — нет, каменщики свое дело закончили, а штукатуры не начинали.

В глубине холла я увидел, что задней двери нет, а проем забит крест-накрест досками. Мне пришло в голову, что они препятствуют не только входу, но и выходу.

Дом был большой, внушительный (я частенько езжу мимо; его занимает теперь граф N***, который, наверное, понятия не имеет о его прежних судьбах), комнат в нем было так много, что каждый обитатель, или пара, мог бы найти себе отдельную комнату, хотя, как мне стало ясно позднее, для еды, времяпрепровождения и даже для сна использовались в основном два больших помещения в первом этаже. Во всех комнатах второго и третьего этажей имелись следы человеческого присутствия — одежда, печенье, круглые леденцы, апельсиновая кожура, разбросанные на коврах и напольном покрытии, — и только на самом верху я нашел два пустых помещения, предназначавшихся, вероятно, для детей или гувернантки. В моем распоряжении оказались две комнатушки — внутренняя, без окон, откуда дверной проем вел во внешнюю, с мансардным окном, забитым досками, — где я и устроился со всеми удобствами, если не считать отсутствия пола.

Я поискал, куда бы спрятать матушкину записную книжку. Потолка не было, над головой виднелись голые стропила и шифер крыши, и мне ничего не стоило найти отличный тайник в уголке за балкой, очень сухой и темный, а потому там ничего нельзя было отыскать, если не знаешь точно, где что спрятано.

Потом я сошел в столовую и отнес наверх несколько ковриков и покрывал для своего ложа. Вернувшись, я взялся за еду и питье. В соседней комнате не прекращался спор, слышались громкие злобные выкрики, иногда можно было различить фразу-другую. Не удивительно, что после долгой голодовки я позволил себе лишнее и наелся так, что мне стало плохо, а вдобавок напился допьяна. Испытывая головокружение и тошноту, я перестал что-либо сознавать, проспал, вероятно, час или два, проснулся от громкого спора в соседней комнате и снова задремал.

Я чувствовал, как меня подняли и понесли, и, когда кто-то стал рыться у меня в карманах, воспринял это со странным спокойствием. После этого я погрузился в глубокое забытье, и снились мне бледнолицые мужчины, похожие на личинок, и роскошно одетые женщины в шелковых платьях, образующих за спиной подобие блестящих крылышек; они жили внутри скелета и питались остатками гниющего мяса на его костях. В самой середине гнездился большой красный паук, в пятнах — это был Барни, из его нутра тянулась невидимая нить, и он плел из нее паутину, чтобы поймать еще добычу на корм другим.

Проснулся я с чувством, что (пользуясь выражением мистера Избистера) у меня две головы. Обнаружив, что карманы мои вывернуты, я решил, несмотря на обилие пищи, убраться отсюда, как только окрепну.

Я не верил, что Барни бескорыстно мне поможет. Опыт с Избистерами научил меня. В данном случае почему Барни взял меня в дом и навязал своей шайке, несмотря на ее ропот? И что означала связь Джека с Палвертафтом? Обдумывая это, я понял: то, что я узнал и Палвертафта, и Джека, было полной загадкой, даже если принять во внимание слова старика Сэмюела и Избистера о том, что все эти люди много лет назад работали вместе.

А прежде всего непонятен был образ жизни этих людей. Откуда они берут деньги, почему живут подобным образом? Может, прислушиваясь к их разговорам, я найду ответ хотя бы на последний вопрос.

За это и взялся в тот же день, но натолкнулся на трудности. Во-первых, когда я замечал компанию, погруженную в серьезную беседу, и старался как можно незаметней к ним приблизиться, они замолкали и быстро переходили на другую тему, или приказывали мне: «Вали отсюда!» Тем не менее к концу дня они ко мне привыкли, и мне иногда удавалось подобраться ближе и что-то услышать. То, что я понял из их речей (а понял я не все, потому что они часто использовали малопонятный жаргон), ставило меня в тупик: они как будто обсуждали самые обычные коммерческие дела. Часто разговор шел о покупке и продаже каких-то товаров, о том, кто честно ведет дела, а кто жульничает, о доле прибыли, которую отсылали кому-то, кто отправлялся за границу.

Целый день народ ходил туда-сюда, прибывали наемные экипажи и фургоны, доставлявшие первоклассные товары из магазинов на Оксфорд-стрит и Бонд-стрит.

Однажды я слышал, как Нэн описывала свои приключения в одном из этих средоточий роскоши: «Достаю я кошелек, набитый золотом, и уж как тут вылупился на меня продавец! Пари держу, он принял эту бумагу за банкноты».

Я удивлялся не меньше того продавца.

Все это время я присматривался к своим новым сотоварищам. Мужеподобная женщина звалась Рыжая Полл, она бывала грубовата, но относилась ко мне по-доброму, пока не напьется. Двух остальных (они, по всей видимости, были сестры и откликались на прозвища «Смитфилд» и «Биллингсгейт»), как я понял, лучше было избегать, что пьяных, что трезвых. Меня отпугивала вначале зловещая внешность человека с бледным латунным носом посреди лица (звался он «Серебряный Нос»), но позднее оказалось, что он в шайке один из самых добрых. (Мне сказали, что он получил увечье на войне, но говорящие вкладывали в свои слова какой-то тайный смысл, и я не очень поверил.) Мне не особенно нравился Боб, моложавый человек, в лице которого слабость соединялась с жестокостью. Уилл всегда давал мне при встрече тумака, но Сэм и Джек держались обычно дружелюбно.

Меня часто смущало, что многие из них, в добавление к настоящему имени или взамен его, носят множество прозвищ или «кличек». Джека временами называли Джек-Скороход, или просто Скороход, или даже Скорый. Обычным прозванием Барни было Черный.

Я старался следовать правилу, которое часто повторяла Биссетт: держать рот закрытым, а глаза и уши открытыми. Сверх того, я наблюдал за Барни. Улыбка сходила с его физиономии, только когда он был зол (а это случалось нередко) или глядел на Джека. На его лице всегда было написано ехидство, он то и дело выбирал какую-нибудь жертву (отсутствующую или присутствующую) и приглашал других над ней посмеяться.

Пока первый день клонился к вечеру, в доме становилось все больше пьяных. Сели за игру, за ней последовали ссоры, кто-то принес скрипку, начались танцы. Женщины меня баловали (когда вспоминали обо мне), мужчины — не замечали, в целом на обращение я пожаловаться не мог, если закармливать ребенка сладостями и давать ему пить марсалу значит хорошо с ним обращаться. Увеселения продолжались до рассвета и дольше, хотя я за это время много раз задремывал и просыпался. Когда я пробудился окончательно, все остальные спали, а через щели между досками в окнах проглядывало хмурое утро. Я собрал себе завтрак из остатков мясного пирога и печенья с тмином.

Второй день, как я полагаю, прошел как предыдущий, хотя, забегая немного вперед, замечу, что в этом доме не существовало разницы между ночью и днем; трудно было иной раз определить и день недели, и даже который пошел час. На третий, сколько помню, день после моего прибытия мы с Сэмом беседовали в столовой, и тут к нам подошел Барни.

Похлопав меня по подбородку, он осведомился:

— Ну как, молодой человек, порядок?

— Барни, — спросил я, — Салли вас зовет дядей. Вы с ней действительно из одной семьи?

— Верно-верно. По правде, мы все тут одна большая семья. Сэм вот мой братишка, Нэн — двоюродная сестренка, Уилл — племяш и так далее.

Сэм ухмыльнулся и кивнул.

Не зная, верить ли, я продолжал:

— А почему вы здесь живете? В этом заброшенном месте?

— Так это наш новый дом; мы купили его, выложили денежки, а теперь ждем, когда его отделают, — сказал Сэм. — А что соседей нет поблизости, так тем лучше, мы никого не побеспокоим шумом.

Это звучало правдоподобно.

— А чем вы все занимаетесь?

Сэм с Барни обменялись ухмылками.

— А ты умеешь хранить секреты? — с улыбкой спросил Барни.

Я кивнул, и он продолжил:

— Ну, можно сказать, мы оказываем благодеяние обществу. Видишь ли, на денежном рынке полным-полно фальшивого кредита. Знаешь, что это такое? — Я помотал головой. — Ну, скажем, Сэму нужны деньги, он берет их в долг и подписывает вексель; в обмен на обещание вернуть все сполна через полгода ему дают наличные. Так вот, вексель — он тоже вроде как деньги, их покупают и продают, а сколько он стоит, зависит от того, как думает покупатель, сможет Сэм заплатить по векселю или нет. Многие тем и заняты, что все это вызнают, и если Сэму светит наследство от старой тетки, цена его векселя идет вверх.

— А если он не заплатит в срок? — спросил я, памятуя опыт моей матушки.

— Тогда, — вмешался Сэм, — я возьму денег под еще один вексель, чтобы заплатить по первому. А если никто не захочет дать мне кредит, я попрошу кого-нибудь из друзей поставить свою подпись как гарантию.

— А если не получится, что тогда?

— Тогда ищи меня во Флит или в Маршалси, — со смехом ответил Сэм.

Я вспомнил своего старого приятеля, беднягу мистера Пентекоста.

— Но штука в том, — перехватил нить разговора Барни, — что случается с векселем, когда все перестают верить, что Сэм заплатит; стоимость его падает и падает, пока не упадет почти до нуля. Тогда кое-кто покупает дисконтированный вексель за бесценок и передает мне.

— Кто это? — спросил я.

— Неважно, — отрезал Барни. Затем, более любезным тоном, продолжил: — Я занимаюсь тем, что восстанавливаю кредит по векселю. Делается это так. Вот ты, к примеру, торговец, владеешь большим магазином, где продаются драгоценности, или ковры, или одежда. В один прекрасный день являюсь я с женой в красивой карете, при слугах, заказываю драгоценности и плачу за них чистоганом. Проходит две-три недели, я являюсь опять и проделываю то же самое. Ты начнешь радоваться моему приходу, так ведь? Однажды мне не хватает немного наличности, и я расплачиваюсь дисконтированным векселем, на небольшую сумму; тебе немного боязно, но не обижать же выгодного клиента. Ты его берешь, и — глядь-ка — твой банкир говорит, что вексель на самом деле хороший. Чуть погодя я предлагаю тебе дисконтированный вексель уже на большую сумму, и ты его тоже берешь. И — глядь-ка — он вовсе не такой хороший, как ты думал. И после этого ты меня уже никогда не увидишь. — Рассмеявшись вместе с Сэмом, Барни продолжил: — Но разве я тебя ограбил или объегорил? Нет, потому что заплатить по векселю должен тот человек, который его выписал. Он-то тебя и ограбил.

Мне утешительно было узнать, что Барни и его родня не вовлечены во что-нибудь незаконное, однако честным их занятие назвать было нельзя, и это меня тревожило.

Все еще фыркая, Сэм вышел из комнаты. Барни смерил меня пристальным взглядом:

— Ну, я тебе рассказал все как есть, теперь выкладывай до конца свою историю.

Я сумел отвлечь его внимание подробными деталями и не назвать ни одного имени. Больше всего он интересовался самыми недавними событиями, всем, что касалось смерти моей матушки. Говорить об этом мне было трудно. Как ни странно, больше всего ему как будто хотелось узнать, где она была похоронена и под каким именем. Наконец я рассказал, что речь идет о приходе Сент-Леонард и похоронена она под фамилией Оффланд.

Этими сведениями он удовлетворился и вскоре ушел.

Через сутки или двое (днем или ночью, я не имел понятия), когда я дремал у себя на соломенной подстилке, меня разбудил шепот в нижней комнате. Те, кто там находился, явно не знали, что я обосновался прямо над ними. К моему удивлению, я узнал голос Барни и — не кого иного, как Джека.

— Ты уверен? — спрашивал Барни.

— Да. Я и сам едва поверил, но, повторяю, когда Сэл рассказывала, ей и самой было невдомек, что из этого следует. Если, Барни, ты мне не веришь, спроси ее сам.

— И спрошу.

Они ушли, и больше я ничего не слышал. Что бы значила эта тайная беседа двух соперников? И о чем шла речь? Ответ на этот вопрос я узнал, как мне показалось, часа через два-три; вместе с большинством обитателей дома я находился в гостиной, и тут внезапно появился Барни, за которым следовал Сэм.

Барни кричал:

— Где Нэн? — Она вышла вперед, и он крикнул: — Ты что же это, покражами занялась?

— Ни в жизнь! — взвизгнула она.

Барни вынул из кармана ювелирное украшение:

— Это мы нашли у тебя в барахле!

— В первый раз вижу!

— Я заметила, как она вчера приворовывала на Бонд-стрит, — вмешалась Салли.

— Врешь! Это мне кто-то подбросил.

— Правила ты знаешь, — проговорил Барни. — Никакой самодеятельности.

Итак, зря я сомневался в честности моих новых друзей: Нэн что-то стянула, и вот ее гонят прочь!

Другие что-то забормотали, согласно кивая головами.

— Это она подбросила! — Нэн показала на Салли.

— Ничего подобного!

— Подбросила, и я знаю почему. Потому что я нравлюсь Джеку. — Раздались выкрики: «Это правда!», и Нэн, приободрившись, продолжила: — Ты ревнуешь, потому-то все и подстроила.

Большинство, однако, не поддерживали Нэн и молчали.

— Тебе больше не место в товариществе. — Барни взглянул на Сэма, потом на Джека. Оба сурово кивнули.

— Тебе придется уйти, Нэн, — мягко проговорил Джек. — Нам необходимо доверять друг другу.

Уилл, всегдашний кавалер Нэн, решительно настаивал на ее невиновности и грозил уйти с нею вместе, но, как выяснилось, блефовал. Нэн протестовала, плакала, принялась браниться и угрожать, но большинство было против нее, и она наконец смирилась с поражением и, не переставая уверять в своей невиновности, вышла за порог.

Ближе к Рождеству я то и дело стал слышать упоминания о вечеринке в Сочельник на Генриетта-стрит. Казалось странным: мысль о ней так их волновала, что почти каждую ночь большая группа под предводительством Барни куда-то уходила и возвращалась только к рассвету. Они очень тщательно наряжались, женщины выглядели совсем как леди, а мужчины — почти как джентльмены. Тем временем те, кто оставался дома, устраивали для себя что-то вроде непрерывной вечеринки: пили, играли в кости, угощались, скандалили.

Я к тому времени успел изучить их обычаи, и, поскольку они уже не так остерегались болтать в моем присутствии, отчасти выяснил, чем они зарабатывают себе на жизнь, хотя оставались и некоторые загадки. Участники компании входили в дом и выходили в любое время, но очень редко приводили с собой посторонних, причем за последних требовалось поручительство и с них не спускали глаз. Когда обитатели дома не спали, они развлекали себя описанными выше способами. Чтением не занимался никто, кроме Джека и Салли, а у тех интересы ограничивались, во-первых, газетами о светской жизни и «Придворным справочником» (передвижения светского общества волновали «семью», как ничто другое), а во-вторых, листком «Разыскиваются» (где полиция сообщала о преступлениях и перечисляла имена тех, кто находился в розыске).

Однажды Мег с еще одной женщиной отправились в тюрьму Ньюгейт навестить Пега; вечером все собрались вокруг них в гостиной, и они описали, как разговаривали с заключенным через решетку в стене камеры. Они сообщили, что его дело назначено к слушанию в эту судебную сессию и что, как Пег убежден, Палвертафт собирается откупиться от обвинителя, хозяина дома в Олд-Форде, куда он вломился, на чем его и поймали.

Барни, сидевший немного поодаль и беседовавший с каким-то незнакомцем, иронически усмехнулся и произнес:

— Ага, точно так, как вступился за меня в семнадцатом году.

Его спутник (по лицу, напоминавшему Панча мистера Пентекоста, отвратительный тип), рассмеялся:

— Помню-помню, Барни. Ты загремел на все семь, да? Это Хромой Джем на тебя донес и за это получил от Кошачьего Корма двадцать пять фунтов.

Разговор свернул на то, кто из судей честный и держит свое слово. Незнакомец (другие называли его мистер Лавендер), рассказал историю о том, как некий «старикан» принял взятку, а потом не выполнил обещанного, «сматросив» клиента, и все наперебой принялись выражать возмущение.

— Как подвигаются ваши занятия? — спросил мистер Лавендер в порядке поддержания беседы.

Некоторые смущенно опустили глаза, но Барни их успокоил:

— При нем можно говорить свободно.

Разговор пошел о тех делах, которые Барни мне описывал ранее.

Кто-то упомянул «обманные векселя», и я спросил негодующе:

— Но Барни, вы говорили, что имеете дело с настоящими векселями и никаким мошенничеством не занимаетесь.

Раздался всеобщий смех, к которому от души присоединился мистер Лавендер.

Барни, успевший основательно набраться, бросил:

— Молокосос! Обманные векселя продаются еще дешевле, чем настоящие.

Я не знал, что думать. Значит, они все же были преступники!

— Тогда почему вы выгнали Нэн за воровство? — воскликнул я.

— Да хватит бестолочь из себя строить! — выкрикнул Барни, а остальные загоготали. — Ее выгнали за то, что она воровала, когда не велено, и могла всех подвести под монастырь. Мы компания франтов, а это значит, что и вести себя должны, как полагается франтам.

Пока я над этим размышлял, гость Барни стал прощаться. Вначале я ужаснулся тому, в какое общество попал. Или, скорее, думал, что ужасаюсь. Ужасаться следовало, я это знал. Но все же я не мог думать, что это дурные люди и занимаются они дурными делами. Что это значит — быть дурным человеком? Конечно, временами Барни мне совсем не нравился, а один-двое других не нравились никогда — Уилл прежде всего. Но я видел, что все остальные не более чем безответственны и эгоистичны. Мне вспомнилась идея мистера Пентекоста о том, что закон — это сомнительное изобретение, призванное защищать богатых, и теперь я заподозрил, что он был прав. Как мог я быть настолько глуп, чтобы разделять взгляды мистера Силверлайта, утверждавшего, будто существует высшая мораль, которой мы должны подчиняться вне зависимости от того, совпадает она с законом или нет? Напротив, каждый из нас решает, соблюдать закон или нарушать его, опираясь не более чем на собственные интересы. И если эти люди могут пойти на риск, зная, чем чревато нарушение закона, то это, пожалуй, поступок человека хорошего и смелого.

— Значит, с Генриетта-стрит на Рождество условлено, — проговорил мистер Лавендер в дверях гостиной. — Наши ребята в Сочельник будут держаться оттуда подальше.

Они с Барни обменялись рукопожатием, Барни проводил гостя, а вернувшись в гостиную, произнес:

— Вот настоящий джентльмен, с которым можно делать дела.

В конце концов, я знал, что представляет собой респектабельное общество: это были миссис Фортисквинс, и мистер Сансью, и сэр Персевал. И думая об их поступках, я не находил в себе решимости осудить за воровство и мошенничество тех людей, среди которых теперь находился. Они приняли меня к себе и дали мне кров и пищу, а те, кто в какой-то мере был обязан позаботиться о нас с матушкой, довели нас до нищеты. Я начал чувствовать, в противоположность своим первоначальным взглядам, что живу паразитом за счет этих людей, не давая им ничего взамен.

Вдруг кто-то прервал мои размышления, ущипнув меня за руку.

— Ладно, малец, когда-нибудь ты станешь одним из нас, правда? — Это проговорил Сэм, и по лицу его расплылась добродушнейшая улыбка.

Я с готовностью закивал:

— Да, мне бы хотелось.

— Тогда в Рождество ты можешь отправиться с нами на Генриетта-стрит, — заключил Барни.

— Увидишь, — сказал Сэм. — С этим ничто не сравнится. Это вроде игры на высокую ставку, но у тебя шансов больше.

— Но если попадешься, проиграешь все, что имеешь. — Барни выразительно потянул за концы своего шейного платка.

— Как вы в это ввязались? — спросил я Сэма.

— Я? Да я никогда ничего другого и не знал, дурачок ты. К этому меня готовили с самого рождения. С восьми лет — пьянки, в тринадцать — первая порка. Но тогда я был всего лишь мелкий воришка. Пока не познакомился с Барни.

Его друг и начальник, усмехнувшись, сказал:

— Это было то время, когда я навострял уши, заслышав похоронный звон. — Его голубые глаза сверкнули. — Знаешь, о чем я? — Я кивнул, хотя не собирался выдавать, что мне известно о его связи с Избистером. — Это не было противозаконное дело, потому что по закону мертвое тело никому не принадлежит.

Это рассуждение о формальных тонкостях вызвало смех у остальных.

— Сразишь нас этими познаниями в Олд-Бейли, Барни, — ухмыльнулся Сэм. — Что, твой друг адвокат все еще зовет тебя в ученики?

Изрядно нагрузившийся Барни, не откликаясь на их поддразнивание, продолжал:

— Да с тех пор уже больше десяти лет минуло. Прежде чем познакомился с Сэмом и Джеком, моими напарниками были Джерри Избистер, Кошачий Корм и Пег. Сперва мы ладили, а потом разругались — мы с Кошачьим Кормом против Избистера и Пега. Кошачий Корм считал, что Пег сделал ложный донос на его брата, приписал ему кражу со взломом. Вот ему.

Тут Барни помахал своей трубкой. Видя, что я не понимаю, он показал мне затычку и объяснил, что это сувенир, вырезанный из берцовой кости того самого брата. Ее изготовлению предшествовала неприятная история, закончившаяся публичным анатомированием. Начали обсуждать, какая практика является более почетной: эта или прежняя, когда тело казненного вывешивалось на перекрестке, завернутым в просмоленную материю и в железных оковах, чтобы кости не распались. Мне вспомнился предмет, виденный по пути из Мелторпа, — матушка тогда содрогнулась, а я не понял, что это такое, хоть и интересовался прежде Висельным холмом.

Барни вернулся к своему рассказу:

— Мы с Кошачьим Кормом стали работать в Боро, дел было невпроворот, пришлось присматривать себе еще напарников. Вот так к нам пришел Сэм, а потом и Джек; ты тогда был совсем мальчишка. — Он повернулся к Джеку. — Заодно взломали несколько домов, через год или два кто-то на нас настучал. Пришлось срываться с места и улепетывать. Позднее оказалось, это Кошачьего Корма работа. Чтоб ему за это провалиться! Не иначе, решил, будто я причастен к истории с его братом. Из Лондона пришлось смываться, и я отправился на север, откуда родом моя семья. — Барни вздрогнул. — Чертова дыра. Деревья, поля и больше ничего. Там я залег на дно. Хотя, врать не стану, один или два дома все же обчистил. Но когда я решил, что опасность миновала, вернулся обратно в Лондон. Тут я промахнулся: дня через два меня прихватили. Не иначе, кто-то из приятелей Дэниела донес. Я еще долго не догадывался, как Дэниел это сделал. Вот тогда мне и пришлось два года учиться на моряка в Грейвзэнде. — При намеке на плавучую тюрьму остальные рассмеялись. — А когда я сумел себя выкупить, мы с Сэмом и Джеком взялись было за старое ремесло мешковозов, но к тому времени Кошачий Корм уже забрал себе большую силу по ту сторону реки, и мы решили на это дело наплевать, пусть с Избистером разбираются между собой. И это был умный ход: в прошлом году он вчистую доконал старину Джерри.

Я знал, что он имеет в виду стычку на кладбище Саутуорк, которой я был свидетелем.

— Но к тому времени, — продолжал Барни, — я свел знакомство с одним крючком-адвокатом. Этот домик как раз от него, но это долгая история, расскажу как-нибудь потом. Он и научил меня афере с векселями. — Смерив меня оценивающим взглядом, он с хитрой улыбкой добавил: — Но это не самое лучшее из того, что я сделал.

Рыжая Полли насмешливо вставила:

— Ага, тебя хлебом не корми, дай похвастаться своими подвигами, да, Барни?

— Вы объегорили кого-нибудь? — спросил я.

Он с улыбкой тронул пальцем бок своего носа.

От возбуждения по моему телу пробежала дрожь. Я был уверен, что угадал правильно.

— Когда? Кто это был?

— Большая шишка. Много лет назад. Тебе сколько лет?

Я сказал.

— Ага, значит, это было за год до твоего рождения. Больше он ничего не захотел добавить, но мне было о чем поломать голову. В его рассказе не было никаких зацепок, объясняющих, почему Джек был с Палвертафтом в ту ночь в Саутуорке, и я предположил, что Барни об этом ничего не известно. Значит, Джек был тайным агентом Палвертафта? Теперь я понял: отправляя со мной послание, Палвертафт хотел предупредить Барни и остальных, что знает об их затее; понял я и то, что «афера» была на самом деле противозаконным предприятием. Вероятно, Палвертафт требовал, чтобы с ним поделились добычей.

Через неделю настал день, когда Пег должен был предстать в Олд-Бейли перед судом королевской скамьи. Джек, Салли и Мег отправились туда, а по возвращении стали рассказывать.

— Посмотрели бы вы, как вытянулась у Пега физиономия, когда он увидел обвинителя! — проговорил Джек под смех остальных (за исключением Мег, которая плакала).

Палвертафт в самом деле не откупился от обвинителя, и Пег был найден виновным и отправлен обратно в Ньюгейт.

Здесь ему предстояло ждать еще несколько дней, потому что приговоры объявлялись арестантам партиями, в конце судебной сессии. Иные ждали целых шесть недель, но Пегу повезло, поскольку его дело рассматривалось одним из последних. Мне сказали, что «старикан» в Олд-Бейли привычно выносит смертный приговор всем главным преступникам, но я понял, что это еще не конец. Как ожидалось, Пег действительно был приговорен к смерти и переведен в «солонку» (камеру для приговоренных) в Пресс-Ярде, поближе к Новому Люку. Теперь ему предстояло ждать отчета рекордера, в надежде, что приговор будет отсрочен. Но двумя неделями позже приговор был утвержден.

Осужденных убийц казнили немедленно, однако дела тех, кто не был виновен в смертоубийстве, представлялись на рассмотрение исполнительной власти. Это был последний шанс, потому что далее апеллировать можно было только к министру, и тут требовались большие деньги и влиятельная поддержка, каких друзья Пега, даже если бы постарались, не могли обеспечить.

Ночью 15 декабря несколько человек из компании отправились в Ньюгейт за новостями о судьбе Пега, так как рекордер должен был сообщить о королевском решении непосредственно в тюрьме, прибыв в поздний час из Виндзора. Остальные проводили время в беспокойном ожидании; я, со слов других, рисовал себе, что там происходит: мрачная сторожка у тюремных ворот, настороженная толпа родственников и доброжелателей, вот приближается карета в сопровождении верховых, Черного Джека (рекордера) встречает начальник тюрьмы, с ним ординарий (священник), затем долгое ожидание, пока последний обходит камеры и сообщает осужденным, как решилась их судьба. И наконец у сторожки появляется тюремный надзиратель и зачитывает толпе родственников и друзей список тех, кому предоставлена отсрочка.

Около двух ночи Салли, Джек, Мег (в истерике и слезах) и остальные ввалились в дверь с известием, что Пега не оказалось в числе счастливчиков. Его казнь была назначена через шесть дней.

Как только стих шум, вызванный этой новостью, Барни, Джек и Сэм хлопнули в ладоши и Барни прокричал:

— Слушайте. О нашей рождественской вечеринке на Генриетта-стрит. Она переносится на несколько дней вперед.

Под крики удивления и протеста Барни и остальные двое обменялись улыбками.

— На какой день? — спросил Биллингсгейт.

— Неважно.

— С чего это вам вздумалось? — выкрикнул Уилл.

— Из-за Кошачьего Корма, — отозвался Барни. — Он думает, что дело назначено на рождественский Сочельник, вот мы его и кинем.

— Не получится, — мотнул головой Уилл. — Один из нас шпионит для него.

Барни, Сэм и Джек обменялись самодовольными улыбками.

— А вот и нет, — сказал Джек.

На всех троих посыпался град вопросов:

— О чем это ты? Вы ведь раньше говорили, что среди нас есть его шпион?

— Был, — кивнул Барни. — А теперь нет.

— По-твоему, это была Нэн? — возмутился Уилл.

— Верно, — подтвердил Сэм. — Мы с Барни и Джеком дознались, что это она. Мы как раз об этом калякали, и тут приходит парнишка с вестью от Кошачьего Корма; обмозговали мы трое это дело и решили: ну поймаем мы шпиона, ну заткнем ему глотку, а Дэниел тогда будет знать, что нужно подбираться к нам с другого конца. Нет, надо устроить так, чтобы он не догадывался, что его Нэн у нас на крючке. Пусть делает, что задумал. Нэн доложит ему, что ее выгнали из-за Сэл — та, мол, на нее озлилась.

Его прервал Джек:

— Мы порешили на том, что я скажу Сэл: Нэн шпионка Кошачьего Корма, и ты потому сделай вид, будто ревнуешь меня к ней.

Послышались добродушный смех и свистки. Джек улыбнулся Салли, она обвела компанию самоуверенным взглядом, упоенная своей изобретательностью.

— Салли все разыграла как по нотам, — добавил Барни. — Нэн думает, будто Салли хотела ей насолить и потому подкинула побрякушку, а что она шпионка Палвертафта, никто не догадывается.

Пока он говорил, Салли благосклонно принимала дань восхищения своим актерским мастерством.

Не улыбался только Уилл.

— Не верю я, что Нэн шпионка.

— Ах не веришь, Уилл? — ухмыльнулся Барни. — Как-то ночью мы с Джеком ее выследили: она шагала прямиком на хату Дэниела в Олд-Минте.

Потерпев столь решительное поражение, Уилл залился краской злости. Мне вспомнился тот случай, когда я, накануне судилища над Нэн, подслушал разговор Барни и Джека. Вероятно, я получил наконец полное разъяснение смысла их беседы, и все же я немного сбился с толку, пытаясь связать все нити.

— На какой день перенесена афера, мы не сказали, — продолжал Барни. — И не скажем до самой последней минуты. А чтобы кто-нибудь не проболтался Кошачьему Корму хотя бы по ошибке, никому теперь нельзя выходить на улицу в одиночку, пока дело не будет сделано.

— Что? — хмыкнул Уилл. — И тебе тоже?

— Мне, само собой, можно, — отозвался Барни. — Но другим нет. Даже Джеку, даже Сэму. А когда вместе будем выходить по делам, каждый станет следить за каждым, чтобы ни с кем не встречался и не передавал записок. А у двери поставим часового, чтобы никто потихоньку не улизнул.

Это известие было встречено без восторга, но необходимость предложенных мер была очевидна, и все нехотя смирились.

С этого дня у парадной двери (другого выхода на улицу не было) день и ночь кто-нибудь дежурил.

На следующий день — а точнее, после очередного перерыва на сон — ко мне в холле подошла Салли и сказала:

— Пойди приготовься. Нам пора в Вест-Энд.

— Зачем? — спросил я, подумав, что на улице уже глубокая ночь.

— Затем, что так велел Барни. Поторопись.

— Я готов.

Она смерила меня взглядом и поморщилась.

— А получше шмоток у тебя нет? — Сама она была в голубом шелковом платье с кашемировой шалью.

— Это единственные.

— Тогда не удивительно, что тебе надо еще. — Произнеся эту загадочную фразу, она позвала: — Пошли, Сэм. — Когда Сэм вышел из красной комнаты, Уилл, дежуривший на входе, выпустил нас на улицу.

Я удивился, обнаружив, что на улице день. Но, несмотря на это, мне было страшновато выходить за порог, поскольку я привык уже все время проводить дома. Сэму, похоже, было предписано нас сопровождать, однако, пока мы шагали по недостроенным кварталам к Воксхолл-Бридж-роуд, я не получил ответа ни на один свой вопрос, потому что они с Салли с головой ушли во флирт и не обращали на меня внимания.

На первой же стоянке мы взяли карету, и, хотя кучер подозрительно смотрел на мои лохмотья, великолепие моих спутников должно было устранить его сомнения (Сэм тоже выглядел франтом). Сэм распорядился отвезти нас на Шепердз-Маркет и там подождать, чтобы доставить затем на Бонд-стрит, где, как он подчеркнул, у него тоже были дела.

— Что нам нужно на Шепердз-Маркет? — спросил я.

— В таком виде тебя не пустят в респектабельный магазин, — заметила Салли, когда мы садились в карету, но этот ответ ничуть меня не просветил.

Они сели рядышком напротив меня, и, когда карета двинулась с места, Сэм — раз, другой, третий — попытался обнять Салли. Вначале она хихикала и кокетливо уговаривала его бросить эти глупости, потом разозлилась.

— Отвали, Сэм, — огрызнулась она.

Сэм помрачнел и уставился в окно.

На Шепердз-Маркет мы вышли из кареты и отправились в магазин, где продавалась ношеная одежда. Я испытал острое разочарование оттого, что буду одет не так нарядно, как остальные, и все же мне было несколько неловко получать от них подарок. Но спорить не приходилось. И я помог Салли подобрать мне приличное платье.

— Не слишком ли это дорого? — спросил я, когда увидел, что она выбрала.

Она засмеялась:

— Того, что дал Барни, хватит за глаза и за уши.

— С какой стати Барни на меня тратиться?

Салли и Сэм переглянулись.

— Но ведь на Парадное Вздергиванье не явишься в обносках, правда? Кроме того, тебе невдомек, но ты сможешь, наверное, с ним рассчитаться.

Пока я раздумывал, что она имела в виду, лавочник показал мне заднее помещение, где можно было примерить выбранную одежду.

К моему удивлению, Сэм отошел от Салли и встал у задней двери. Сняв свои лохмотья, я облачился в новое платье и показался Салли, которая его одобрила, хотя и не очень довольным тоном.

— Что делать с этим, мисс? — спросил лавочник, показывая на мое старое тряпье.

Салли дернула плечом:

— Сожгите.

Мы вернулись в карету, и она отъехала.

На Пиккадилли Сэм внезапно заявил:

— У меня есть дела. Встретимся в магазине.

Он высунул голову из окошка и окликнул кучера, карета остановилась, Сэм выскочил и скрылся в толпе.

— Зачем нам на Бонд-стрит? — спросил я.

— Заказать тебе новые шмотки, — раздраженно отозвалась Салли. — Бог мой, до чего же ты медленно соображаешь, Джонни. Сколько тебе лет?

Я сказал.

— Я бы тебе столько не дала, ты, наверное, мал ростом для своего возраста. У меня брат примерно твой ровесник или чуть младше. Но иной раз можно подумать, что он старше тебя.

Это были очень интересные сведения, в особенности если Барни действительно приходился ей дядей. Если она называла его дядей не просто так и не в шутку, то, подумалось мне, Барни, наверное, не муж миссис Дигвид (как я предполагал ранее), а деверь. В таком случае младший брат Салли, возможно, не кто иной, как Джоуи. Я стал вспоминать, не слышал ли от него или от его матери упоминаний о старшей ее дочери и не было ли названо при этом имя.

— А где твой брат? Как его зовут? — спросил я.

— Он живет с моими мамой и папой, — отвечала Салли. — С тех пор как я с Барни, я с ними не виделась.

— Он на самом деле твой дядя?

Мне хотелось спросить, не Дигвид ли ее фамилия, но я вспомнил о данном Барни обещании.

Она прищурилась:

— Мы у себя в компании не задаем друг другу вопросов. Барни говорит, это не по-деловому. Так что перестань выспрашивать, раз и навсегда. Понял?

Я кивнул.

— И сам не отвечай. Кто бы ни спрашивал. — Она произнесла это очень серьезно.

Мы уже были на Бонд-стрит, Салли заплатила кучеру, и мы вошли в шикарную портновскую лавку, где меня обмерили, чтобы сшить полный гардероб. По окончании этого ритуала вернулся Сэм; как заправский денди, он держал в зубах сигару-черуту.

— Не говори никому, что я отлучался, ладно? — попросил он вскользь.

Когда мы возвращались в другом наемном экипаже, я с удовольствием предвкушал, как появлюсь в щегольском новом костюме. Но почему Сэм нарушил запрет Барни?

Всю следующую неделю мои компаньоны толковали о судьбе и умонастроении Пега, охотно просвещая меня относительно обычаев и ритуалов, сопровождавших смертную казнь. Мы все собирались на повешение, явиться нужно было рано, чтобы занять хорошее место, поэтому накануне казни планировался кутеж, по окончании которого мы собирались направиться в Ньюгейт. Моя новая одежда прибыла накануне, и мне впервые представился достойный повод ею щегольнуть. Пока все остальные танцевали под скрипку Сэма, я подсел к Барни, чтобы послушать, как Пег и другие приговоренные сидят сейчас в церкви, на черной скамье, перед рядом драпированных в черное гробов, готовых принять на следующий день их бренные останки, и слушают проповедь о смерти.

— Бедный старина Пег, — вздохнул Боб. — Как, по-твоему, он умрет: храбрецом или трусишкой?

— Храбрецом, — ответил Барни. — Ставлю крону из расчета шесть к одному.

— Как Пег стал работать с Кошачьим Кормом? — спросил я, пока Боб принимал пари. — Тот ведь подозревал, что он настучал на его брата?

Джек и Салли, кружившие в танце по комнате, опустились рядом с нами на софу.

— Дело было так. С тех пор, как мы с Сэмом и Джеком бросили мешковозное ремесло, Кошачий Корм и Джерри Избистер остались разбираться между собой. Примерно год назад Кошачий Корм его перехитрил, вроде как меня. Похоже, он Пегу втолковал, будто больше не думает, что тот настучал на его брата.

Раздался смех, Джек крикнул:

— Надо же быть таким лопухом, чтобы ему поверить!

— И еще он Пегу заплатил, — продолжал Барни, — чтобы заманить старину Джерри в ловушку в Боро. Та еще была потасовка, старину Джерри разделали под орех. Одного из его парней замочили. На том компания и распалась. Джерри, я слышал, вернулся к извозу. Пег начал работать с Кошачьим Кормом, но теперь тот на него настучал, чтобы отомстить за брата, — пари держу, все это его проделки.

— Вы сказали, кто-то был ранен? — спросил я.

— Верно, — небрежно бросил Барни. — А кто, не знаешь, Боб?

— Малый по имени Джем, так я слышал. Убит. Сердце у меня заколотилось. Я не забыл лежавшего в канаве Джема, хотя больше об этом не думал.

Не давая себе времени поразмыслить, я повернулся к Джеку и выпалил:

— Вы видели, кто его замочил?

Все замолчали, глядя с любопытством то на Джека, то на меня. Их поразили не столько мои слова, сколько реакция Джека: он побледнел и принялся что-то бормотать. Барни, смерив нас обоих пристальным взглядом, сказал мне:

— Похоже, ты ничегошеньки не понял. Джек тогда не работал с Избистером. То было на несколько лет раньше.

— Верно, — подтвердил Джек с несколько беспокойной улыбкой.

Салли смотрела на Джека с испугом, я старался не поднимать глаз, но позднее все же перехватил его изучающий взгляд, направленный на меня. От моей обмолвки настроение собравшихся упало. Мы замолчали, я наблюдал, как Сэм вовсю наяривал на скрипке, как из глубин его черной бороды сверкали золотые зубы, когда он, расхаживая между танцорами, улыбался и кивал. Несколько раз я замечал, как Барни взглядывал на меня и тут же на Джека.

— Пора собираться, — вскоре сказал Барни.

Боб поспешил на ближайшую стоянку за каретами, и я пошел за своим новым рединготом, потому что на улице подмораживало.

Джем мертв. И убит фактически Пегом, который, вступив в заговор с Палвертафтом, заманил своих сотоварищей в ловушку в Саутуорке. Мысль о том, чтобы наблюдать, как его будут вешать, вдруг вызвала у меня отвращение — странно, если учесть, что я о нем узнал.

Когда я спускался в темноте по ненадежной лестнице, на верхней площадке послышался шум, кто-то схватил меня сзади и стукнул головой о стену. В слабом лунном свете, проникавшем через окно, я разглядел лицо, вплотную приблизившееся к моему, — в нем было мало сходства с обычно добродушными и красивыми чертами Джека.

— Почему ты это сказал? — процедил он.

— Я ошибся! Я вас не видел. — И добавил сдуру: — На них были маски.

— Выходит, тебе известно, о чем я говорю. — Джек скрипнул зубами и ради пущей выразительности приложил меня головой о стену.

Своим ответом я поставил себя в очень опасное положение.

Джек тихо прошептал:

— Повторишь это еще раз, и ты покойник.

Через мгновение он исчез.

Я остался на лестнице размышлять о том, в какой попал переплет. Чего теперь стоит моя жизнь? Разве он остановится перед тем, чтобы заставить меня замолчать? Мне нужно бежать. Откажусь сегодня идти с ними и, когда все отправятся на казнь, воспользуюсь этой возможностью.

Когда мои сотоварищи, со смехом и шуточками, разряженные в пух и прах, собрались в холле, словно еще на один кутеж, я сказал Барни:

— Я не пойду.

Он смерил меня приблизительно таким же взглядом, как в день моего первого появления, потом сгреб за руку и вывел на улицу, туда, где ждали кареты. Втолкнул меня в одну из них и захлопнул дверцу.

Когда карета отъехала, Барни наклонил ко мне свою большую голову, сжимая руку так, что боль сделалась невыносимой. Я боялся, что он станет спрашивать о Джеке, но он, к моему удивлению, произнес:

— А ты ведь ерунду мне втюхал о своей мамочке! Как ее зовут и из какого она прихода.

Откуда он мог узнать, что я лгал? И почему его этот заботило?

С улыбкой, пугавшей больше, чем злобная гримаса, он пробурчал:

— Скажи нам правду.

Я помотал головой:

— Я сказал.

Он откинулся назад:

— Поглядим.

В Ньюгейт мы прибыли среди ночи, однако застали перед Дверью Должников большую толпу; люди переминались на холоде и терли руку об руку. Когда мы приблизились, я услышал удары молотка. Мы с трудом протиснулись вперед, Сэм великодушно поднял меня себе на плечи, и я увидел Новый Люк — старинную виселицу, которая стояла обычно в Пресс-Ярде, а теперь была собрана на Ньюгейт-стрит, перед тюрьмой. Пока мы ждали, мои сотоварищи зубоскалили насчет того, по какой цене пойдут различные части тела осужденного, когда его рассекут на куски. Почему они взяли этот тон — чтобы скрыть свои чувства? Их действительно нисколько не волновало, что в эти самые минуты в нескольких шагах от нас два человека (был и еще один приговоренный) ожидали в своих камерах шагов шерифа и его помощника? Что один из осужденных был некоторым из них приятелем (пусть даже он их предал), а также возлюбленным одной из женщин?

В толпе уже сновали торговцы, которые выкрикивали «жалобные стенания» и «песнь смертника» — то и другое якобы сочинения одного из приговоренных, хотя, как заверила меня Салли, Пег не умел даже подписываться. Вдобавок они сбывали весьма причудливую биографию, о лживости которой лишний раз свидетельствовало описание казни, там содержавшееся.

— Он продал свое жизнеописание, чтобы оплатить похороны, — пояснил Сэм.

— Того, что останется для похорон, — жизнерадостно дополнил Уилл.

Ровно в семь поблизости зазвонил колокол, толпа ответила приглушенными возгласами радости.

Я узнал колокол и обернулся. Позади возвышалась церковь Сент-Сепалке, где мы с матушкой останавливались после своего бегства от мистера Барбеллиона, когда мисс Квиллиам привела его на Орчард-стрит. Я понял теперь, почему ее испугал монотонный безжалостный перезвон, знакомый каждому лондонцу: поминальный звон по тем несчастным, кому пришлось при жизни внимать собственным похоронным колоколам. Чуть в стороне находилась вывеска «Головы сарацина», которая тоже почему-то встревожила матушку.

— Теперь их ведут в пресс-камеру.[16] — Лицо Барни выражало напряженное внимание. — Кандалы снимают, связывают руки.

За минуту до восьми у Двери Должников послышался шум. В толпе перед нами раздались приветственные выкрики.

— Что там, Джон? — взмолилась Салли, поскольку с плеч Сэма я видел происходящее лучше всех.

— Это они! — объявил я. — Несколько человек, некоторые в темно-зеленых ливреях и с пиками.

— Это шериф с помощниками, — сказал Джек.

Я описал остальных, в которых мои компаньоны опознали начальника тюрьмы и судейского чиновника.

— Вышел еще один, в маске! Это второй осужденный?

— Нет, это Калкрафт! — усмехнулся Барни.

Конечно. Скрывать лицо под маской пристало скорее палачу, чем осужденному.

— Пега ты узнаешь, стоит лишь увидеть! — добавил Барни, и остальные засмеялись.

Он сам не подозревал, насколько окажется прав: из дверей уже появился человек в обычном платье, со связанными впереди руками, ступавший немного неловко. Я не сразу понял почему.

Боб крикнул:

— А ногу-то за что! Она ни в чем не виновата!

У него была деревянная нога — «пег»! Вот откуда взялась его злобно-насмешливая кличка!

— Блускин! — вскрикнул я, поскольку это был он.

Раскаты хохота вслед за шуткой Боба заглушили мое восклицание; услышал его только Джек, смеривший меня таким взглядом, который я не забуду до конца жизни.

Смех перешел во всеобщие крики: «Шапки долой!» Барни и Сэм, последовав этому призыву, сняли шапки и взяли в руки. Джентльмен, стоявший перед нами, остался в своем цилиндре.

Барни подался вперед и сбил цилиндр на землю.

— Из-за вашего чертова цилиндра мне ничего не видно! — крикнул он.

— Храбрец или дерьмо? — вопросил Боб.

Я объяснил, что не вижу лица Пега, потому что голова его опущена и повернута в сторону.?

— А что же тебе видно, Джонни? — нетерпеливо осведомилась Салли.

— Рядом с ним идет джентльмен в церковном облачении и как будто читает вслух по книге.

— Это ординарий, и читает он заупокойную службу. — В голосе Сэма слышалась некоторая удовлетворенность, а также почтение.

Похоронный звон все это время не умолкал, огромная толпа издавала только слабый ропот, словно все одновременно затаили дыхание. Процессия с приговоренным двинулась к страшному сооружению. Участники взошли по ступеням, и арестант вышел вперед, как актер, который собирается произнести монолог. Казалось, его глаза смотрели прямо на меня. Подняв связанные запястья, он потряс ими перед толпой, ответившей ему ревом. Казалось, он ухмылялся. Толпа снова затаила дыхание.

Барни хлопнул Боба по плечу:

— Выигрыш мой! Я знал, что Пег не сдрейфит.

По настоянию моих компаньонов я описал, как полицейские подвели обреченного к люку. Потом палач накинул ему на лоб капюшон, который свесился, закрыв ему глаза, и вложил в руки белый платок.

— Когда он уронит платок, — шепнул Барни, — Калкрафт выдернет болт.

Кто-то — шериф? — крикнул:

— Тихо!

Молчание длилось целую вечность. Я увидел, как затрепетал платок, и на миг закрыл глаза; тут же раздался чудовищный тысячеустый рев. Я поднял веки: тело раскачивалось, как кукла, коленей было не видно, они находились ниже уровня помоста. Барни испустил протяжный вздох.

— Слава богу, — произнесла Мег, — сразу и без мучений.

Она разрыдалась.

— Теперь они вздернут второго, а в девять перережут веревки, — объяснил Сэм. — Калкрафт снимет одежду, и их повезут в анатомичку. Кто за то, чтобы пойти посмотреть?

Мег замотала головой. К горлу у меня подступил ком. Я слез с плеч Сэма и нырнул было в толпу, но Барни меня поймал. Он крепко держал меня, пока вешали другого осужденного; смотреть я на этот раз не пытался. Все так же не отпуская меня из рук, Барни подозвал наемный экипаж. Часть компании осталась, чтобы наблюдать за рассечением тел, другие отправились вместе с нами домой. На обратном пути мои спутники налились, пошли ссоры, но Джек не спускал с меня пристального взгляда, и в голове у меня вертелась одна мысль — как бы сбежать.

Глава 60

Днем Барни, Сэм и Джек внезапно вошли в Красную комнату, где собралась почти вся команда, и хлопнули в ладоши, требуя внимания.

— Это будет сегодня! — крикнул Барни.

Все разом заговорили, смеясь и улыбаясь, словно от большой радости, но кое у кого в глазах я заметил испуг.

— Что кому делать, все знают, — проговорил Сэм. — Готовьтесь.

И они взялись за приготовления: женщины наряжались, красились, пудрились, мужчины (кроме Уилла и Боба, которым выпало остаться и следить за домом) тоже украшали себя. С испугом я заметил, как Сэм чистил и заряжал небольшой пистолет.

Пока все вокруг хлопотали, Барни жестом поманил меня в холл.

— Надень новые шмотки. Ты пойдешь с нами.

— Нет, — отказался я.

Он нахмурился и повторил:

— Нет? Это еще какого черта?

Он нацелил в меня удар, и, хотя я успел увернуться, его кулак все же смазал меня по щеке.

— Чего ради, по-твоему, я взял тебя в дом? И зачем тратился на шмотки?

Хотел бы я это знать!

— Я их верну, — сказал я, едва не плача от боли, — а вы меня отпустите.

— Заткнись, — взревел он. — У меня другие планы. А теперь делай, что я сказал.

— Отцепись от него, Барни. — Салли спускалась по лестнице в красивом желтом платье из шелка, которого я раньше не видел.

— Попридержи язык, девчонка. Нам сегодня нужен мальчишка. И ты это знаешь.

— Я приведу тебе мальчишку, — спокойно бросила она.

Барни удивленно поднял глаза, Салли жестом подозвала его к себе, и они стали шептаться. Барни кивнул и вернулся ко мне.

— В следующий раз будешь меня слушать. — Он заломил мне руку, чтобы подкрепить свои слова. — Понял? — Морщась от боли, я кивнул, Барни выпустил меня и заорал: — Уилл!

Когда тот подбежал, Барни указал на меня:

— Пока нас не будет, следите с Бобом, чтобы мальчонка не улизнул. Ответите головой.

Уилл кивнул, по глазам его было видно, какое удовольствие он получит, пресекая мою попытку бежать.

Когда прибыли две наемные кареты, за которыми посылали, компания разместилась в них, как обитатели какого-нибудь красивого дома на Мэйфер, отправлявшиеся на увеселительную прогулку. Уилл с Бобом заперли за ними парадную дверь и уселись в гостиной за карты и выпивку.

После слов Барни я окончательно решил бежать, но не знал, как это сделать. Ловко переступая с перекладины на перекладину, я бродил с огарком свечи по темному и пустому дому и дергал все доски на окнах в первом этаже и на задней двери. Это лишний раз убедило меня в том, что без инструментов мне из дома не выбраться.

Я был горько разочарован, так как думал, что другой такой благоприятной возможности у меня не будет. Тут мне пришло в голову, что сейчас самое время спокойно почитать записную книжку моей матушки: если Уилл или Боб вздумают подняться, я успею ее спрятать. Я достал книжку из тайника (оставив там карту и скучное дедушкино письмо), установил рядом свечу и расположился поудобнее на своей примитивной постели. Открыл книжку, и при виде знакомого почерка сердце мое заколотилось.

Примечания

1

Великий Хан Литературы — прозвище, данное писателем Тобиасом Смоллетом выдающемуся лексикографу Сэмюэлю Джонсону (1709—1784).

2

Евангелие от Луки, 15:7.

3

«И никто в Аркадии» (лат.).

4

Вышивка (фр.).

5

Английская вышивка (фр.) — род ажурной вышивки, сквозное шитье по белому.

6

Прост. Петтикоут-лейн.

7

Здесь и далее стихи в переводе Сергея Сухарева.

8

Цитата из «Гамлета» (акт V, сц. 2), пер. Б. Пастернака.

9

Дорогая вы моя! (ирл.).

10

Приличное (фр.).

11

Кто идет (оклик часового) (фр.). Здесь: высматривание.

12

Такт (фр.).

13

«Завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого Дня своей заботы» (лат.) — Евангелие от Матфея, 6:34.

14

Драка, свалка (фр.).

15

Пожиткин день — 1 мая, когда слуги собирали в узел пожитки отправлялись на ярмарку искать себе новых хозяев.

16

В XVIII веке в пресс-камере находился пресс, с помощью которого пытали и казнили заключенных.

Content

Чарльз Паллисер
Квинканкс: Наследие Джона Хаффама

ЗАМЕЧАНИЕ О МОНЕТАХ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ХАФФАМЫ

КНИГА I ПРЕМУДРОЕ ДИТЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

КНИГА II ПОТЕРЯННЫЕ ДРУЗЬЯ

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

КНИГА III ОТЦЫ

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

КНИГА IV СПЕКУЛЯЦИИ

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

КНИГА V РОДНЯ

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

ЧАСТЬ ВТОРАЯ МОМПЕССОНЫ

КНИГА I НЕУДАВШИЕСЯ ЗАМЫСЛЫ

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

КНИГА II СОГЛАШЕНИЯ

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

КНИГА III ТАЙНЫЕ БЛАГОДЕТЕЛИ

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

КНИГА IV ЛИЦА ИЗ ПРОШЛОГО

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

КНИГА V ВЗРОСЛЕНИЕ

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ КЛОУДИРЫ

КНИГА I НАСЛЕДСТВА

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

КНИГА II ПРАВИЛА ДЖЕНТЛЬМЕНСКОЙ ЧЕСТИ

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Примечания