Олег Рой

Ветер перемен

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Да, похоже, застрял он надолго…

Опустив стекло, Роман высунулся под моросящий дождь и вытянул шею, чтобы поглядеть, что творится впереди. То, что он увидел, совсем не обнадёживало – длинная вереница автомобилей, тоскливо посверкивая в пасмурной утренней полумгле рубиновыми огнями габаритов, тянулась до самого Садового кольца. Этакий дракон, изогнувшийся по всей длине улицы. И не сдвинешь его с места, не прогонишь.

Эх, надо, надо было послушаться интуиции и сразу уйти вправо, под мост… Но у того удобного поворота Роман пропустил настойчиво сигналившую и рвавшуюся вправо серебристую «Тойоту», за рулём которой сидела молодая женщина, а на заднем сиденье торчала над спинкой детского кресла кудрявая головка малыша. И Роман уступил дорогу. Потом сигнал светофора переключился, плотный ряд автомобилей чуть подвинулся вперёд, и момент для поворота был уже безвозвратно упущен. Что ж, Роман сам во всём виноват: всё-таки нужно наконец установить в машине навигатор с системой оповещения о заторах на дорогах. Он до сих пор этого не сделал, и теперь мучительно долгие, зря потерянные в бессмысленном ожидании минуты – хорошо, если только минуты!.. – станут ему заслуженной карой.

Всё бы ничего, но из-за этой пробки он теперь точно опоздает на встречу с потенциальным клиентом, вернее, клиенткой. Переговоры о возможном инвестировании в творческий проект молодой художницы были назначены на одиннадцать, а минутная стрелка любимых швейцарских часов ручной сборки упорно приближалась к цифре шесть. Уже полчаса опоздания… Роман терпеть не мог опаздывать, считал подобные вещи совершенно недопустимыми для человека его статуса. Но сегодня всё как-то шло не по плану, точно судьба специально решила с самого утра вставлять ему палки в колёса. Вот колёса его автомобиля и замерли…

Единственное, что примиряло Романа с вынужденным ожиданием, – звучащие на волне случайно пойманной радиостанции старые добрые «Скорпионс» с их знаменитым «Ветром перемен». Роман сделал звук чуть погромче, ему всегда нравилась эта песня, ещё со времен юности, когда он впервые услышал её на студенческой вечеринке. Ветер перемен…

Тогда, в начале девяностых, Роман, как и все вокруг, с нетерпением ждал перемен и наивно верил, что перемены могут быть только к лучшему. Сейчас-то, спустя почти четверть века, он прекрасно понимал, что самые хорошие новости – это полное отсутствие каких-либо новостей. На сегодняшний день слово «перемены» для Романа обрело исключительно негативный оттенок, поскольку означало лишь что-то плохое: проблемы в бизнесе, затяжные кризисы, всяческие политические катаклизмы и прочие неприятности, которые на каждом шагу подстерегают делового человека. Не зря ведь китайцы желают жить в эпоху перемен только своим врагам. Так что пусть уж лучше этот «ветер перемен» дует куда-нибудь в другую сторону…

Песня «Скорпов» закончилась, и из колонок полилась какая-то примитивная до зубовного скрежета современная попса. Роман нервно выключил радио, позвонил в офис и предупредил заместителя, что задерживается. Но всё равно, поднимаясь без четверти двенадцать на прозрачном скоростном лифте в офис своей компании, занимавший два верхних этажа делового центра, Роман ощущал себя некомфортно и чувствовал, как внутри начинает закипать раздражение. И оттого еле сдержался, чтобы не прикрикнуть на секретаршу, сообщившую, что все уже собрались и дожидаются в переговорном зале. Можно подумать, он этого сам не знает! Надо было бы, наверное, сказать по телефону, чтобы начинали без него. Но Роман принадлежал к тому типу руководителей, которые стремятся всё контролировать лично. И дело тут не в амбициях, а в опыте. А опыт говорил, что, лишь когда ты сам следишь за процессом, можно более или менее прогнозировать результат. Да и то не всегда, а только если не произойдёт каких-то неожиданностей. Навеянных всё тем же пресловутым «ветром перемен».

Художница, которую рекомендовали их компании как «молодую и перспективную», оказалась не так чтобы очень юной, лет, пожалуй, около тридцати или чуть больше. И на удивление приятной женщиной, не красавицей, но миловидной, с мягкой застенчивой улыбкой и такими же мягкими даже на вид, струящимися тёмно-русыми волосами. Роману она понравилась, в том числе и тем, что выглядела скромно и аккуратно. Он представлял себе потенциальную клиентку этакой нервной, экзальтированной особой с прокуренным голосом, растрёпанной шевелюрой и непременно в каких-нибудь ярких, вызывающе эпатажных одеяниях, там и сям перепачканных краской. Так он представлял себе художников. Но молодая женщина в строгом, недорогом, но со вкусом выбранном деловом костюме в два счёта сломала его стереотипы, и Роман в глубине души был ей за это признателен.

Едва только переговоры начались, он интуитивно почувствовал, что проект, под который просит денег эта симпатичная женщина, не имеет никаких перспектив. Художница собиралась открыть картинную галерею, в которой планировала выставлять как работы других живописцев, так и свои собственные, увеличенные фото которых она демонстрировала с помощью проектора, подключённого к ноутбуку. В основном это были городские пейзажи, выдержанные в приятной, неброской цветовой гамме и выглядевшие слегка размытыми, будто смотришь через залитое дождём стекло. Москва, Питер, Екатеринбург, Самара, Прага, Париж…

Всё узнаваемое, но это не намозолившие глаза достопримечательности для туристов, а тихие, укромные уголки города, которые открываются только внимательному взгляду понимающего человека. Роману такие картины нравились куда больше, чем так называемое современное искусство с его отвратительно-натуралистичными темами или непонятными хаотичными мазками и пятнами, в которых он, как ни силился, так и не мог разглядеть ни красоты, ни смысла. Интересно, а будь он сам художником, что бы он рисовал? Похожие городские пейзажи? Наверное, нет. Скорее всего, рисовал бы ностальгические сценки из своего детства, воспроизвёл бы в деталях то время, которое уже никогда не вернётся, но за которое люди его поколения всеми силами цепляются в своей памяти и ни за что не хотят отпустить…

«Да, спору нет, это однозначно старость…» – усмехнулся про себя Роман и передал слово приглашённому на презентацию эксперту-искусствоведу, список регалий и титулов которого еле уместился на двух страницах машинописного текста.

Вот уж кто не опрокинул привычные стереотипы Романа! Этому вальяжному, с модной фигурной бородкой и полным комплектом дизайнерских аксессуаров типу, похоже, даже не приходило в голову, что он выглядит карикатурно, чтобы не сказать – комично. Взяв слово, он с апломбом как минимум академика и манерной жестикуляцией представителя богемы пустился в пространные заумные рассуждения о переходе искусства, которое называл исключительно артом, из зоны фиктивного в зону реального, о перформансе, инсталляциях, хеппенингах и отключении информационной функции коммуникативных символов… Его речь текла гладко и, казалось, никогда не иссякнет.

Один из деловых партнёров Романа, не выдержав, попросил изъясняться хоть немного понятнее. Эксперт обиженно икнул, поправил изящно повязанный разноцветный шарфик и, не без пренебрежения взирая на собравшихся, перевёл свои слова на доступный для их уровня язык:

– Проще говоря, подобным картинам самое место на уличных вернисажах, где-нибудь на Арбате или на Крымской набережной. Но не в отдельной художественной галерее. Уж извините за прямоту, – повернулся он к художнице, – но ваши пейзажики способны удовлетворить только вкусы невзыскательных плебеев. Сейчас в тренде совсем другое – абстракция, условность, игра с формой, эпатаж… Ну, вы меня понимаете, – на этот раз он обратился к инвесторам, и те согласно закивали, отчаянно боясь оказаться «не в тренде».

Слушая эксперта, художница совсем сникла. Несмотря на все её усилия сохранить отстранённый вид, было заметно, как её ранит каждое его слово. Роману даже стало жаль эту женщину, чего обычно с ним не случалось. Эмоциям он воли не давал. Как правило, Роман относился к отказам в инвестировании исключительно как к рабочим моментам. Сейчас всё повернулось чуть иначе, возможно, потому, что обстоятельства вынуждали его встать на позицию, с которой он сам в глубине души не был согласен. Но душа душой, а разум недвусмысленно давал понять, что с точки зрения бизнеса этот эксперт совершенно прав. У галереи с подобным контентом нет никаких перспектив, она не сможет даже окупать себя, не говоря уже о чём-то большем.

– Вот если бы ваша клиентка представила что-то, удовлетворяющее запросы элиты, – продолжал искусствовед, точнее, «артвед». – В идеале – не просто полотна, но и некий перформанс… Ну, я не знаю, порезала бы себя, к примеру, или публично справила нужду… Вот тогда совсем другое дело. Тогда был бы хороший шанс на инвестиционную выгоду. А так…

Художница вспыхнула, явно хотела что-то сказать, но сдержалась и промолчала. У неё задрожали губы, как у ребёнка, который вот-вот расплачется. Женщина опустила голову, на лицо упала прядь волос, но она её не поправила.

– Хорошо, благодарю вас, мы всё поняли, – прервал эксперта Роман.

Все взгляды обратились к нему в ожидании решающего слова. Настал щекотливый и довольно неприятный момент, и Роман, спеша поскорее оставить его позади, торопливо произнёс, обращаясь к художнице, но глядя не на неё, а чуть в сторону:

– Софья Васильевна, к сожалению, мы не можем поддержать ваш проект.

Хотелось добавить что-то ещё, найти хоть пару утешительных обнадёживающих фраз. Но ничего подходящего в голову не пришло, да и художница не дала ему времени на раздумья. Она быстро поднялась со словами: «Не буду больше вас задерживать…», подхватила свой ноутбук и исчезла за дверью. После её ухода Роману показалось, что в воздухе ещё оставался нежный запах её духов, какой-то незнакомый ему, на удивление лёгкий и свежий аромат. Но, скорее всего, ему просто показалось.

К выходным Роман уже почти забыл и об этих переговорах, и о симпатичной художнице. Как это обычно бывает у людей за сорок, его жизнь протекала в давно выработанном привычном ритме. И основное место в ней занимало то, что, как уверял Роман, всегда и должно быть самым значимым для мужчины. Дело, бизнес, работа – называй как хочешь. Главное, что именно это давало смысл его существованию. Всё остальное – друзья, путешествия, хобби, отдых – вторично. Возможно, будь у него семья, он считал бы по-другому. Но личная жизнь Романа Кондрашова не сложилась, он давно уже смирился с этим и даже почти поверил в то, что быть одиноким волком не так уж и плохо. Во всяком случае, в этом есть свои положительные стороны, и их немало.

Как обычно, выходные дни были посвящены делам, которые почему-либо не получается сделать в будни. Привыкший рано вставать независимо от календаря, Роман всё утро колесил по городу по всяким мелким делам. Около полудня он решил выпить кофе в уютном маленьком кафе, смотревшем парой зеркальных окон-витрин на щедро засыпанный жёлтыми листьями берег Патриарших прудов. Роман нашёл место для парковки и, выйдя из автомобиля, тут же получил в лицо целый залп таких же золотых листьев, принесённых резким порывом ветра.

«Ветер перемен… – усмехнулся про себя Роман. – Действительно, северный, не обманули синоптики, идёт похолодание…» Он зябко передёрнул плечами и поскорее нырнул в тепло кафе, где соблазнительно пахло кофе и свежей выпечкой.

В этот ранний час в зале было почти пусто, только за одним из столиков у окна сидели женщина с ребёнком, рыженькой девочкой лет пяти. Женщина показалась Роману смутно знакомой. Он вгляделся и узнал ту самую художницу, которой несколько дней назад его компания отказала в инвестиции. Встреча его не обрадовала, представься возможность, Роман наверняка постарался бы избежать её, но в таком крошечном зале это оказалось просто невозможно. И потому ему ничего не оставалось, кроме как приветливо улыбнуться и сказать:

– Здравствуйте, Софья Васильевна.

На имена у Романа была хорошая память. К тому же запомнить имя художницы было совсем не сложно для человека с математическим образованием – её звали так же, как знаменитую Софью Ковалевскую. Но женщина явно удивилась – и этой неожиданной встрече, и тому, что её назвали по имени. Изумлённо распахнув большие серые глаза, она молча глядела снизу вверх на стоявшего перед ней Романа. Повисла неловкая пауза.

– Мама, а это кто? – громко спросила девочка.

– Это… Это мой знакомый, – пробормотала художница, явно не зная, что сказать.

– Тогда садитесь с нами! – радостно пригласила девочка и заелозила на стуле, видимо, собираясь подвинуться.

Роман присел рядом с ней и протянул ей руку:

– Привет. Я Роман, а ты?

– А я Лиза, – ответила девочка и с очень серьёзным видом пожала его ладонь.

Он повернулся к Софье, которая, судя по всему, всё ещё была растеряна и не знала, как себя вести, и сказал:

– Софья Васильевна, мне действительно очень жаль, что так получилось, правда. Можно я угощу вас с дочкой мороженым?

– Это в качестве компенсации морального ущерба? – с горечью усмехнулась Софья, и Роман подумал, что она, похоже, не такая уж тургеневская барышня, какой показалась на первый взгляд. Есть в ней и ирония, и сарказм, и, пожалуй, скрытая сила характера, которая пусть и прячется за внешней мягкостью, но в нужный момент наверняка даёт о себе знать.

– Пусть так, – улыбнулся он.

А Лиза тут же воскликнула:

– Чур, мне шоколадное!

Подошедшая официантка избавила их от ещё одной неловкой паузы. От мороженого Софья отказалась, но согласилась на порцию клубники со взбитыми сливками. Когда заказ был сделан, Роман уже придумал тему для светской беседы.

– Симпатичное кафе, – проговорил он, оглядывая зал, оформленный в стиле тридцатых годов: дощатый пол, тяжёлые драпировки, венские стулья, старые фотографии на стенах, оклеенных обоями с винтажным узором, и настоящий патефон в углу. – Я тут в первый раз, а вы?

– А мы с мамой тут каждую субботу завтракаем! – выпалила Лиза.

– Мы живём неподалёку, – подтвердила Софья и снова замолчала.

Разговор явно не клеился, и это огорчало Романа. Сегодня, в неформальной обстановке, художница показалась ему ещё приятнее, чем в офисе. Он с удовольствием поговорил бы с ней, полюбовался её милой улыбкой. Но Софья не улыбалась и даже не глядела в его сторону. Чтобы не раздражать женщину, он тоже не стал смотреть на неё и повернулся к девочке:

– И сколько тебе лет, Лиза?

– Пять. – В подтверждение своих слов она помахала ладонью с растопыренными пальцами. – Но уже скоро будет шесть. И мама подарит мне на день рождения домик для Барби. А у вас есть дети? – выпалила она вдруг без всякого перехода.

Роман вынужден был развести руками:

– Нет. К сожалению, нет.

– А почему? – тут же поинтересовалась девочка.

– Так получилось.

– Лиза, не приставай, – одёрнула её мать. – Ты будешь допивать сок?

– Нет, я хочу мороженое! Вон Карина его несёт!

Действительно, к ним уже направлялась официантка, которая принесла сначала десерты для мамы и дочки, а потом кофе для Романа. Он машинально поднёс чашку к губам, но вкуса почти не почувствовал. Софья всё молчала, и он подумал, что напрасно ввязался в эту затею с угощением. Художница сильно обижена на него, и, собственно, в этом нет ровным счётом ничего удивительного.

– Софья Васильевна, я понимаю ваши чувства, – осторожно начал Роман, когда молчание сделалось уже совершенно невыносимым. – Конечно, крайне неприятно, когда отказывают в инвестировании. Не сомневаюсь, у вас были большие планы на эту галерею, вы разрабатывали проект, надеялись… Но поймите, пожалуйста, и меня. Мне самому, можно сказать, понравились ваши картины. Но речь не о моих вкусах, а о бизнесе, где личные симпатии или антипатии не играют никакой роли. А перспектив у галереи с подобным контентом нет. Вы, наверное, и сами это видите…

Софья сделала нетерпеливый жест:

– Вы вовсе не обязаны передо мной извиняться, Роман… Извините, не запомнила вашего отчества.

– Роман Михайлович. Я и не извиняюсь. Просто выражаю сожаление, что не смог вам помочь…

Голоса обоих звучали ровно, почти бесстрастно, но Роман волновался и догадывался, что его собеседница тоже волнуется. Лиза, чуткая, как все дети, перестала есть и с интересом смотрела за ними, переводя взгляд с одного на другого, точно наблюдала за игрой в пинг-понг.

– Так это вы тот самый дядя, который не дал маме денег на её картины? – догадалась она.

Роман искоса взглянул на Софью и понял, что та ждёт, что он ответит.

– Да, к сожалению, это так, – вздохнув, признался Роман. – Видишь ли, Лиза, так получилось…

Договорить он не успел, потому что девочка переменилась в лице и опрокинула вазочку с остатками подтаявшего мороженого прямо на его итальянский спортивный пиджак.

– Лиза!.. – ахнула Софья, вся залившись румянцем. – Что ж ты делаешь! Как тебе не стыдно!..

Но девочка и не думала стыдиться.

– А я нарочно, нарочно! – выкрикнула она. – Вы разговаривали, а я всё поняла! Это тот самый дядя, из-за которого у тебя не будет галереи! Он не дал тебе денег! Это из-за него ты всё время плачешь! – и повернулась к Роману: – Ты плохой, злой! Уходи!

– Замолчи, Лиза, – строго, но не повышая голоса, сказала Софья. – Ты поступила очень плохо, дочка. И я очень этим огорчена.

Девочка виновато опустила голову, и Роман с удовлетворением отметил про себя, что Софья не стала требовать от ребёнка: «Немедленно попроси у дяди прощения!..», а сделала это сама.

– Извините, Роман… Роман Михайлович, – пробормотала она. – Мне очень жаль, что так получилось… Ваш пиджак… Но, думаю, его ещё можно спасти. Может, вы зайдёте к нам? Мы живём в соседнем доме, и у меня наверняка найдётся что-то, чем можно свести пятно.

Из-за румянца смущения Софья сейчас казалась совсем юной. Роман невольно отметил, насколько мать и дочь похожи, даже несмотря на то, что Лиза всё ещё хмурилась и дулась, а лицо Софьи было встревоженным и виноватым.

– А ваш муж? Он-то как воспримет моё появление у вас дома? – осведомился Роман.

И тут же пожалел, что спросил, потому что выражение лица Софьи вновь переменилось. Из растерянного оно тут же сделалось печальным.

– Мой муж погиб три года назад, – отстранённо произнесла она, отвернулась и стала глядеть в окно на охапку листьев, которую ветер гнал по тротуару.

– Папа летел на самолёте и остался на небе, – добавила Лиза с какой-то очень серьёзной, совершенно взрослой интонацией.

– Простите. Мне жаль… – пробормотал Роман и вдруг подумал, что их сегодняшний разговор только и состоит что из этих слов: «простите», «извините», «жаль», «сожаление»… Наверное, ему стоило бы отказаться от предложения Софьи, расплатиться, покинуть кафе и навсегда забыть об этой симпатичной художнице и её забавной дочурке. Но вместо этого он сказал:

– Был бы очень признателен вам за помощь.

Они действительно жили в соседнем доме, явно ещё дореволюционной постройки, с высоченными потолками, широкой лестницей и светлым подъездом, настолько просторным и красивым, что его хотелось по-петербургски назвать «парадное». Квартира Софьи оказалась не такой большой, как обычно бывает в подобных домах, но оформлена она была настолько изящно, что Роман невольно залюбовался комнатой, в которую его пригласила хозяйка. Несколько пейзажей на нежно-кремовых однотонных обоях, окна украшают льняные гардины и пара цветущих растений, мебели немного, только самое необходимое, но она со вкусом подобрана и несёт на себе лёгкий отпечаток старины. Небогато, да зато уютно. И сразу чувствуется, что здесь живёт творческая натура.

Лиза тут же убежала, наверное, к себе в детскую. По донёсшимся откуда-то из глубины квартиры электронной музыке и неестественно оживлённым голосам Роман догадался, что она смотрит мультики. Софья забрала пиджак, пригласила Романа сесть и удалилась, оставив его одного. Он подошёл к окну, выходившему во двор, и от нечего делать стал глядеть на качающиеся ветви деревьев, с которых уже почти облетела листва.

«А почему у вас нет детей?» – спросила его эта егоза. И он искренне не знал, что ей ответить.

На самом деле ему всегда хотелось, чтоб у него была семья и ребёнок. А лучше двое, дочка и сын, именно в таком порядке. Но первая жена, Маргарита – они были однокурсниками и поженились ещё студентами, – детей как-то не жаловала и говорила, что их пара не готова, как она выражалась, «обзаводиться потомством». Сначала надо встать на ноги, сделать карьеру и состояться как личность. И они дружно вставали, делали и «состаивались». Роман занялся инвестициями, Рита после мехмата закончила ещё и социологический факультет, стала крупным специалистом по маркетингу и на удивление быстро превратилась из жизнерадостной и легкомысленной хохотушки в расчётливую, жёсткую бизнес-леди. Оба были так заняты каждый своим делом, что не оставалось времени не только на возможных детей, но и друг на друга. Как-то незаметно они стали совершенно чужими людьми, которым вообще не о чем было поговорить, кроме собственной работы. Когда четырнадцать лет назад они наконец развелись, Роман вдруг понял, что, собственно, ничего в его жизни принципиально не изменилось. Он давно уже был одинок, несмотря на формальное наличие семьи.

Ну а потом была Кристина, о которой он и вовсе предпочитал не вспоминать. Вообще непонятно, как это его угораздило на ней жениться и даже прожить с ней почти два года. Перед его мысленным взглядом мелькнул её образ: преувеличенно гладкая и загорелая круглый год кожа, пухлые силиконовые губы, длинные ноги, плоский живот, роскошная грудь, слишком безупречная, чтобы быть натуральной… Ну да, Кристина была эффектной, яркой, стильной и гламурной – с такой не стыдно показаться на самой престижной тусовке. Но семейная жизнь слишком далека от великосветских мероприятий. И если до загса Кристина довольно ловко притворялась любящей и заботливой, то после свадьбы Роман быстро понял, что её привлекают в нём только его деньги и положение. Кристина-то как раз хотела детей и иногда заговаривала об этом, но он к тому времени уже отлично понял, что материнского начала в ней нет и в помине, а ребёнок станет для неё лишь средством для того, чтобы при разводе урвать куш побольше. Выяснилось, что он как в воду глядел – когда они разводились, у разозлённой Кристины действительно сорвалось с языка: «Эх, если б у нас был ребёнок, ты бы так легко не отделался!..»

Конечно, на этих двух женщинах свет клином не сошёлся. Роман отнюдь не был монахом и на самом деле ничего не имел против того, чтобы связать свою жизнь с понравившимся человеком, который действительно станет ему близким. Но такой человек всё не встречался, и, как понимал Роман, шансы, что он когда-нибудь появится, с каждым годом уменьшались.

Но, конечно, объяснить такое рыженькой Лизе не представлялось возможным…

От раздумий и воспоминаний его оторвала Софья, появившаяся в комнате со злополучным пиджаком в руках.

– Вы знаете, получилось! – почти сияя, воскликнула она. – Честно говоря, я боялась, что полностью свести пятно не удастся. Но удалось!.. Вот смотрите! Когда высохнет, то будет вообще незаметно.

– Спасибо, Софья Васильевна, – поблагодарил он. – Честно признаюсь, это мой любимый непарадный пиджак. И хотя ему уже много лет, мне всё равно было бы жаль потерять его.

И снова это дурацкое слово «жаль», да что же это такое… Но что делать, если ему действительно жаль! Жаль, что он не сумел помочь талантливой художнице открыть галерею, в которой выставлялся бы не «арт в тренде», а настоящее искусство. Жаль, что он уйдёт, а рыженькая девчушка, которая смотрит мультики в соседней комнате, так навсегда и останется зла на него. А больше всего жаль, что сейчас они с Софьей расстанутся, и он больше никогда её не увидит. Хотя и знает, где её найти, но всё равно никогда не придёт субботним утром в маленькое кафе на Патриарших, потому что Софья и Лиза не захотят его видеть, а он не станет навязываться.

– Софья Васильевна, а я могу взглянуть на ваши картины? – вдруг неожиданно для себя самого попросил он. – Они у вас дома или в мастерской?

– Ну, своей мастерской у меня пока нет… – Художница смутилась. – Так что всё хранится здесь, прямо в соседней комнате. Если хотите, можете взглянуть.

Для работы Софья выделила самую светлую, но не самую большую комнату в квартире. И комната эта казалась ещё меньше из-за буквально загромождавших её картин, которые и висели по всем стенам, и лежали на полках стеллажей, просто стояли рядами на полу, прислонённые друг к другу. На мольберте Роман заметил новую, почти законченную работу и удивился, потому что это был не городской пейзаж, а что-то вроде жанровой сценки (в искусствоведческих терминах Роман был не силён), которая выглядела так, будто была нарисована с натуры лет двадцать пять или даже тридцать назад. Картина изображала маленькую комнату, очевидно, в хрущёвке, со всеми характерными деталями той обстановки: тюлевыми занавесками, ковром на стене, сервантом с хрусталём и цветастым чайным сервизом на полках. Виднелся и книжный шкаф, заполненный «макулатурными» изданиями. У окна, спиной к серванту, сидела у ножной швейной машины женщина в ситцевом халатике и с такой же причёской, какую до старости носила мать Романа, а перед зеркалом вертелась со счастливой улыбкой девочка-подросток в новеньком, явно только что сшитом матерью голубом платье.

– Эта картина совсем не похожа на те, которые вы демонстрировали на презентации, – удивлённо произнёс Роман. – Там у вас всё такое… Не знаю, как правильно назвать… Немного размытое, условное… А здесь удивительно точные и такие узнаваемые детали. У нас дома была точно такая ваза. И очень похожие обои… Что это вам вдруг вздумалось нарисовать такую картину? Вы же в то время ещё не родились!

– Уже родилась, – с улыбкой ответила Софья. – Это восьмидесятые.

– Но всё равно, были маленькой, не старше Лизы. Вряд ли вы можете что-то помнить…

– А я и не помню, – Глаза художницы светились, чувствовалось, что она с удовольствием говорит на эту тему и готова развивать её бесконечно. – Я всё это представляю. По рассказам родителей и бабушки, по старым фотографиям, фильмам… Это с детства. Как любимая игра… Нет, даже больше, чем игра. Это – как путешествие в прошлое на машине времени, понимаете?

– Понимаю, – кивнул Роман. – Значит, у вас есть и другие картины из этой серии?

– Конечно. – Софья подошла к стеллажу. – Вот смотрите.

Он смотрел – и тоже словно совершал на машине времени путешествие в восьмидесятые, семидесятые, шестидесятые, пятидесятые. Роман видел транзисторы и катушечные магнитофоны, телефонные будки и автоматы с газировкой, стеклянные конусы с соком, голубятни и катки во дворах, легковые автомобили, троллейбусы, автобусы и трамваи старых моделей. Перед его взором чередой проходили малыши в штанишках на помочах, мальчишки в серой или синей школьной форме и девочки в чёрных фартуках, длинноволосые юноши с гитарами и девушки, мечтающие над украшенными журнальными картинками «песенниками», озабоченные хозяйки с набитыми авоськами и старички на лавочках перед подъездом. Одни картины дарили ощущение радости, от других веяло грустью, но эта грусть казалась лёгкой, она не давила на сердце тяжёлым камнем и не вызывала ощущение тупой и беспросветной безнадёжности, напротив, от неё почему-то ещё ярче и острее хотелось жить. Жить и беречь то, что по-настоящему дорого.

Художница выжидающе глядела на него, и Роман заговорил, чувствуя, что ему вдруг отчего-то стало очень трудно подбирать слова.

– Послушайте, Соня… То есть Софья Васильевна… А почему вы не показали эти картины на презентации? Нет, нет, – спешно поправился он, – я не хочу сказать, что те ваши пейзажи плохи, что они слабее… Но эти картины… Это же что-то потрясающее!

– Ну уж, скажете тоже… – Софья в который уж раз за сегодняшний день сделалась пунцовой от смущения. – Ничего особенного в них нет. Это просто… Просто мои фантазии, что ли. Просто мой мир. Я пишу их для себя. И, честно признаться, мне и в голову не приходило, что они могут кому-то понравиться. Они же очень специфичные, что ли… И явно не в тренде, как выразился ваш уважаемый эксперт.

– Да к чёрту этого эксперта! – не удержавшись, воскликнул Роман. – Что он на самом деле понимает!

Внезапно его посетила идея, и он поспешил поделиться ею с художницей:

– Софья Васильевна, я предлагаю вам партнёрство. Не от имени своей компании, боюсь, это всё же невозможно, а от себя лично. Я готов помочь вам сам, если вы согласитесь взять меня в совладельцы вашей галереи. В которой мы будем выставлять именно эти ваши картины.

Он вновь отметил, насколько выразительное у неё лицо, на котором мгновенно отразилась смесь изумления и недоверия.

– Вы шутите? – воскликнула она. – Кому нужны эти работы? Я ещё понимаю – пейзажи, на них есть спрос. Но эта серия… Уверена, никто ничего не купит, и вы только потеряете свои деньги.

– Ничего, риск не велик, я уже всё продумал. Видите ли, у меня есть друг, жена которого одно время хотела открыть свой ресторан. Он купил ей помещение под него и сделал там прекрасный ремонт, но жена почему-то отказалась от своей задумки. Так вот, это помещение до сих пор пустует, и я легко договорюсь, чтобы его по сходной цене предоставили нам в аренду. Я готов оплатить эту аренду, скажем, на полгода, оборудовать помещение всем необходимым и профинансировать небольшую рекламу. А потом, когда галерея начнёт приносить прибыль, мы будем делить её пополам. Как вам такая идея?

Софья задумалась, все её душевные метания читались на лице, и Роман наблюдал за их сменой не без некоторой тревоги. Он понимал, что, если она откажется, его это огорчит. Сильно огорчит. Он уж и не помнил, когда последний раз случалось что-то, что могло бы настолько огорчить…

Наконец Софья заговорила, и голос её звучал твёрдо:

– Роман Михайлович, спасибо вам, конечно, за предложение, но я не решусь его принять. Очень сомневаюсь, что у галереи будет хоть какая-то прибыль. Вдруг дело не пойдёт – и как я тогда смогу компенсировать вам затраченные средства?

Что ж, он был готов к такому ответу. И потому тут же предложил, весело улыбаясь:

– А хотите пари?

– Что? – не поняла она. – Пари? Какое пари, о чём вы?

– Я предлагаю поставить на кон сумму, необходимую для полугодового существования галереи, – с улыбкой проговорил он. – Я считаю, что ваши картины будут пользоваться популярностью…

– Вот уж вряд ли!..

– …а вы говорите, что не будут. Если я окажусь не прав, значит, просто проспорю эти деньги. Ну что, идёт? По рукам?

– Прямо не знаю… – Софья всё ещё колебалась, но наконец всё же отважилась и подняла на него глаза. Помолчала, вздохнула. – Хорошо, уговорили. По рукам.

– Тогда давайте позовём Лизу, пусть она нас «разобьёт».

– А я уже тут! – неожиданно раздался детский голос. Оглянувшись, Роман и Софья обнаружили девочку у себя за спиной. Похоже, она уже какое-то время была здесь, стояла в дверях и с любопытством слушала, о чём говорят взрослые.

– Разобьёшь нас? – весело обратился к ней Роман, и та, бойко выпалив «да!», с удовольствием ударила ладошкой по их рукам.

Садясь в свой автомобиль, Роман заметил, что ветер наконец-то стих. И даже вроде бы потеплело вопреки предсказаниям синоптиков – или ему это только кажется? Может, и кажется, но в одном он был уверен на все сто – в том, что этот осенний «ветер перемен» неожиданно принёс в его жизнь счастье.

Content

Олег Рой
Ветер перемен