Георгий Олежанский

Шах и мат

Героями их делает любовь и преданность ближним и Родине, стремление защищать и охранять.

Их поступки взвешенны и решительны, они поклялись служить на благо других.

За честь, Родину… за наших братьев!

«Medal of Honor»

Пролог: право остаться собой

г. Москва, июнь 2011 года

Мир проваливается. В бездну, в бесконечную пустоту, откуда не выбраться. Пытаешься зацепиться за что-то, что остановит падение, но не получается. Пальцы разжимаются, сами, непроизвольно. Просто нет сил, ни физических, ни моральных. А возможно, нет и желания. Воля подавлена, ведь мечты разрушены и надежды разбиты. Будущее сменило статус с «безоблачное» на «будущего нет». И жизнь потускнела, превратилась в невыразительное серое пятно. И мир стал похож на прерывисто моргающую тревожную красную лампочку «alarm».

Слушатель четвертого курса юридического факультета Академии ФСБ России Илья закрыл зачетную книжку, где красовалась вторая «пара». Вот так размашистым почерком преподаватель по уголовному процессу определил дальнейшую судьбу Ильи, которая теперь пойдет противоположным от органов безопасности курсом.

Молодой, крепкого сложения, жилистый простой рязанский парень Илья, некогда полный амбиций и желаний, сейчас был подавлен и утомлен. Он оказался не готов к сильному удару судьбы в лице преподавателя по уголовному процессу, отправившему его в нокдаун на канаты жизни. И не важно кто ты, как ты бьешь сам — а бил Илья крепко и наверняка, — главное, можешь ли держать удар. Удар Илья выдержал. Вот только пришедшая после боль, сбив с ног, мешала собрать волю в кулак и подняться с канатов. Лишь пустой, хаотичный взгляд и крепко стиснутые зубы и губы, сквозь которые рвался крик, являлись немыми свидетелями тяжести такого удара.

— Ну? — хлопнул Илью по плечу однокашник Коля. — Как?

— Никак, — отмахнулся Илья, показав другу зачетку.

Коля присвистнул от удивления.

— Ни хрена себе!

— Да уж… — Илья забрал зачетную книжку и принялся теребить ее. — Тройку не поставил из прин ципа.

— Это из-за того прогула? — спросил Коля, на что Илья просто кивнул. — Вот же принципиальный попался.

Но в данный момент преподаватель по уголовному процессу Илью нисколько не интересовал. В голове сидел другой вопрос, философский, в духе Чернышевского: что делать? Не представляя себя на другом поприще — не в рядах госбезопасности, которой Илья грезил со школьной скамьи, — он пытался вообразить себе дальнейшую судьбу. И не мог.

— Он же сказал тогда, что мне придется очень сильно постараться, чтобы сдать ему экзамен.

— И что теперь будешь делать?

Илья ответил не сразу.

— Да пошло оно все! — зло бросил он зачетку. — Если служба в «конторе» зависит от прихоти и уязвленного самолюбия преподавателя-теоретика, сдалась она мне! Зато есть повод, в конце концов. Сегодня можете меня не ждать.

* * *

Китайский колокольчик, висевший над дверью бара «Знатный фазан», славившегося собственной пивоварней, мягко звякнул, мелодично переливаясь сотнями звуков полых металлических трубок. Официант около барной бросил в сторону входа ленивый взгляд, бегло оценив молодого человека, и, не увидев в нем того, кто оставляет чаевые, снова углубился в телепрограмму «Пусть говорят».

Между тем посетитель, нисколько не удивившись столь равнодушному приему, прошел в глубь зала и устроился за стойкой.

— Ром, — сухо бросил молодой человек, обратившись к тому самому официанту, что лениво поглядывал телевизор.

— Я налью вам, — произнес немолодой и довольно полный мужчина, похожий на типичного бармена.

Официант облегченно вздохнул.

— В это время, — продолжил бармен, ловко проскользнув за стойку несмотря на комплекцию, — редко кто заходит, чтобы выпить. Поэтому с обслуживающим персоналом возникают небольшие, так скажем, проблемы.

Через мгновение на стойке появился стакан. Бармен бросил в него несколько кубиков льда и налил пятьдесят граммов «Bacardi black».

— Спасибо, — грустно улыбнувшись, поблагодарил молодой человек.

— Как тебя зовут? — спросил бармен, облокотившись о стойку.

— Илья.

Залпом выпив поданный ром, Илья попросил еще одну порцию, легко постучав по стакану.

— Я, конечно понимаю, что это не мое дело, — бармен налил Илье еще порцию, — просто положение бармена обязывает предупредить тебя. Какими бы ни были причины напиться, пойми, что оно того не стоит.

Илья залпом опустошил второй стакан.

— Повтори, — попросил он.

— Посетитель всегда прав. — И бармен налил третью порцию.

Не донеся стакан до губ, Илья опустил его на барную стойку.

— Почему ты решил, что мои проблемы не стоят того, чтобы утопить их в спиртном?

Протирая пивной бокал полотенцем, бармен ответил:

— Каждый день сюда заходит с десяток таких молодых людей, считающих, что именно у них самые серьезные проблемы. Я так же как и тебе, наливаю им чего покрепче и слушаю их. Обычно оказывается какая-нибудь ерунда. Сократили на работе. Бросила девушка. Застукал жену с любовником, жена застукала с любовницей. Жизнь не такая сладкая штука, какой ее воспринимают. Надо уметь держать удары. Вот, — бармен взял пульт от телевизора и переключил на «Россию 24», — крутят с самого утра.

— И сразу к главной новости, — сообщила ведущая новостного блока. — Сегодня произошел беспрецедентный за всю историю современной России террористический акт. Взрыв, мощность которого, по мнению экспертов, превысила 500 граммов в тротиловом эквиваленте, прогремел в 11 часов 37 минут около входа в здание Московского городского суда. Бомба, заложенная в машину конвоирования Федеральной службы исполнения наказаний, была приведена в действие как раз в тот момент, когда в ней находился доставленный на предстоящее заседание член бандформирования Оздамиров Ислам, более известный под псевдонимом Кхутайба. Напомним, что Оздамиров некогда являлся правой рукой одиозного полевого командира Гагкаева Сулимана, ликвидированного спецслужбами в ходе контртеррористической операции в сентябре 2009 года на территории Чеченской республики. По счастливому стечению обстоятельств, никто из сотрудников службы исполнения наказаний, осуществлявших конвоирование задержанного, не пострадал.

Показали оцепленный полицией небольшой участок улицы, заполненный сотрудниками различных ведомств, а голос ведущей за кадром продолжал:

— В настоящее время на месте происшествия работает оперативно-следственная группа и взрывотехники Федеральной службы безопасности. Каких-либо точных данных получить о ходе расследования не удалось. Но, как сообщили репортерам канала компетентные источники в правоохранительных органах, следствием сейчас отрабатывается одна основная версия, которая, вероятно, и будет подтверждена. Данный террористический акт — это акция все еще остающихся на свободе лидеров бандформирований Северного Кавказа по ликвидации оказавшихся в руках правосудия участников или свидетелей совершенных ими преступлений. Мы будем держать вас в курсе происходящих событий.

г. Москва, СИЗО «Лефортово», несколькими часами ранее

Массивная металлическая дверь с лязгом отворилась, и во двор следственного изолятора «Лефортово» въехала предназначенная для конвоирования заключенных бронированная машина-автозак ФСИН России. Не заглушив мотор, из кабины вышел рослый, крепкого телосложения мужчина в форме сотрудника службы исполнения наказаний с погонами майора. Лицо его скрывала черная маска. Он отворил дверь фургона автозака, где находились еще два сотрудника охраны.

— Готовьте! — отдал короткое распоряжение майор.

Сотрудники, не проронив ни слова, отворили железную дверь предназначенной для перевозки заключенных мини-камеры, находящейся в фургоне, и приготовились к приему «объекта».

Во двор вывели заключенного: Ислама Оздамирова с позывным Кхутайба — бывшего личного телохранителя полевого командира Сулимана Гагкаева.

С вывернутыми назад руками и надетым на голову непроницаемым мешком Кхутайбу подняли в фургон и поместили в мини-камеру, надев наручники. Двое конвоиров, находившихся внутри фургона, захлопнули дверь, а майор, убедившись, что она плотно закрыта, сел обратно в кабину, и машина тронулась.

* * *

Съехав с основной трассы по указателю «ООО «Химпром-сервис» в сторону огороженной территории с КПП, перед которой информационное табло извещало о нахождении оптовой базы промышленных химикатов, машина остановилась.

Замок мини-камеры, где находился с надетым на голову мешком Оздамиров, щелкнул, и дверь открылась. Две пары сильных рук, подхватив заключенного под мышки, вытащили его на улицу.

— Эй, что происходит? — недоуменно спросил Кхутайба.

Но в ответ только молчание.

Оздамиров попытался сопротивляться, насколько позволяли сковывающие его наручники, но тут же получил сильный удар в живот и затих.

Кхутайбу перегрузили в другой фургон.

— Какие ощущения? — пренебрежительно бросил в сторону Оздамирова один из охранников, когда машина тронулась с территории базы.

Холодок пробежал по спине Кхутайбы: этот голос он уже когда-то слышал.

— Что здесь происходит? — Ислам старался не выдать страха.

— Ничего, — равнодушно ответил один из конвоиров, снимая мешок с головы бандита.

Кхутайба мгновенно вжался в стенку фургона, а в широко раскрытых глазах читался неподдельный ужас.

— Узнал? — спросил охранник.

Ислам судорожно закивал.

Напротив него сидел сотрудник ФСБ, капитан Максим Доментьев, и причины бояться его у Кхутайбы были.

— Еще бы! — пренебрежительно заметил Доментьев.

Но не такой Максим представлял последнюю встречу с Исламом, проигрывая ее до этого чуть ли не поминутно у себя в голове. Совсем не такой. Исчезли слова, которые он так хотел сказать напоследок бандиту, злость, которую хотелось выплеснуть. Остались только пустота и безразличие.

— Ты думал, что тебе дадут уйти безнаказанно? — равнодушно произнес Максим. — После всего того, что ты сделал, судить тебя — значит проявить к тебе сострадание, которое такая мразь, как ты, не заслуживает нисколько.

— Куда вы меня везете?

— На казнь.

— Вы не можете! — выпалил Кхутайба. — По закону меня должны сначала судить, признать виновным и назначить наказание. Вы же сотрудники ФСБ, вы действуете по законам, вы обязаны их соблюдать.

— Мы — да! — сказал Максим. — А вот вы, к счастью, нет! Смотри репортаж, но уже с того света.

* * *

Максим держал в руке пульт от взрывного устройства, установленного в фургоне.

— Пора, — сказал он тихо, как будто сам себе, посмотрев на часы.

«Их поступки взвешенны и решительны, они поклялись служить на благо других!»

Когда-то Максим уже прошел эту игру до конца. Казалось, было это давно.

Легкий щелчок кнопки, и раздался оглушительный взрыв, вобравший в себя крики случайных прохожих, вой сирен сигнализаций машин и треск стекол в квартирах ближайших домов.

В этот самый момент, когда прогремел взрыв, оборвавший жизнь последнего боевика банды амира Ножай-Юртовского района Гагкаева Сулимана, Максим почувствовал облегчение, словно скинул с плеч тяжеленный груз, но в то же время горечь охватила его. Последние годы он жил только ради мести Кхутайбе. Гонялся за ним, как за призраком, проверял сотни источников информации, сличал фотографии, сутками просиживал на работе. Он посвятил свою жизнь розыску человека, ненависть к которому выжгла в его душе пустоту.

Когда-то друг Максима Игорь говорил, что случаются победы, равносильные поражению.

— За ребят, которые пожертвовали жизнями за право остаться собой, — пробормотал Максим и, развернувшись, пошел прочь от места взрыва.

Была ли это победа, равносильная поражению, Максим не знал. Об этом он подумает потом, когда пройдет время, и жизнь вернется в прежнее размеренное русло. А сейчас в войне, которая началась задолго до этого дня, была поставлена точка.

По крайней мере, Максим так думал.

Часть I: 1968–2000

Глава: 1968 год

США, г. Вашингтон (округ Колумбия)

Он — уже не всемогущий шеф Центрального разведывательного управления США, которое возглавлял на протяжении восьми лет.

Он — уже не человек, с мнением которого считались даже президенты Соединенных Штатов.

Теперь он — почти беспомощный старик, борющийся со смертельной болезнью.

Он — Аллен Уэлш Даллес, человек, сохранивший достоинство и честь, даже перед лицом старости и надвигающейся смерти.

Удобно расположившись в кресле-качалке, Даллес закурил старинную кубинскую трубку ручной работы, набитую прекрасным гаванским табаком, смешанным с колумбийской «травкой».

— Итак, молодой человек, — Даллес говорил тихим и слегка скрипучим голосом — так, что записывающему за ним первокурснику Принстонского университета приходилось напрягаться, чтобы его расслышать, — вы хотели встретиться со мной. Ваша настойчивость, которой можно позавидовать, меня поразила, и я готов уделить вам время. Но используйте его грамотно.

Даллес, даже будучи немощным стариком, периодически заходившимся в приступах кашля, оставался тем же жестким и чванливым человеком, которого боялись все. И это качество было достойно всяческой похвалы.

— Если быть откровенным, — немного неуверенно сказал молодой гость Даллеса, — то меня интересует ваше видение внешней политики США, особенно в отношении Советского Союза, сэр.

Даллес окинул оценивающим взглядом сидящего напротив первокурсника с блокнотом в руках, на обложке которого красовался Дональд Дак, и от стеснения ерзавшего на стуле.

— Как вас зовут?

— Джонатан Питерс, сэр.

— Джонатан, вы проявляете не свойственные людям вашего возраста интересы, — произнес Даллес.

Питерс замялся.

— Это для курсовой работы, сэр, — наконец сказал он, — не хочется быть банальным, как большинство.

Даллес усмехнулся:

— Пусть так. — Будучи опытным разведчиком, прекрасно отличавшим, где правда, а где ложь, он словам гостя не поверил. — Скажу так: я всегда считал, что нашим стратегическим врагом, угрозой национальным интересам и американским ценностям всегда была и останется Россия.

— СССР? — неуверенно уточнил Питерс.

— Нет-нет, мой друг. Я конечно стар, но не настолько, чтобы не следить за тем, что говорю. — Даллес затянулся и медленно выпустил дым. — Именно Россия. Советский Союз не что иное, как конструктор, собранный вокруг этой страны. Его развал неизбежен, и, видит Бог, к этому ЦРУ не приложит руки. Однако для меня главной целью являлось нивелирование России как государства. Россия — как антибиотик против разносимых нашим правительством вирусов вроде демократии и прав человека.

Джонатан Питерс, не отрываясь, дословно записывал все, что говорил бывший шеф разведки.

— А главный инструмент в развале я видел исключительно в людях. Ведь сознание людей способно к изменению. Посеяв там хаос, незаметно подменив человеческие ценности на фальшивые, мы можем заставить людей верить в них.

— Но каким образом? — оторвавшись от записей, спросил Джонатан.

— Вы спрашиваете как? — Даллес видел, как в глазах сидевшего напротив юноши вспыхнул огонь: Питерса интересовало даллесовское видение будущего России и то, как он считает возможным реализовать идею ее развала.

— Мы найдем единомышленников, союзников в самой России, — продолжал между тем Даллес. — Нет никого продажнее чиновников и политиков. У каждого человека, у каждой социальной группы есть отличительный признак. Например, у чиновников — это цена. Зная эту простую аксиому, купить можно любого: главное — знать цену. Деньги — это универсальный товар, благодаря которому мы получим желаемый результат, снабжая по соответствующим каналам нужных людей. Если постоянно способствовать самодурству чиновников, процветанию взяточников и беспринципности, то можно приготовить тесто, из которого мы сможем налепить свои «пирожки». Бюрократизм и волокиту нужно непременно возводить в добродетель.

Даллес сделал очередную затяжку, выпустив густое облако дыма.

— Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, беззастенчивость и предательство, национализм и вражда между народами — вот что должно стать основным оружием в борьбе против России.

— Тем самым в управлении государством мы создадим хаос и неразбериху, — завершил мысль Даллеса Питерс.

Старик улыбнулся:

— Именно, молодой человек. Литература, театр и кино будут изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства и качества, всячески поддерживая псевдохудожников и псевдописателей, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия и предательства. Расшатывая поколение за поколением, мы сделаем из некогда великого народа кучку циников, пошляков и космополитов. Таким образом, вытравится, исчезнет духовный стержень, после чего надломится и встанет на колени целая нация. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного и необратимого угасания его самосознания, — закончил Даллес, отложив трубку, и устало посмотрел на Питерса. — Вам пора, молодой человек.

Первокурсник Принстонского университета Джонатан Питерс встал со стула и, пожав Даллесу руку, вышел.

Уже во дворе, он, сев на ступеньки, дописал последние, но не высказанные мысли Даллеса: «И лишь немногие, очень немногие будут понимать, что происходит. Но таких людей мы сделаем беспомощными, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества».

* * *

После того как входная дверь за Джонатаном Питерсом захлопнулась, Даллес снял трубку телефонного аппарата и набрал номер действующего директора ЦРУ Джона Маккоуна.

— Да? — раздался голос Джона на том конце провода.

— Здравствуй, — кашлянув, поприветствовал бывшего коллегу Даллес.

— Аллен! — довольно воскликнул Маккоун. — Аллен Уэлш Даллес, сколько лет?! Не сидится спокойно на пенсии?

— Есть немного. Но Джон, я по делу, у меня для тебя есть неплохой кандидат. Джонатан Питерс — первокурсник Принстонского университета. Присмотрись к нему, если я не разучился разбираться в людях, а я, поверь, не разучился, — и он улыбнулся, польщенный данной самому себе оценкой, — то за этим молодым человеком может быть большое будущее.

Глава: 1979 год

ГДР, Восточный Берлин (округ Лихтенберг)

Офицер, сидевший на контрольно-пропускном пункте центрального входа МГБ ГДР, с серьезным выражением лица изучал представленный документ в красной обложке, на лицевой стороне которого по-русски было написано «Удостоверение», и изредка поглядывал на стоявшего рядом улыбающегося высокого мужчину в качественно скроенном костюме-тройке.

Во всем облике мужчины читались чувство собственного достоинства, уверенность и некая внутренняя сила. Эти качества в совокупности с природной статью и выработанным за годы службы в органах безопасности умением держать себя создавали вокруг него ореол притягательной таинственности, присущей разве что мэтрам профессии «плаща и кинжала».

Прямой взгляд его глубоких карих глаз подавлял волю и ласкал одновременно, заставляя теряться от смущения и краснеть. Мужчин этот взгляд лишал воли, женщин — околдовывал, сжигая возбуждением.

— Sieht aus?[1] — не без иронии на хорошем немецком языке спросил мужчина.

Говорил мужчина мягко, при этом четко произнося каждый звук. Его неспешная речь гипнотизировала и обескураживала собеседника: очаровывающая манера разговора никак не сочеталась с уверенным внешним видом.

Между тем офицер на пропускном пункте, нисколько не изменившись в лице, вернул удостоверение, после чего снял трубку одного из находившихся на столе телефонных аппаратов и набрал номер.

— Herr Miller?[2] — спросил он, когда на том конце ответили. — Bitte, Herr Miller, mit dem Telefon[3], — попросил офицер, получив отрицательный ответ.

Когда к аппарату подошел господин Миллер, офицер сообщил, что на проходной ожидает человек, показавший удостоверение сотрудника КГБ СССР, но не значащийся в списках, утвержденных Министром госбезопасности Эрихом Мильке.

— Wie ist sein Name?[4] — спросил Миллер.

Офицеру пришлось заглянуть в журнал, потому как с первого раза он не то что запомнить, выговорить не смог.

— Кри-воу-шиев, — почти по слогам прочел он.

Мужчина слабо улыбнулся.

— Ich komme gleich runter[5], — ответил Миллер и положил трубку.

Дитрих Миллер, оперативный сотрудник американского направления контрразведки Министерства, сразу же вышел к проходной и направившись прямиком к сидевшему на центральном КПП офицеру. Передав ему подписанный директором новый список лиц, имеющих право беспрепятственного прохода в здание МГБ ГДР и тем самым покончив с бюрократическими формальностями, Миллер, крепким объятием поприветствовал старого друга — капитана 2 Главного управления КГБ СССР Кривошеева Константина Сергеевича.

— Нисколько не изменился, — довольно заметил Миллер, — все такой же поджарый, статный москвич с аристократическими замашками.

Кривошеев в ответ улыбнулся:

— Не зная тебя, дружище, подумал бы, что ты ко мне пристаешь.

Дитрих отмахнулся:

— Ты не в моем вкусе, да и прическа ужасная. Разве в Союзе не знают о существовании моды?

— К сожалению, в Союзе много о чем не знают, — ответил Кривошеев, когда они поднимались по центральной широкой мраморной лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, на пятый этаж, где располагалось американское направление. — Но ты мне лучше скажи, как поживает фрау Миллер?

В отличие от большинства немцев, Дитрих Миллер, прожив много лет в Москве, будучи, как и Кривошеев, студентом МГИМО, русский сарказм как форму острого юмора понимал. Потому и ответ оказался соответствующим.

— Просто прекрасно! Оттого, что даже не подозревает об этом. — И тут же задал встречный вопрос: — Ну, а как у тебя обстоят дела на личном фронте?

— У нас с браком намного строже, чем у вас, — сказал Кривошеев, хлопнув Дитриха по плечу, — моральный облик сотрудника. Потому своим, как говорят у нас, тылом, я обзавелся. Обычная советская семья чекиста в государственной двухкомнатной квартире.

— Однако, — иронично ухмыльнулся Миллер. — Константин, ты не в курсе, как поживает Светлана, стройная блондинка с переводческого факультета?

— Какая Светлана? — не сразу понял Кривошеев.

Они как раз поднялись на пятый этаж, и Дитрих, чувствуя себя неуютно, остановился.

— Ну-у-у, — протянул он, — Светлана, что стриглась всегда под каре.

Кривошеев мотнул головой:

— Не припоминаю.

— Черный кашемировый свитер!

— А! — воскликнул Кривошеев. — Смирнова?

И Дитрих, улыбнувшись, кивнул, словно ребенок, которому предложили купить конфет.

— Так Светлана и есть моя жена, — не без удовольствия сказал Константин.

В глазах Миллера мелькнуло разочарование: вспыхнувшая в первые годы учебы в МГИМО симпатия к русской девушке Смирновой Светлане за столько лет так и не прошла. И как понимал Дитрих, вряд ли пройдет. Такое сильное чувство возникает лишь однажды и на всю жизнь. Но судьба распорядилась так, чтобы досталась Светлана его лучшему другу.

«Чему быть, того не миновать» — гласила русская пословица.

— Константин, какими судьбами занесло в наши края? — серьезно спросил Дитрих Миллер.

— Работа, — лаконично ответил Кривошеев и добавил: — Такое ощущение, что никуда и не уезжал. Все так же, как и у нас: мрамор, красные ковровые дорожки, даже неприветливые сотрудники на КПП.

Миллер, снова улыбнувшись, хлопнул друга по плечу:

— Все лучшее взяли у «старшего брата».

— Ну-ну, — с иронией ответил Кривошеев, — а автомат с газировкой на каждом этаже?

— Рад слышать, Константин, что чувство юмора ты не утратил, несмотря на специфику работы.

Кривошеев изобразил на лице удивление.

— Разве было похоже, что я шутил?

И друзья рассмеялись.

* * *

Перед входной дверью в кабинет Миллер остановился.

— Константин, — сказал он серьезно, однако в его голосе слышались слабые нотки волнения, — у нас новый сотрудник, которого ты не знаешь. Прошу, прояви политкорректность при знакомстве.

Кривошеев просто кивнул, как бы говоря «О чем речь!», хоть и не до конца понял, что имел в виду его друг.

Дитрих открыл дверь, приглашая Константина войти.

Но когда перед его взором предстал новый сотрудник, он не удержался и выпалил на немецком:

— Mein Gott![6]

Новым сотрудником оказалась привлекательная русоволосая шведка немецкого происхождения по имени Ирма Йохансен. Услышав от вошедшего незнакомого мужчины восклицание, которое ей уже не раз приходилось слышать от многих представителей сильной половины человечества, она напряглась. Дитрих же после такой реакции Кривошеева сник.

— Ты видел ее грудь? — воскликнул шепотом Кривошеев, изредка бросая короткие взгляды на Ирму, в то время как Миллер уводил его в другой кабинет, где трудились остальные сотрудники. — Это просто нечто неописуемо прекрасное.

— Да, да, — пробурчал в ответ Дитрих, понимая, что снова придется извиняться перед Ирмой.

Но с другой стороны, что он — Дитрих Миллер — может поделать, если все мужчины на нее так реагируют? Ничего, разве только приносить за них извинения, поскольку он начальник.

— Дитрих! — не унимался Кривошеев. — Дитрих! Дитрих!

— Я понимаю, — Миллер закрыл за ним дверь кабинета, где сидели еще четверо сотрудников, — но ты же мне обещал, что проявишь политкорректность в отношении Ирмы.

— В отношении нового сотрудника, — поправил Кривошеев, — но ты не предупредил, что новый сотрудник — фантастически привлекательная женщина.

Находившиеся в кабинете оторвались от работы.

— Константин, — отрезал Миллер, — только потому, что ты мой друг и прибыл из Союза, я пропущу твои слова мимо ушей, как будто ничего не слышал.

— Дитрих! — не унимался Кривошеев. — Ты не прав! Совершенно не прав, хотя бы потому, что не сообщил всей необходимой для проявления политкорректности информации.

Тут препирательства Кривошеева с Миллером прервал оперативник американского направления Энгель Утер, не отличавшийся особыми манерами.

— Константин! — радостно воскликнул Утер, поприветствовав капитана КГБ. — Ты еще не знаешь, насколько идеальны плавные изгибы тела Ирмы!

И только тут Кривошеев понял, что их с Дитрихом перепалка происходит на глазах у всего отдела и сотрудники, оставив работу, с интересом за ними наблюдают. Благо, что каждого из них Константин знал уже не первый год. Дитрих оставался верен себе: консерватор. Ни одного нового человека, кроме сочной, словно зрелый персик, Ирмы Йохансен.

— Утер! — воскликнул Кривошеев, и они обнялись. — Как ты, старина?

— Работаем, — просто ответил он, — и пускаем слюнки на фрау Йохансен.

Другие одобрительно загудели.

— Понимаю, — похлопав Утера по плечу, произнес Кривошеев, — та еще штучка?

— А то! Горячая! — Утер подмигнул Константину.

— Так! — резко оборвал обоих Дитрих. — Всем работать! Константин, пройдем, нас ждут дела.

* * *

Время шло к вечеру. Здание Министерства безопасности ГДР постепенно пустело. Работа кипела только в отделе американского направления, где Дитрих Миллер и Константин Кривошеев изучали оперативные отчеты.

Дитрих снял галстук и, расстегнув две верхние пуговицы рубашки, откинулся на спинку стула, в то время как Константин листал полученные за последний год материалы.

— Я смотрю, — не отрываясь от изучения дела, сказал Кривошеев, — что на работе Штази до сих пор сказывается разоблачение Гюнтера Гийома.

— Да, — протянул Дитрих, — в Министерстве затянули гайки после этого провала. Хотя нас вроде как не сильно коснулось.

— Странно, что Эрих Мильке все еще у руля.

Дитрих ухмыльнулся.

— Он прожженный оперативник. Все подстроил так, что виновным оказался федеральный канцлер Западной Германии Вилли Брандт.

— Вот! — Кривошеев резко прервал рассуждения Дитриха, — есть какие-то подробности по данной теме?

Миллер, придвинув стул, сел по правую руку от Кривошеева, чтобы посмотреть то, что заинтриговало друга. «Конфликт в Афганистане» — это и не удивительно. Сейчас тема интересна многим.

— Хм, — протянул он, дочитав абзац, — если честно, то информация разрозненная, мало что известно достоверно.

Лицо Кривошеева сделалось серьезным.

— А что известно достоверно?

— Имеется информация, полученная из источников в правительственных кругах Соединенных Штатов, что Государственный департамент и ЦРУ активно разрабатывают проект оказания финансовой и военной помощи противникам коммунистического режима Мухаммеда Дауда. Их конечная цель — развязать вооруженное сопротивление. Картер, конечно, пока придерживается нейтралитета в этом вопросе. Но если ЦРУ убедит его в неизбежности вмешательства Советского Союза в афганский конфликт, то президент с большой долей вероятности подпишет директиву о тайной помощи противникам просоветского режима в Кабуле. Насколько мы можем судить, ветер дует от руководителя русского отдела ЦРУ США, некоего Джонатана Питерса. Знаешь такого?

Кривошеев призадумался.

— Нет, — наконец бросил он.

— Так вот, — продолжил Дитрих, — эта информация неточная, все пока на уровне неподтвержденных данных: в Пакистане отмечена активизация деятельности американцев. Говорят, в Саудовской Аравии появился некий «Араб», который активно налаживает контакты с влиятельными кругами в исламском мире. Мы полагаем, он связан с Джонатаном Питерсом. Говард Штерн, мой аналитик, считает так же.

— Да-да, — пробурчал Кривошеев, — с Арабом разберемся. Важнее то, что СССР будет втянут в военный конфликт, что даст повод США обвинить нас в эскалации напряжения в регионе. А затем, скажем так, на легальных основаниях начать оказывать помощь афганским противникам нынешнего режима: как консультативную, так и военную. — Кривошеев выглядел озабоченным. — Все это нужно срочно сообщить в Центр. Нельзя допустить, чтобы нас втянули во внутренние дела Афганистана…

— Константин, — перебил друга Дитрих, — вы, русские, ориентируясь на общую картину, упускаете детали. Я бы на твоем месте не стал сбрасывать со счетов Араба. Запомни мои слова, наворотит он еще дел.

— Где шифркомната? — не удостоив слова друга ответом, спросил Кривошеев.

Глава: 1982 год (часть I)

г. Москва, КГБ СССР, июнь 1982 года.

Стоявшие в углу кабинета массивные часы, маятник которых, поражая величественностью медленного хода, отсчитывал время, пробили шесть часов вечера.

Капитан Кривошеев вздрогнул от гула, разнесшегося по помещению, — он и так слегка нервничал в присутствии руководителя Первого главного управления КГБ СССР генерала Потапова Владимира Анатольевича.

— Константин Сергеевич, — обратился к Кривошееву генерал, стоя у окна и рассматривая московские улицы, заполненные людьми, возвращавшимися с работы, машинами, проносившимися по кольцу, проложенному вокруг памятника Ф. Э. Дзержинскому, — всю эту спокойную суету обычной вечерней жизни столицы, отгороженную от хаоса только мощной спиной органов безопасности, — я изучил ваш последний отчет.

Генерал говорил медленно, тихим голосом, создающим атмосферу легкого волнения и напряжения.

Кривошеев ерзал на стуле, ожидая нагоняя от руководителя Управления.

— Меня впечатлили результаты вашей работы в Германии, которые вы получили во взаимодействии со Штази, — продолжил генерал, а Кривошеев облегченно выдохнул. — Особенно, — тут Потапов сделал небольшую паузу, — тот блок, в котором вы упоминаете некоего Араба.

— Информации мало, товарищ генерал, — отчеканил Кривошеев, — мы работаем в данном направлении.

Генерал Потапов прикрыл окно тяжелой портьерой и сел за рабочий стол.

— Это хорошо, Константин Сергеевич, — ответил он, — нужно продолжать работать в этом направлении.

Кривошеев кивнул.

Генерал раскрыл лежавшую на столе красную папку, где, как понял Константин Сергеевич, лежали спецдонесения.

— Из Афганистана поступают неприятные новости, — произнес генерал, — к противнику «уходят» полетные задания, маршруты движения наших снабженческих колонн, планы оперативно-боевых мероприятий спецподразделений, даже пароли. Со времени начала боевых действий советская группировка понесла значительные потери, а наибольшие — 180-й мотострелковый полк, Суворовский. Мы считаем, что у нас там завелся крот. Есть достаточные основания полагать, что кто-то в составе нашего ограниченного контингента работает на противника.

Кривошеев молча слушал генерала, уже понимая, зачем его вызвали.

— По поиску и уничтожению бандподполья талибов, — между тем говорил Потапов, — нами и ГРУ разработана разведывательно-диверсионная спецоперация. Выдвижение группы с базы, где дислоцируется именно 180-й Суворовский полк, намечено на июнь. Я вызвал вас из Германии с одной задачей — найти крота. Вы направляетесь в Афганистан под прикрытием. Все документы, а также указания, касающиеся задания, вы получите у адъютанта. Пожалуйста, внимательно их изучите.

Генерал встал, следом поднялся Кривошеев.

— Константин Сергеевич, не подведите. В ваших руках будет жизнь бойцов. Их кровь нам с вами не смыть с рук, — по-отечески твердо, но с надеждой и уважением закончил генерал.

Месяцем позже на ПВД 180-го мотострелкового полка

Наспех организованная церемония награждения затягивалась.

— Постановлением Президиума Верховного Совета СССР, — произнес гнусаво партийный лысоватый мужчина, склонный к полноте, — за образцовое исполнение интернационального долга и достигнутые при этом положительные результаты командир роты разведки 127 гвардейского полка гвардии капитан Кривошеев Константин Сергеевич награждается медалью «За боевые заслуги».

Зачитывающий был гражданский неопределенного возраста и национальности, совсем не выделявшийся из серой массы таких же мужичков партийного аппарата Советского Союза. Эдакая чудаковатая масса, затянутая в костюмы однообразного покроя из грязно-серой ткани, с зажатым под мышкой портфелем, словно именно там сосредоточены все секреты Родины.

Положив портфель, мужчина толстыми пальцами неловко нацепил медаль на грудь Кривошеева, при этом искоса поглядывая на свою поклажу, к которой никто из присутствующих в импровизированном зале не проявлял интереса.

Для того чтобы поддержать боевой дух и придать афганской войне смысл, государство отмечало бойцов Советской Армии, шедших долгой и трудной дорогой к победе, наградами. И хотя каждый боец понимал, что главная-то награда — это жизнь, все же получить медаль было всегда приятно.

Есть что обмыть, а значит, можно опрокинуть легально стакан-другой отличного русского самогона, приготовленного в каптерке начальником склада прапорщиком Иванко из пайкового сахара, предназначенного бойцам, и никто за это не накажет. На войне солдату больше нечем снять стресс, а заодно и прогнать накопившиеся страх, усталость, боль.

Итак, эта врученная награда, как часть большого спектакля, поставленного Лубянкой, в котором капитан органов безопасности Кривошеев играл роль войскового разведчика, давила на грудь.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил капитан.

Но на душе было неспокойно. Прошло полтора месяца с момента его приезда в Афганистан, а он не только не вычислил крота, но и провалил запланированную специальную операцию. И цена провалу — жизнь солдат разведывательно-диверсионного отряда, попавшего в засаду моджахедов. Получается, что Кривошеев подвел не только начальника Управления, но и — что угнетало больше всего — бойцов.

«Руки в крови!» — свербело в голове.

Кривошеев попытался прогнал неприятную мысль.

«Есть еще время! — твердил он сам себе, — я вытащу этих ребят, обязательно, во что бы то ни стало!»

В его уме стал складываться план оперативной комбинации, в случае успешного исхода которой будет разоблачен засевший в пункте временной дислокации 180-го мотострелкового полка крот. А значит, будут спасены бойцы разведывательно-диверсионного отряда ГРУ. И он прекрасно понимал, что действовать нужно решительно и без промедления, не теряя ни минуты еще имевшегося в запасе времени.

Сбежав от царившей на базе суеты и вернувшись в комнату и бросив кожаный планшет на аккуратно убранную постель, капитан Кривошеев сел за рабочий стол и, вооружившись листами бумаги и карандашом, стал обдумывать оперативную комбинацию.

Основную идею как нельзя лучше описывала поговорка: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». И Кривошеев сделал карандашом на чистом листке бумаги первую запись: «Организовать застолье. Приурочить к церемонии награждения». Противодействия этому со стороны руководства полка не будет: повод для любого военного вне зависимости от чина и должности святой. У плана был только один недостаток: Кривошееву придется пить наравне со всеми, а этого ему не хотелось: разыгрывая комбинации, важно оставаться трезвым и мыслить здраво.

Фраза «Три стакана» была дважды подчеркнута, и после нее стояло несколько восклицательных знаков.

Необходимо было выявить крота, выпив не более трех стаканов.

Дальше Кривошеев набросал список из десяти имен офицеров руководящего звена полка.

«Почему именно они?» — спросил он сам себя.

Потому что к секретной информации рядовой офицер не мог быть допущен.

Данные о маршрутах движения колонн снабжения и вооружения — их могли знать начальники продовольственной части, складов арттехвооружения и гаража. О боевых заданиях, помимо начальника полка, был осведомлен его помощник по оперативной работе и командиры рот. Под номерами восемь и девять в списке появились представитель авиационного полка и начальник медицинской службы — те, кто знал о летных заданиях.

Немного поразмыслив, Кривошеев записал также и фамилию начальника финансовой части.

«Кто знает», — рассудил он.

Отложив в сторону лист и откинувшись на спинку стула, Кривошеев закрыл лицо ладонями, погрузившись в мысли: необходимо было более детально обдумать комбинацию, проанализировать каждого офицера, попавшего в список.

* * *

Уже вечером командир роты разведки Кривошеев Константин Сергеевич, а также несколько офицеров руководящего звена полка, которых он выделил как возможных предателей, уселись за быстренько организованным столом в одной из казарм пункта временной дислокации. Порезали крупными ломтями колбасу, сделанную полковым шеф-поваром Михалычем из потрохов местной живности, хлеб, поставили кастрюлю с невесть откуда добытой картошечкой, понятное дело, по ящику отличного самогона и тушеной говядины из запасов начальника продовольственного склада.

В тот день прилично набравшиеся офицеры Советской армии говорили о многом. Вспоминали боевых товарищей, которых потеряли на бесчисленных полях сражений, тех, с кем делили паек и патроны в операциях. Пили за победу, здоровье и удачу каждого, за тех, кто не вернулся с поля боя, и говорили о простом человеческом счастье, как вернутся домой к своим семьям.

— Нет у меня семьи, — понуро сказал Кривошеев, — нет батьки, нет мамки. Детдомовский я.

И выпил стакан самогонки.

«Раз», — сосчитал про себя Константин.

Больше трех стаканов Кривошеев себе сегодня позволить не мог, и это он помнил. За завесой праздника он реализовывал оперативную комбинацию по разоблачению крота, который месяцем ранее сдал вышедший на спецзадание разведывательно-диверсионный отряд.

— Товарищи офицеры, — между тем сказал Константин, чуть поморщившись после выпитого стакана, — я, капитан Кривошеев, проставляюсь по случаю награждения медалью «За боевые заслуги».

Сев на свое место под аплодисменты приглашенных гостей, Кривошеев почувствовал, как начальник финансовой части, расположившийся рядом, ободряюще похлопал его по плечу, на что просто кивнул в знак благодарности.

Разливающий тут же наполнил стаканы самогонкой.

— Слушай, Костя, — Кривошеева локтем в бок толкнул сидящий справа худощавый командир мотострелковой роты Рустам Киреев, — ты вот скажи мне… — Тут он икнул, кажется забыв то, о чем хотел спросить. — Просто за тебя, дорогой! — подытожил Рустам и, поднявшись с места, гаркнул во все горло: — Тост!

Присутствующие офицеры загудели.

— Рустам, окстись! — бросил начальник продсклада, упитанный капитан с простой русской фамилией Иванов, и залился безудержным смехом. Его поддержали остальные овациями и пьяным улюлюканьем.

— Садись, Киреев! — слышалось за столом.

Но Рустам не обращал на окрики никакого внимания.

— Тост! — еще раз, но уже громче сказал он. — Константин, для тебя от чистого сердца.

И гул стих.

Киреев, человек с Востока, оказался прекрасным рассказчиком. Ему удавалось так трогательно произносить тосты, что некоторые не могли сдержать слез.

— Умер человек, — начал Рустам, — его пес, некогда взятый еще щенком с улицы и выхоженный, лег рядом и тоже умер. И вот душа человека стоит перед вратами с надписью «Рай», а рядом душа его собаки. На вратах надпись: «C собаками вход воспрещен!» Не вошел человек в эти врата, а двинулся по широкой дороге дальше — в неизвестность. И собака пошла рядом с ним. Долго шли они по дороге, видят вторые врата, на которых ничего не написано, только рядом старец сидит.

— Простите, уважаемый, — обратился человек к старцу.

— Меня зовут Петр, — ответил тот.

Человек не удивился, а спросил:

— А что за этими воротами?

— Рай.

Собака, которая не оставила хозяина, гавкнула.

— А с собакой можно? — поинтересовался он.

— Конечно!

— А там раньше что за врата были?

— Это были врата в Ад, — нисколько не смущаясь, ответил Петр и, увидев сомнения на лице человека, добавил:

— До Рая доходят только те, кто не бросает друзей.

— Так выпьем, — и Киреев Рустам, подняв стакан высоко над головой, обвел присутствующих взглядом, — за настоящих мужчин, которые готовы отдать свою жизнь за друзей, а не променять ее на них.

Киреев пристально посмотрел на Кривошеева.

«Два, — сосчитал про себя Кривошеев, — надо действовать быстрее».

— Третий! — раздался в казарме чей-то голос.

Кривошеев не заметил, кто это произнес. Он встал вслед за остальными офицерами и, как того требовали неписаные правила, принятые всеми военными Союза, чуть пролив на стол самогонки, не чокаясь, выпил до дна полный стакан.

«Третий!» — И на лицо Кривошеева легла тень досады, ведь он так и не приблизился к ответу.

«Прокололся», — укорил он сам себя, бегло пробежавшись взглядом по лицам присутствующих в робкой надежде на то, что, может, заметит то, что ранее упустил.

Но ничего: все те же, правда уже изрядно хмельные, лица офицеров Советской армии разных мастей и должностей.

— М-да… — Кривошеев поднялся из-за стола, и стал пробираться к выходу.

Ночь выдалась на редкость тихой и спокойной. Легкий ветерок принес вперемешку с пылью и успокаивающую прохладу, о которой так мечтаешь днем, сидя в душной палатке или, того хуже, находясь под прямыми палящими лучами солнца.

Кривошеев вдохнул полной грудью веющий живительной прохладой ночной воздух.

На душе было тяжело.

С момента исчезновения отряда разведчиков прошло чуть больше месяца, и время стремительно неслось вперед, разбивая надежды на спасение хотя бы кого-то из пропавших бойцов. А Кривошеев пока смог лишь выделить десять офицеров, которые могли знать о выходе отряда и сдать информацию афганским моджахедам. Но кто из них был предателем, он по-прежнему не знал.

Результат, мягко говоря, не ахти, если учесть, что на кону стояли жизни людей.

На улицу вышел начальник продовольственного склада и, будучи не совсем трезвым, с трудом опустился на стоявшую у палатки скамейку, устроившись рядом с Кривошеевым.

Капитан что-то начал рассказывать Кривошееву, фамильярно хлопнув его по плечу, на что тот не обратил внимания, так же как и на сам рассказ, сдобренный резким алкогольным запахом от выпитой самогонки.

Начальник продсклада закурил.

Кривошеев поморщился: не переносил табачного дыма, но промолчал.

Начальник продсклада ушел минут через десять и в воцарившейся тишине Кривошеев снова задумался, но, как оказалось, ненадолго. Его размышления прервал неожиданно появившийся Киреев Рустам.

— О чем задумался, дорогой?

Рустам нравился капитану: честный, открытый, не переносящий лжи и лукавства. И с ним всегда приятно поговорить как о службе, так и о жизни, о женщинах.

— Позволишь присесть? — спросил он у Кривошеева.

— Конечно, Рустам. — Константин рукой указал на скамейку.

— Я не знаю, чем обеспокоены твои разум и сердце, — словно восточный мудрец произнес он, — однако вижу, что это вызывает у тебя печаль и тревогу.

— Ты проницателен, — сухо ответил Кривошеев. — Только не так все красиво в действительности, как на словах.

Киреев понимающе кивнул:

— Обрати взор внутрь себя и найдешь ответ.

— Восточная мудрость? — съязвил Кривошеев.

— Нет, — ответил Киреев, вставая со скамейки. — Ницше.

— Эй! — окликнул Рустама Кривошеев. — Сколько мне еще до дороги в Рай?

— Ты близок, капитан, — не оборачиваясь, ответил Киреев. — Сам не осознаешь насколько.

Глава: 1982 год (часть II)

ПВД 180-й мотострелковой роты, незадолго до спецоперации

Командир отдельного разведывательно-диверсионного отряда ГРУ ГШ МО СССР старший сержант Михаил Архангельский, сидя на импровизированной трибуне, наблюдал со стороны за дракой двух сцепившихся на спортивной площадке солдат, один из которых был бойцом его подразделения. Он всегда считал, что вмешиваться в разгоревшийся между двумя мужчинами конфликт, который привел к выяснению отношений при помощи силы, ни в коем случае нельзя. Все должно силой и закончиться, где непременно будет победитель и проигравший. А если расцепить, то это лишь усугубит положение и приведет к куда более плачевным последствиям, например к мести.

Вот Архангельский и не вмешивался, ожидая, кто выйдет победителем.

— Что тут, Ара? — подсел к Архангельскому его заместитель.

— Да Рысь сцепился с кем-то из мотострелков, — безразлично ответил Архангельский.

— Снова Рысь, — недовольно пробормотал в ответ заместитель. — Не пробовал расцепить?

Архангельский помотал головой:

— Мне в свое время батя сказал, что дерущихся разнимать ни в коем случае нельзя.

В это время вокруг сцепившихся сомкнулся круг из солдат, находившихся в это время на спортивной площадке. Они с азартом стали скандировать имена дерущихся.

— Это может плохо закончиться, — указывая на толпу, заметил замком отряда.

— Мы разведчики, Лис, — махнул рукой в сторону дерущихся Архангельский, поднимаясь с импровизированной трибуны, — что может быть еще хуже этого?

Замком отряда никогда не понимал командира Архангельского. При всей нелюбви к разведывательно-диверсионным подразделениям он не только не стремился покинуть отряд, но и каждый раз рвался на очередное задание, которые порой бывали весьма опасными, и казалось, что место им скорее на страницах романа, чем в реальной жизни.

— Ты пессимист, Ара, — бросил Лис в спину командиру, удалявшемуся неспешной походкой в сторону штаба.

— Как все закончится, — не оборачиваясь сказал Архангельский, — Рысь отправишь на чистку оружия. А если проиграет, то плюс три наряда вне очереди по кухне.

Как-то после очередного задания, разобрав оружие и приведя в порядок обмундирование, Лис спросил Ару, почему он при всей откровенной нелюбви к разведке, продолжает служить. Архангельский ответил не сразу, призадумался. Но ответ Лис запомнил: «Ты не прав, я не не люблю разведку. Я ее просто ненавижу».

А вот почему, он так и не сказал.

Ломая голову над этим парадоксом Архангельского, Лис провел много бессонных ночей, но так и не нашел причину и засомневался, что вообще когда-нибудь сможет найти.

Толкнув хлипкую дверь штаба 180-й мотострелковой роты, Архангельский неспешным шагом направился к узлу шифрованной радиосвязи.

— Товарищ сержант! — властно окликнул кто-то Архангельского.

Он обернулся. Перед ним стоял одетый в чистую свежевыглаженную форму начальник комендатуры пункта временной дислокации майор Максимов.

— Что вы себе позволяете? — медленно произнес Максимов, осматривая облаченного в пыльный камуфляж пустынной расцветки старшего сержанта Архангельского.

— Что? — безразлично вопросом на вопрос ответил Архангельский, чем еще больше разозлил коменданта.

— Мало того что появляетесь в штабе, так еще и хамите! — брызжа слюной, почти кричал майор. — Гауптвахта по вам плачет!

Архангельский бегло осмотрел коридор: на крики никто не сбежался. Люди предпочитали не встревать, дабы не попасть коменданту под горячую руку, что оказалось весьма кстати для Ары. Подойдя почти вплотную к майору Максимову, он уже собрался хорошенько поддать тому по печени, чтобы урезонить, но тут из двери узла связи выскочил радист с округлившимися от страха глазами.

— Товарищ старший сержант, — выпалил он, — где вы ходите?! Вас уже две минуты требуют!

Молча развернувшись, Архангельский направился на узел связи, оставив ничего не понимающего коменданта в коридоре.

— Это Ара, на связи, — сказал Архангельский в трубку телефона оперативной шифрованной связи.

— Здравствуй, Ара. Это капитан Кривошеев, — услышал он в ответ скрипучий и едва различимый голос, — слушай новые вводные: готовьтесь выдвигаться. Срок на подготовку — два дня. Остальное по плану без изменений. Понял меня?

— Да, товарищ капитан, — ответил Архангельский.

— С богом, старший сержант!

И в сердце Архангельского закралось недоброе предчувствие.

Где-то на территории Республики Афганистан

В глаза ударил яркий свет, практический ослепивший Архангельского. Он инстинктивно зажмурил глаза, дополнительно заслонив их от солнца рукой. Тычок в спину прикладом автомата, и покрытую множеством синяков и ушибов спину пронзила тупая боль. Архангельский, запутавшись в ногах, чуть не повалился на каменистую землю. Он поморщился, плотно стиснув зубы и не издав при этом ни единого звука.

Сколько времени Архангельский провел в затхлом сыром подвале одного из домов неизвестного селения моджахедов, которых в горах было великое множество, он не знал. Попытка определить время, понятное дело, провалилась. Вернее, он отказался от этой затеи буквально сразу: в подвале он не видел ни восходов, ни закатов. Ощущался только пропитанный сыростью мрак и вонь испражнений, пропитавшая воздух этого небольшого помещения.

— Шагай, русская свинья! — бросил на фарси один из конвоиров моджахедов, ткнув Архангельского в спину дулом автомата и издав звуки стрельбы, наподобие тех, которые кричат играющие в войнушку мальчишки, — «тра-та-та-та-та».

И громко рассмеялся.

Сейчас все чувства Архангельского обострились до предела. От тишины, что царила в подвале, любой звук отдавался сонмом переливов в его голове. Чистота воздуха, пусть и пропитанного дорожной пылью, опьяняла сержанта. Архангельский чуть приоткрыл глаза, свет уже не резал их, как в первые секунды, но долго смотреть все же было тяжело. По окружавшим звукам он понял, что идет через село. Дорога уходила вверх, так как для равновесия приходилось переносить центр тяжести чуть вперед.

— Стой! — по-русски крикнул в спину моджахед «тратататальщик».

Все знание русского у афганских моджахедов ограничивалось лишь простым набором слов: «стой», «свинья», «говори», «руки вверх». Примерно таким же набором слов владели все, с кем приходилось воевать русским. Правда, фашисты во времена Великой Отечественной войны пошли чуть дальше: им понадобились также слова «бистро», «водка», «русска баба», «айда сеновал», что отражало их потребности. В отличие от немцев, этим воинам Аллаха такой лексикон был ни к чему.

— Кто? — раздался сверху голос еще одного моджахеда.

«Этот, видимо, на посту», — заключил Архангельский.

— Свои, — ответил моджахед, шедший во главе конвоя, а вот дальше прозвучали настолько странные слова, что Архангельский решил, будто его подвел слух. — Питерс ждет.

Моджахед на посту махнул рукой, показывая, что можно проходить.

Архангельский снова чуть приоткрыл глаза.

Боль, конечно, не прошла, но уже была терпимой. Через узкие щелочки век он различал расплывающиеся фигуры конвоиров.

— Шагай, — бросил тот, что сзади, и снова ткнул Архангельского в спину.

Спина ныла от многочисленных тычков и ударов, которыми сержанта угощали моджахеды с того самого момента, как возглавляемый им отряд разведки попал в засаду и был почти полностью перебит кинжальным огнем. Все тело, казалось, превратилось в один большой ноющий синяк.

Метров через триста конвой снова остановился.

— Питерс ждет, — повторил моджахед, только в этот раз менее уверено, а в голосе его явно слышалась мелкая дрожь, которую он тщательно старался скрыть.

Ответа не последовало, словно некий «Питерс» был каким-то языческим божеством, до прихода ислама процветавшим на территории Афганистана.

Архангельский еле держался на ногах. Он силился хоть что-то разглядеть, но безуспешно — зрение его ослабло. Секунду спустя в нос ударил резкий запах туалетной воды.

«Это не афганцы!» — пронеслась в сознании Архангельского мысль, от которой веяло серьезной опасностью.

— Ask from Peters, what to do with this Russian[7]? — звучно скомандовал тот, от кого веяло туалетной водой.

«Американцы!» — Архангельский напрягся.

Его завели в дом и усадили на стул.

— Добрый день! — Архангельский инстинктивно ощущал широкую улыбку говорившего.

Он, конечно, не видел — глаза все еще болели, но в доме, сквозь занавешенные окна которого едва пробивался приглушенный свет, зрение восстанавливалось быстрее.

Слова давались тяжело, но Архангельский ответил на безупречном английском, выдав акцент нью-йоркца:

— Your Russian, is a bit weak[8].

— В отличие от вашего нью-йоркского английского. — Американец продолжал излучать безупречную доброжелательность.

Порой создавалось впечатление, что у этой нации в генах заложено всегда улыбаться.

— Стараемся, — ответил на этот раз с бостонским акцентом Архангельский.

— О! У вас, товарищ, для переводчика с фарси прекрасный американский английский, — искренне удивился Питерс.

— Мы все учились понемногу чему-нибудь да как-нибудь, — только и ответил Архангельский.

— Мне нравятся русские. У вас неиссякаемая жизненная сила и оптимизм, — вновь фальшиво улыбнувшись, воскликнул американец голосом, в котором слышались металлические нотки злорадства. — Но оставим любезности и поговорим о деле.

Архангельский не знал наверняка, но догадывался, о каком «деле» пойдет речь и как это самое «дело» могло закончиться.

— Кто вы? — произнес американец.

— Это вы Питерс? — вопросом на вопрос ответил Архангельский.

— Допустим, — небрежно бросил Питерс. — Я повторяю вопрос: кто вы?

Ужасно хотелось пить. В горле пересохло, и Архангельский сглотнул:

— Будьте добры, воды.

Питерс махнул стоявшему у двери солдату без опознавательных знаков.

— Вы получите воду, когда ответите на вопрос.

Архангельский усмехнулся — губам было больно, но от этого усмешка вышла не менее дерзкой.

— Питерс, вы не в том положении, — он еще раз сглотнул, — чтобы диктовать мне условия.

Американец еще раз кивнул охраннику у двери, и тот поставил перед Архангельским стакан с водой.

Сделав пару глотков, достаточных для того, чтобы смочить губы и утолить жажду, он ополоснул оставшейся водой лицо, промыв все еще болевшие глаза.

Утершись рукавом изрядно потрепавшегося и изорванного комка, Архангельский наконец смог разглядеть статного человека, одетого в камуфляж песочной расцветки, не имевший каких-либо опознавательных знаков. Лицо с правильными чертами обрамляла легкая щетина, орлиный нос был аккуратно посажен между подвижными серыми глазами, взгляд которых пронизывал насквозь, словно рентген.

Питерс сидел за столом, сложив руки в замок.

— Я полагал, что наш диалог пройдет, как бы это сказать, — Питерс призадумался, подбирая слова, а Архангельский в это время внутренне напрягся, — в доверительной атмосфере. Но вы наглым образом испытываете мое терпение. Оно велико, однако все же не бесконечно. Если вы продолжите упираться, я буду вынужден применить нецивилизованные методы. Или все может быть наоборот.

— Я — старший сержант Архангельский Михаил Александрович, специалист-переводчик, командир отделения роты переводчиков 180-го мотострелкового полка Вооруженных сил СССР.

Питерс широко улыбнулся.

— Ну, вот видишь, Миша, — весело сказал он, — думаю, мы с тобой подружимся.

Архангельского передернуло. Однако виду он не подал.

— Расскажешь мне все, что я хочу знать, — продолжил он, — и я помогу тебе выбраться отсюда.

— Это как? — спросил Архангельский.

Питерс выждал секундную паузу, расцепил руки и чуть придвинулся к Михаилу.

— Очень просто, — прошептал он. — Ты встанешь и выйдешь отсюда. До ближайшей заставы русских около пяти километров на северо-восток…

Мозг Архангельского заработал, впитывая, словно губка, поступившую от Питерса информацию.

«…небольшая застава…»

«Застава!»

Перед глазами всплывала карта местности, которую он неделями изучал, прежде чем отправился на задание, и знал как свои пять пальцев. Сейчас основная цель — установить свое местоположение, а для этого необходимо разговорить американца.

— Хорошо, — произнес Архангельский. — Что вы хотите знать?

На секунду лицо Питерса выразило искреннее удивление, а затем снова стало нейтрально-добродушным.

— Где располагается твоя часть?

— Есть карта? — машинально спросил Архангельский.

Питерс махнул охраннику около двери. Тот достал из правого нагрудного кармана сложенную в несколько раз карту и протянул Питерсу.

— Вот здесь, — не задумываясь, показал Архангельский, ткнув в район населенного пункта, обозначенного на карте как «Джава», — разведчики ГРУ и рота военных переводчиков.

— Какова численность? — Лицо Питерса сделалось серьезным.

— Дайте подумать, — протянул Архангельский.

«Охранник чуть отступил от двери, — параллельно просчитывал он обстановку, — до пистолета не дотянусь, положит сразу. Надо как-то их отвлечь, выиграть время».

— Рота переводчиков — это около ста человек, разведчики ГРУ — четыре взвода, это еще около сотни. Регулярные войска — полк. Мотострелки.

Питерс молчал.

— It seems that the Russian speaking the truth, — раздался еле слышимый металлический голос, прерываемый легким скрежетом и пощелкиваниями, — in any case, the approximate largest cluster of Russian troops show satellites[9].

Питерс записывал разговор и передавал его по какому-то устройству, схожему с рацией, только значительно меньших размеров.

— Я все равно не доверяю этому русскому, — на смеси фарси и дари ответил Питерс.

— Piters, now is not the main thing. — Голос в устройстве едва различался, и лишь обостренный от долгого нахождения в подвале слух позволил Архангельскому разобрать то, что говорилось. — We received desirable us information. Also, now more essential is to perform another task. What about the Arab?[10]

— Я понял вас, сэр, — как и прежде, на смеси двух языков ответил Питерс.

Все сказанное отпечаталось в голове Архангельского, как на магнитной ленте. Похоже, американец даже не подозревал, что старший сержант прекрасно владеет не только английским, но и языками, на которых изъясняются афганские племена.

— Что ж, Миша, — добродушно улыбнувшись, вновь обратился Питерс к Архангельскому, — ты оказал мне большую услугу.

Тот усмехнулся в ответ:

— Хорошо, теперь я могу уйти?

Питерс указал в сторону двери.

— Как я тебе и обещал, ты можешь уйти.

Архангельский с трудом поднялся.

«Ведь не отпустит!»

— Последний вопрос, — произнес в спину Архангельскому Питерс, когда тот проделал половину пути к двери. — Зачем русским в войне с афганцами переводчики с английского.

«Переводчики с английского» — фраза обожгла разум Архангельского, как удар хлыста обжигает хрупкую человеческую плоть, оставляя на теле вечные шрамы как напоминание о допущенных промахах и ошибках.

«Зачем?» — так спросил американец.

Архангельский понял, что этот вопрос он сознательно приберег напоследок устроенного и разыгранного как по нотам спектакля. Питерс знал все с самого начала: кто такой Архангельский, когда и по какому маршруту выдвинулся его отряд, поставленные перед ним боевые задачи. Он просто лениво играл с ним, разбавляя уже порядком приевшуюся и наскучившую жизнь в этой жаркой стране, где у США, имелись национальные интересы. Забавлялся как кошка с мышкой, перед тем как убить.

Необъяснимая ирония жизни… или жестокий план смерти?

Какое откровение! Но не слишком ли поздно дарованное?

Вопрос Питерса прояснил, что ждет Архангельского после маленького импровизированного спектакля.

«Смерть!» — вот что ему отведено под занавес, и не будет никаких аплодисментов.

Архангельский это отчетливо понимал, а где-то внутри воля говорила, что дальше играть по установленным Питерсом правилам никак нельзя.

И, находясь на волосок от смерти, Архангельский увидел мизерный, но все же шанс на спасение, альтернативный финал разыгравшегося действа. Необходимо что-то предпринять теперь или уже никогда.

Неожиданно для всех, Архангельский громко и протяжно расхохотался. Во все горло, согнувшись пополам и схватившись за живот.

Питерс и стоявший возле двери охранник, недоумевая, переглянулись. А старший сержант, продолжая заливаться истерическим хохотом, просеменив метра полтора и оказавшись почти вплотную к охраннику, прижался боком к стене дома и сполз на пол.

— Уф… — Он утер рукавом выступившие на глазах слезы.

Некоторое время спустя он успокоился, и лишь редкие всхлипы напоминали еще о недавнем приступе веселья. Вот только глаза Архангельского почему-то не смеялись.

— Что вас веселит, господин Архангельский? — сухо спросил Питерс, а губы растянулись в легкой, ничего не выражающей дежурной улыбке.

Тот еще раз хохотнул.

— Вы, американцы, — секундой позже ответил он, — двуличные суки. Улыбаетесь, расточаете лживые слова, пропитанные ядом, держа за спиной нож, который без зазрения совести вонзите в спину, стоит только отвернуться. У нас про таких, как вы, говорят: «Лучше злобный матерщинник, чем тихая тварь».

Оценив эффект своих слов, Архангельский с горечью осознал, что американца они нисколько не задели. Тут Питерс приложил палец к уху и посмотрел куда-то в сторону.

«Центр?» — пронеслась в голове Архангельского мысль.

— Как Араб? — бросил он.

Питерс отреагировал мгновенно: взгляд стал жестким, наполнился ненавистью и злобой.

Американец вынул из кобуры пистолет и снял его с предохранителя.

Сидевший на полу Архангельский перекатился в сторону, туда, где находился опешивший и не среагировавший вовремя охранник, вытащил прикрепленный специальными ножнами боевой нож и вонзил тому в ногу.

Прогремел выстрел, и пуля выбила из стены дома в том месте, где секунду назад находился Архангельский, щепки вперемешку с мелкими кусочками камня.

Охранник взвыл от пронзившей его острой боли и согнулся пополам: Архангельский еще раз ударил его ножом, но уже в пах. И они оба завалились на пол.

Питерс выстрелил еще дважды. Одна пуля, как и первая, выбила щепки из стены, вторая вошла в ногу охраннику, который заорал с новой силой.

— Терпи, казак, — пробормотал Архангельский, прикрываясь раненым мужчиной, как щитом, — атаманом будешь.

Стрельба прекратилась. Видимо, Питерс больше не решался открыть огонь, опасаясь вновь попасть в своего.

— Господин Архангельский, — бросил Питерс, — вы же понимаете, что находитесь в безвыходном положении.

— Да ну, — пробубнил себе под нос Михаил.

— Советую вам просто оставить свою затею, — продолжал американец, — скоро на выстрелы сбегутся все моджахеды деревни.

Архангельский, собрав все силы, дернул раненого охранника влево, отчего тот охнул и издал протяжный стон боли, и, усадив его на пол, устроился сам, вновь прикрывшись телом, как щитом.

— Hey, american, — крикнул Архангельский, передернув затвор автомата, взятого у раненого, который уже безвольно завалился на него, — suck this[11].

— Shit![12] — выругался Питерс.

И Архангельский спустил курок.

Республика Афганистан, г. Кабул, военный госпиталь, несколько дней спустя

В нос ударил непривычный запах спирта и хлорки. Старший сержант Архангельский приоткрыл глаза, осматриваясь по сторонам: он убедился, что находится не в затхлом и провонявшем темном подвале, а на мягкой койке в военном госпитале. Михаил попробовал приподняться, но сил не было, и он оставил эту затею.

— Привет, Миша, — раздался откуда-то со стороны мужской голос, одновременно и знакомый, и незнакомый, словно он когда-то его слышал, но сквозь пелену или помехи.

— Капитан Кривошеев? — тихо спросил Архангельский.

— С возвращением, — ответил тот, кого он назвал Кривошеевым, — еще бы чуть-чуть, и было бы поздно. Ты молодец, Миша, держался до последнего.

— Почти ничего не помню, — говорить Архангельскому было тяжело, — после того, как открыл огонь из автомата.

Кривошеев налил стакан воды из графина на тумбочке рядом с кроватью и помог Архангельскому сделать несколько глотков.

— Ну, — произнес он, — если вкратце, то вас сдал начальник медицинской части полка, как и всех ранее.

— За что продал? — только выдавил Архангельский.

— Наркотики, деньги, — уныло вздохнул Кривошеев. — Организовал в Союз канал поставки опиатов. Перевозил военными бортами под видом списанных или неиспользованных медикаментов, в которых мало кто смыслит. А раз военной авиацией, то, соответственно, без пограничных и таможенных досмотров. Весьма удобно и безопасно перевозить. Наркоту брал за информацию. Вышли на него в последний момент.

— Понятно. — Архангельский с досады стиснул зубы.

Чувство, когда тебя предают, не стирается временем, а если за деньги, то превращается в шрам на сердце. И этот шрам всегда будет напоминать о себе, делая человека еще более жестким и замкнутым.

— Когда выяснили твое местоположение, — продолжил Кривошеев, — полномочий сотрудника органов безопасности вполне хватило, чтобы взять спецназ ГРУ и поднять в воздух парочку вертолетов для огневой поддержки. Мне жаль, но ты, возможно, единственный, кто остался в живых из отряда. — Кривошеев умолк.

Архангельский ничего не ответил: он и так понимал, что, вероятнее всего, больше никто не спасся, хотя верить в это было тяжело.

— Капитан, — произнес Архангельский после непродолжительной паузы, — там, в том селении, где меня держали, был один американец. Но не из обычных военных. Особенный.

— Питерс? — уточнил Кривошеев. — Его звали Джонатан Питерс?

Старший сержант кивнул.

— Мой старый знакомый по Берлину, — иронично улыбнувшись, сказал Кривошеев, — начальник русского направления ЦРУ США. Он ушел, к сожалению. Но что он делал тут, в Афганистане?

Риторический вопрос, на который ни сам Константин Кривошеев, ни тем более старший сержант Михаил Архангельский ответа не знали.

— Ладно, Миша, тебе надо отдохнуть.

Кривошеев собрался выйти из палаты.

— Товарищ капитан, — остановил его Архангельский, — этот американец разговаривал по миниатюрной рации с центром командования. Я таких устройств ни разу не встречал. — Он сглотнул, говорить было тяжело. — Мало что удалось расслышать, но одно я уловил: речь шла о каком-то Арабе.

Кривошеев напрягся:

— О каком Арабе?

Глава: 1993 год

г. Москва, МБ Российской Федерации

То, что история повторяется, полковник Кривошеев Константин Сергеевич понял давно. Закономерное течение жизни имеет циклы и двигается по спирали, и уже знаешь, в каком месте ждать очередного удара судьбы. Вот только одна беда — история не предупреждала, когда уйдет на очередной виток в бесконечном движении.

Полковник Кривошеев, будучи заместителем руководителя департамента контрразведки Министерства безопасности России, сложив руки на столе, будто прилежный школьник, ожидал, когда сам министр Виктор Павлович Баранников закончит читать подготовленную аналитическую справку.

— Все действительно так, как вы написали? — с явно выраженным сомнением в голосе спросил Баранников. — А не примешали ли вы не основанные на фактах домыслы и фантазии?

Такая реакция министра как удар под дых обезоружила. Кривошеев замялся, не сразу найдясь с ответом.

— Никак нет, товарищ генерал армии! — собравшись с мыслями, наконец ответил он.

— Неужели? — Похоже, что Баранников не хотел верить написанному. — Вы знаете, Константин Сергеевич, недавно президент Борис Николаевич Ельцин озвучил стратегию внешней политики России с зарубежными партнерами, в частности с США.

— Так точно, товарищ генерал армии! — выдал Кривошеев, понимая, к чему клонит министр.

— Теперь США — наш стратегический партнер, — продолжил Баранников, — а вы в документе фактически их изобличаете, отмечая, что «США ведут инспирированную информационно-психологическую войну внутри России, а также, используя исламский фактор, создают очаги военного напряжения в странах СНГ вблизи границ». Не кажется ли вам, Константин Сергеевич, что это чересчур?

Министр пристально смотрел в глаза заместителю Департамента контрразведки.

— Нет, Виктор Павлович, — ответил Кривошеев, решив отстаивать свою точку зрения до конца, к чему бы это ни привело, — мои выводы основываются исключительно на фактах и результатах работы вверенного мне Департамента. Я готов подписаться под каждым словом.

— Не горячитесь, — напряженно бросил Баранников, — вы себе представляете, как я буду докладывать об этом президенту после того, как он сам обозначил курс? Он же с Клинтоном в губы целуется.

— Я считаю, и собственно меня этому учили старшие товарищи по КГБ, когда я был еще молодым оперативником, — продолжил отстаивать свою линию Кривошеев, — что наша работа не должна зависеть от непостоянства политической воли руководства, которое само непостоянно.

Баранников тяжело вздохнул.

— Неправильно вас учили старшие товарищи, — выдал он, убирая написанный Кривошеевым документ в выдвижной ящик рабочего стола, — будем считать, что данного документа никогда не было.

Про себя Кривошеев твердо решил, что после приема у министра подготовит рапорт об увольнении.

— Про этого Араба, — между тем после небольшой паузы продолжил Баранников. — Если ситуация действительно обстоит так, как написано, то его разработку возьмите под личный контроль. Что касается возможной его активизации в Таджикистане и вероятного нападения исламских моджахедов, то я думаю, имеет смысл побывать на пограничных заставах. Один момент, Константин Сергеевич: никакой утечки информации.

Кривошеев напрягся.

— Сейчас первостепенная задача: собрать как можно больше сведений об Арабе, не допустив даже слуха о нем. Если этот разведчик настолько хорош, — Баранников постучал ладонью по столу, где хранился документ, — то даже малейшая осечка может его спугнуть, и он откажется от выполнения задач, поставленных ЦРУ.

— Слушаюсь, — нехотя ответил Кривошеев.

Республика Таджикистан, 12-я пограничная застава, днем позже

Личный состав 12-й пограничной заставы Московского погранотряда Группы Пограничных войск Российской Федерации в Республике Таджикистан проводил чистку вверенного им оружия, когда с неба донеслись первые — сначала слабые, но с каждой секундой все нарастающие звуки приближающегося вертолета.

Командир заставы, старший лейтенант Михаил Майборода, бросил беглый взгляд сначала на висевший и давно выцветший под ярким южным солнцем календарь, потом на часы. Выругался, послав куда подальше всех тех, кого угораздило прилететь на заставу. Сменил летние тапочки на тяжелые кирзовые сапоги с высоким берцем, вошедшие благодаря американцам в армейскую моду, и вышел из комнаты встречать прибывающих «гостей».

На выходе из казармы его уже ожидал, также пребывая в нервозном состоянии, капитан Смирнитский.

— Что там? — кратко поинтересовался Майборода.

Смирнитский пожал плечами:

— Знаю не больше твоего, Миша.

Майборода хмыкнул. Он и Смирнитский отнюдь не были хорошими друзьями. Ситуация, в которой они оказались по воле судьбы, немного их сблизила, хотя командир заставы никогда не доверял ГБшному капитану, оставшемуся на границе после вывода чекистов с территории Таджикистана. И профессиональное чутье Смирнитского подсказывало, что его присутствие на заставе Майбороду если не злит, то определенно нервирует. Из-за этого и отношения их были натянутыми. Вместе с тем Смирнитский никогда не вмешивался в командование заставой и никоим образом не подрывал авторитета командира. Задачи были поставлены другие.

В это время к двоим офицерам присоединился замком заставы лейтенант Андрей Мерзликин, также как и командир, отдыхавший у себя в комнате. Поздоровался.

— Кого черти еще к нам прикатили? — спросил Мерзликин, прикрыв глаза от солнца ладонью, внимательно изучая приближающийся вертолет.

— Хрен его знает, — выругался Майборода.

— Не жди ничего хорошего, Андрюш, — сказал Смирнитский, — уж больно неожиданный прилет.

— Давно уже ничего хорошего не ждем, — хмыкнул Мерзликин. — И тут, ясное дело, не пряники нам раздавать прилетели.

Вертолет, совершив круг над заставой, стал заходить на посадку.

— Андрей, — обратился командир к заму, — личный состав — в казармы, и чтобы по территории никто не слонялся. Одежда по форме, никаких вольностей. Все занятия и мероприятия по утвержденному распорядку дня. Дежурная смена на постах, и чтобы без замечаний.

— Понял, — ответил Мерзликин и направился к чистившим оружие солдатам, отдавая на пути какие-то указания.

«Толковый парень, далеко пойдет», — подумал Смирнитский.

— Ну, — Майборода поправил фуражку, — пошли, Толя, встречать заявившихся по нашу душу гостей.

И оба офицера двинулись по тропинке к вертолетной площадке.

* * *

— То есть как? — не понял капитан Смирнитский указание прибывшего полковника Министерства безопасности Российской Федерации Константина Сергеевича Кривошеева.

— А вот так!

Смирнитский отметил, что напряженный голос Кривошеева почти срывался на крик, в котором улавливались нотки тревоги и страха. И в таком состоянии капитан Кривошеева видел впервые.

Однако полковник быстро взял эмоции под контроль.

— Толя, — по-отечески обратился Кривошеев к Смирнитскому, — есть информация из надежного источника, но не полная. И весьма тревожная.

Стоявшая в кабинете духота, вызванная полуденным июньским солнцем Таджикистана, усугублялась еще и напряжением, возникшим между сотрудниками органов безопасности. Не спасал и тихо тарахтевший старенький советский вентилятор на рабочем столе, который едва разгонял горячий воздух.

— Это я понимаю, Константин Сергеевич, — ответил Смирнитский, — раз потребовалось присутствие самого заместителя начальника департамента министерства, информация не может быть несерьезной. Но вы же не говорите, что это за информация.

Кривошеев с досады поджал губы. Он понимал, что, не раскрывая, как выразился министр безопасности, «всех карт», он фактически подставляет ни больше ни меньше, а всю заставу. Но и все сообщить он не мог — это значило бы нарушить указание «первого». В который раз за свою службу в органах Кривошеев вынужден был выбирать: воинская честь или жизни бойцов, которые приносились в жертву воинскому долгу.

— Вот, — Кривошеев быстро направился к карте местности, где располагалась 12-я застава, — Анатолий Иванович, смотри сюда.

Константин Сергеевич провел указательным пальцем вдоль юго-восточной границы расположенного рядом с заставой кишлака Сари-Гор.

— Все, что могу показать тебе, капитан.

Настроение у Смирнитского было мрачным.

— Понятно, — пробормотал он, пробежав глазами по невидимой, но весьма важной линии на юго-восточном направлении, которую пальцем очертил Кривошеев.

В этот момент в дверь кабинета Смирнитского постучались, и на пороге появился прилетевший вместе с Кривошеевым — но уже по душу капитана Майбороды — полковник пограничной службы, недавно отделившейся от госбезопасности.

— Константин, — обратился он к Кривошееву, — ты заканчиваешь? Пора вылетать.

— Я сейчас, — ответил Кривошеев, и тот вышел, захлопнув дверь. — И еще одно, — обратился он уже Смирнитскому, — желаю удачи. По всей вероятности, она вам понадобится.

И он направился к выходу.

Подняв клубы пыли, вертолет, крякнув, оторвался от взлетно-посадочной площадки и медленно стал набирать высоту. Провожавшие офицеры 12-й пограничной заставы Московского погранотряда: Анатолий Смирнитский, Михаил Майборода и Андрей Мерзликин — придерживали фуражки, чтобы не сдуло.

Когда вертолет почти растворился в голубой дали неба, превратившись в еле заметную черную точку, мрачный Смирнитский развернулся и молча направился к себе.

— Эй, — крикнул Майборода, догнав его на пути к офицерским жилым кубрикам, — ты какой-то угрюмый. Что случилось?

Смирнитский остановился, дожидаясь Михаила.

— В том-то и дело, что ничего, — с досады пробурчал он, — как всегда, ничего. Твою же мать!

И Смирнитский пнул первый подвернувшийся под ногу небольшой камушек. Майборода не понимал причин плохого настроения Смирнитского.

— Тогда в чем же дело, если ничего не произошло?

Смирнитский показал Майбороде на юго-восток, где петляющая тропа уходила в кишлак Сари-Гор.

— Вот и все! — произнес Смирнитский.

Майборода сначала непонимающе всматривался в даль, куда указал Смирнитский, затем перевел взгляд на Анатолия.

— Это такая шутка? — спросил командир заставы.

На что Смирнитский помотал головой, пробурчав:

— Если бы.

В это же время в нескольких километрах от с. Сари-Гор (Республика Таджикистан)

За небольшим столом сидели трое. Полевой командир группы афганских моджахедов Барами, замотанный в немыслимые арабские одежды и увешанный оружием, словно новогодняя елка игрушками. Бородатый чеченец иорданского происхождения Хаттаб, в отличие от Барами, не сильно заботившийся о внешнем виде. И разительно отличавшийся от первых двух происхождением — сотрудник ЦРУ США Джонатан Питерс.

— Барами, — обратился Питерс к полевому командиру, — я надеюсь, что на этот раз не получится так, как в Афганистане. И ты не разочаруешь ни меня, ни нашего общего друга, вновь оказавшего тебе доверие?

Барами всполошился, как курица-наседка, будто в курятник проник койот, и в прямом смысле слова закудахтал: сначала что-то на фарси, а потом перешел на ломаный английский.

— Джонатан! — не переставая, восклицал он. — Джонатан! Джонатан! — И собрался обняться, как полагалось по исламской традиции среди равных положением, но, встретив холодный взгляд Питерса, остановился.

— Барами, — продолжил Питерс жестко, — избавь меня от пустых заверений. Запомни одну простую вещь: мы с тобой не друзья и никогда ими не были. ЦРУ купило тебя за американские доллары, — говорил американец, глядя на Барами с легким презрением, — и не рассказывай мне сказки о своей чести и вере в Аллаха. Ты служишь нашему золотому тельцу, так будь добр — выполняй его команды.

Барами, удивленный оскорбительной прямотой Питерса, схватился за висевший на поясе кинжал, но в ту же секунду щелкнул предохранитель нацеленного на него пистолета.

— Негоже псу рычать на хозяина, — процедил Джонатан Питерс, взводя курок.

В диалог вмешался до этого сидевший поодаль и наблюдавший за ними Хаттаб.

— Господин Питерс, — обратился он к Джонатану на чистом английском, — опустите пистолет.

Питерс поставил пистолет на предохранитель и убрал его в подмышечную кобуру. В это время Хаттаб на фарси что-то бросил Барами, и тот, подскочив со своего места, недовольный, вылетел из комнат.

— Теперь мы можем поговорить в более спокойной обстановке, — отметил Хаттаб, усаживаясь рядом.

Питерс только кивнул в ответ.

— Если быть честным, — продолжил Хаттаб, — вы зря тратите свое время и деньги на Барами. Подведший вас единожды, он подведет и второй раз.

— Положим, это не исключено, — с сомнением и интересом ответил Джонатан.

Хаттаб довольно ухмыльнулся:

— Барами — старый волк. Он может скалиться и рычать, но уже не способен кусать. Вкус крови он забыл. Скажу прямо: ваш план заранее обречен на провал, можете мне поверить.

— Хм, — произнес Питерс, — я полагаю, у тебя есть альтернатива, не так ли?

Хаттаб пригладил бороду.

— Если только на долгосрочную перспективу, — начал он. — Вы, американцы, выступая против России, действуете не в том направлении. Пытаясь выставить ее в негативном свете перед другими странами бывшего Советского Союза, вы не сможете поставить ее на колени. Будем объективными: русских вообще на колени не поставить. Но, — Хаттаб поднял указательный палец, — у России всегда было одно слабое место — это Кавказ. Поднимите народы Кавказа «на священную войну», тогда вы получите яблоко раздора в самой России. И здесь ставка на религию — движение в верном направлении, господин Питерс.

— Вы умный человек, — только ответил Питерс, — но пока я не услышал предложения.

— Я учился у вас в стране. США — государство больших возможностей. Вы ведь так говорите? Мне нравятся США, господин Питерс.

— Безумно рад, — с явной иронией ответил Джонатан Питерс.

— Вы действительно готовы вкладывать деньги, чтобы поставить русских на колени? — прямо спросил Хаттаб.

— Более чем!

Тогда Хаттаб достал из внутреннего кармана фотографию человека, облаченного в форму генерала Советской армии. Лицо его выражало стремление действовать, глаза светились жизненным огнем и жаждой безграничной власти. Такой взгляд Питерс мог узнать из миллиона.

— Кто это? — спросил Питерс.

— Джохар Дудаев. Выведите Араба на него и вы всколыхнете Кавказ и развяжете жестокую кровопролитную войну внутри России. Подумайте над предложением.

Хаттаб вышел из дома, оставив Джонатана Питерса одного.

Глава: 2000 год

Дачный поселок «Жуковский», полночь

Дверь дома на несмазанных петлях поддалась, издав натужный скрип.

Перешагнув валявшийся в прихожей мусорный пакет с пустыми бутылками из-под спиртного, генерал-лейтенант Константин Сергеевич Кривошеев прошел в зал, осматриваясь по сторонам, дабы не наступить в валявшийся повсюду мусор: от фантиков конфет до банановой кожуры и пустых бутылок.

В зале горит экран телевизора: по одному из спутниковых спортивных каналов показывают бои без правил. На кожаном диване посреди комнаты развалился голый мужчина крепкого сложения. Видимые из-за спинки дивана его плечи и шея покрыты множественными шрамами от ножевых ранений и затянувшихся пулевых отверстий. Рядом с мужчиной, устроившись калачиком под боком, словно маленький котенок, мирно посапывая, спит обнаженная девушка, миниатюрная блондинка по имени Анжела.

Мужчина берет с пола початую бутылку водки «Финляндия» и хорошенько к ней прикладывается, даже не поморщившись.

Кривошеев уверен, что он не заметил его прихода.

Но мужчина вдруг говорит:

— Я бы предложил вам присесть, товарищ генерал, — и ставит обратно на пол бутылку водки, — но у меня тут слегка не убрано.

— Сержант, — Кривошеев проходит в глубь зала и, смахнув с одного из кресел пустые пакеты от чипсов, усаживается, — я никогда не жду особого приглашения. Если мне что-то нужно, я беру и делаю это.

Мужчина напрягся. «Сержант» — давно забытое обращение, всколыхнувшее тяжелые воспоминания, которые он на протяжении многих лет старался заглушить алкоголем. Получалось плохо, но он, как профессионал, старался преуспеть, не задумываясь ни о чем другом.

В мыслях мелькают фрагменты:

…взрыв гранаты, прозвучавший неожиданно. Двое дозорных, которых взрывом подбросило вверх, словно игрушечных солдатиков…

…яркий свет, ударивший в лицо…

…бесконечные избиения моджахедами, отрабатывавшими на нем приемы с оружием…

…затхлый воздух, полный вони испражнений…

Эту вонь он так и не смог забыть.

«Сержант» толкает в бок блондинку.

— Что? — недовольно спрашивает спросонья Анжела, приподымаясь на локте.

«Симпатичная девушка с тонкими чертами лица», — отмечает про себя Кривошеев.

Писаная красавица пушкинских романов о любви, какой предстала Ариадна Шенгелая в роли Татьяны Лариной из кинофильма «Евгений Онегин». Хрупкая, изящная, воздушная, легкая, женственная.

Девушка потирает маленькими кулачками заспанные глаза.

— Анжела, давай уматывай, — только произносит мужчина, — чтобы через пять минут я тебя тут не видел.

— Не поняла, — растягивая мелодичным голосом последнюю «а», недовольно говорит Анжела, а ее взгляд, полный недоумения, направлен на мужчину. — Что означает уматывай?

Даже в этот момент движения девушки были утонченными и плавными. Анжела собирала немногочисленные разбросанные вокруг дивана предметы одежды с чувством и достоинством. Закончив, она, семеня на носочках, выскочила из комнаты.

— Здрасьте, — только успела бросить девушка, задержавшись перед Кривошеевым, — арестуйте этого подонка.

На что Константин Сергеевич, улыбнувшись, просто кивнул.

— Как же ты так, Миша? — спросил Кривошеев, когда Анжела скрылась на втором этаже дачного дома. — Старший лейтенант, боевой офицер, государственные награды… и опустился до банального пьяницы.

Старший лейтенант Михаил Архангельский даже не повернулся.

— Вот потому что боевой, — только отвечает он, — потому и пьяница. Когда боевого офицера выбрасывают на улицу, словно старого пса пинком под зад, сложно остаться равнодушным.

— Не хочешь вернуться на службу? — в лоб спрашивает Кривошеев Архангельский ответил не сразу.

— В чем подвох, Константин Сергеевич? Я уволен по компрометирующей статье. Таких на действующую службу не возвращают.

— Никакого подвоха, Миша. Я даю тебе шанс вернуться на военную службу в звании капитана и все начать с чистого листа. Никаких напоминаний о былых «заслугах».

Архангельский задумывается.

— Щедрое предложение, товарищ генерал, — отвечает наконец он, — но вынужден отказаться.

Кривошеев не был готов к подобному повороту, однако остался совершенно невозмутимым и эмоций не показал.

— Почему?

— Вы лукавите, как и тогда в Афганистане, — говорит Архангельский. — Вы меня знаете, это не приемлемо. Люди, которые чего-то недоговаривают, вызывают у меня недоверие. И работать с человеком, которому не доверяю, я не могу.

Кривошеев выдерживает паузу. В голове только один вопрос: говорить Архангельскому истинные причины или нет? И в итоге решается сказать. Генерал еще считает, что должен Мише за Афганистан.

— Ты мне нужен, чтобы подобрать и подготовить диверсанта высокого класса. Работать будешь под моим прямым руководством со всеми вытекающими полномочиями, материальную и ресурсную базу предоставлю. Инструкторов…

Кривошеев не успел договорить, его перебивает Архангельский:

— Команду инструкторов я наберу лично.

Константин Сергеевич возразил:

— Миша…

— Или так, или никак! — отрезал Архангельский. — Я привык работать только с командой, которой доверяю.

Кривошеев вынужденно соглашается. Есть правда в словах Архангельского.

— Договорились. Команду ты можешь набрать сам.

— Когда я приступаю?

— Ты восстановлен с завтрашнего дня. Прибудешь ко мне утром. — И, бросив взгляд на почти выпитую бутылку «Финляндии», поясняет: — Как придешь в чувство. Будешь приписан к Академии, присмотрись там к ребятам — слушателям. Должны же быть там толковые парни.

— Я понял. — Архангельский делает смачный глоток водки и вновь разваливается на диване.

На пороге Кривошеев останавливается.

— Ты бы прибрался что ли, Миш. Да и завязывай с алкоголем, переходи на здоровое питание: овощи, фрукты. И больше света нужно, сплошной мрак.

— Это приказ? — бросает в ответ Архангельский.

— С завтрашнего дня руководство к действию.

— Слушаюсь, — не оборачиваясь, говорит Миша.

И Кривошеев вышел.

г. Москва, несколькими месяцами позже

Константин Сергеевич Кривошеев открыл переданный Михаилом Архангельским конверт. Несколько листов, исписанных мелким, но аккуратным и ровным почерком, содержали характеристику на слушателя Академии ФСБ России Разумовского Сергея.

Обзорная характеристика на капитана Разумовского Сергея Юрьевича

I. Общие сведения.

Слушатель Разумовский Сергей Юрьевич, 1980 года рождения. Родился и вырос в г. Тамбове, с отличием окончил гимназию № 3 с физико-математическим уклоном. В органах безопасности проходит службу с 1998 года, поступив на юридический факультет Академии ФСБ России.

II. Специальные сведения.

1. Характер. Интересы.

Разумовский — ярко выраженный сангвиник, экстраверт. Обладает открытым характером, легко сходится с любым типом людей. Офисной работе предпочитает открытую, в связи с чем наивысших показателей достиг: в работе с конфиденциальными источниками, в проведении активных оперативно-розыскных мероприятий, сопряженных с внедрением, установлением оперативных контактов. Активен, человек действия. Харизматичен. Обладает развитым актерским талантом, удачно сочетает игру и действительность в перевоплощениях.

Среди негативных черт личности выделяются: нигилизм и конфликтность в легкой форме, обостренное чувство справедливости, сарказм, критику воспринимает остро, принципиальность.

Наибольший интерес вне работы вызывают исключительно мужские сферы жизни: автомобили и связанные с ними отрасли и виды спорта, элитный алкоголь, развлечения, женщины (особое предпочтение отдает женщинам в возрасте 26–35 лет).

2. Интеллектуальные и аналитические способности.

Интеллектуальные способности Разумовского С. Ю. выше принятого среднестатистического уровня, обладает подвижным умом аналитического склада. В состоянии адекватно в короткие сроки оценивать оперативную обстановку, просчитывать возможные варианты развития событий и на этой основе принимать решения. Вместе с тем, склонен примешивать эмоциональную составляющую, в связи с чем может принять не до конца взвешенные решения. В экстремальных ситуациях полагается на природные инстинкты, чувство самосохранения.

Начитан, речь грамотная. Логичен в суждениях, цитирует классиков литературы, в т. ч. зарубежной, философов. В искусстве предпочитает реалистичное направление, отвергает авангардизм, андеграунд. Владеет на высоком уровне английским разговорным, французским — со словарем.

3. Характеристика физических способностей.

Физически развит хорошо. Установленные нормативы выполняет на отлично. Увлекается плаванием, футболом, велоспортом. Боевыми искусствами не владеет, имеет третий разряд по рукопашному бою. Вынослив. Экстремальные нагрузки переносить способен.

III. Заключение.

По результатам первичного анализа, Разумовский С. Ю. обладает необходимыми качествами для прохождения программы специальной подготовки на объекте «Бор» в установленные сроки. Кандидат имеет минимум показателей, требующих доработки и повышения уровня освоения.

Отмечаю исключительность подобранной кандидатуры Разумовского С. Ю.

Кривошеев отложил характеристику.

— Почему именно этот кандидат? — спросил Константин Сергеевич у сидевшего напротив Архангельского.

— Я так чувствую, — ответил тот. — Есть в нем что-то, не поддающееся объяснению, что цепляет.

Кривошеев призадумался.

— Не доверять твоему чутью, Миша, я не могу. Но нужно что-то большее, чем просто чутье. В конечном итоге судьба человека в наших руках.

— Константин Сергеевич, — Архангельский придвинулся ближе к Кривошееву, — вы дважды доверились мне: в восемьдесят втором в Афгане и сейчас. Посмотрите мне в глаза и скажите, если там хоть толика сомнения в выборе?

Сомнений Кривошеев не увидел.

— Тогда с богом, капитан! — только сказал он.

И почему-то сердце Архангельского, как и в далеком восемьдесят втором, неприятно защемило.

Часть II: 2008 год

Глава: ход Питерса (часть I)

Лэнгли, штаб-квартира ЦРУ, сентябрь 2007 года

В предрассветные часы маленький городок Маклин, удачно расположенный вдоль реки Потомак и соседствующий по ту сторону с национальным парком Грейт Фолс, а по эту окруженный такими же небольшими городками, казался прекрасным. Первые солнечные лучи, разлетаясь тысячей разноцветных огоньков, начинали свое движение в отражениях черепичных крыш небольших коттеджных домиков и заканчивали в спокойной водной ряби мирно текущей реки.

Легкие порывы теплого ветра нежно, словно прикосновение младенца, шевелили кроны деревьев и небольших кустарников, аккуратной посадкой протянувшихся по всему городу. Перебирая листок за листком, ветер неспешно двигался по пролегшей через весь Маклин дороге Чейн-бридж-роуд и дарил ласковые порывы свежести тем, кто по каким-либо причинам оказался в эти утренние часы в пути.

Именно такие моменты в жизни все больше ценил он последние несколько лет.

Черный Форд-Мондео с тонированными стеклами, свернувший с основной дороги и проехавший еще несколько миль по гравию, подкатил к контрольно-пропускному пункту без каких-либо опознавательных знаков и остановился прямо перед опущенным шлагбаумом. Навстречу машине вышел молодой человек в камуфляжной форме.

— Ваш пропуск, сэр?

Стекло со стороны водителя опустилось наполовину. Сидевший за рулем уже довольно немолодой мужчина, одетый в черный костюм, показал пропуск — обычную проксимити карту, на лицевой стороне которой отчетливо читалась буква «П», расположенная на фоне американского герба.

— Проезжайте, сэр.

Мужчина закрыл окно и медленно направил машину в сторону многоэтажного серого с бежевым здания, в котором вот уже более полувека располагалась самая секретная организация Соединенных Штатов — Центральное разведывательное управление.

* * *

Взяв желтую лейку с изображением Дональда Дака, он заботливо полил небольшое лимонное дерево, что стояло в кабинете у огромного окна. Выудив из нижнего ящика рабочего стола секатор, он ласково, как влюбленный юноша, ласкающий девушку, отсекал пожухлые листочки, бросая их в стоявшее рядом с рабочим столом мусорное ведро.

Человека звали Джонатан Питерс, и вот уже семь лет он возглавлял ЦРУ.

Раздался щелчок интеркома, и мелодичный голос секретарши оповестил:

— Пришел Джек Ричард, сэр.

Питерс отрезал последний пожухлый листок, убрал секатор обратно в нижний выдвижной ящик стола и, машинально потерев друг о друга ладони, нажал кнопку интеркома:

— Маргарет, пропустите, пожалуйста. Я жду его.

Через мгновение дверь кабинета Питерса отворилась, и на пороге появился невысокий мужчина, склонный к полноте, одетый в серый в мелкую клетку костюм, рукава которого украшали кожаные вставки. Он быстро подошел к столу Питерса и положил на него папку.

— Здравствуй, Джонатан, — поприветствовал он директора ЦРУ, и они по-дружески пожали руки.

— Джек Ричард, чертов плут! Как поживаешь, мой старый друг? — ласково поинтересовался Питерс.

— Ничего, — пожал плечами Ричард, улыбнувшись из-под очков, немного нелепо смотревшихся на его чуть пухлом лице, — правда, в Вашингтоне мало что интересного происходит. Эти пустословы сенаторы в своих начинаниях дальше разговоров не идут. Копаются в грязном белье друг друга, плетут интриги и пытаются уличить оппонентов в сексуальных извращениях.

— А разве это в нынешние времена не плюс? — усмехнулся Питерс.

— Да уж, — улыбнулся на шутку друга Ричард, — и совершенно плевать они хотели на старые добрые Штаты Америки.

— Как и всегда, Джек! Как и всегда!

Питерс жестом пригласил Ричарда присесть за стол.

— Маргарет, — Питерс нажал кнопку интеркома, — принесите нам два кофе, пожалуйста. Один без сахара.

Он вопросительно глянул на Джека — мол, «я еще не забыл твоих кофейных пристрастий?» — на что тот кивнул в ответ — «не забыл».

— Сию минуту, — ответила Маргарет.

Когда терпкий аромат кофе наполнил кабинет Питерса, двое мужчин, избавившись от пиджаков, сняв галстуки и засучив рукава, кропотливо работали над кипой документов, разложенных стопками по одним лишь им ведомым правилам.

Не было слышно жарких прений, которые, как правило, всегда вспыхивают в минуты принятия ответственных решений. Наблюдавшему со стороны работа этих двух мужчин могла вселить благоговейный трепет: не было лишних слов, необдуманных фраз и неподтвержденных фактами выводов. Питерс и Ричард понимали друг друга с полуслова, их умы, сливаясь в едином замысле, рождали очередную разведывательную идею.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что в случае провала нас ждет незавидная участь, — устало пробормотал Ричард, откидываясь на спинку кресла.

Питерс выглядел веселее друга.

— Сидя в кабинете, мой друг, ты совсем утратил, как говорят русские, вкус к оперативной работе.

Ричард фыркнул:

— Никак не могу понять твоего восхищения русскими. Кстати, можно еще кофе?

Питерс в очередной раз нажал кнопку интеркома:

— Маргарет, будьте добры, повторите нам кофе без сахара.

— Возвращаясь к русским, — продолжил прерванную мысль Ричард, когда дверь за секретаршей захлопнулась, — отчего ты так ими восхищаешься? Могу тебе заявить со всей ответственностью, что потенциал их спецслужб далек от нашего, я бы даже вспомнил русских классиков, — Ричард чуть призадумался, нахмурив брови, — Крылова, к примеру, «Слон и Моська». Мы в данном случае «Слон», само собой.

Питерс стоял к другу спиной, невозмутимо глядя в окно, куда-то вперед, где за территорией комплекса простирались засеянные газонной травой поля пригорода Маклина. Он никак не отреагировал на слова друга, которые основывались исключительно на аналитических записях и прогностических выкладках, отражавших далеко не всю действительность.

— К тому же, — продолжал Ричард, — их специальные структуры настолько погрязли в инструкциях и приказах, что сотрудник, извини меня за скабрезность, даже в туалет не может сходить, не спросив разрешения.

— Хочешь сказать, у нас не так? — перебил друга Питерс, но не обернулся.

— Но, в конечном счете, это мы придумали демократию, — бросил в ответ Ричард.

И оба рассмеялись…

— Тем не менее, Джек, нельзя их недооценивать.

— Джонатан, — Ричард подошел к другу, и тоже, по примеру Питерса, просто стал смотреть в окно, — русские нам больше не помеха. Их ФСБ — марионеточная структура, к руководству которой пришли не самые дальновидные люди, пережившие крушение Союза и гонение на спецслужбы в начале девяностых. Они просто-напросто надломлены. К тому же вспомни результат нашей «шалости» по «борьбе с коррупцией». Столько различных деклараций и отчетов не пишет никто, было бы ради чего.

Ричард усмехнулся, явно довольный то ли результатами «шалости», то ли сказанным.

— Не обобщай, Джек. У нас дела обстоят ненамного лучше. С тех пор как политики с их идеями «перезагрузок», «прав человека» и прочей чепухой стали совать нос в работу спецслужб, все пошло наперекосяк. — Он немного поразмыслил, затем поправился: — Хорошо, не все. Однако я не изменю своего отношения к русским. — Я, — начал Питерс на выдохе, — уважаю тебя как специалиста и как друга, в первую очередь. В конечном счете, благодаря высокому качеству работы твоей конторы, ЦРУ пользуется ее услугами. К тому же ты переманил многие наши лучшие умы. Но, Джек, ты давно не был «в поле», не соприкасался с противником. Поверь, оперируя только сухими фактами, можно легко просчитаться. Ладно, — оборвал он рассуждения, — оставим лирику на потом. Сейчас необходимо все перепроверить и убедиться, что мы ничего не упустили.

Питерс открыл сейф и достал очередную безликую желтую папку, в нижнем левом углу которой красовался штамп «Совершенно секретно».

— Вашингтон поставил задачу продвинуть нашего кандидата на президентских выборах в России в 2008 году. Используемые до этого методы в настоящее время не производят должного эффекта, а приводимые аргументы против действующей политической власти звучат неубедительно. Этот факт вызывает беспокойство Государственного департамента.

— Несомненно, — подытожил Ричард. — Они явно рассчитывали на совершенно иной результат, к тому же масла в огонь подливает и Сенат с требованием организации слушаний по расходованию денежных средств, выделенных на мероприятия по «распространению демократии».

Питерс тяжело вздохнул:

— Да, Джек! Поэтому президент снова решил обратиться к спецслужбам?

— Да, Джонатан, — кивнул Ричард.

— Как и всегда. Власть о нас вспоминает только тогда, когда оказывается в безвыходном положении и собственных мозгов, чтобы выпутаться, уже не хватает.

— Не язви, — улыбнувшись, отозвался Ричард.

Без сомнения, он прекрасно понимал сарказм друга, поскольку не единожды сталкивался с этими «всезнающими» людьми из правительства, которые больше походили на отбившихся от рук подростков, нежели взрослых и трезво мыслящих людей.

Питерс улыбнулся в ответ:

— ЦРУ предлагает возобновить реализацию похороненного Сенатом плана «Тандерклеп», который предусматривает активизацию деятельности чеченских сепаратистов на Кавказском направлении. Это самая большая проблема русских, с которой власти уже десять лет пытаются разобраться. Чеченский сепаратизм — больное место России. И этим обстоятельством ваш кандидат может воспользоваться. А если, скажем, будет проведен массированный террористический акт в разных частях России, то, при качественно проработанной программе, кандидат, безусловно, станет фаворитом.

— И что в рамках «Тандерклеп» планирует Центральное разведывательное управление? — спросил друга Ричард.

Питерс раскрыл ранее выуженную из сейфа папку.

— Комплекс информационных и диверсионных мероприятий. Кроме того, мы можем задействовать Араба. Но необходимо финансирование. А в мусульманском мире влияние Араба сильно. Мы сможет организовать несколько каналов финансирования чеченских моджахедов. Нам придется пойти на значительные риски в этом предприятии. Боюсь, что существует угроза потери Араба. Ставки в игре высоки, и промашка обойдется очень дорого, Джек. — Он намеренно акцентировал внимание друга на сумме: — Очень дорого — это миллионы долларов американских налогоплательщиков.

— Конечная цель оправдывает потраченные средства. — Ричард пристально посмотрел на Питерса, и от его взора не укрылось молниеносно проскользнувшее на лице директора ЦРУ недовольство: губы его плотно сжались, а взгляд стал резким.

«Конечно, — подумал про себя Питерс, — ведь это мое детище ставится под удар». И вслух недовольно, показывая, что слова друга ему не понравились, произнес:

— Возможно. Каков план Госдепа в связи с изложенным?

— Первое: необходимо создать дестабилизирующий фактор в регионе. Для этого используем позиции в Сенате, особенно полезным будет привлечь нашего «пердунчика» Джона.

— Который Маккейн? — уточнил Питерс, и Джек кивнул. — Хорошо.

— Второе, — продолжил Ричард, — нужно отвлечь внимание русских на ложную цель, ненавязчиво продемонстрировав таким образом наше присутствие. Будет больший резонанс, а соответственно — много антироссийской риторики в наших правительственных кругах. Будем использовать для этого Государственный Департамент. Сам понимаешь: Кони — болтушка та еще.

Питерс внимательно слушал, делая в блокноте небольшие пометки.

— И третье, — Ричард сделал ударение на этом слове, — самое главное: проникнуть на территорию России, в то время как внимание общественности будет сфокусировано на специально созданном нами отвлекающем эпизоде. И четвертое — локализовать последствия данного эпизода. Ну как?

Джонатан Питерс ответил не сразу, обдумывая некоторые детали.

— В общих чертах, — начал он, — как всегда, классика безупречна. Однако остаются детали. Понятна ситуация с дестабилизирующим фактором и регионом. Как мы обеспечим «присутствие»?

— У тебя большой бюджет? — в лоб спросил Ричард.

— Хотелось бы больше, но вполне сойдет.

Ричард призадумался, формулируя мысль.

— Подсунем подтвержденную фактами информацию, что в одном из государств на Кавказе, зарплата правительственным сотрудникам якобы выплачивается из госбюджета США.

Глаза Питерса загорелись.

— Джек, отличная мысль!

Ричард лукаво улыбнулся на похвалу друга.

— Второй момент: эпизоду нужно красивое название, — сказал Питерс.

Ричард думал недолго.

— Как насчет такого: операция «Чистое поле»?

Глава: ход Кривошеева (часть I)

Украина, г. Севастополь, май 2008 года

— Любка, — он широко улыбнулся добротно сложенной бабе лет сорока, которая стояла рядом с бидоном, полным жареных пирожков, — дай мне два твоих фирменных с капустой и мяском.

Его голос отчетливо выдавал типичные для украинского языка «гаканье» и «шоканье», которым грешат все местные вне зависимости от национальности, продолжительное время жившие в восточной части Украины.

Внешне от местного он ничем не отличался: свободно висевшая на теле светлая рубашка с вышивкой, заправленная в недорогие, но прочные — как раз для повседневной носки — штаны, и сандалии на босу ногу. Посаженная на затылок шоферская кепка, чье место было скорее в краеведческом музее, из-под которой торчал чуб густых вьющихся волос, делала его похожим на фраера из послевоенных пятидесятых.

— Ишь ты, — бодро ответила Любка, ловко выудив из бидона два пирожка и упаковала их в пакетик, приложив несколько одноразовых салфеток, — два ему. И никакая я тебе не Любка. А Любовь Львовна.

Между тем в ее голосе отчетливо слышалась радость, которую испытывает каждая женщина, когда мужчина обращает на нее внимание, пусть даже из-за «фирменных» пирожков с капустой и мясом. «Да и какая разница? — наверное, говорит женское самолюбие в такие моменты. — Главное, что нравятся! И вовсе не имеет значения почему».

К слову сказать, Любка, или Любовь Львовна, принадлежала к тому типу женщин, которых мужики не без удовольствия называют «гарна украинска баба», вкладывая в это определение всю мужскую нежность и любовь. Эдакое воплощение некрасовской мысли: «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».

— Ой, Любка, да брось, — он изобразил подобие реверанса и снял шоферскую кепку вместо шляпы, словно мушкетер из фильма Юнгвальд-Хилькевича.

Она поманила его к себе пальцем и, понизив голос, сказала:

— Петь, вчера была у Нинки. Зашла за мясорубкой, она же, такая поганка, все время мне ее вернуть забывает.

Он понимающе кивнул.

— Так гляжу, сидит она в этом, — Любка сморщила лоб, вспоминая, чем же таким было «это».

— В Интернете, — подсказал Петя.

— Ну да, в нем самом, в Интернете, — тут Любка опомнилась, — а ты откуда знаешь?

Петя откусил пирожок.

— Так Нинка уже всю неделю жужжит, что провела Интернет, — и тебе тоже, думаю, пора бы. Цивилизация все-таки, современные технологии.

Любка фыркнула, скорчив недовольную гримасу.

— Мне и так неплохо живется, без ваших там всяких технологий.

— Любка, не отвлекайся.

— Так вот, — вернулась она к повествованию, — сидит, значит, в Интернете, что-то там ищет. Ну, ты же знаешь Нинку.

Петя улыбнулся, принимаясь за второй пирожок.

— Она вечно что-то ищет, что с Интернетом, что без него. Как сорока на барахолке. В общем, сидит на этом, — Любка опять напряглась, вспоминая, как называется очередное «это», но быстро плюнула и продолжила: — не важно. В общем, сидит она и фамилию свою проверяет на предмет графства там всякого и баронства.

Петя едва не подавился со смеху.

— Любка! Ой, Любка!

— Что? — моментально состроив обиженную мину, буркнула она в ответ.

— Голубых кровей, — через смех поправил Петька.

— Каких еще голубых? — Любка потеряла нить заведенного ею же самой разговора.

Петька хихикнул:

— Продолжай, Любась. Я тебе потом растолкую. — И ущипнул ее за пышный зад.

Любка наигранно взбрыкнула, для правдоподобия гневно стрельнув глазами на Петю, и демонстративно отстранилась.

«Милашка», — призналось само себе Любкино женское самолюбие.

— Ты меня будешь слушать или нет? — спросила Любка, на что Петька, жуя пирожок, промычал «угу». — Ну, я Нинке и говорю, мол, что ты, калоша старая, там смотришь? А она такая важная сидит и говорит мне, ты, мол, Любка, остроты-то поприбереги для других. Мы дворянских кровей, и терпеть ваши деревенские ругани не намерены. Я как услышала, так чуть не грохнулась от удивления со стула на пол и говорю ей: «Ты что там мелешь, баба полоумная?! Какая ты дворянка?! На себя в зеркало просмотри, дворянка! Раскулаченная ты в 19 году барыжница, и то с натягом».

Любка, приходя в себя от нахлынувших ярких воспоминаний, сделала короткую паузу, чтобы немного отдышаться, и, собравшись с мыслями, продолжила рассказ:

— Нинка, значит, мне такая и заявляет, мол, в Интернете сайт не врет.

Тут Любка издала такой дикий победный крик, такой громкий, что Петька, дожевывающий последний кусок пирожка, все же поперхнулся.

— Вспомнила! — проголосила Любка. — Сайт же называется!

Петя осторожно стукнул себя кулаком по солнечному сплетению, чтобы кусок прошел дальше — в желудок.

— Я, значит, само собой заинтересовалась: что там врет Нинкин сайт. Оказалось, что она какой-то через пень колено потомок рода Августиновичей. Уж, каким образом, я не разумею, но на этом ее сайте прямо так и написано. Думаю, ух, надо же как. И заряжаю Нинке, чтобы и меня проверила там по сайту этому. И что ты думаешь, Петька?

На что тот просто пожал плечами, мол, «и что там?»

— Оказалась я рода графа Орлова, что при Катьке Второй был, при дворе царицы.

На этот раз Петька сдержал смех, лишь слегка улыбнулся.

— Ваше графство! — Он снова согнулся перед ней в реверансе.

— Да иди ты, — хохоча, отмахнулась Любка, — еще пирожок положить, от меня?

Петя не отказался — уж больно аппетитные пирожки пекла Люба.

С рынка он вышел в приподнятом настроении, заморил червячка аппетитными пирожками, к тому же повеселила очередная история от Любки, коих она могла понарассказывать превеликое множество.

Припаркованный на специально выделенной стоянке «ГАЗ-3110» 2002 года выпуска черного цвета с начинающим ржаветь дном отозвался на сигнал брелока двойным кликом и моргнул поворотниками.

— Здорово, Петь, — высунувшись наполовину в окно сторожевой будки, поприветствовал его охранник Егорыч.

Петя только махнул ему в ответ рукой. Усевшись в машину, он посмотрел на часы, которые показывали без четверти двенадцать. «Время еще есть», — пронеслось у него в голове.

Сегодня в порту Севастополя ему предстояло встретить важного человека, направленного Центром для активизации работы. И это немного нервировало, — все-таки первая настоящая работа за последние несколько лет.

Петя повернул ключ зажигания, мотор кашлянул пару раз и завелся, выдав из выхлопной трубы облако черного дыма — бензин был в Севастополе ни к черту.

«Волга» медленно двинулась по направлению к морскому порту.

* * *

Стоявшее в зените полуденное солнце жарило не по сезону. Большинство жителей Севастополя, не занятых на работе, старались укрыться от его палящих лучей в спасительной прохладе тени, под кондиционерами или, на худой конец, у вентиляторов. Разве что редкие туристы, решившие посетить этот в действительности райский уголок, сохранивший советскую красоту и атмосферу, изнемогая от жары, слонялись с видеокамерами и фотоаппаратами по вымощенным брусчаткой улицам.

Петя остановил машину под раскидистыми кронами тополей, высаженных в ряд вдоль улицы, что выходила на севастопольский порт, и заглушил мотор. Он развернул переданные Любкой вместе с пирожками салфетки, найдя внутри аккуратно и незаметно сложенное письмо от «любимой сестренки Алены».

«Опыт не пропьешь», — пронеслась в голове Пети мысль. Вот как ловко и естественно Люба передала ему письмо.

«Дорогая сестренка, — сообщалось в коротеньком письме, — прошло уже много времени с моего последнего письма. Да и ты тоже, надо сказать, давно не писала, хотя мне кажется, что у тебя жизнь там не стоит на месте. Буду честной, твое молчание меня немного расстроило. Давай договоримся, что теперь будем писать друг другу чаще, потому что роднее тебя у меня никого не осталось, а терять связующую ниточку с единственным дорогим мне человеком я не хочу. Помнишь, как в детстве, когда нам было лет по семь-восемь, мы сочиняли друг другу записочки?

Про себя скажу, что нашла новую работу. Ты просто не поверишь, теперь я руководитель отдела проектов в дизайнерской студии „Арт Студия“. Коллектив просто суперский: все приняли меня дружелюбно, все показали и рассказали. В общем, ввели в курс дела, так сказать. Значительный контраст с той клоакой, в которой работала до этого.

Поменяла квартиру, так как добираться с прежней до нового офиса долго и неудобно. А тут подвернулась симпатичная однушка за приемлемую цену и с обалденным видом из окна, так что потихоньку обустраиваюсь. В прошлом письме ты как-то обмолвилась, что тоже планируешь приобрести новую квартиру. Как дела в этом направлении? Получилось ли?

Если тебе будет нужна помощь, ты только сообщи, деньги сейчас у меня есть, не то что раньше. И если интересно, то мой совет тебе — съезжай со старой квартиры, продавай ее и покупай новую. Повторяю: нужна помощь — пиши, не стесняйся.

Еще одна новость: у меня новый мужчина. Не поверишь, столкнулись с ним на нынешней работе в буфете. Как в романтической комедии. Кстати, я его уговорила в отпуск съездить в мае на круизном корабле в Севастополь — развеяться. Он сначала не хотел, предлагал слетать на Гоа, но я его уболтала, мол, в Севастополе не хуже. Говорю ему: “Ты просто не ездил по улице Ленина через центр. Не спеша, чтобы увидеть всю красоту города”. А он в ответ: “Десять гривен за километр?” Типа, так денег не хватит на отдых. Юморист.

Ладно, сестренка, целую тебя. Пиши, буду ждать любой весточки с нетерпением».

Петя довольно ухмыльнулся: в век современных информационных технологий, когда Интернета нет разве что в сельской глубинке, самым надежным способом связи остается тайнописное сообщение, отправленное обычной почтой.

— Пароль, — пробурчал Петя, внимательно перечитывая письмо, — «Ты просто не ездил по улице Ленина через центр. Не спеша, чтобы увидеть всю красоту города». Ответ: «Десять гривен за километр».

Петя посмотрел на часы: время едва перевалило за двенадцать. Скоро должен прибыть круизный лайнер, обещавший большинству таксистов неплохой заработок. Многие приплывшие на таких лайнерах туристы во время двухчасовой стоянки никогда не упускают возможности совершить быстрый вояж по городу и купить сувениры. До прибытия корабля оставалось еще около получаса, и Петя, опустив спинку сиденья, устроился поудобнее, решив чуточку вздремнуть.

Легкий стук в боковое полуопущенное окно выдернул Петю из состояния полудремы. Чуть приоткрыв правый глаз, он изучающе посмотрел на стоявшего рядом с машиной человека: на нем был легкий хлопковый костюм бежевого цвета, пиджак накинут на белую майку, на плече висела небольшая кожаная спортивная сумка. На загорелом и отчего-то, Петя совсем не понимал отчего именно, довольном лице сидели солнцезащитные очки, скрывавшие глаза.

Зародившийся было страх, что он проспал прибытие лайнера, тут же сменился блаженным успокоением — было видно, что запоздавший корабль только-только пришвартовался к причалу.

— Чего тебе? — недовольно буркнул Петя и поднял спинку сиденья, повернув колесо сбоку, которое периодически натужно поскрипывало.

— Простите, — добродушно улыбнувшись, сказал мужчина в солнцезащитных очках, — что потревожил ваш полуденный, такой безмятежный сон, вы мне покажете этот чудесный город?

Мужчина был похож на обычного туриста, решившим побаловать себя круизом по Черному морю. Он явно не был богатым, иначе отдыхал бы за границей, но и не беден. С него можно взять и по двойному тарифу, однако Петя сказал:

— Простите, но я всего лишь таксист, а не экскурсовод. Я бы посоветовал вам пройтись по портовой площади в сторону памятника, там вам точно помогут.

Отказал Петя по простой причине: он ждал одного человека, не зная ни его имени, ни возраста, ни особых примет, вообще ничего, кроме того, что прибыть он должен сегодня на пришвартовавшемся круизном лайнере.

Но мужчина в очках не уходил. Он нагнулся к окну так, что его и Петино лица оказались на одном уровне.

— Но вы знаете, — произнес он уже более серьезно и снимая очки, — друзья, которым недавно посчастливилось побывать в вашем прекрасном городе, рекомендовали вас.

Петя напрягся.

«Почему все такие тупые? — сокрушался он мысленно. — Почему нельзя просто отвалить, раз тебе сказали “нет”?»

Надо было побыстрее избавиться от этого типа, иначе возникнет весьма неприятная ситуация, когда появится нужный человек.

«Или, может, пойти поискать его самому? — пронеслась в голове шальная мысль. — Как там должно быть?»

— На улицу… Ленина… через центр. Не спеша, чтобы увидеть всю красоту города, — спокойно добавил мужчина.

Петя заерзал. Ладони вспотели, а по спине, несмотря на стоявшую жару, пробежал холодок.

— Десять гривен за километр, — промямлил он.

Мужчина снова надел очки, а на губах заиграла добродушная улыбка.

— Шеф, поехали!

Минут через пять после того как «Волга», кашлянув, медленно двинулась в сторону улицы Ленина, Петя решился нарушить молчание и спросил:

— Ловко вышло, — он посмотрел в зеркало заднего обзора, наблюдая за реакцией мужчины, — я даже не признал в вас…

— Ш-ш-ш, — перебил тот Петю.

Он осекся, понимая, что снова чуть не сглупил, едва не назвав расположившегося на заднем сиденье человека разведчиком.

Незнакомец между тем достал из сумки небольшое устройство с наушниками, похожее на плеер и вставил один из наушников в правое ухо.

Минут через пять он убрал прибор обратно в сумку.

— Хорошо, — бодро сказал мужчина, — теперь можно и поговорить. Зовут меня Артем.

— Очень приятно. Петя. — И он протянул через сиденье руку.

— Взаимно, — пожал руку Артем.

— А что за устройство? — покосившись на сумку, спросил Петя.

— Это разработка товарищей из «три — три», — ответил Артем, — сканирует радиоэфир, выявляя все виды излучения в радиусе 50 метров. Противопрослушка, проще говоря.

Петя одобряюще кивнул, хотя на самом деле не понимал, что значит «три — три», но не хотел выглядеть дилетантом.

— Итак, Петр, если официально, то я твой новый шеф.

Петя утвердительно кивнул, бросив на мужчину быстрый взгляд через зеркало заднего обзора.

— Если неофициально, — продолжил Артем, откинувшись на спинку сиденья и внимательно изучая открывающиеся достопримечательности города-героя Севастополя, — то, думаю, мы с тобой коллеги и друзья, которые находятся в опасном положении, а значит, готовы прикрыть друг другу спины. И сразу обрисую ситуацию: в ближайшие три месяца нас ждет интенсивная работа, от результата которой зависит безопасность нашей с тобой Родины. Вероятность засветиться перед СБ Украины велика. Старую базу придется законсервировать на неопределенный срок. Работать будем на новой.

После таких слов Петя признался себе самому в том, что новый шеф ему нравится. Про таких он говорил: «Мужик».

— И еще, Петя. Работаем на грани, потому необходимо досконально изучить легенду прикрытия.

— Понятно, — ответил Петя, выруливая на улицу Ленина, где располагалась новая конспиративная квартира.

* * *

Скрипнув изношенными временем тормозными колодками, «Волга» остановилась во дворе высотной новостройки.

— Незаметное здание, — удивленно присвистнул Петя, сдвинув на затылок кепку, — уверены, что мы по адресу?

Вышедший из машины Артем казался пораженным не в меньшей степени, но, в отличие от Пети, внешне оставался совершенно невозмутимым.

— Полагаю, что да, — лаконично ответил он, осматриваясь по сторонам.

— Как-то не верится, — Петя вслед за шефом вышел из машины, — чтобы вот так вот неожиданно привалило такое «счастье».

За десять лет службы в Департаменте внешней разведки органов безопасности и бесконечных служебных командировок по различным странам Артем впервые попал на конспиративную квартиру, расположенную не в аварийных домах трущебных районов, а в новом доме. Кирпичная высотка величественно возвышалась над серыми пятиэтажками сталинской постройки. Огороженная от суматохи центральной части города железным забором с витиеватым орнаментом в виде лилий, вокруг дома раскинулась небольшая аккуратная территория с вымощенными декоративным кирпичом дорожками, которые украшали клумбы с цветами. Стройный ряд лиственниц препятствовал проникновению загазованного воздуха и смягчал будничный гул рабочего города. Зеленый газон на внутренней территории радовал глаз, умиротворял душу и расслаблял разум.

Раздавшееся частое пиканье открывающейся входной двери подъезда насторожило. Артем обернулся на звук, а Петя, поправив кепку, поспешил скрыться в машине.

Первой из подъезда выскочила небольшая болонка. Она тявкнула и помчалась по газону — резвиться. Следом за собачкой вышел невысокий полный мужчина лет шестидесяти в спортивном костюме и с напульсником на правой руке.

«Бегать?» — подумал Артем.

— Здравствуйте, — между тем поприветствовал мужчина Артема, улыбнувшись.

— День добрый, — машинально ответил он. — Собрались на пробежку?

— Да, — мужчина, прикрыв глаза, посмотрел на солнце в зените, — но сейчас думаю, что идея не очень.

Артем кивнул:

— Поберегите сердце, нынче уж чересчур жарко.

— Да, да, — согласился мужчина, — а вы не местный?

Сердце Артема екнуло. Вопрос застиг его врасплох, хоть по легенде ему и не полагалось притворяться коренным жителем Севастополя.

— Только сегодня приехал, — ответил он.

— А-а-а, — протянул мужчина, — вы, наверное, и есть Александр. Муж Маргариты? Наслышан от вашей супруги. Я ваш сосед, Карл Исмаилович. Кстати, милейшая женщина. Достойный выбор.

— Спасибо, — как-то растерянно пробормотал Артем. — Александр.

«Александр» — это его новый псевдоним!

Разговор с соседом явно затягивался, к тому же поджимало время: через час после прибытия нужно было связаться с центром. А для этого еще требовалось установить защищенный канал, замаскировать его под уже существующие радиосигналы и не забыть о прочей технической ерунде. К тому же Артем до сих не познакомился со штатным радистом группы.

— Мужчина! — высунув из окна машины голову, гаркнул Петя. — Вы расплачиваться за такси собираетесь? Я не могу ждать вечно, нынче время — деньги.

Артем подошел к машине, протянув червонец гривен.

— Ну, что-то я заболтался, — пробормотал Карл Исмаилович, опешивший от беспардонного окрика Пети, — вам же и отдохнуть с дороги надо.

И скрылся за поворотом.

— Ладно, Петя, — выдохнув, сказал Артем, забирая с заднего сиденья «Волги» сумку, — пошли. А то еще дел невпроворот.

* * *

Как и полагалось по инструкции, Артем нажал на кнопку дверного звонка конспиративной квартиры трижды: в первый раз раздался короткий сигнал и через пятнадцать секунд два протяжных с секундным интервалом. После чего замок тихо щелкнул, и двоих разведчиков на пороге встретила миниатюрная блондинка в хлопковом халате, розовых тапочках с помпонами, на лице которой лежала ярко-зеленая — видимо, омолаживающая — крем-маска.

— Сашенька! — Вскинув в восторге руки, блондинка кинулась на шею Артему и смачно поцеловала его в губы, оставив на носу и щеках зеленые следы.

— Марго! — Искренне удивленный Артем крепко и не без удовольствия обнял встретившую его блондинку. — Как ты без меня?

Они не спешили заходить в квартиру — нужно было разыграть спектакль для возможных свидетелей — соседей по лестничной площадке типа Карла Исмаиловича.

— Я так соскучилась! — сложив губы бантиком, обиженно сказала девушка. — Ты же знаешь, что меня нельзя оставлять надолго одну.

— Да-а-а, — протянул заигрывающим тоном Артем, и потянулся за второй порцией поцелуев с «женой Маргаритой».

Но девушка попытку быстро пресекла.

— Не все сразу, — сказала она, и ее ладошка легла на губы Артема, — а то на десерт ничего не останется.

Наблюдавший за происходящим Петя только вздохнул.

— Может, барин изволит дать указание занести вещи в хоромы? — недовольно пробурчал он, устав держать сумки.

Артем с девушкой чуть отступили в сторону, дав Пете пройти.

— Прапорщик Стриж! — представилась девушка, как только дверь квартиры захлопнулась. — Специалист по радиосвязи.

— Очень приятно, — ответил он, бегло осматривая квартиру. — Капитан Артем Кривошеев. И давайте оставим уставной официоз. Кстати, вы так и не назвали своего имени, хотя мы уже и целовались.

Стриж смущенно улыбнулась:

— Простите, Ира.

В разговор вмешался Петя:

— Как, простите, вас зовут?

— Ира, — повторила Стриж.

Петя вплотную подошел к Артему и едва слышно шепнул на ухо:

— Здесь что-то не так!

Мужчины отошли.

— Что ты имеешь в виду?

Петя недоверчиво слегка покосился на Иру и ответил:

— Я не знаю ее. Никогда раньше не видел. Да и работали мы на пару с Любой, а не с Ирой. А Люба, как бы сказать помягче…

— Вам нет нужды перешептываться, — перебила Петю Ира, — я умею читать по губам. И могу заверить, что я специалист по связи, а не подсадная.

Артем внешне сохранял полное спокойствие, хотя внутри нарастала тревога, и его охватили сомнения. Слова Пети, которому он в настоящее время доверял больше, настораживали. Масла в огонь подлил сосед Карл Исмаилович. неожиданно вышедший на пробежку в жаркий полдень: бегать в такую духоту — только над собой издеваться.

— Мой коллега, — ответил Артем, — сомневается в этом.

— Ваш коллега, при всем моем к нему уважении, всего не знает.

— Шеф! — Петя нацелил на девушку пистолет и взвел курок. — Она подставная. Это же очевидно, она пудрит вам голову. Абсурд — чтобы я чего-то не знал.

Ира Стриж явно не волновалась по поводу сложившейся ситуации, словно хорошо знала Петю и его покладистый характер, который он тщательно скрывал за напускной брутальностью.

Артем встал между Петей и Ирой.

— Опусти пистолет, Петя, — мягко скомандовал Артем, — опусти.

— Пусть тогда она, объяснит мне, где Люба. — Петя сделал ударение на последнем слове.

— Люба в спальне, — ответила Ира.

— Шеф, не спускайте с нее глаз! — И Петя скрылся в глубине квартиры.

— Эта тварь подставная! — буквально через секунду крикнул Петя. — Тут пусто.

— Под кроватью, — громко сказала Ира.

Через несколько мгновений из спальни показался совершенно растерянный Петя, волочивший за собой силиконовый костюм.

— Что это? — только и спросил он.

— Это — Любка! — спокойно ответила Ира и добавила на местном говоре. — Да и не Любка я тебе. А Любовь Львовна.

Глаза Пети расширились, наполнившись удивлением и непониманием. В сознании не укладывалось: как такая хрупкая стройная молодая девушка могла перевоплощаться в полную женщину, каждое утро торговавшую на базаре пирожками?

— Любка… — только растерянно пробормотал Петя, убирая оружие обратно в кобуру скрытого ношения.

Выдохнувший от облегчения Артем подытожил:

— Вот и познакомились!

* * *

Последующий час Артем, Петя и Ира работали молча.

Лишь легкие шумы в радиоэфире развернутого комплекса связи нарушали воцарившуюся тишину.

Опростоволосившейся и переживающий за допущенный промах Петя старался не встречаться взглядами с Ирой. Между тем Ира, оказавшаяся правой, сама ощущала дискомфорт от навалившегося чувства неловкости.

Первым молчание нарушил Артем, понимавший, что обстановка требует разрядки.

— Как так получилось, что Петя тебя не узнал? — спросил он у сидевший за комплексом связи Иры.

Она ответила не сразу, бросив укоризненный взгляд на Петю, инстинктивно обернувшегося на звук своего имени. Но как только их взгляды встретились, тут же опустил голову.

— В Севастополь меня отправили год назад, — начала Ира. — Тогда я только-только закончила курсы переводчиков и ждала перевода к новому месту службы…

…Ира Стриж заметно нервничала, то и дело разглаживая несуществующие складки на форменной юбке. Мысль о мятой одежде крутилась в голове, словно заевшая пластинка. Общее нервозное состояние усугублялось ощущением, что отдельные локоны так и норовят выбиться из-под аккуратно уложенных и убранных в хвост волос.

«Товарищ генерал армии, прапорщик Стриж по вашему приказанию прибыла! — неустанно про себя повторяла Ира уставную фразу обращения к старшему по званию. — Товарищ…».

«Так! А сколько времени? — пронеслось в голове. — Да при чем тут время, все равно же пригласят».

А пригласить Иру Стриж должен руководитель 1-й Службы ФСБ России генерал армии Кривошеев. И это обстоятельство настораживало. Мелкое событие вроде назначения на новое место службы не требовало участия руководства Службы, а решалось чуть ли не между офицером и кадровым подразделением.

Ира посмотрела на часы. Время приближалось к полудню, оставалось каких-то пять минут до вызова к генералу. Она постаралась глубоко дышать, чтобы хоть чуточку успокоить разыгравшиеся нервы и унять тревогу. Получалось не очень: дыхание сбивалось, сердце продолжало бешено колотиться, готовое выпрыгнуть из груди, а ладони неприятно вспотели.

«Ира! — строго приказала она сама себе. — Немедленно соберись».

В это время массивная деревянная дверь кабинета генерала Кривошеева отворилась, и в коридор вышла Политковская Наташа, однокурсница из параллельной группы, училась в группе чеченского языка.

— Наташа?! — Стриж аж подскочила от удивления, увидев подругу.

— Ира?! — Политковская удивилась не меньше.

Но перекинуться даже парой фраз им не довелось.

Интерком у адъютанта генерала щелкнул, и Кривошеев попросил пригласить прапорщика Стриж…

— Там же ваш отец и назначил меня в Севастополь, — закончила Ира.

— Мой отец? — переспросил Артем.

Стриж улыбнулась:

— В России не так уж часто встретишь фамилию Кривошеев. А уж в органах подавно на совпадение не смахивает.

— Да-а-а, — протянул Артем с легкой грустью, — мой отец.

— А насчет «Любки» у меня имелись особые инструкции мне было приказано держать в секрете настоящую личность до особого распоряжения. И параллельно я готовила новую квартиру к работе.

— Особое распоряжение?

И Стриж передала Артему расшифрованную радиограмму из Москвы:

«Из Москвы

Необходимо организовать проведение активных мероприятий по дезинформации противника: создать ложную оперативную обстановку и приоритетные цели; собрать информацию о деятельности противника.

Разрешаю действовать самостоятельно, исходя из складывающейся оперативной обстановки с использованием всех предоставленных по штату технических средств и материальных ресурсов с учетом лимита финансирования.

Запрещаю вступать в противостояние с противником и третьей стороной.

В целях обеспечения безопасности и конспирации при проведении радиосвязи требую:

— радиограммы в центр направлять через флагманский крейсер Черноморского флота России “Александр Великий”;

— для направления радиограмм использовать ДВ частоты;

— использовать позывной “Акула”;

— выход осуществлять на позывной “Гнездо”;

— радиосвязь осуществлять в два этапа: на участке до АПЛ маскировать в частотном сигнале вещания канала “Россия 1”».

Артем опустил радиограмму в стакан с водой, где бумага в течение минуты полностью растворилась, оставив небольшой осадок на дне.

— Готовьте радиограмму в Центр с учетом поступивших указаний, — отдал распоряжение Артем. — Набирайте со слов: «Нами начата реализация основной задачи…»

Глава 1

г. Москва, несколькими месяцами позже

С виду это был ничем не примечательный мужчина в возрасте, уже давно перевалившем за средний, седой. Лицо его испещрили частые морщины на лбу и вокруг глаз, а уже ставшая дряблой смуглая кожа выдавала его южное происхождение. Мужчина подошел к широкому окну кабинета, расположенного на семнадцатом этаже высотного здания по проспекту Вернадского, и, чуть сдвинув в сторону тяжелую штору темно-зеленого цвета, задержал взгляд на кипящей жизнью ночной Москве. Нескончаемый поток машин, людей: кто-то спешил на работу, кто-то возвращался домой; яркие цветные огни рекламных щитов и декоративная подсветка домов.

— Этот город никогда не спит, — пробормотал мужчина, опустив тяжелую штору и вернувшись к рабочему столу, где лежала красная папка с изображенным золотистой краской двуглавым орлом, в которой лежали документы с грифом «Особой важности».

— Украина, Константин Сергеевич.

Мужчину этого звали Кривошеев Константин Сергеевич. Генерал армии органов безопасности уже на протяжении пяти лет возглавлял — довольно успешно — 1-ю Службу. Человек боевой, по складу характера прямолинейный, требовательный и жесткий, обладающий качествами, которые сильно выделяли его среди других руководителей.

— Ук-ра-и-на, — по слогам произнес Кривошеев, открыв папку и бегло пробежавшись по разведывательным донесениям. — Что думаете, Иван Яковлевич?

Начальник Управления по борьбе с терроризмом и по совместительству заместитель Кривошеева Чудов Иван Яковлевич выдержал паузу.

— Думаю, что не мешало бы 2-ю Службу поставить в известность.

Кривошеев опустился в кресло и откинулся на спинку.

— А не поспешим?

— Я считаю, уведомить необходимо. Поступающая информация важна, интересы пересекутся на определенном этапе, а тогда проблем точно не избежать. Обиды всякие возникнут. Ну, сами понимаете.

Константин Сергеевич вздохнул. Он прекрасно понимал. К сожалению, советские времена, по которым он часто тосковал, прошли.

— Ладно, с Викторовичем я завтра… — Кривошеева остановил звучный бой массивных часов, доставшихся в наследство от советской эпохи, известивший, что пошел третий час ночи.

— Сегодня, — поправился генерал армии, — переговорю. Вот что, Иван Яковлевич, докладывать не будем, пока не появится хоть какая-то определенность, да и после этого стоит подождать, оперативно отработать информацию. Много поставлено на карту, а в некоторых людях из нынешнего окружения шефа я не очень уверен. Все эти младоначальники перестроечной формации. В общем, его окружение, как мне видится, сплошная инспекционная бюрократия, которую стало нынче модно разводить.

Начальник Оперативно-розыскного управления понимающе кивнул.

— Если что-то вдруг пойдет не так, то кровь сотрудников нам с тобой с рук не смыть.

Константин Сергеевич окунулся в водоворот прошлого, неприятного, горького, страшного, возвращавшегося иногда во снах, после которых он еще долго не мог уснуть — сидел на кухне и неподвижно смотрел в темноту ночи. А на столе стоял граненый стакан, наполненный водкой, и сверху лежала краюшка черного хлеба.

А крови пролилось много. За почти сорок лет оперативной и руководящей работы в органах государственной безопасности на глазах Кривошеева пролилось столько крови, что хватило бы с лихвой еще на несколько жизней. Он прогнал мрачные мысли, названные им фантомами прошлого, потому как всплывали они внезапно, окутывали сознание дымкой, сквозь которую, словно призраки, проступали лица боевых товарищей, погибших друзей… И врагов.

А может, не врагов, а противников. Враги были на войне, где все понятно: есть приказ, и ты его выполняешь, есть черное и белое. Были те, кто нападал на твою Родину, жег села и топтал сапогами землю. Вот они назывались врагами, их безжалостно убивали, и они никогда не мешали спать.

Там, на линии фронта, в боевых столкновениях все предельно просто и понятно.

А что с этим невидимым фронтом, который не имел четких границ на карте и не был признан ни одним из существующих государств на планете? Тем не менее на нем каждый день идут сражения, планируются и проводятся тайные операции и каждый боец на счету. В этих войнах, которые никогда не велись, мог быть только противник. А к противнику не испытываешь злобы, и ненависти, которые застилают разум и заставляют действовать жестоко. Противника даже можно уважать. В служебной карьере генерала армии Кривошеева Константина Сергеевича случалось и такое.

Сейчас об одном таком человеке из далекого прошлого он как раз и вспомнил. О Джонатане Питерсе.

У генерала Кутузова был Наполеон, у адмирала Нахимова — адмирал Осман-паша, у маршала Жукова — генерал Паулюс, а у генерала армии Кривошеева вот уже на протяжении двух десятков лет — Джонатан Питерс.

— Иди, отдохни, Иван Яковлевич, — сказал Кривошеев, — считай, даю добро: завтрашний день проведи с внуками.

Оба генерала знали, что при сложившихся обстоятельствах отдохнуть им удастся не скоро.

Сколько Кривошеев уже не был дома? Сколько не целовал красавицу жену — Светлану, вскружившую в молодости голову старинному другу Дитриху? Сколько времени он уже не видел сына, решившего пойти по его стопам на службу в органы безопасности? Сколько он уже не нянчился с внуками, не строил вместе с ними замков из кубиков, не читал сказок перед сном?

Все это вытеснила работа.

— Да уж, — тяжело выдохнул Иван Яковлевич, поднимаясь с места, — покой нам только снится.

И начальник Оперативно-разыскного управления медленно направился к выходу уверенной походкой.

Помощник Кривошеева, отдав воинское приветствие, тихо затворил за Иваном Яковлевичем дверь.

— Петруша, — обратился генерал к помощнику по интеркому, — сообщи, пожалуйста, руководителям всех подразделений Службы, что через неделю у меня состоится расширенное рабочее совещание. Всех, кто в отпуске или в служебной командировке, отозвать, оставим только больных.

— Слушаюсь, товарищ генерал армии, — ответил помощник, — будут еще указания?

— Нет, отдыхай.

И Константин Сергеевич вернулся к чтению радиограмм.

* * *

Из расшифрованных разведывательных донесений

«Донесение № 1. Нами начата реализация основной задачи. Оперативная обстановка в зоне проведения операции формируется под влиянием двух основных факторов:

— подготовки к намеченным на 9 — 23 августа с. г. совместным морским учениям Украины и США с задействованием специальных подразделений указываемых стран: отдельного батальона морской пехоты военно-морских сил Украины, подразделения SEAL («Морские котики») Центрального командования США, а также корабельных систем ведения радиотехнической разведки США;

— значительной, со слов оперативных контактов, активизации деятельности чеченской диаспоры в местах их компактного проживания в приграничных с территорией России населенных пунктах Украины.

В этой связи нами прогнозируется усложнение оперативной обстановки, вызванной вышеназванными факторам и, как следствие, более активным участием СБ Украины, что может в значительной степени усложнить проведение операции.

Приоритетным остается соблюдение максимальной конспирации, минимизация активной деятельности, использование в настоящее время оперативных контактов только для сбора сведений социального характера внутри противника в целях выработки максимально эффективных последующих мероприятий и получение разведданных о его предполагаемых действиях».

«Донесение № 2. Июль 2008 года называется как наиболее оптимальный месяц для перехода небольшой группы чеченских боевиков одной из банд, действующих в предгорных районах Чеченской Республики, границы России и Украины. Руководящие члены чеченской общины не скрывают, что данное мероприятие имеет повышенный приоритет выполнения, а его возможный срыв вне зависимости от причин (как объективных, так субъективных) чреват „неприятными“ последствиями по отношению к оставшимся в Чеченской Республике родственникам проживающих на территории Севастополя этнических чеченцев.

Остается до конца не выясненным факт, имеется ли связь между переходом группы чеченских боевиков и разворачивающимся морскими украино-американскими учениями.

Вместе с тем план проведения указанных морских учений в настоящее время находится на согласовании в Министерстве обороны Украины».

«Донесение № 3. Оперативные источники сообщают, что переход группы чеченских боевиков состоится в июле текущего года. Состав группы — около пяти человек. Возглавит группу некто Оздамиров Ислам из бандгруппы Гагкаева Сулимана Вахаевича, имеющий псевдоним Кхутайба. Проход будет осуществлен через пограничный пункт по подложным документам. Местной диаспорой через осуществленные подкупы сотрудников паспортно-визовой службы органов внутренних дел Украины подготовлены паспорта граждан Украины для свободного передвижения группы по территории страны. Данные документы официально проходят по всем имеющимся учетам, изготовлены на официальных бланках предприятия “Знак” Украины.

Предполагается, что подложные паспорта граждан Украины будут переданы группе при прохождении ими поста пограничного контроля Украины.

С учетом полученной информации считаем необходимым обеспечить группе возможность беспрепятственного проникновения на территорию Украины со стороны пограничной службы России».

Глава 2

В это же время

— Может, после работы ты заедешь за мной, и мы поедем к тебе?

Мурлыкающий женский голос в трубке приятно ласкал слух.

Однако Игоря Кириллова — мужчину, ответившего на телефонный звонок только потому, что поступить иначе не позволяло воспитание, — столь заманчивое предложение не увлекло. Но, как сам признавал Игорь, в последнее время его мало что увлекало. С каждым годом работы становилось все больше, и времени на обычные человеческие отношения просто не оставалось.

Не то чтобы Игорь совсем не хотел встретиться с Леной, но наступила напряженная пора — отчетный период. Ко всему прочему и начальнику отдела к пятнице требовалось подготовить доклад для оперативного совещания у руководства 1-й Службы, а времени не хватало катастрофически. Одним словом, запарка, то есть период в работе, наступавший каждый квартал, когда зарываешься в бумаги, перебираешь десятки томов дел, выуживая из них самую суть для отчета, от которого в итоге после правок руководства вообще остаются крупицы, несшие совсем не тот смысл, который вкладывался изначально. В это время Игорь оттачивал мастерство бумагомарания как разновидности лобызания одного руководства перед другим, еще более высоким.

Да! Определенно не такой представлял службу в органах выпускник обычной московской средней школы Игорь Кириллов. Воображение рисовало жизнь на грани риска, полную адреналина, погони на машинах, беспорядочной стрельбы и красивых женщин. В общем, всего того, что имел неподражаемый Джеймс Бонд. Действительность же все расставила по местам: и зарывшись в бумаги, Игорь следил за государственной безопасностью.

Посмотрев на свое отражение в висевшем справа зеркале, Игорь увидел осунувшееся от постоянной кабинетной работы побледневшее лицо, равнодушный и уставший взгляд только подчеркивал серые мешки под глазами.

«Горлум», — вспомнился герой толкиеновского «Властелина колец».

А когда взгляд Кириллова снова упал на открытый в компьютере квартальный отчет, на ум пришли слова «Моя прелесть!».

А ведь когда-то Игорь шутил, конечно, иногда невпопад, но лицо его улыбалось, глаза радостно светились. Он так часто встречался с друзьями, что забывал, когда в последний раз ночевал дома. Зарплаты хватало ровно на две недели, а оставшееся время он сидел на лапше быстрого приготовления и дешевых пельменях. Но все это было не важно. Главное — он жил, и жизнь любила его за это. Он любил девчонок, и девчонки отвечали взаимностью: разве можно было устоять перед харизматичным, полным энергии стройным молодым человеком, в темно-карих глаз которого горел лукавый огонек?

Сейчас Игорю хватает зарплаты на достойную холостую жизнь, но он по-прежнему ест «Доширак» и полуфабрикаты, потому что после работы готовить уже просто нет сил. У него остались друзья только в телефонной книге, которых он еще не забывает поздравить с праздниками. Возвращаясь в одиннадцатом часу ночи, единственное, чего он хочет, — это принять душ и спать. Игорю почти нет дела до девчонок, и девчонки отвечают ему взаимностью.

— Игорь?! — снова раздался в телефоне женский голос.

— Привет Лена, — Игорь откинулся на спинку кресла, — ты же знаешь, что я на этой неделе очень занят. И потом, что скажут твои коллеги, если увидят, что за тобой приезжал не муж, а какой-то незнакомец?

— Ты умеешь убивать романтику! — более серьезно произнесла женщина, во всяком случае, заигрывающе-мурлыкающая интонация пропала.

Свободной рукой Игорь как бы смахнул со лба несуществующий пот, что означало «пронесло».

— Просто перестраховываюсь, — ответил наигранно извиняющимся тоном Игорь, — ты же сама понимаешь всю щекотливость ситуации, большая же девочка.

— Большая, — повторил в трубке голос Лены, — и эта большая девочка хочет не менее большой шалости с ее мальчиком. Тем более муж еще неделю будет в Милане: якобы ведет переговоры с партнерами по бизнесу. А по мне, скорее трахает местных моделей или, точнее сказать, проституток, что, по сути, одно и то же, — резюмировала Лена.

Игорь поморщился. Он ничего не имел против проституток, однако никогда не платил за секс.

— Дорогая, — Игорь устало вздохнул, — как минимум до конца этой недели я в рабочем ауте.

— Аналитик ты мой, — иронично произнесла она, — вечно ты занят. Ты не задумывался над тем, что государство тебя просто имеет?

«Точно, — пронеслось у него в голове, — как верно подмечено, имеет. И кто, блин, тут теперь проститутка?»

Игорь выдержал паузу, раздумывая над тем, когда можно было бы встретиться с Леной.

— Ладно, — сдался он, — сегодня среда.

— Ага, — моментально отреагировала Лена.

Теперь в ее голосе слышалось ликование и сладость предвкушения «больших шалостей», сродни тому чувству, что испытывают дети в свой день рождения, когда им вручают подарки.

— В пятницу в пять я за тобой заеду, — выдавил Игорь, понимая, что это единственный более или менее приемлемый вариант.

— Окей, — промурлыкала Лена, — договорились. Но предварительно созвонимся. Мало ли, может, что-то не срастется.

— Сделаем все возможное, чтобы срослось. Я же только ради тебя иду на такие жертвы.

— Ладно, я поняла. Люблю, когда ты такой, — почти пропела Лена и прервала связь.

Игорь положил телефон на стол, закрыл лицо ладонями и тяжело выдохнул.

— Что? — выпалил он через секунду, когда из-за монитора показалась нахально улыбающаяся физиономия друга и коллеги Кузи.

— Ты отказал Лене?

— Кузя, — театрально вздохнул Игорь, всем своим видом показывая, насколько его раздражает вопрос друга, — вот тебе какое дело?

К слову говоря, Кузю вовсе звали не Кузя, а Дима, но уже и сам этого не помнил, поэтому к нему и прицепилось.

— Как какое, Игорек! Между прочим, это я тебе ее подогнал тогда, так что мы с тобой в этом деле как Дик и Джейн, только, чур, я Дик.

— Напился ты просто, а не подогнал. Пролил на ее подругу подожженный абсент в баре, и все. А поскольку я был единственный более или менее трезвый… — и, подумав, добавил: — во всяком случае, способным стоять на ногах в отличие остальных, пришлось везти подругу и Лену домой.

— Истеричка! — перебил Игоря Кузя.

Он часто так делал — перебивал, но после многих лет совместной работы Игорь стал более спокойно относиться к этой черте его характера.

Тут Кузя не соврал: голосила подруга Лены тогда — дай боже. Такого отборного мата ни Игорь, ни сам Кузя не слышали никогда, хотя в таком состоянии Кузя вряд ли что-то разобрал, скорее всего, он, услышав жесткий тон, просто уловил общий настрой.

К компромиссу пришли быстро: Игорь сказал, что отвезет их домой, сдаст платье в химчистку и через два дня вернет — уже без единого пятнышка и следов нерасторопности его друга.

— Да, — кивнул Игорь, отвечая на первый вопрос Кузи, — отказал. Во всяком случае, не сегодня.

Тот откинулся кресле, и его довольная физиономия исчезла за монитором.

— Мужик, — выдал он, подняв большой палец кверху, — отказал такой женщине.

Игорь этого не видел, но, похоже, Кузя на себе простым движением ладоней обрисовал груди большого размера, что интерпретировалось как восхищение женщиной.

Лена, а точнее Волкова Елена Геннадьевна, в свои тридцать пять лет была женщиной, как говорится, в соку. Этому способствовали большие деньги, которые зарабатывала она, будучи главным бухгалтером крупнейшей строительной компании «Альфа-Групп» с кучей аффилированных организаций, а также ее муж — русский бизнесмен, верховодящий в сфере индустрии моды и якобы потомок венецианских банкиров Аудиторе, что он узнал благодаря сомнительной геральдической конторке.

Ну, а поскольку Лена не испытывала материальных трудностей, она с удовольствием отдавала свое тело в руки опытных визажистов, стилистов, фитнес-инструкторов, массажистов и прочих «-стов», а душу посвятила клубным развлечениям.

В каком-то смысле она была эталоном привлекательности, в ней органично сочетались женская мудрость и девичья красота. Независимая женщина с волевым и требовательным характером, мечтающая нравиться мужчинам. Всеобщего обожания ей катастрофически не хватало, и она испытывала от него настоящее удовольствие. Она изо всех сил старалась наверстать упущенные, по ее мнению, годы.

Рассуждения Игоря и Кузи прервал начальник отдела, ворвавшийся в кабинет с паникой в глазах, отчего казался еще более растерянным, нежели обычно.

— Кириллов! — обратился он в приказном тоне к Игорю. — Где доклад для оперативного совещания?

— Последние штрихи, товарищ полковник, — спокойно ответил Игорь.

— Какие штрихи? — В этот момент голос начальника вообще сорвался на визг, но он тут же взял себя в руки.

Шеф сконфузился — получилось, действительно, несколько неудобно перед подчиненными.

— Я велел подготовить доклад еще в понедельник, — продолжил начальник уже более спокойным тоном. — Потрудитесь объяснить, почему мое указание не выполнено в срок?

— Товарищ полковник, — ровно ответил Кириллов, явно не переживающий из-за того, что работа не выполнена, — вы же сами сообщили мне, что сначала необходимо будет сверстать квартальный отчет, а все другие дела оставить на потом и исполнять в порядке поступающей важности.

Начальник отдела задумался, почесав правой рукой затылок.

— Да? — с сомнением в голосе уточнил он.

— Так точно, — отчеканил Кириллов, чем быстро развеял неуверенность начальника.

— Ладно, — с досадой произнес он, — до обеда закончи доклад для оперативного совещания.

— Будет исполнено, товарищ полковник.

Спрятавшийся от начальника за монитором Кузя прыснул со смеху, чем вызвал у Игоря улыбку.

— Да, забыл сказать, — уже у двери опомнился начальник, — Кириллов, ты идешь на оперативное совещание вместе со мной.

Растерявшись от неожиданной новости, Игорь собрался возразить, но начальник не дал ему такой возможности.

— Указание руководителя Службы, — бросил он и исчез за дверью.

г. Москва, двумя днями позже

Пятница выдалась на редкость жаркой, не спасали даже работающие на полную мощность кондиционеры. На лбу и висках проступали капельки пота, которые постоянно приходилось вытирать платком. Ворот и спина рубашки намокли и прилипли к телу, словно пиявка к жертве, послужив причиной целого букета до жути неприятных ощущений.

Игорь поерзал в кресле. Вот он — подлинный офисный ад для менеджера среднего звена в изощренно-извращенной форме. Хотелось все послать к чертям: и начальников, которые устроили совещание именно сегодня, и само это совещание, в котором Игорь ничего не понимал, но на котором, по какой-то, видимо, только одному всевышнему известной причине он должен находиться.

Игорь бросил измученный взгляд на начальника отдела, сидевшего напротив, и слабо улыбнулся. Как оказалось, тот страдал еще больше. Все неприятные ощущения, которые испытывал Игорь, у того удваивались или даже утраивались, судя по тому, как часто он вытирал лоб и ладони.

«Зачитать доклад, который даже не просматривался, — быстро в голове сопоставил факты Игорь, — значит, мне не хуже всех. Просто пережить совещание как-нибудь и дальше по плану к Лене в ее загородный коттедж, где душ и прохладные комнаты деревянного дома, шелковое постельное белье и мягкая кровать. Там будет все!»

Мысли, цепляясь одна за другую, словно водоворот, уносили Игоря все дальше и дальше в сладкие и приятные душе и телу грезы. Однако судьбе, видимо, было угодно распорядиться совсем иначе и подложить свинью.

— На этом все, — обозначил конец совещания генерал армии Кривошеев, после чего все присутствующие поднялись со своих мест и направились к выходу, — а вас, капитан Кириллов, я попросил бы остаться.

И что самое поразительное, судьба, кажется, обладала определенным чувством юмора в духе «Семнадцати мгновений весны». Она, оказывается, была эдакой ценительницей шпионщины.

Лишенный дара речи, совершенно растерянный, Игорь замер у кресла, в котором сидел минуту назад.

— Игорь Владимирович, — начал Кривошеев, и Кириллов, скорее машинально, не до конца осознавая происходящего, выпалил:

— Так точно, товарищ генерал армии.

Константин Сергеевич добродушно и даже как-то по-отечески улыбнулся.

— Игорь Владимирович, — мягко повторил Кривошеев, присаживаясь напротив Кириллова, — как вы смотрите на то, чтобы оставить всю эту армейскую субординацию и поговорить как коллега с коллегой, без галстуков?

— Как скажете, товарищ генерал, — присаживаясь, неуверенно ответил Игорь, но сразу поправился, — то есть, я не против.

— Хорошо, — снова улыбнулся генерал. — Чаю?

Игорь в ответ кивнул, тоже скорее машинально. Кривошеев подошел к рабочему столу, нажал кнопку вызова, и, мгновение спустя, в дверях появился адъютант генерала.

— Два чая, пожалуйста, Петруш.

Адъютант, не проронив ни слова, исчез, и уже через пять минут генерал армии Кривошеев Константин Сергеевич и капитан Кириллов Игорь Владимирович пили ароматный таджикский чай.

— Так сказать, таджикский синдром, — прервал воцарившееся молчание Кривошеев, поставив чашку ароматного напитка на стол. — Как попробовал раз в Таджикистане в девяносто первом году, так просто влюбился. Столько лет и балуюсь.

Игорь натянуто улыбнулся. Все-таки общение с генералом тет-а-тет, да еще и «без галстуков», не располагало капитана к расслаблению.

«Но чай действительно превосходен!» — заметил про себя Игорь.

— Игорь Владимирович, — генерал стал серьезным, — я понимаю ваше волнение. Оказались один на один с руководством. Нервничаете?

Кириллов помотал головой. Соврал.

— Но дело, которое я хочу обсудить с вами, без пафоса, государственной безопасности.

«А как же иначе, — хмыкнул про себя Игорь, — у нас все дела только такие».

Кривошеев слабо улыбнулся.

— Понимаю ваш скепсис, — сказал он. — Для нынешнего поколения чекистов «государственная безопасность» — это лишь пустой звук, за которым ничего не стоит. Отчасти оно так, конечно. В последние два десятилетия ощутимо нивелировались в сознании людей такие категории, как долг, честь, служение Родине.

Кривошеев встал и подошел к окну: раскинувшиеся перед его взором московские улицы жили своей обычной суетной жизнью, полной бурлящей энергией.

— Отчасти, — он перевел взгляд на Игоря, — в этом виноваты и мы с вами. Поддались капризной моде современности — демократии. Кто-то больше, кто-то меньше, но сейчас все государство у нее в заложниках.

Игорь Кириллов с удивлением посмотрел на генерала. Неужели Кривошеев задержал его только для того, чтобы поделиться взглядами на жизнь? Так сказать, излить душу.

— Нет-нет, — словно читая мысли, продолжил генерал, — не о политической системе мы будем говорить.

«Но как он догадался, о чем я подумал?» — удивился Игорь.

— Глаза, — пояснил Кривошеев, отвечая на молчаливый вопрос Игоря, — всех выдают глаза.

Константин Сергеевич подошел к рабочему столу.

— Вот. — Он достал из выдвижного ящика лист и протянул его Игорю.

— Я вас не понимаю, товарищ генерал, — вопросительно глядя на Кривошеева, пробормотал Игорь.

— Это, скажем так, экспресс-характеристика на сотрудника, составленная без полного и детального анализа, более походящая на первое впечатление. Игорь Владимирович, — Кривошеев пристально посмотрел на капитана, — вы один из самых молодых и талантливых экспертов-аналитиков во всей Службе. Я читал ваши записки, знаком со многими заключениями и прогностическими выкладками. Замечу: очень высокий уровень. На выходе у моего адъютанта вы получите папку с документами. Я хочу, чтобы вы внимательно изучили все материалы, провели их комплексный анализ и ответили на простой вопрос, который я задам через месяц.

Кириллов ровным счетом ничего не понимал.

— Вы пока многого не понимаете, — продолжил Кривошеев, — и это логично. Но поверьте, скоро у вас сложится полная картина происходящего.

Игорь только неуверенно кивнул.

— Допивайте чай, Игорь Владимирович. Сегодня непременно возьмите выходной, тем более, как мне показалось во время совещания, этот вечер вы уже распланировали. — Кривошеев лукаво улыбнулся. — А завтра уж со свежими силами — в бой. Я отдал необходимые указания: вы поступаете в полное мое распоряжение, так что от прежних обязанностей освобождаетесь.

Допивая чай, Игорь бросал косые взгляды на лежавший перед ним лист бумаги: краткая характеристика на Разумовского Сергея Юрьевича.

И в сознании Игоря все окончательно перевернулось вверх ногами. Это был не документ, а просто набросанные на скорую руку заметки. Сложившаяся непонятная ситуация вызывала тревогу и заставляла нервничать.

На следующий день, полдень

На столе перед Игорем лежала характеристика на однокашника и друга — Разумовского Сергея, написанная аккуратным и ровным почерком неким Архангельским. Лаконичность изложения свидетельствовали, что писавший явно спешил, но в то же время подошел к составлению характеристики весьма ответственно.

Игорь откинулся в кресле, понимая, что сейчас у него куда больше вопросов, чем ответов. Однако, перелистывая подборку документов, его беспокоило совсем другое: найдутся ли вообще эти самые ответы?

Он отодвинул чуть в сторону характеристику, достал из папки, полученной у адъютанта генерала Кривошеева, медицинское заключение, сведения о прививках, результаты оперативно-боевой подготовки с поквартальной динамикой. Эти сведения его не заинтересовали, и Игорь отложил их на потом.

— Заключение психолога, — зачитал название очередного документа Игорь, — это может быть интересным.

Некий психолог высшей категории Иванова М. И. констатировала, что Разумовский Сергей, то ли для конспирации, то ли для краткости отмеченный как обследуемый «Р.» проявил «во время тестов незаурядные аналитические способности и умение концентрировать внимание».

Игорь пропустил дальнейшие выводы психолога об интеллектуальных показателях, вспоминая, что Разумовский за время учебы в Академии сдал всего-навсего парочку экзаменов, и то имевших статус государственных, а остальные получал автоматом.

«Склонен к сексуальной агрессии, но проявляемой в легкой форме, — говорилось далее в заключении, — вербально выражает пренебрежение в отношении к противоположному полу».

Игорь ухмыльнулся.

«Нисколько не изменился, правду-матку с ходу: хочу — и баста! Видимо, эта Иванова, — он дошел до последнего листа, — оказалась интересной женщиной».

Читать остальное Игорь не стал: если Разумовский действительно подкатывал к врачу, то последующая оценка его личности была очень субъективна, ведь все это излагалсь на бумаге оскорбленной женщиной, а не специалистом. Он прочитал лишь заключение доктора:

«При определенном неявно выраженном, но тем не менее агрессивном характере, грубом поведении, прямолинейности в отношении лиц, эмоционально подверженных влиянию и давлению, „Р.“ проявляет психологическую зрелость, не имеющую отклонений от общепринятых норм, и адекватно осознает действительность. Здоров, без патологий и видимых проявлений психических заболеваний».

— Все-таки ты сделал уважаемого доктора Иванову М. И., — улыбнулся Игорь.

Сложив документы обратно в папку и открыв в рабочем ноутбуке программу «Word», Кириллов Игорь принялся обдумывать заключение в отношении Разумовского. Однако судьба, которая в последнее время активно вмешивалась в его жизнь, очевидно имея определенную цель — «показать, кто есть главный», — снова внесла коррективы.

Раздался звонок мобильного телефона.

— Черт! — выругался Игорь, посмотрев на экран телефона. — Леночка, какая прелесть! — ласково, но все же немного устало ответил он.

Однако Лена сейчас, кажется, «прелестью» вовсе не была.

— Какого черта, Игорь! — выпалила она.

«Пятница!» — ошеломленно вспомнил Игоря.

— Я занят по работе, — ответил он, — я отправил тебе эсэмэску, что не смогу быть.

Естественно, что никакого сообщения он и не думал отправлять, просто вариант со сбоем связи всегда прокатывал.

— Я ничего не получила, — ответила Лена.

— Ну, я не знаю, — изобразил удивление Игорь, — я точно ее отправлял.

— Ну, а позвонить ты разве не мог?

— Если бы мог, то, конечно, позвонил бы. Сообщение набирал из-под стола, палево! Ой, — Игорь решил воспользоваться еще одним безотказным способом, чтобы избавиться от нее, — начальник! Мне пора, перезвоню.

И прервал связь.

Как и следовало ожидать, из-за монитора соседского компьютера появилась нахально улыбающаяся физиономия Кузи.

— Снова Леночка? — спросил он, когда Игорь отложил телефон.

— Тебе что, заняться нечем?

— Я бросаю все дела, когда речь заходит о Леночке. Давай выкладывай, что там?

Игорь вздохнул:

— Знаешь, если в самом начале это и казалось прикольным, то сейчас это начинает откровенно напрягать. В последнее время звонки участились, особенно среди ночи. Она не то чтобы просит, а фактически требует приехать туда, куда скажет.

Кузин цокот сбил его с мысли.

— Что?

— Игорек, ты неправильно рассуждаешь. В таких случаях оперируют не категориями «нравится — не нравится». Это как будто тебе досталась платиновая клубная карта ОЧЕНЬ, — Кузя выделил последнее слово, — ОЧЕНЬ важного гостя, ну и пользуешься, пока не сменится владелец клуба.

Игорь хмыкнул.

В последнее время их с Леной отношения, начинавшиеся как свободные и ни к чему серьезному не обязывающие, стали напряженными. К Игорю появилось множество претензий, и Лена, словно пробудившись, стала обижаться по любым пустякам.

«Вот почему проблема не может прийти одна?» — размышлял уже про себя Кириллов.

Будто прочтя его мысли, Кузя вставил:

— Мне бы твои трудности, Игореша.

И его лицо исчезло за монитором.

«Ладно, — подумал Игорь, — это все потом, а сейчас — Разумовский».

И он принялся за составление аналитической записки. Но в мозгу всплывали лишь одни шаблонные фразы, из которых состоит большинство характеристик. И дальше слов «Проведенный анализ имеющихся материалов в отношении объекта “Р.” показал…» у Игоря дело не пошло. После разговора с Леной он постоянно мысленно возвращался в прошлое, вновь всколыхнулись горько-сладкие воспоминания, давно спрятанные в глубине души…

…Помню, в тот вечер холодный и принизывающий до костей ветер бил неприятными жесткими снежинками в лицо. А я стоял и даже не мог ее обнять. Мне очень хотелось прижать ее к себе крепко-крепко и не отпускать, но, как и всегда, я не поддался чувствам. В этом была моя ошибка как мужчины — считать, что эмоции — удел слабых и робких. А ведь поддайся я порыву, и не была бы моя жизнь пустой…

…мысли по одному им ведомому сценарию перескакивали с одного мгновения на другое, словно не связанные сцены в дешевом кино…

…Помню, ее тело, изможденное любовью, было совершенным, идеальным. Плавные линии и изгибы, мерно вздымающаяся небольшая, но чувствительная даже к легким ласкам, упругая грудь.

Едва касаясь ее кожи, я провел ладонью от плеча вдоль спины до округлых бедер, и тело отозвалось мелкой дрожью. Ее дыхание сбилось, а глаза чуть приоткрылись.

— Что? — улыбнувшись, спросила она, поворачиваясь ко мне.

Я улыбнулся в ответ. В тот момент казалось, что во всем мире не было никого счастливее ее. Она словно светилась изнутри добротой и блаженством.

— Ничего, — только и ответил я.

Она взяла меня за руку и притянула к себе. Я устроился рядом, уткнувшись в ложбинку между грудями, и поцеловал их.

— Ты уедешь? — неожиданно спросила она.

Я промолчал, зная, что уеду. Ничего не хотелось говорить, не хотелось даже думать об этом, и я промолчал.

— Уедешь… — Ее руки гладили мои волосы. — Когда это случится, я хочу, чтобы ты сказал мне. Не бросай меня как какую-нибудь игрушку…

Часть III: 2008–2009

Глава: ход Питерса (часть II)

Лэнгли, штаб-квартира ЦРУ, июль 2008 года

— Послушайте меня, — Джонатан Питерс говорил с человеком на другом конце провода вежливо, но предельно жестко, на что давало право его положение директора ЦРУ США, — меня мало интересуют те трудности, с которыми вы сталкиваетесь. Мне было…

Собеседник прервал его, и, пока он что-то говорил, Питерс держал трубку подальше от уха.

— Вы не ослышались, — после непродолжительной паузы произнес Питерс, — еще раз повторяю, вы не ослышались, именно мало.

— Но все же интересует, — заметил собеседник.

— Я, как директор, — недовольно ответил Питерс, — не могу полностью игнорировать обстоятельства, поскольку ЦРУ задействовало серьезные ресурсы, которые, по моему мнению, мы можем потерять из-за откровенной политической незрелости, некомпетентности и недальновидности вашего ведомства.

Из трубки зазвучала возмущенная тирада, смысл которой сводился к тому, что Джонатан Питерс берет на себя слишком много, допуская столь высокомерные высказывания в адрес лиц, от которых зависит будущее его ведомства, и не считается с последствиями. Питерс отключил звук в телефоне.

— Маргарет, — по интеркому обратился он к секретарю, — в следующий раз для государственного секретаря меня нет.

— Слушаюсь, сэр, — ответила Маргарет.

Питерс снова включил микрофон, возобновив прерванную связь, и приложил к уху трубку, где голос собеседника громко повторял: «Алло!».

— Незачем так кричать, — произнес Джонатан Питерс, — и мне совершенно наплевать на ваши угрозы и предупреждения, касаемо будущего моего ведомства. Пока я директор, я буду решать, в каком русле нам двигаться. А вам советую подняться из своего кресла, навести политический шорох, по части которого вы мастера, и разобраться с Анкарой по вопросу прохода нашего корабля разведки через Босфор и тем самым обеспечить реализацию утвержденного нашим любимым президентом плана «Тандерклеп». В противном случае я умываю руки, а разбираться с последствиями в итоге все равно придется вам.

Пока директор ЦРУ говорил, в трубке слышалось тяжелое и напряженное дыхание собеседника.

— Хорошо, Питерс! — наконец выдал секретарь и отключился.

— Чтобы еще хоть раз я связался с Государственным департаментом… — процедил Джонатан Питерс и положил трубку.

* * *

Диктор утреннего выпуска новостей «Первого канала» бодро читала бегущую строку-подсказку:

«И к срочной новости, переданной по каналам ИТАРТАСС. Сегодня к запланированным на август этого года двухсторонним морским учениям Украины и США присоединился корабль ВМС США “Индепендент”. Еще утром, по московскому времени, МИД Турции и Государственный департамент США согласовали последние формальности, и судно покинуло порт, в котором до разрешения всех необходимых согласований было временно ошвартовано.

Несмотря на явно неожиданное решение американской стороны задействовать в учениях военный корабль, оснащенный системами разведывательного назначения, в Минобороны России не расценивают это как попытку дестабилизации обстановки в регионе и угрозу Черноморскому флоту.

Официальный представитель министерства заявил, цитирую: “Одно военное судно, пусть и разведывательного профиля, не может являться угрозой для группировки российских кораблей в Черном море”. Конец цитаты».

Акватория Черного моря, несколькими часами ранее

Солнце только-только показалось над водой, пустив блестящую полоску по тихой глади Черного моря.

Небольшой корабль «Индепендент» ВМС США покинул причал военного порта Стамбула и на полном ходу направился в сторону пролива Босфор.

Сегодня Государственный департамент Соединенных Штатов согласовал с МИДом Турции проход судна через пролив.

Официально заявленная цель — участие в совместных военных учениях Украины и США — была весьма далека от реальных задач, которые предстояло решать «Индепендент» в акватории. Однако такая легенда удачно вписывалась в реально складывающуюся в регионе обстановку, что позволяло Госдепу маневрировать на международной политической арене в случае неприятных форс-мажоров.

— Кэнуэй, — обратился к старшему помощнику капитан «Индепендент», поднявшись на мостик, — прикажите включить все виды и системы разведки корабля.

Старпом нажал кнопку системы внутренней связи и передал приказ:

— Личному составу приступить к боевому дежурству.

На что сквозь помехи последовали доклады от старших постов имеющихся на борту судна систем разведки: «Есть, сэр!»

— Скорость 12 узлов, курс прежний, — отдавал приказы командир, которые тут же по связи дублировал старший помощник.

— И, черт возьми, — закончил командир, — принесите мне горячий кофе.

— Сэр, — через некоторое время доложил старший радиоинженер корабля, — на КВ частотах засекли шифрованный короткий неопознанный радиосигнал.

— Источник? — поперхнувшись кофе, спросил капитан.

— Пока не можем определить точных координат, сэр. Примерная зона, в которой находится источник излучения, это город Севастополь, сэр, — рапортовал радиоинженер. — Сигнал слабый, кроме того, сэр, повторюсь, сильные помехи не позволяют точно определить источник.

— Что значит не позволяют? — гневно бросил капитан.

Последовала тишина — радиоинженер замялся.

— Понимаете, сэр, — через несколько мгновений неуверенно произнес он, — на таких частотах уже давно никто не работает. Прошлый век, сэр.

Взгляд капитана метался по мостику в поисках козла отпущения и в конечном итоге остановился на помощнике.

— А это, по-вашему, что такое, офицер?

У старшего радиоинженера не было ответа.

— Ладно. — Немного успокоившись, командир продолжил: — Что нам точно известно об радиосигнале?

— Симплексная станция КВ-радиосвязи, сэр, — сказал радиоинженер, — выпускалась в Советском Союзе. Можно предположить, что работают русские, сэр.

На лице капитана «Индепендент» отразились одновременно страх и ярость. При всем своем, казалось бы, безграничном могуществе, здесь они были бессильны.

— Если упустим, Кэнуэй, — прорычал капитан, — наши яйца пустят с молотка какого-нибудь дешевого аукциона в Техасе.

— Да, сэр! — отчеканил Кэнуэй.

Командир, закрыв глаза, пропустил слова старпома мимо ушей, «какое, нафиг, да, сэр!».

— Свободны! — бросил он.

Глава: ход Кривошеева (часть II)

Украина, г. Севастополь, за несколько часов до выхода «Индепендент»

— Такси?

Припарковавшись на стоянке напротив большого торгового центра «Меридиан» на Ленинградской, Петя без особо энтузиазма изображал свободного таксиста. Облокотившись о серебристый кузов нового «Форда-Фокуса», предоставленного взамен убитой временем «Волги», он крутил на указательном пальце ключи машины, как и полагалось таксисту.

— Девушка не желает такси? — чуть приспустив на нос солнцезащитные очки, обратился он к прошедшей мимо брюнетке с двумя пакетами в руках.

Проходя мимо, девушка, не обернувшись, только помотала головой.

Буквально сразу за брюнеткой из центральных дверей торгового центра вышли две девушки — видимо, подружки. Спрятав глаза от палящих солнечных лучей под стильными очками, они огляделись по сторонам и, увидев Петю в образе таксиста, направились прямиком к нему.

— Этого только не хватало, — недовольно пробубнил под нос Петя.

Сниматься с места сейчас ему было никак нельзя. Буквально полчаса назад в расположившуюся рядом с «Меридианом» кафе «Бардовая чайхана» зашла группа чеченцев во главе Исламом Оздамировым, за которыми Петя вел наблюдение с самого въезда в Севастополь. По этой же причине он припарковал машину таким образом, чтобы работающий видеорегистратор фиксировал любое движение на входе в кафе.

— Свободны? — спросила одна из подошедших девушек.

Понимая, что от них необходимо избавиться, Петя решил использовать безотказное в таких ситуациях оружие: грубый флирт.

— Это смотря для чего!

Не ожидавшие такого ответа девушки немного растерялись.

— Вы не поняли, — решила уточнить первая, — я имела в виду, не могли бы вы нас подвезти.

Петя ухмыльнулся.

— Сразу двоих не получится…

И в этот момент в кармане Пети зазвонил мобильный телефон.

— Слушаю вас, диспетчерская…

* * *

Петя назвал код, применяемый в чрезвычайной ситуации.

Артем напрягся. Сейчас это был совсем не тот ответ, который он рассчитывал услышать.

— Что случилось? — спросила Ира, увидев как шеф мгновенно изменился в лице.

Артем лишь слегка кивнул на параллельный телефон, призывая Иру снять трубку.

— Пять — пять — один, — тут же сказал она, нажав на кнопку аппарата, тем самым переведя сигнал на себя, — где вы находитесь?

— Торговый центр «Меридиан», — ответил Петя, — оставил клиента на месте.

— Есть заказ, пять — пять — один, — продолжила «играть» Ира, — примете?

— Диспетчерская, клиент попросил подождать.

— Я вас поняла, пять — пять — один. Работайте по счетчику.

— Конечно, диспетчерская. Все данные со счетчика предоставлю в конце смены, — завершил разговор Петя.

Несколькими часами позже

— Со слов, — дал команду Артем, предварительно ознакомившись с подготовленным Петей рапортом о результатах наружного наблюдения.

Ира стала печатать донесение.

«Донесение № 4. Оперативные контакты сообщили, что группа чеченских боевиков в соответствии с планом (передано в предыдущем донесении) перешла границу и в настоящее время находится на территории г. Севастополя.

Наблюдение, установленное за группой, показало, что группа прибыла для выполнения связующей роли между боевиками и финансирующими их международными силами. Пока отсутствуют данные объективного контроля, подтверждающие эту версию, однако складывающаяся на территории оперативная обстановка об этом свидетельствует.

Кроме того, имеющийся оперативный контакт рассказал, что старейшина диаспоры и Оздамиров Ислам (второй находился в сопровождении остальных членов группы) вечером 13 июля посетили дом по ул. Ленинградская, в котором располагается кафе арабской и европейской кухни “Бардовая чайхана”. Цель визита преподносилась окружающим как посещение заведения для дружеского общения, однако бытует мнение, что встреча проходила с влиятельным в арабском мире неустановленным лицом, прибывшим в Севастополь.

В донесениях оперативных источников лицо упоминается как “Араб”, который пользуется влиянием в арабском мире и контролирует крупные финансовые потоки.

Установление личности Араба — приоритет».

— Посылка ушла, — рапортовала Ира, снимая наушники.

Артем выглядел напряженным.

— Дополните специальным донесением, со слов…

«Специальное донесение: Установлено, что Араб прибудет на территорию Севастополя судном ВМС США как член экипажа. Название судна и сроки прибытия нами уточняются».

г. Москва, в это же время

Солнце уже почти поднялось над Москвой, символизируя приближение полудня, а в это время в кабинете руководителя 1-й Службы Кривошеева шло совещание. Помимо самого Константина Сергеевича, присутствовали руководитель 2-й Службы Николай Викторович Лаптев с помощником и начальники Управления по борьбе с терроризмом и Разыскного управления. А также, сложив руки на столе словно первоклассник в первый день в школе, — капитан Игорь Кириллов, взволнованный и боявшийся пошевелиться в присутствии высокого руководства.

— После стольких часов обсуждений, — резюмировал Кривошеев, снимая очки и потирая уставшие глаза, — мы так ни к чему и не пришли. Топчемся на одном месте, словно стадо баранов на пастбище.

— Константин Сергеевич, — ответил ему сидевший напротив Лаптев, — этот вопрос нельзя решить наскоком, как ты, видимо, рассчитываешь. Тема весьма серьезная и требует детальной проработки.

Кривошеев понимал, что Лаптев во многом прав, особенно в отношении серьезности темы, но категорически не хотел затягивать обсуждение. С его точки зрения, в условиях временного цейтнота такая роскошь была непозволительной.

— Николай Викторович, — ответил Кривошеев, — мы с тобой знакомы уже не первый десяток лет. Когда ты успел стать таким бюрократом?

Лаптев нахмурился:

— Константин Сергеевич, наше положение обязывает нас быть бдительными и принимать взвешенные решения, перестраховываться.

Кривошеев тяжело вздохнул:

— А ты забудь про свое положение. — Он убрал очки в футляр. — Представь себя не на месте начальника, а на месте оперативника.

— Но! — хотел возразить Лаптев, однако руководитель 1-й Службы не позволил.

— Послушай, Николай Викторович, — продолжил Кривошеев, — не перебивай, пожалуйста. У нас сейчас такая махина, сравнимая разве что с КГБ, где на организацию уходит времени больше, чем на реальную работу. При долгосрочном планировании, возможно, это оправдано, но в краткосрочном — преступно и халатно. Мои сотрудники, рискуя, добывают информацию, и мы должны незамедлительно на нее реагировать. В противном случае ситуация выйдет из-под контроля, и мы подставим не только ребят, но и само государство.

Лаптев только нахмурился. С Кривошеевым — закаленным в реальных боях, и в душе так и оставшимся оперативником — всегда было непросто, особенно в те моменты, когда он входил в «идейный раж».

— Хорошо, Константин Сергеевич, — согласился Лаптев, поскольку в данной ситуации выбора у него не было, — я готов еще раз тебя выслушать, без лирики, только факты и конкретные предложения.

Кривошеев лукаво улыбнулся.

— Николай Викторович, это много времени не займут. — И обратился к Кириллову: — Прошу вас, Игорь Владимирович.

Вот такого поворота Кириллов явно не ожидал. Для него, мечтавшего провалиться сквозь землю, внимание двоих руководителей походило на удар под дых.

— Товарищ генерал армии, — кашлянув, тихо начал Кириллов, — идея отдела стратегического планирования Службы…

— Игорь Владимирович, смелее, — перебил его Кривошеев.

И Кириллов продолжил более уверенно:

— Идея отдела стратегического планирования Службы заключается в разработке бандформирований, действующих на территории Чеченской Республики изнутри.

— Это я уже слышал, — бросил руководитель 2-й Службы, — Константин Сергеевич, надеюсь, мы не будем обсуждать по второму кругу то же самое?

— Ш-ш-ш, — только и ответил Кривошеев, приложив палец к губам.

И Лаптев умолк.

Кириллов продолжил:

— По основному замыслу разработка изнутри не будет предполагать агентурного проникновения, так как не всегда является эффективной. Процент провала как при попытке вербовки действующего члена бандформирования, так и введения нашего сотрудника в поле зрения бандформирования достаточно высок. Отдел стратегического планирования предлагает внедрить в бандформирование диверсанта.

Лица присутствующих вытянулись от изумления.

— Это еще более безумная идея, — выдавил Лаптев, оправившись от удивления.

— Безумие, друг мой, не попытаться сделать этого. По поступившим разведывательным данным, ЦРУ через своего источника — Араба — планирует организовать канал финансирования бандгруппы полевого командира Гагкаева Сулимана. Сейчас он просто амир Ножай-Юртовского района Чечни, но предстоящей весной Маджлисом Шуры Вилаята Нохчийчоь Сулиман будет назначен верховным амиром, как наиболее влиятельный полевой командир на Северном Кавказе.

— Прошу прощения, товарищ генерал армии, на первый взгляд это кажется невозможным, но все же поступающая информация свидетельствует об обратном, — произнес начальник Управления по борьбе с терроризмом генерал-лейтенант Чудов. — Объективно — мы не в состоянии контролировать все возможные пути организации таких каналов.

— А я лично знаю тех, кто сообщил, что такой канал будет сформирован, — подытожил Кривошеев.

— А может, ты желаемое выдаешь за действительное? — предположил Лаптев. — Может, в тебе говорит обида на Джонатана Питерса, уж я-то знаю?

Этого отрицать было нельзя: противостояние Кривошеева и Питерса уже давно носило личный характер. Но будучи профессионалом, Кривошеев Константин Сергеевич не поддавался эмоциям в ущерб работе.

— Нет, Николай Викторович, — отрезал он, — в данном случае я полагаюсь исключительно на сухие факты, основанные на разведывательных данных. Пока не представляю каким образом, но канал финансирования обязательно будет, если американцы задействуют Араба.

— Есть информация об Арабе? — спросил Лаптев.

Кривошеев покачал головой.

— Одно могу сказать: если появляется Араб — жди беды. Так было в Афганистане, в Таджикистане, в Первую чеченскую. Так будет и сейчас. Попомни мои слова.

— Ладно, Константин Сергеевич, — сказал Лаптев, — что у вас с идеей про диверсанта?

Кривошеев взглянул на Кириллова.

Игорь кашлянул:

— Мы подобрали личность из родственников Гагкаева Сулимана. Реальный человек убит около десяти лет назад в ходе проведенной адресной зачистки федеральными силами: расстрелян вместе с семьей. Если вкратце, то наш сотрудник под легендой родственника будет подготовлен и внедрен в банду Гагкаева. Недостающая часть биографии, охватывающая последние десять лет, а также программа поэтапного внедрения отделом стратегического планирования разработаны.

— Звучит впечатляюще, — обдумывая замысел, ответил Лаптев, — что требуется от 2-й Службы?

— Оперативный контакт «Нена», жена Гагкаева, находится на связи Разыскного управления 2-й Службы, — неуверенно произнес Игорь. Ему было в новинку общаться с руководителем Службы на равных, без соблюдения субординации. — Этот источник поможет легализовать подобранного сотрудника. Фактически это уже половина успеха внедрения. Без «Нены» риск операции значительно повышается.

Лаптев Николай Викторович выдержал долгую паузу.

— Хорошо, — наконец выдал он, — с учетом всего сказанного, я не буду спрашивать, каким образом вы узнали про «Нену», но отдам распоряжение в отношении нее. Однако, Константин Сергеевич, требую, чтобы мой сотрудник контролировал ситуацию извне.

Кривошеев глубоко выдохнул:

— Не возражаю, Викторович.

— Человека-то вы подобрали достойного? — вставая с кресла, спросил Лаптев.

— Более чем, — ответил генерал армии Кривошеев.

Украина, г. Севастополь, этим же днем

Петя под видом таксиста, как и в обед, припарковал «Форд-Фокус» на площадке напротив кафе «Бардовая чайхана», чтобы от «взгляда» видеорегистратора не ускользнула никакая мелочь.

Ира и Артем, будучи по легенде мужем и женой, удобно расположились в открытой кабинке, откуда хорошо просматривалась большая часть зала.

— Чай «Сладость», — заказал Артем, «любовно» переглядываясь с Ирой, — салат «Цезарь с курицей»…

— А мне «Греческий», — перебила Ира.

Она заигрывающее и слегка небрежно чмокнула в губы Артема.

— И один «Греческий», — улыбнувшись, продолжил он, — наверное, две пасты с соусом «Болоньезе». И в общем-то, все.

Официант равнодушно повторил заказ.

Артем кивнул.

— Сколько чайных пар? — спросил официант, прежде чем уйти.

— Две, пожалуйста, — ответил Артем и, когда официант удалился, спросил у Иры: — Видишь кого?

Она положила руку на колено Артема, прижавшись к нему так плотно, что он почувствовал нежно-сладкий аромат ее духов.

— На другом конце зала, чуть правее рядом с дверью «для персонала», за ширмой, — тихо говорила Ира, а ее теплое дыхание обжигало Артема, пробуждая в его сознании эротические фантазии. — Группа из трех чеченцев. Они пришли чуть раньше нас. Один из них — глава местной чеченской диаспоры. Я его часто видела на рынке. Второй — типа телохранителя, а вот третьего вижу в первый раз.

Артем направил в сторону сидевших наручные часы со встроенной камерой…

* * *

— Почему вы считаете, что мы свяжем вас с Арабом? — спросил мужчина у собеседников чеченцев.

Один — старейшина местной диаспоры — не издал ни звука, а второй, по имени Кхутайба, правая рука полевого командира Гагкаева Сулимана, ответил:

— Потому что у Араба нет иных вариантов в Чечне.

Человек призадумался.

— Тогда я вообще не вижу смысла вмешивать сюда Араба.

Кхутайба недовольно ухмыльнулся:

— Почему?

— Потому что передо мной религиозные фанатики-дилетанты, возомнившие себя бог весть кем!

— Я не убил вас сейчас, — сказал Кхутайба, взведя курок нацеленного на человека пистолета, — лишь потому, что это не принесет пользы делу, а ваша смерть в глазах Араба представит нас не борцами за свободу Ичкерии, а простыми убийцами. Оцените мое великодушие.

Тут — впервые за время встречи — вмешался старейшина чеченской диаспоры.

— Ислам! — настороженно сказал он, коснувшись руки Кхутайбы, в которой был зажат пистолет.

— Оставь! — даже не взглянув на него, процедил Кхутайба, и старейшина умолк.

Мужчина же был спокоен.

— Вот как, — наконец ответил он. — Думаю, мое великодушие вам тоже стоит оценить — ведь ваше мужское достоинство не валяется сейчас на полу.

Кхутайба бросил короткий взгляд под стол: взведенный «Вальтер» целился между ног.

— Все это детские игры, — произнес он, — юношеский максимализм, никакого профессионализма.

Кхутайба широко улыбнулся:

— Мистер Питерс.

Мужчина заметно удивился.

— Я впервые вас увидел еще при живом Хаттабе, — продолжал Кхутайба. — У меня хорошая память на имена и лица. То, что вы начали, еще не закончено. Да, мы слабы и проигрываем русским войну за Кавказ, но с вашей помощью мы восстанем словно феникс из пепла. Помогите нам, сведите с Арабом, дайте возможность получить его благословение, и мы покажем, на что способны. К тому же, — Кхутайба развел руками, — у вас все равно нет других вариантов.

— Это верно, — только и ответил тот.

— А теперь выпьем чаю.

И Кхутайба жестом велел хозяину заведения подавать чай.

г. Москва, вечер того же дня

Кривошеев достал из кармана пиджака мобильный телефон и, несколько мгновений, поискав нужный номер в записной книжке, нажал на звонок.

— Да, — раздался через некоторое время мужской голос.

— Миша, — произнес генерал, — начинайте подготовку. Всю информацию получишь, как и всегда, у адъютанта. И еще, специально для тебя желтый конверт. Петруша в курсе, что ты заедешь.

— Понял, Константин Сергеевич.

Абонент «Миша» отключился.

— Сегодня домой, — произнес Кривошеев, — хочу побыть с внуками.

— Вызвать машину? — спросил стоявший рядом адъютант.

— Будь добр, — ответил Кривошеев и направился к лифту.

Для Константина Сергеевича день заканчивался так же напряженно, как и начинался. Миновав парадные ворота, он сел в поджидавший его служебный «БМВ». Как только дверь захлопнулась, машина плавно тронулась и направилась в сторону выезда. Вот уже много десятилетий это здание хранило тайны побед и поражений российской контрразведки в войне, которая никогда не велась.

Бросив беглый взгляд на серую высотку, совершенно безликую на фоне залитого яркими красками и светом лета и достигающую самого неба, готовую вот-вот пронзить поразительно насыщенную синеву, Константин Сергеевич углубился в свои мысли. В последнее время от оперативных источников поступала разрозненная информация, и сложить на ее основе общую картину пока не получалось. Словно элементы пазла, где-то частично собранного, которые требовалось объединить в единую картину.

Машина подкатила к контрольно-пропускному пункту, притормозила в ожидании, когда откроются автоматические ворота, и выехала с огороженной и закрытой для обычных людей территории. Наступил вечер, улицы Москвы были запружены гудящими машинами, и «БМВ» пришлось втискиваться в поток. Установленный для таких случаев на крыше синий проблесковый маячок молчал, что вызывало у простых людей неподдельное удивление.

Черная машина медленно удалялась от здания Службы.

Глава 1

г. Тамбов, июль 2008 года

Туман…

Какой-то странный туман непонимания и отчужденности окутал его сознание, словно старался уберечь от чего-то. Существует в человеческом сознании такая функция — «туман», которая, с одной стороны, создает иллюзию забывчивости, а с другой — наоборот, обостряет память. И Разумовский сейчас пребывал именно в таком тумане.

После совещания у руководства Управления в голове Сергея Разумовского все еще лихорадочно кружились рваные мысли, въевшиеся в сознание, словно кофейное пятно в светлую ткань пиджака: не выведешь ничем. Как и все самые лучшие стиральные порошки и отбеливатели были бессильны против кофейного пятна, так и алкоголь не помогал забыть совещание.

Даже любимая самбука не стерла из памяти события, которые попадали в категорию «дерьмовые».

Порой Разумовский задавался вопросом: почему нельзя, как на системном блоке, нажать кнопку «reset» и экстренно перезагрузиться? Или того лучше — вообще выключиться, когда начинаешь «подвисать» от огромного количества бредовой, никому не нужной информации вроде американского сериала «Отчаянные домохозяйки», загруженной в головной мозг, — в эдакий «жесткий диск» человеческой сущности. И почему никто не придумал универсальной команды мгновенной зачистки человеческой памяти?

На глаза навернулись слезы, Сергей отодвинул в сторону перевернутый стакан, который мгновение назад вдохнул через коктейльную трубочку, словно голодный до свежего воздуха. Взял со стола салфетку и смахнул бежавшую по щеке слезу, оставляющую солоноватый след.

— Все еще наивно полагаешь, что сможешь избежать уготованной тебе участи? — спросил Серегу сидевший напротив человек.

Разумовский наморщил лоб. Его карьера началась, как и у сотен других выпускников Академии, с усвоения урока: отрезвления. Подающий надежды молодой лейтенант через пять лет после выпуска превратился в своенравного капитана, переубедить которого мог лишь один человек — дядя Леша.

Дядя Леша — мужчина лет сорока с легкой проседью в волосах, человек уважаемый как среди коллег, так и среди ветеранов. Он, по привычке со времен командировок в Чечню, всегда носил короткую стрижку, которая открывала волевой лоб, испещренный морщинами. Всегда спокойные глаза открыто смотрели на собеседника, отчего последний всегда волновался.

Дядя Леша обладал поразительной чертой — его мягкий и журчащий голос, который, казалось бы, должен был успокаивать, наоборот, нервировал. Разумовский тоже попал под влияние этого голоса в далеком 1997 году на простом собеседовании…

— …Вас зовут, — оперативный сотрудник выдержал небольшую паузу, — Сергей?

Восемнадцатилетний паренек кивнул.

— Разумовский, — добавил он.

Его руки вспотели. Хотелось унять волнение, но почему-то не получалось.

— Зачем вы стремитесь в ФСБ? — спросили Сергея.

И вроде готовился он к этому вопросу, и сам вопрос был закономерен, но вот все равно выбил из колеи. И не ожидал Разумовский, что прозвучит он так сразу, в самом начале. Сергей слегка напрягся, по спине пробежал холодок от страха. Молодой человек, застигнутый врасплох, никак не мог ответить. Наконец Разумовский взял себя в руки, что не ускользнуло от опытного взгляда бывалого опера.

— Ну, — протянул Сергей, дабы выиграть еще немного времени.

— Я могу повторить вопрос, — спокойно сказал оперативник.

— Не надо, — моментально отреагировал Разумовский.

Оперативник что-то пометил у себя в ежедневнике.

— Я слышал вопрос.

Повисла неприятная пауза. И, как показалось Разумовскому, неприятная, однако оперативный сотрудник, совершенно не переменился в лице. Такой же изучающий взгляд, слегка прищуренный и как будто даже гипнотизирующий, от которого становилось немного неуютно, и слабая улыбка.

«Блин!» — выругался про себя Разумовский.

— Можно начистоту? — спросил он.

Оперативник сделал очередную пометку в ежедневнике.

— Вы, наверное, всем задаете такой вопрос, — произнес Сергей, — это вроде проверки на вшивость.

Он осекся, когда заметил, что теперь оперативник смотрел на него более пристально и явно ожидал продолжения.

— Э-э-э, я так думаю. Вы специально задаете каверзный вопрос, чтобы припереть человека к стенке, — Разумовский сглотнул образовавшийся в горле ком, — и ждете, что он ответит. Причем вас совершенно не интересует, что именно он скажет. Ведь не существует правильных или неправильных ответов. Есть конкретный человек, который начинает что-то говорить, и, как мне кажется, вас интересует его реакция. Это стресс для любого, кто попадает в здание органов безопасности. О них ходит столько жутких историй, и все их существование проникнуто тайной.

Оперативник отложил в сторону ручку, закрыл ежедневник, сложил руки в замок и, откинувшись на спинку стула, стал более внимательно слушать Разумовского.

Разумовский продолжал:

— И многие, наверное, ссылаясь на фильмы о Штирлице или, еще хуже, о Джеймсе Бонде, уверяют вас, что не могут представить себя на другом поприще и с детских лет лелеют голубую мечту стать разведчиком. Наверное, есть и такие, которые говорят, что, только служа в органах безопасности, смогут защитить Родину. И я думаю, что таких вот кандидатов вы сразу отсеиваете. Уж не знаю, чего вы от меня ждете в конечном итоге после собеседования, только я не знаю ответа. Я просто так чувствую.

Разумовский пристально смотрел на оперативника, ожидая какой-нибудь реакции с его стороны, но тот только взял ручку, черканул в ежедневнике последнюю фразу, и ответил:

— У меня к тебе больше нет вопросов. Всего доброго и удачи…

— …только удачи. — Дядя Леша отхлебнул пива из стоявшей рядом кружки. — Если эти упыри взялись за дело, то можно пожелать разве что удачи.

Говорил он размеренно, слегка растягивая гласные, наверное, из-за второй кружки пива. Рассудок твердил, что истина именно такова. Ну, а свидетелем «расправ» подобного рода Разумовский за время службы становился неоднократно, но между тем его охватывало какое-то романтически наивное и обнадеживающее чувство.

Оно и понятно: верить в ожидаемый исход все же не хотелось.

И почему все это происходит с ним?

Разумовский предполагал, что, может, причиной была давнишняя обида Давылдина, заместителя отдела, которого Сергей, как-то сорвавшись, назвал идиотом. Теоретически тот мог действовать исподтишка, из-за спин руководства. Но, с другой стороны, в кулуарах о Давылдине говорили как о недальновидном сотруднике, и в то, что он в одиночку разработал настолько коварный план мести, верилось с трудом.

«Давылдин лишь простой исполнитель, — мысли Сергея, словно калейдоскоп, сменяли одна другую, — причем весьма убогий исполнитель. Было что-то еще, благодаря чему этот механизм удалось запустить».

Благодаря аналитическому складу ума и способностям к математике, помноженным на пять лет академического образования, Разумовский легко смог выстроить причинно-следственные связи между событиями, произошедшими за время его службы.

Начальник? Но он мог это сделать только из-аз личной неприязни к Разумовскому. Весьма непрофессиональный подход, однако начальник и профессионализм — вещи несовместимые.

Между тем Разумовский почему-то был уверен, что инициативу проявил вовсе не начальник.

«Генерал?», — предположил он.

Разумовский закрыл глаза, события, которые, казалось, никак не были связаны между собой, объединились тонкой связующей нитью и сложились в простую и понятную картину.

— Они продвигали Рябушкина, — себе под нос пробубнил Сергей.

Дядя Леша, не расслышав бормотания Разумовского, выпавшего из реальности, произнес:

— Серега, я что-то не уловил…

Разумовский мотнул головой, как бы прогоняя окутавший сознание туман, и пристально посмотрел на дядю Лешу.

— Все просто, — Разумовский понизил тон, — сейчас они продвигают этого молодого сотрудника, Рябушкина, которого недавно подобрали.

— С чего такие мысли? — не понял он.

— А иначе для чего?

В этот момент Серега походил на героя гражданской войны, Чапаева. Не хватало только картошки для более наглядного обозначения маневров.

— Давайте с самого начала — продолжил Разумовский. — Будем оперировать фактами. Заместитель моего отдела Давылдин явно не способен замутить весь этот процесс, слишком сложная для его мозга комбинация.

Губы дяди Леши тронула легкая улыбка. Разумовский был прав. Подполковник Давылдин, пришедший в органы безопасности вместе с дядей Лешей, отличался только тем, что, будучи по характеру инфантильным и нерешительным, с гениальной простотой рушил любой оперативный замысел. При этом дикция его была совершенно ужасна для слуха всякого, и оставалось только удивляться, как его вообще хоть кто-нибудь понимает. Конечно, многие с непривычки морщились и по нескольку раз переспрашивали, на что Давылдин всегда как-то по-детски обижался, краснел и пыжился.

— Теоретически мог начальник отдела, но сомневаюсь, что у него хватило бы духу завертеть такую комбинацию. Поныть втихаря или тет-а-тет с другом — начальником другого отдела, он мог, — продолжал Разумовский, — но чтобы так — нет. Меланхолик, трус, который сам не знает, что делать.

Дяде Леше доводы Разумовского казались весьма разумными. По крайней мере, он дал точную и краткую характеристику начальникам.

— Эти двое скорее просто исполнители воли высшего руководства, — резюмировал Разумовский. — Балом правит наш генерал.

Серега выдержал паузу.

— Он, конечно, от зависти не умрет, но все же ему не очень нравится, что он скатился до бичевания простого опера. Низко, да и как-то не по рангу мелочно. Тогда возникает логичный вопрос: «А на хрена ему это понадобилось?»

— Вопрос вполне резонный. Есть какое-нибудь объяснение, заслуживающее внимания? — спросил дядя Леша.

— Хм, — протянул Разумовский, — на этот вопрос я еще не нашел ответа. Хотя, если следовать народной мудрости, что все гениальное просто, не следует копать очень глубоко. Вероятно, причина лежит на поверхности. Думаю, что дело всего лишь в моей прямоте, которая слишком тяжела для гордости генерала.

— Шутишь?

— Ну, представь себе: было дело, я когда-то имел наглость заявить ему, что проблемы у нас не из-за бездельников оперов, а из-за того, что катастрофически мало сотрудников и еще меньше профессионалов, а тот жесткий контроль, который установили повсеместно, связывает руки и не дает возможности действовать.

Дальнейший ход мыслей Разумовский не стал озвучивать, даже несмотря на доверие к дяде Леше. По крайней мере, он заслуживал его больше, чем остальные сотрудники конторы.

— Не знаю, как другие начальники, но наш генерал такого точно не прощает. — Дядя Леша пожал плечами и, допив пиво, поставил пустую кружку на стол. — А Рябушкин, с точки зрения руководства, покладистый. Человек из обоймы и с амбициями. А стало быть, есть рычаги манипулирования им.

— Да уж, — грустно выдавил Разумовский.

— Ладно. — Дядя Леша ободряюще похлопал Сергея по плечу, — я человек все же семейный, пора, как говорится, и честь знать. Тем более что завтра еще за отчет надо браться, а там, сам знаешь, голова должна все же генерировать хоть какие-то умные мысли.

Разумовский прекрасно понимал. как важен рабочий процесс. Хотя и он, и дядя Леша знали, что этот отчет будет отличаться от предыдущего всего несколькими фразами и цифрами в статистике.

— А ты не забивай всем этим себе голову, — напоследок сказал дядя Леша. — Все, что ни делается, все к лучшему.

* * *

Ночная жизнь кафе «Ультра» постепенно набирала обороты. Ненавязчивый чилаут, разогревший посетителей, сменился на спейс-транс в стиле Пола Окенфольда, более располагавший к отвязному отдыху закончивших работу бизнес-мальчиков и девочек, желавших потратиться на алкоголь и кальян.

Сергей Разумовский, сидевший в отдельной закрытой кабинке, которая в любое время была в его распоряжении, нажал на кнопку вызова официанта.

Через несколько секунд с блокнотом в руках появился молодой парень в руках в униформе, состоявшей из джинсов и белой футболки с надписью красного цвета по диагонали «ULTRA».

— Кофейную самбуку и роллы «Калифорния», пожалуй, — заказал Разумовский.

Официант моментально исчез. Это была уже третья порция самбуки — таким вот радикальным способом Сергей пытался стереть из памяти сегодняшний день, рискуя на следующее утро мучиться похмельем.

Когда-то давно, будучи еще слушателем Академии, он прочел в журнале «Максим» статью о том, что люди, употребляющие алкоголь, делятся на два типа: безнравственные пьянчуги, для которых это всего лишь пойло, не имеющее ни цвета, ни запаха, и так называемые гурманы, которым не все равно, что пить и чем заедать. И если первые выпивали, или, на жаргонном языке, бухали, то вторые только употребляли.

Главное отличие между пьянчугами и гурманами в том, что первые берут исключительно недорогую водку или дешевенький коньячок, а вторые предпочитают напитки элитных сортов, ценят букет ароматов и выдержку.

Но среди гурманов выделяются еще эстеты. Это те, кому прежде всего важен ритуал, особая атмосфера тайны. Именно эстеты выбирают самбуку.

— Подожди, — остановил Разумовского непонятно откуда появившийся в кабинке невысокий человек средних лет, облаченный в серый костюм, — я тебе сейчас покажу, как правильно, иначе ты только зря переведешь продукт.

Незнакомец говорил медленно, четко произнося каждое слово и не проглатывая окончаний. Голос его был тихим, но не настолько, чтобы напрягать слух. Сама манера разговора выдавала в нем человека образованного и начитанного.

Судя по английскому костюму классического покроя, мужчина придерживался консервативных взглядов, не был склонен менять что-либо в жизни, которой управляли принципы и авторитеты.

— Главное, — между тем продолжил незнакомец, — это время, в течение которого будет гореть самбука, и равномерность кручения бокала. И тут важно не передержать. Именно в этих вещах кроется секрет того бесподобного вкуса самбуки. А многие бармены грешат, что игнорируют эти правила.

Он ловко поджег самбуку, и стал медленно поворачивать бокал, пока синее пламя пожирало спирт, понижая тем самым градус напитка.

— Вот теперь, — мужчина перелил содержимое в специально приготовленный пустой стакан и накрыл сверху бокалом, — всего три, два, один.

Он быстро поставил бокал на заранее приготовленную салфетку с коктейльной трубочкой.

Разумовский не спеша выпил горячую самбуку.

— Кофе?

— Тут, — ответил мужчина, подвинув тарелку с зернами кофе. — Кстати, их не надо опускать в бокал и обжаривать, эффекта никакого, да и пока пьешь можно подавиться, — объяснил он, пока Разумовский заедал самбуку.

— Знаток? — спросил у незнакомца Разумовский.

— Просто эстет, — отмахнулся тот, широко улыбнувшись.

— Ответь мне на такой вопрос, эстет, — беспардонно, с ударением на последнем слове сказал Разумовский, — ты кто такой?

Мужчина, напротив, тут же стал серьезным, напускное простодушие мгновенно испарилось как будто только этого вопроса он и ждал.

— С этого момента для тебя я — майор Архангельский!

Глава 2

Объект по подготовке РДГ «Бор», июль 2008 года, на следующее утро

«Как приготовить яичницу?» — спросите вы.

Нет ничего проще: взять столько яиц, сколько вам нужно, и разбить их на раскаленную сковородку, поверхность которой смазана подсолнечным маслом. Жарить, слегка помешивая.

Дилетанты!

Сколько же развелось дилетантов! Но печалит скорее то, что они заняли модную в настоящее время позицию упрощенчества и минимализма. Думаете, что на табурете будет лучше, чем в кресле, в котором можно забыться за чашечкой ароматного кофе и романом Дюма «Три мушкетера»? И ведь ничто, даже электронная книга, не заменит удовольствия от перелистывания страниц.

Только дилетанты могут так готовить яичницу.

А ведь яичница — это не бестолковый перекус с утра под недоваренный, потому что спешишь, или, того хуже, быстрорастворимый кофе. Это не холостяцкая закуска к пиву вечером после работы — когда в холодильнике кроме яиц и пива больше ничего нет. Это не блюдо из фастфуда, которое сейчас готовят на каждом углу, словно жареные пирожки с картошкой или шаурму. Это не просто конечная форма снесенного курицей яйца, отобранного беспристрастным фермером и проданного в супермаркет.

Для приготовления яичницы требуются особый талант, восприимчивый к ароматам нос и к вкусам язык, приумноженные богатой практикой. Нужно хорошо знать продукты, добавки, специи и другие сопутствующие ингредиенты; какой вкусовой оттенок оставит каждый из них. К слову сказать, далеко не из каждого яйца можно сделать восхитительную яичницу. Как выбор часов начинается с поиска бренда и модели, так и яичница начинается задолго до масла и сковородки. Она начинается с выбора яйца.

Старайтесь выбирать некрупные яйца. Обязательно обратите внимание на цвет желтка. Только ярко-желтый, словно утреннее солнышко, цвет скажет вам, что яйцо свежее. Первое правило любого повара: правильно подобранный продукт — это половина успеха в кулинарном искусстве.

Теперь на слабый огонь ставится сковородка с толстым дном для равномерной прожарки яичницы. Пока она нагревается, уделите немного внимания маслу. Подсолнечное нерафинированное испортит ваше блюдо вульгарным первовкусием. Рафинированное масло не оставит никакого вкуса, кроме вкуса самого масла. Поэтому идеальным выбором станет сливочное масло. Небольшим кусочком смажьте поверхность сковородки, при этом не переусердствуйте с огнем, иначе масло начнет подгорать.

Первым делом обжаривается лук до легкого золотистого цвета. Лук придаст блюду свежесть и сладость. Затем добавьте две полоски бекона — вы получите солоновато-копченный привкус, который тут же необходимо сгладить буквально тремя колечками свежего помидора.

Накройте сковородку крышкой, дав немного настояться, затем спрысните белым вином: оно неагрессивно и тоже придаст сладковатый оттенок.

Только теперь выливайте на сковородку яйца. Разболтайте желток, посолите, немного поперчите. Легкая острота оттенит вкус лука и вина. Затем выключите плиту, предварительно добавив в блюдо по щепотке свежих укропа и петрушки.

В конце посыпьте сыром, непременно твердых сортов, и закройте крышкой».

Болтовня по телевизору стала надоедать, и Архангельский выключил звук, несмотря на то что и кулинарная программа, и канал в целом майору нравились.

Он стоял у плиты и жарил яичницу, слегка насвистывая «Песню про зайцев» из неустаревающей комедии «Бриллиантовая рука».

Архангельский любил и яичницу по утрам, и «Песню про зайцев», и фильм «Бриллиантовая рука», и все те ассоциации, которые возникали в связи со всем этим. Каждый раз в такие моменты он ощущал себя «таксистом», заботливо ухаживающим за «главным героем», который в данный момент валялся в зале на диване.

«Ну да это, конечно, ерунда, — думал Архангельский, — героя, в конечном итоге, мы из него сделаем».

Майор посмотрел на часы, было почти восемь. Пора. Он налил из крана в графин холодной, если не сказать почти ледяной, воды и вошел в зал, где похрапывал и посапывал Разумовский. Он спал так безмятежно и сладко, свернувшись клубочком, что походил на щенка.

— Пора вставать, герой, — улыбнувшись, сказал Архангельский и вылил полный графин воды на Разумовского.

Сон смахнуло моментально.

Ошеломленно оглядываясь по сторонам, Сергей пытался осознать, где находится и что только что произошло, отчего он весь мокрый. Собравшись с силами, Разумовский приподнялся и сел на диване, вытерев рукавом рубашки капающие с носа и подбородка капли воды.

— Голова болит, — пробормотал он, — может, у вас есть аспиринчик?

Архангельский не ответил. Он подошел к окну и раздвинул шторы, впустив в комнату утренние солнечные лучи.

Разумовский недовольно поморщился от яркого света и закрыл глаза.

— Приведи себя в порядок, — сказал Архангельский, — все вопросы после завтрака. И вне зависимости от обстоятельств, твоего желания и полученных ответов знай, что-либо изменить ты не в состоянии. Ты или принимаешь все как есть, или нет. Но во втором случае тебе будет куда сложнее.

Слова Архангельского едва ли дошли до сознания Разумовского, все еще окутанного пьяным туманом.

— Где ванная? — только спросил он.

— Прямо по коридору и налево.

И Сергей, не проронив больше ни звука, направился в ванную.

О контрастном душе, который мог легко привести человека в чувство после пьянки, Сергей тоже прочел в журнале «Максим», когда еще учился в Академии, а в таком состоянии, как сегодня, он находился частенько. Поэтому и пользовался данным методом постоянно, когда требовалось восстановить форму за очень короткое время. Конечно, нельзя было достичь идеального состояния, но, по крайней мере, глаза могли фокусироваться, а лицо вновь наливалось красками, избавляясь от мертвенной бледности или серости — в зависимости от количества и вида выпитого спиртного. Туман в голове постепенно рассеивался, и возвращалась способность адекватно воспринимать окружающий мир.

Разумовский изучал свое отражение в зеркале: лицо помятое, взгляд пустой. И это несмотря на десять минут контрастного душа. Конечно, состояние не «айс», заключил Сергей, однако в целом значительно улучшилось.

Осмотревшись, Разумовский обнаружил сложенный возле душевой кабинки белый халат, упакованный в полиэтилен и приготовленный как будто специально для него. В него-то он и облачился после недолгих раздумий.

Кроме того, в стакане над умывальником стояли запечатанная зубная щетка и тюбик с пастой. Разумовский повертел его в руках: простой белый без названия или каких-либо других указаний на то, что это зубная паста.

«Странно как-то все это».

Но эта мысль быстро улетучилась. Разумовский лишь пожал плечами, распаковал щетку, выдавил пасту и принялся чистить зубы.

Покончив с водными процедурами, Разумовский решил, что сейчас для окончательного восстановления организма не мешает выпить горячего кофе, терпкий аромат которого доносился из кухни.

Разумовский налил себе большую чашку кофе, добавил свежих сливок, которые после недолгих поисков обнаружились в холодильнике, за упаковкой обезжиренного творога. Холодильник, конечно, не ломился от продуктов, но и пустым не был. Рассмотрев аккуратно разложенные на полках продукты, Разумовский понял, что хозяин чересчур заботится о своем здоровье — никаких соленостей и копченостей там не было. Все исключительно натуральное и полезное для здоровья. У дальней стенки находились кисломолочные продукты: обезжиренный кефир, сливки и греческая брынза; а на переднем плане стояли банка сметаны и несколько упаковок йогурта. Полка ниже отводилась овощам: не очень крупные огурцы и помидоры были сложены в деревянные коробочки с соломенной подстилкой. Тут также были пекинская капуста, сельдерей, петрушка и укроп, и еще с десяток пучков одному богу известной травы.

На самой нижней полки лежали фрукты — выращенные явно в России, на участке какой-нибудь бабы Люси.

Еще раз оглядев полки, чтобы убедиться, что ничего из съестного им не пропущено, Сергей захлопнул дверцу холодильника.

— Не густо, — вздохнул он, сделав глоток кофе.

Приятное тепло моментально разлилось по телу, согревая и тонизируя. Какие все-таки чудеса творит горячий свежесваренный кофе.

— Просто майор не любит гастрономический мусор.

У кухонной двери в стояла миниатюрная девушка, если не сказать девочка.

От неожиданности Разумовский поперхнулся, а на глаза навернулись слезы.

— Что, прости?

— Ты глухой? — безразлично спросила девушка, которая, судя по всему, не могла похвастаться ни чувством такта, ни гостеприимством. Похоже, в компании майора Архангельского все, включая его самого, предпочитали при знакомстве не представляться.

— Просто бухой, — съязвил Разумовский в ответ.

— М-м-м, — протянула в ответ девушка, — ничего необычного. Диван не заблевал, надеюсь? А то Катерина на дух такие вещи не переносит.

Мягко говоря, Разумовский вообще не понимал, что произошло. «Кто такая Катерина? — подумал он. — И почему она должна быть недовольна?»

— Нет, — сухо выдавил он.

— Лапочка, — не осталась в долгу девушка.

После чего она, цокая каблучками элегантных черных классических туфелек по белому кафелю кухни — вся кухня, как и имевшаяся в ней утварь, кроме кастрюль, была белого цвета, — подошла к холодильнику, и взяла с верхней полки стаканчик клубничного йогурта.

— Что ты так таращишься? Жирность 1,2 процента, — срывая крышку, выдала она.

Разумовский промолчал.

Самая удобная тактика против язвительных нападок привлекательной девушки — просто не обращать на нее никакого внимания и продолжать заниматься своим делом.

«Февральский номер журнала за 2002 год», — вспомнил Разумовский.

Он вновь отхлебнул уже остывший кофе и демонстративно отвернулся к большому окну, из которого открывался потрясающий вид на темно-зеленые верхушки сосен, сплошной стеной высившихся вокруг дома.

Как успел понять Разумовский, он находился в частном двухэтажном коттедже, расположенном вдали не только от городской суеты, но, возможно, и вообще от цивилизации. С правой стороны от дома стояла небольшая — размером десять на десять метров — пристройка серого цвета, без окон и с одним входом, к которой вела узкая тропинка, выложенная декоративными кирпичиками. Вообще, вся территория вокруг дома, словно паутинкой, была опутана подобными дорожками, между которыми росла аккуратно подстриженная трава.

— С торца дома есть классная яблоневая аллея со скамейками, — нарушила воцарившееся молчание незнакомка.

Поглощенный осмотром территории, Разумовский сделал вид, что не расслышал.

— Что?

— С торца, — и девушка движением руки, как бы огибая дом, показала направление, — есть яблоневая аллея, со скамейками.

Промычав что-то невнятное, Сергей отхлебнул кофе.

— Я не представилась, — начала девушка, но ее перебил появившийся в дверях майор Архангельский.

— С Наташей, я смотрю, ты уже познакомился.

Архангельский, в летнем костюме молочного цвета и вьетнамках, прошел на кухню.

«Помешанный на белом», — пронеслась в голове Разумовского мысль, но от тут же прогнал ее, как и другие подобные — логичные и не очень, — чтобы присутствующие не смогли прочесть их по его лицу.

На вопрос Архангельского Сергей только чуть кивнул, показывая, что не то чтобы познакомились, а так — поболтали о разном в язвительных тонах, причем не он начал, но именно он проявил твердость и закончил.

— Советую подружиться с Наташей. Именной с ней ты будешь проводить большую часть времени.

Для Разумовского утро не задалось с самого начала, когда его, мирно посапывающего, окатили ледяной водой. Не самое приятное пробуждение, принимая в расчет вчерашний вечер. А новость майора лишь подлила масла в огонь.

Архангельский говорил в своей манере: равнодушно и сухо, словно зачитывал какой-то скучный отчет об экономической деятельности предприятия, а не обсуждал судьбы живых людей.

— Каким образом? — поинтересовался Разумовский, отвлекшись от размышлений на тему «Как я провел это утро».

— Наташа — твой преподаватель чеченского языка.

— Приятно познакомиться. — Девушка протянула руку в знак приветствия. — Наташа Политковская.

Разумовский нехотя пожал ей руку и с издевкой — хоть и ненамеренной — произнес:

— Да уж, приятно!

Так всегда бывает. Трудно перестать язвить, особенно после ночной пьянки и утреннего похмелья.

— Что ж, — вмешался Архангельский, — теперь перейдем к делу. У тебя есть три вопроса, — обратился он к Разумовскому, — задав их, ты поймешь, почему оказался здесь… или не поймешь — зависит от постановки.

С первым Разумовский не медлил:

— Вам корона не жмет?

Сергей не пропустил секундного замешательства Архангельского, и уголки его губ приподнялись в усмешке.

— Что? — переспросил Архангельский, не ожидавший такого вопроса.

— Ну, корона, — пояснил Разумовский, показывая, будто поправляет на голове воображаемую корону, — такая штука на голове королей.

— Первый вопрос, — сухо произнес Архангельский.

Следующий вопрос родился также внезапно, как и предыдущий:

— Не покажете, где моя комната? А то я хотел бы переодеться.

— На втором этаже. До конца и налево.

Желая задеть Наташу, которая стояла чуть в стороне, не участвуя в разговоре, так как он ее не касался, но все же внимательно прислушиваясь, Разумовский подмигнул ей и улыбнулся. Она конечно же это заметила.

— Два вопроса, — жестко произнес Архангельский — Будешь продолжать в том же духе?

— Нет, — ответил Разумовский после небольшой паузы, — когда приступим?

Архангельский уже давно определился с оценками в отношении Сергея — подопечного, которого в короткий срок требовалось подготовить для диверсионной работы в условиях несуществующей войны на территории Чечни, когда рассчитывать приходится только на себя. Разумовский обладал нестандартным мышлением, живым аналитическим умом, мог просчитывать множество вариантов развития событий, не был лишен актерского таланта, что делало его идеальным кандидатом для выполнения миссии.

У Сергея были все качества, необходимые для диверсанта: с некоторыми он родился, другие были приобретены за время службы. В любом случае, такие «экземпляры» в настоящее время были большой редкостью. И сейчас майор должен был обучить Сергея правильно использовать свой потенциал, превратить его в идеально отлаженный механизм, способный уничтожить противника.

За долгое время майор Архангельский примется за обучение достойного кандидата.

— Срок подготовки очень короткий, — продолжил майор Архангельский, — скажу больше: он — ничтожно мал по сравнению с официальным курсом. Однако результат должен быть не ниже минимальных оценочных показателей. Именно поэтому учеба будет крайне интенсивной. Курс включает следующие основные направления: огневая подготовка, которую будет проводить инструктор Гаврилов Алексей, боевая подготовка — Крицкий Марк, минно-взрывное дело — ваш покорный слуга и язык — его будет преподавать Наташа.

Архангельский бросил беглый взгляд на девушку.

— Как я уже говорил, инструктор Политковская Наташа. Здесь, на объекте «Бор», нет ни званий, ни должностей. Только инструктор и обучаемый. Следовательно, все команды и указания инструкторов обязательны для исполнения. Есть вопросы?

Сергей Разумовский покачал головой.

Глава 3

Объект по подготовке РДГ «Бор», несколькими месяцами позже

Царившую в тире объекта «Бор» тишину разорвал оглушительный рев очереди, выпущенной из снайперской винтовки «Винторез», сопровождавшейся короткими яркими вспышками огня, словно в ночи бразильского карнавала.

— Ну что? — спросил стрелявший, поморщившись.

— А? — послышалось в ответ.

Мужчина махнул рукой, снял наушники и надел на винтовку глушитель.

Стрелявшим был инструктор по огневой подготовке Гаврилов…

— …Алексей! — немного нервно и капризно протянула она. — Ты идешь или предлагаешь мне тут совсем окоченеть?

Тот, кого молодая особа по имени Марианна, одетая в легкое вечернее платье с большим вырезом на спине, назвала Алексеем, специально медлил, закрывая дверь номера сетевой гостиницы «Рэдиссон Славянская».

— Чтоб ты сдохла, — зло процедил он сквозь зубы, затем, уже громче, добавил: — Иду, дорогая! — И помахал рукой, что со стороны выглядело, наверное, по-идиотски.

— Скорее, — растягивая каждый слог, ныла Марианна.

Алексей Гаврилов кивнул.

Очень часто, особенно в последнее время, он спрашивал себя, зачем вообще связался с этой заносчивой особой, которая не интересовалась ничем, кроме нарядов Ксении Собчак.

И ответа не находил.

Если ад на земле и существует, то это жизнь с Марианной, она и дьявол, и бес в одном лице. Зато нашелся ответ на второй вопрос в стиле Достоевского: «Почему?». Потому что был слишком молод и думал совсем не той головой.

— Уже, — отрезал Алексей, проворачивая ключ в замке.

— Ты всегда копаешься, — продолжала пилить Марианна, когда они ждали лифт. — Между прочим, мог бы захватить мою накидку. Днем провела кучу времени в солярии…

«За мои деньги!» — отметил про себя Алексей.

— …потом нескончаемые процедуры…

«Вот проблема!» — пронеслось в голове Алексея.

— …а это не только время, между прочим, но еще и деньги…

«Опять-таки, мои деньги!»

— …и все это просто коту под хвост, Алекс.

— Не называй, пожалуйста, меня так, — перебил ее Алексей.

— Алекс, — упрямо произнесла она, и его это покоробило, — не говори глупости.

Он чувствовал, как неприязнь к Марианне начинает перерастать в отвращение, граничащее с ненавистью.

— Дорогая, — мягко произнес он, беря ее за руку, — прошу, Алексей или Леша, на русский манер.

Она попыталась возразить, но он не дал произнести ей ни слова:

— Но если ты, сучка стервозная, хоть раз еще назовешь меня Алексом, я, богом клянусь, избавлюсь от тебя.

Глаза Марианны расширились от удивления и наполнились безумным страхом.

Алексей оправил костюм.

— Не в том смысле, — пояснил он уже более спокойно и даже ласково, — просто выставлю за дверь…

…В тире грохотали выстрели и сверкали огненные вспышки.

— Однако, это было нечто, — протянул Сергей. В голове у него все еще звенело от шума, а в глазах плясали яркие блики.

— Серега, я тебя предупреждал.

Из дома выбежал майор Архангельский, на лице которого отразилась смесь злости, недоумения и страха.

— Что это было?!

Разумовский, сколько ни ковырял пальцами в ушах и ни стучал по ним ладонями, все равно слов майора не услышал, из-за чего выглядел весьма глупо. Казалось, он только что вылез из бассейна. Алексей Гаврилов вообще проигнорировал вопрос майора, небрежно махнув рукой в сторону Сергея.

— Гаврилов! — строго прикрикнул Архангельский. — Что здесь произошло?

— Товарищ майор, — лениво начал Гаврилов, — Разумовский во время занятия предложил спор: можно ли стрелять из «Винтореза» без глушителя. И я выиграл.

Архангельский впервые в жизни не знал, как отреагировать: произошедшее было настоящим абсурдом. И он промолчал.

А Алексей Гаврилов прошел на кухню…

…Стакан молока перед сном, как в голливудских фильмах, уже стал для него привычным делом. Алексей открыл холодильник, потянувшись к упаковке, но обнаружил, что она пуста. Раньше, пока в доме «хозяйничала» Марианна, такого, конечно, не случалось, она всегда следила за продуктами. Но, подумал Алексей, по сравнению с проблемой по имени Марианна отсутствие молока казалось мелочью, которую можно даже не замечать.

— Ладно, — пробормотал он, закрыв дверцу.

Рядом мяукнул пушистый комочек — Вектор. Затем он, заурчав, стал подлизываться, выпрашивая что-нибудь вкусненькое. — Придется ехать в маркет, чтобы обеспечить нас с тобой молоком.

Алексей взял кота на руки.

— Мя! — недовольно выдал Вектор.

Не то чтобы кот не любил, когда его тискали и ласкали, теребили, но, видимо, на голодный желудок это ему пришлось не по нраву.

Что могло произойти в первом часу ночи в одном из столичных магазинов? По большому счету, все что угодно. Однако вряд ли это могла быть беспричинная стрельба, открытая неизвестным, по всей видимости, съехавшим с катушек.

Отец Алексея часто говорил сыну, что Бог наградил его способностью оказываться не в том месте, не в то время, как многие герои второго плана большинства американских боевиков. Только вот в отличие от кино в реальной жизни оказаться в такой ситуации не пожелаешь и врагу.

Алексей уже собрался пробить две упаковки жирного шестипроцентного молока на кассе, когда в помещении магазина неожиданно раздался резкий хлопок. Стоявший перед Гавриловым молодой парнишка лет двадцати трех, сигареты и презервативы которого так и остались не пробитыми, неожиданно дернулся и мешком завалился на Алексея. Инстинкты сработали быстрее сознания, и он, прикрывшись телом, упал на спину.

Тогда и раздался второй выстрел, пуля настигла продавца, и он секунду спустя опустился на пол, оставив на кассе кровавый след.

Гаврилов, не шевелясь, прислушиваться к звукам: женским надрывным крикам, пистолетным выстрелам, свисту пуль. Тело убитого парнишки, которым прикрылся Алексей, мешало обзору, потому стрелявшего он не увидел.

«Звуки перемещаются в глубь маркета», — заключил Гаврилов.

Нужно было действовать осторожно. Он тихо выполз из-под убитого и на четвереньках добрался до ближайшего прилавка с конфетами и жвачкой, где пряталась девушка-менеджер, она судорожно озиралась. Еще совсем молодая, похожая на студентку, подрабатывающую в ночную смену, потому что днем учится в университете или колледже, она обхватила руками коленки, прислонившись спиной к прилавку.

Алексей резко зажал ей рот, оборвав готовый вырваться наружу истеричный крик.

— Тихо, — шепотом, но жестко произнес он.

Руку, однако, убрал не сразу, а лишь после того, как убедился, что девушка не завопит. — Где… — начал Гаврилов, когда очередной выстрел оборвал чью-то жизнь.

Девушка вздрогнула.

— Где отдел с детскими игрушками? — спросил Алексей.

Она не отреагировала.

— Слушай, — произнес Алексей.

Раздался еще один выстрел, затем болезненный стон, и снова выстрел.

— Смотри на меня.

Девушка испуганно подняла на Алексея глаза.

— Где отдел детских игрушек? — почти по слогам повторил Гаврилов.

Она дрожащей рукой указала на другой конец помещения и хрипло ответила:

— Там.

— Слушай меня, — Алексей попробовал использовать всю силу убеждения, чтобы донести до испуганной девушки смысл своих слов, — сейчас ты медленно поползешь к холодильникам с замороженными продуктами и будешь тихо там сидеть, пока я за тобой не вернусь.

Та несколько секунд пустым взглядом просто смотрела на Гаврилова, решая, надо его слушаться или нет, а потом спросила:

— А вы вернетесь? — Голос ее дрожал, и казалось, вот-вот сорвется на визг.

Алексей кивнул, и она медленно поползла к холодильникам.

Выбор «оружия» в детском отделе магазина был скуден: парочка стрекочущих автоматов на батарейках, светящиеся джедайские мечи и практически ничего из того, что стреляло бы пульками. Закон подлости работал как всегда наверняка: когда тебе что-то сильно нужно, то этого «чего-то» почему-то нигде нет.

В конце концов Алексей выбрал пластиковый пистолет, имитировавший американский «Дезерт Игл», который, судя по инструкции, обладал не только большой убойной силой, но и функцией автоматической стрельбы. Это, конечно, казалось странным, но выбирать в данной ситуации Гаврилову не приходилось. Снарядив магазин пульками, он взял пару коробок с китайскими петардами. Кто знает, может, и пригодятся.

— На войне как на войне, — сам себя подбодрил Алексей.

Осторожно высунувшись из-за угла витрины детского отдела, Гаврилов осмотрелся. Стрелком оказался мужчина средних лет, простенько одетый. Джинсы с завышенной талией, популярные в начале девяностых, заправленная в них полосатая футболка и серая куртяшка явно были куплены в какой-то палатке. Образ невыразительного «плохого парня» удачно дополняла плешь на темечке.

«Не модный, — пронеслось в голове у Алексея, — совсем не модный. Никакой индивидуальности».

Гаврилов, быстро перескочив через проход между двумя отделами, укрылся за прилавком с бытовой химией, выглянул, чтобы уточнить, где находится стрелявший. Тот кружил на месте.

Тихо проскользнув вдоль нескольких витрин и оказавшись в непосредственной близости от преступника, Алексей поджег первую петарду и бросил в сторону «плохого парня».

ХЛОП! — разнеслось по залу.

«Плохой парень» отреагировал моментально: развернулся в ту сторону, откуда донесся звук, и, присев на колено, выпустил пулю.

Тишина.

— Ух ты! — бросил весело он. — Кажется, у нас тут герой появился. Что, слава Кобры не дает покоя?

Он двинулся вдоль витрины с макаронами и лапшой быстрого приготовления, удаляясь от места, где притаился Гаврилов.

— Ну, выходи! — крикнул «плохой парень». — Давай поборемся как мужчина с мужчиной.

Алексей молчал, да и сделанное предложение ему совсем не приглянулось. Как подсказывала логики и факты, те, кто покупались на это, плохо заканчивали. А ему такой вариант никак не подходил.

Алексей, приблизившись к «парню», оказался прямо у того за спиной. Игрушечный «Дезерт Игл» не достанет, нужно подкрасться еще ближе.

— Я смотрю, ты совсем не мужчина, — произнес преступник. Логика его была ясна: он не знал, кто этот непонятно откуда взявшийся герой, и это его бесило.

С точки зрения психологии ход абсолютно верный. Вот только Алексей не повелся на такой развод.

— Моя очередь, — буркнул он себе под нос.

Он поджег оставшиеся в коробке петарды, желая устроить феерию непрекращающихся взрывов, которые отвлекли бы и дезориентировали «плохого парня», и тем самым выиграли бы для Гаврилова немного времени.

Внезапный грохот, разнесшийся по залу магазина, отразившись эхом от стен, ошеломил парня, сбив на мгновение с толку. Но этого вполне хватило: Алексей выпрыгнул из-за прилавка и два раза выстрелил пульками прямо в лицо преступнику. Тот, завизжав от неожиданности и боли, выронил пистолет и схватился за лицо, крича что-то похожее на «я ничего не вижу».

— Аста ла виста!

Алексей ударом по голове вырубил «плохого парня» и направился к холодильникам с замороженными продуктами, где пряталась девушка…

…Гаврилов Алексей прошел на кухню и достал из холодильника упаковку шестипроцентного молока. Сделал два больших глотка, после чего рукавом камуфляжной куртки вытер рот.

— Как он? — негромко спросил подошедший майор Архангельский, кивнув в сторону Разумовского, ковырявшего пальцами в ушах, пытаясь избавиться от все еще стоявшего в голове гула.

— Быстро схватывает, — ответил Гаврилов, — конечно, за такое короткое время всему необходимому не научишь, но кое-какие приемы с пистолетами и «калашниковым» он все же освоил, врасплох его так просто не застигнут.

Архангельский похлопал его по плечу:

— Хорошо, Алексей.

Глава 4

Объект по подготовке РДГ «Бор», несколькими днями позже

«Матрицу» братьев Вачовски Разумовский считал одним из лучших фильмов с Киану Ривзом. И хотя к поклонникам этого актера он себя не причислял, и даже находил его нелепым из-за кривоватой походки, но, определенно, «Матрица» без Киану была бы уже совсем не «Матрица». Но больше всего Серегу привлекала идея фильма о том, что твоя жизнь — это сон, и все происходит в твоем сознании.

Как там говорил Нео?

«Мне не нравится идея невозможности изменять собственную жизнь».

Как верно подмечено! Особенно в действительности. Лежащий на полу Разумовский откатился в сторону, подальше от противника, готового нанести удар прямой ногой. Собрав последние силы, он поднялся и встал в защитную стойку. Тело ломило от ударов, счет которым он уже давно потерял; уклоняться от них становилось все тяжелее. Взгляд замылился, разум отключился, предоставив управление телом инстинктам и чувству самосохранения.

Противником Разумовского был инструктор Марк Крицкий, специалист по боевой подготовке. Молчаливый малый. Так его охарактеризовал Серега после первой встречи, которую Марк неожиданно начал со спарринга. Бой закончился вывихнутой правой рукой и разбитой губой, если не считать многочисленных ушибов.

Марк внезапно оказался за спиной Разумовского и нанес по корпусу три точных удара, от которых Сергей словно подкошенный рухнул на пол. Острая боль пронзила тело и отдалась в пятках. Сергей не знал сколько времени уже отбивался от атак Крицкого внезапно появляющегося, словно призрак, из царившего в тренировочном зале полумраке и так же исчезающего после серии ударов. Саднил левый бок, сильно пострадавший; Разумовский рукавом отер с лица пот. Он чувствовал, что еще парочка таких ударов, и он больше не поднимется.

Необходимо было отключить инстинкты и начать думать головой.

«Так, он хорошо знает зал, физически вынослив, и ему помогает полумрак. А я истощен, воля к сопротивлению практически подавлена. Никаких преимуществ».

Мысли проносились в голове с бешеной скоростью.

С правой стороны послышался шорох. Разумовский подался влево и стал отступать.

Крицкий появился также неожиданно и нанес два удара, нацеленных в лицо. Первый Разумовский блокировал, от второго увернулся, продолжая отступать, пока не уперся в стену.

«Твоя усталость и есть преимущество», — возникла догадка.

Можно попытаться использовать этот фактор против Марка. Надо подпустить его поближе, дав понять, что сил сопротивляться не осталось, а затем сбить подножкой и перевести на болевой…

…Как всегда, помятый, но довольный собой, первым из зала вышел Разумовский, чем вызвал неподдельное удивление майора Архангельского и остальных инструкторов. Следом с понурой головой и чуть прихрамывая, появился Марк, придерживающий вывихнутую левую руку. На щеке Крицкого красовался кровоподтек, нижняя губа была разбита — результат контрольного удара ногой после болевого приема Разумовского.

* * *

Разумовский и Крицкий допивали по второй бутылке нефильтрованного пива, предусмотрительно припасенного Марком, разговаривая о многом, но больше о жизни.

— Я, наверное, один из тех, кто попал в органы, можно сказать, случайно, — произнес Марк. — Сам и не помышлял о службе. Собственно, после окончания сверхсрочной в десантуре дал слово — с погонами покончено…

…Вернулся в конце сентября, как раз ко времени уборки поздней капусты, а там и ноябрь не за горами — а значит, можно закалывать свинью. Мамка одна не справлялась, возраст… силы уже не те, что раньше. Вот и решил: настала пора возвращаться домой. Да вот только дом, как оказалось, изменился до неузнаваемости. Некогда тихое и спокойное село, где каждый друг друга братом считал, превратилось в гниющую дыру. Теперь здесь процветали порок, наркомания и алкоголизм. Изменилось абсолютно все: жизненный уклад, ценности, понимание добра и зла…

Когда уходил в армию, провожала вся деревня, каждый сосед положил от себя что-то в кулек. Кто сальца, кто колбаски конской, кто сыра домашнего, даже вареной в мундире картошечки. А вернулся: только одетый в лохмотья, еле державшийся на ногах от перепоя и дрожащий, словно молодая березка на ветру, пьяница и окликнул, когда сходил с автобуса на остановке.

— Служивый, — хрипел он, — подкинь на хлебушек червонец.

Присмотревшись, узнал в этом подобии человека дядю Николая, некогда державшего самое большое стадо коз. Эх, какое молоко давали его козы — сладкое, с легким привкусом луговой травы. С краюшкой белого хлеба — просто песня, как таяло во рту.

Меня аж всего передернуло, когда, увидев действительность, я вспомнил прошлое.

— Дядька Николай? — не веря своим глазам, спросил я.

Его глаза как-то знакомо блеснули — так они блестели раньше, много лет назад.

— Маркуша? — голос, и без того хриплый, еще больше осип.

Он, приблизившись совсем вплотную ко мне, хлопнул по плечу.

— Дай червонец? — И взгляд его снова затуманился, обезличив и превратив его в обыкновенного пьяницу.

Молча развернувшись, я пошел вниз по улице к своему дому. Дядя Николай силился крикнуть что-то вдогонку, но только неразборчиво хрипел, а потом и вовсе зашелся в кашле.

Когда я вошел во двор дома, мать хлопотала в хлеву, вываливала помои в чан свиньям. Было заметно, как она постарела, наверное, больше не внешне, а внутренне, морально. Да и, понятное дело, сохранять твердость духа и трезвость рассудка посреди царивших анархии и хаоса, как в лихих девяностых, становилось все тяжелее.

Увидев ее, я забыл обо всем на свете, опустил сумку на землю и, переполненный нежностью, произнес, улыбаясь во весь рот:

— Здравствуй, мама.

То-то она удивилась, когда обернулась. Секунду промешкалась, словно прикидывая, сон привиделся ей или нет, а потом кинулась в объятия…

— …какая она была легкая, — сказал Марк, печально улыбнувшись, и тут же потер скулу, расшибленную Разумовским.

— Саднит? — спросил Сергей, довольный победой над Марком.

Крицкий хитро прищурился, на манер Арнольда Шварценеггера.

— Есть такое, — и через мгновение добавил: — непривычное ощущение.

Он открыл третью бутылочку пива.

— Привыкай, — съехидничал Разумовский.

— Прошло, наверное, около двух месяцев, как я вернулся домой…

…к дому подъехали два черных «Прадика». Я тогда крышей занимался над кухней. Она прохудилась и стала протекать. И пока морозы совсем не ударили и снег не лег, взялся залатать. Из машин вышло человек шесть. Старшего приметил сразу: одеждой выделялся. В отличие от остальных, одетых кто во что, этот был в аккуратном и с виду дорогом темно-синем костюме, при галстуке, на ногах — начищенные до блеска ботинки.

— Марк? — окрикнул он меня, когда я оторвался от работы, чтобы рассмотреть приехавших.

— Ну, — недоверчиво буркнул я.

— Позволите войти? — поинтересовался старший. — Хотелось бы поговорить с вами.

— Отчего же не позволю, заходите, раз приехали.

Представился Дмитрием, но просил звать просто Дима, да он в основном только и говорил. Красиво так, витиевато. Как водится в таких случаях, Дмитрий оказался серьезным бизнесменом с большими деньгами и амбициями. А амбиции их сводятся к приобретению земли, на которой стоит деревня. Я помалкивал, внимательно слушая — армейская привычка оказалась очень кстати. Вот только никак не получалось полной картины: то, что слышал, не вязалось с реальностью: алкоголизмом, разрухой, наркоманией, даже проституцией. Уж что-что, но это!

В итоге за красивыми словами и обещаниями сделать жизнь сельчан лучше и красивее, привнести блага цивилизации, я уловил лишь алчное желание сгрести за копейки землю тех, кто проживает в селе.

— А для вас, Марк, — подражая Вито Карлеоне из фильма «Крестный отец», подытожил этот Дима, — у нас есть предложение, от которого вы вряд ли сможете отказаться.

Тут я насторожился и внутренне мобилизовался, готовый к внезапному повороту.

— Мы предлагаем вам, Марк, работать на нас.

Я сделал вид, что задумался. Само собой, работать на них я не собирался, но, скажи я прямо, что они могут засунуть свою работу в одно место, нажил бы врагов моментально, а то и поплатился бы жизнью. Но я понимал, что так просто тоже не слезут, потому старался выиграть время для подготовки.

— Вы знаете, Дмитрий, я только вернулся из армии, — начал я, — дома дел накопилось. Сами видели, на кухне крыша прохудилась, да и матушка приболела, ухаживать нужно.

Дима в лице переменился моментально. Из дружелюбного и участливого человека он превратился в жесткого и сурового.

— Надеюсь, вы понимаете, — процедил он сквозь зубы, видимо не привыкший к отказам, — что дважды мы таких предложений не делаем.

Тут игры и закончились, пришло время открывать карты и выяснять, чья комбинация выигрышная.

Как я и предполагал, врагов я себе нажил. Правда, пока слабо представлял, что это за враги, но время все-таки выиграл. К тому же узнал кое-что о хозяевах Димы, об их возможностях, а выяснить остальное — дело времени…

— …слушай, Серег, — прервав повествование, обратился Марк к Разумовскому, — возьми в холодильнике еще по парочке бутылок светлого.

Удобно устроившемуся в кресле Разумовскому совсем не хотелось спускаться на кухню, и он попытался отмазаться:

— По-моему, это пиво майора. Не думаю, что он будет доволен, обнаружив в холодильнике полупустую упаковку.

— Неубедительно, Серега, — ответил Марк, хотя Разумовский это и сам понимал, но попытаться стоило, — майор пьет исключительно красное вино и только французское, которое хранит не в общем холодильнике, а у себя в погребке.

— Ладно, — недовольно протянул Разумовский, — сейчас принесу.

— Так вот, — продолжил Крицкий, когда они с Серегой открыли по очередной бутылке пива…

…Следующая встреча состоялась недельки через три. К тому времени я понимал, что это была за шайка, хотя таковой ее назвать сложно. Целая организация, во главе которой стояли серьезные люди. На них работали областные чиновники, начальники районной милиции, налоговой, Росреестра. В общем, с помощью денег подмяли под себя все ключевые позиции и посты, с одной целью — заполучить землю. Теперь эта валюта тверже доллара, и что бы кто ни делал, цена будет всегда расти. А жителей села приобщали к алкоголю, наркотикам, развращали проституцией, чтобы люди за копейки продавали дом и землю. Такая вот стратегия: не переплачивать.

Приехали четыре человека, все крепкие, из «спортсменов», как я их называл.

— Здорово, — вышел им навстречу. Трое кивнули, этих мысленно отмел сразу как шестерок.

Четвертый, старший, в лоб задал вопрос:

— Не передумал?

Я попытался изобразить доброжелательность, эдакий Иванушка-дурачок.

— Насчет чего? — спросил я.

— Насчет нашего предложения.

Я стоял от старшего на расстоянии вытянутой руки.

— А-а, о предложении… — протянул я, сместившись влево на полшага, — да, поразмыслил.

— И? — Старший явно нервничал, видимо, не привык долго разговаривать.

Все произошло в считанные секунды, которые, однако, для меня тогда растянулись в вечность, словно кадры замедленной съемки фильмов Джона Ву. Правым хуком я вывел из строя старшего: он покачнулся и рухнул на землю, словно мешок, а я повалился вслед за ним. Болтавшийся в его подмышечной кобуре «макаров» пришелся как раз кстати. Пока сподручные соображали, что произошло, я разрядил в них обойму. Двоих уложил сразу, третий получил тяжелое ранение в легкое. Вот с ним я и побеседовал, конечно, насколько позволяло состояние.

— На кого ты работаешь? — задал я банальный вопрос — дешевый кинематографический штамп.

Раненый охнул, пришлось его усадить, прислонив спиной к колесу машины.

— Я не знаю всех, — он тяжело дышал, периодически сплевывая кровь, — нас приставили к Дмитрию.

— Сколько всего?

Раненый простонал от охватившей его жуткой боли.

— Ну же, — встряхнул я его, — сколько вас?

— Ты… — произнес он из последних сил, — ты же понимаешь, что теперь не жилец.

«Да уж», — пронеслось тогда у меня в голове.

И ответил:

— Да ничего страшного…

Марк резко оборвал рассказ, который, казалось, приближался к своей кульминации.

— Ладно, — протянул он, — пора спать. День выдался непростой, особенно для меня. Теперь о моем поражении будет трепаться весь объект.

— Марк, а как же твоя история?

Он горько усмехнулся:

— А что с ней?

— Ну как что? — удивился Разумовский. — Чем все закончилось?

Марк пожал плечами.

— Знаешь… — Крицкий осекся, раздумывая, стоят ли говорить дальше, или лучше промолчать. Видимо, решил, что все же стоит, и продолжил: — Я ведь так до сих пор и не попрощался с мамой, не сказал последнее «прости» за всю ту кашу, которую заварил.

Разумовский пристально смотрел на Марка.

— Если я жив, значит, все разрешилось. Добро победило зло, и справедливость восторжествовала. Прямо как в сказках. Вот только счастливого конца не получилось. Поверь, жизнь не стоит и ломаного гроша, если досталась ценой жизни тех, кто достоин ее больше тебя. Хочешь совет, Серега?

Разумовский кивнул.

— Жизнь имеет значение лишь тогда, когда есть смысл ради нее умереть.

Глава 5

Объект по подготовке РДГ «Бор», несколькими днями позже

Они оба не спали, просто молча лежали на смятых простынях двуспальной кровати.

Большая полная луна, окруженная мириадами ярких и не очень звезд, словно предчувствуя некий драматизм ситуации, окутывала бледным матовым светом прикроватный коврик с разбросанной на нем одеждой, кровать, Наташу.

Она лежала на боку спиной к Сергею. В матовом свете луны ее изнеженное любовью тело с его тонкими изгибами и переливами, будто очерченное кистью художника, казалось совершенным. В этой паутине света и тени Наташа походила на сказочную нимфу, которая лишь немногим являет свою божественную красоту и дарует истинное наслаждение.

Сергей провел ладонью вдоль спины Наташи, едва касаясь кожи. Но даже на это прикосновение ее тело отозвалось мелкой дрожью. Он захотел обнять ее, но почему-то не решился. А ведь всего несколько минут назад он не мог оторваться от нежных, вкуса спелой клубники губ Наташи, покрывал ее лицо и тело жаркими, полных сладкого желания и страсти поцелуями, обнимал с такой силой, словно боялся, что она мираж, который вот-вот рассеется.

Сергей приподнялся на локте, чтобы поцеловать Наташу в плечо, когда увидел блеснувшую в свете луны слезу.

— Эй, — нежно прошептал Разумовский, — ты чего?

Наташа смахнула слезу со щеки. Но не ответила, просто покачала головой, как бы говоря: «Ничего, все нормально», и улыбнулась.

Вот только улыбка вышла печальной.

Она села в постели, обнаженная, и лишь простыня прикрывала бедра и приятные овалы ягодиц. Сергей понимал, что сейчас лучше ни о чем не спрашивать, надо просто подождать. Придет время, и Наташа все расскажет сама.

Он сел рядом с ней и крепко-крепко ее обнял.

— Знаешь, — не оборачиваясь, сказала она, — ты второй мужчина, который заставил меня почувствовать себя неопытной первокурсницей, несущей всякую чушь мальчику, который ей понравился. Я волнуюсь, сердце бешено колотится, ноги подкашиваются… — Она запнулась и лукаво улыбнулась. — И я ненавижу тебя за это, — в ее голосе не было ни злобы, ни жесткости, а наоборот, слышались нежность и любовь.

Сергей приподнялся, собираясь спросить: «Почему?» — но она не дала ему.

— Прошу, Сереженька, не перебивай. Дай мне рассказать, пожалуйста.

В знак понимания он кивнул.

— Так вот, — продолжила Наташа, — я ненавижу тебя за то, что ты появился в моей жизни и перевернул ее с ног на голову. Но и люблю, потому что сама позволила себе это чувствовать. Ты скоро уедешь, и мы вряд ли встретимся, потому я хочу рассказать тебе одну историю.

Ее дыхание сбилось, а глаза чуть приоткрылись, когда она начала…

…Он почти прижался ко мне, и я силилась разглядеть на его непроницаемом лице хоть какое-то подобие эмоций. Он не смотрел на меня, но не потому, что не хотел, а потому что просто не мог. Его дыхание, которое я чувствовала щекой в тот далекий по-зимнему холодный октябрьский вечер 2005 года, заставляло сердце биться сильнее. От прикосновений захватывало дух, как будто меня перебросили через бедро прямо на асфальт. А я смотрела в его глаза, на губы, стараясь не пропустить малейшие движения мышц лица. По его реакции я поняла, что он ощущал мой взгляд.

Мы стояли там, где когда-то, кажется уже целую вечность назад, все и началось. Как иронично. Такого специально не придумаешь. Погода была ужасная: промозглый ветер пробирал до костей, снег неприятно бил в лицо жесткими снежинками — осенние снежинки вообще отличаются особой «жестокостью» в отличие от «пушистых» зимних хлопьев.

Все началось осенью 2002 года. Мы сидели в одной из десятка кофеен на Манежной площади. Заказанный для меня горячий шоколад давно остыл, а к чизкейку я даже не притронулась.

Я постоянно разговаривала по телефону, у меня их было два, и они поочередно, а порой и сразу оба звонили. Знаешь, в подобных ситуациях люди, как правило, все бросают и уходят как истинные англичане, то есть не прощаясь. Но он сидел, слушал мои непрекращающиеся рабочие разговоры и улыбался. Просто представь, умилялся тому, что я так суечусь. Сейчас мне это кажется таким романтичным. Тогда-то я и поняла, что он не такой, как все, и влюбилась. Вот так вот быстро, не задумавшись.

Трудно сказать, знала ли я его так хорошо, как мне казалось. Наверное, все относительно и очень субъективно. То есть знать кого-либо по-настоящему невозможно, можно лишь догадываться о чем-то. Но одно могу сказать точно: он был хорош. Нет-нет, не в том смысле, как это понимают сейчас. Он не был брутальным типом, как какой-нибудь Джон Траволта из «Бриолина», хотя, честно говоря, немного походил на него. А красив он был… как мифический герой! Ум редкой проницательности сочетался с тонким чувством юмора, казалось, одной фразой он может пронзить человека точно стрелой.

Наше молчание тянулось, казалось, уже целую вечность. Но слова и не требовались, все было понятно и так. Наверное, именно от него я научилась молчать в минуты эмоционального напряжения.

Он не выдержал и все же посмотрел на меня своими большими и выразительными карими глазами, и его губы, показалось, непроизвольно сжались от горькой досады.

Я прижалась к нему еще крепче, запустив руки под его расстегнутый плащ, под джемпер на молнии. И он вздрогнул от прикосновения холодных рук.

И это случилось! В последний раз наши губы соединились в жарком поцелуе. Он всегда говорил, что для него поцелуи — словно откровение. Сплетение тел в сладком экстазе — новый опыт, который, изведав, хотелось повторять снова и снова. Плавные изгибы моего тела и грация, бархатистая кожа, нежные, словно шелк, прикосновения, волновали его так, что он боялся потерять рассудок. А для меня границы времени и пространства стирались, когда он был рядом. Весь мир вертелся в странном и безумном ритме страсти, когда я пробовала его тело на вкус.

А осенний ветер с неослабевающим, почти садистским усердием швырял в лицо жесткие снежинки вперемешку с дождем. Казалось, что сама природа не хотела, чтобы мы, люди, делали разумный выбор, стремились к лучшему будущему. Когда рвется связь между мужчиной и женщиной, в природе гаснет огонек, и все вокруг тускнеет. Сколько сил вложила КРАСОТА в то, чтобы создать такую любовь, и как мало времени потребовалось человеческой мысли, чтобы разрушить ее.

Он был выпускником Дипломатической академии и собирался с миссией в Йемен. Первая заграничная командировка манила красотой страны, новыми эмоциями и впечатлениями. Взять меня с собой он не мог, но и я бы не оставила работу, которая, несмотря на весь тот хаос и бесконечную суету, мне нравилась и сулила финансовые перспективы.

— Сохрани! — Я прошептала, как прошептала это.

В последний раз я прижалась к нему крепко-крепко, положив голову на грудь. В последний раз отдала частичку согревающего света. И расцепила руки. Отпустив его, дала свободу, о которой мы всегда говорили, но сейчас ненавидели так сильно, как только способен человек. Внешнее спокойствие отдавалось внутри меня болью и печалью.

Мир растворялся вокруг, таял, превращаясь в нечто серое и неприглядное. Исчезали уже потерявшие свое одеяние деревья; прохожие, спешившие домой с работы, старавшиеся как можно быстрее укрыться в метро от злого ветра; здания и проезжающие где-то вдали автомобили, дороги и кремлевский парк, Вечный огонь и почетный караул. Растворялось все.

Я догадывалась, что он скоро уедет. Все было настолько красиво, страстно и безмятежно, словно в сказке, что просто не могло существовать долго. И он сказал мне об этом, когда мы лежали в постели. Я нежилась в его объятиях, а в голове звенели колокольчики, словно в мультиках про Тома и Джерри, так что я не сразу поняла смысл его слов.

— Что? — переспросила я, улыбаясь от счастья.

Он взял меня за руку и притянул к себе. Я устроилась рядом, уткнувшись в ложбинку между его грудью и рукой. Поцеловала.

— Я должен буду уехать, — повторил он.

— Уедешь… — Мои руки гладили его волосы. — Когда соберешься, я хочу, чтобы ты сказал мне об этом. Не бросай меня, как игрушку.

Перед турникетами он успел схватить меня за руку. Его лицо казалось напряженным, а в глазах стояли слезы, но он усилием воли старался их сдерживать.

— Я уезжаю.

Слезы все же покатились по щекам, но они были вызваны радостью и облегчением. Он обнял меня и поцеловал, так, как никогда в жизни. Он преподнес мне дар, который только мужчина может дать женщине. Не любовь, не страстное желание обладать, не сердце, не душу, а нечто большее.

Если есть ангелы, то я знаю, как они выглядят, как улыбаются, как сияют их лица.

Он был моей мечтой! Тем мужчиной, который показал быстротечность жизни, бессмысленность карьеры и бесчисленных вечеров, проведенных за рабочим компьютером.

Он появился, чтобы дать мне глоток воздуха, настолько свежего, что от него пьянеет душа. Он появился, чтобы разрисовать яркими весенними красками мое унылое существование, чтобы показать великолепие мира в его вечной изменчивости. Дать почувствовать и познать любовь, как высшее творение Господа, Природы, Красоты или еще какой неведомой силы, как великий дар, как совершенный предел мечтаний.

Он научил меня видеть, а не смотреть, слушать, а не слышать, прикасаться, а не трогать, растворяться, а не поглощать. Это его последний дар, свет которого не дает мне забыть, для чего существует женщина на земле.

* * *

Первые лучи солнца прокрались через шторы и сквозь призму оконных стекол заиграли зайчиками на лице Сергея. Недовольно поморщившись, он спрятался под одеяло. Между тем охватившее его еще вчера странное чувство не давало покоя. Услышав историю, он подумал, что, возможно, уже знал Наташу раньше, до того как повстречал на объекте «Бор». И не потому, что все истории любви похожи между собой. Он просто так ощущал. А своим ощущениям он доверял. И тут, как всегда бывает в таких случаях, он неожиданно вспомнил: в далеком 2003 году, перед самым выпуском из Академии, Игорь Кириллов и Максим Доментьев ночью сидели и подшивали парадную форму…

…И то, что жили они в одной комнате — так распределил начальник курса, — иначе, чем судьбоносным стечением обстоятельств, и не назовешь. Игорь Кириллов — москвич с болгарскими корнями — попал в Академию случайно. У него были прекрасные результаты и незаурядные способности к аналитической деятельности.

Сергей Разумовский — гений в математике, известный на всем курсе, и уроженец земли Тамбовской, где еще сохранились традиции со времен царской России, и это отразилось в его поведении в полной мере. Он в Академии тоже оказался случайно, хотя всегда стремился в «контору», понимая, что именно там раскроется весь его потенциал.

В отличие от друзей молчаливый и спокойный Максим Доментьев еще в школе понял, куда и зачем он хочет поступать, и целенаправленно шел в Академию.

— И? — спросил Разумовский Игоря.

— Что? — не поднимая головы, буркнул тот.

Разумовский отложил в сторону китель с наполовину пришитым правым погоном.

— Игорек, ну ты даешь! Как прошло-то все у тебя сегодня?

Кириллов Игорь пришивал на рукав знак в форме ромба, на котором был изображен герб Службы в виде щита и меча, а этот процесс всегда требовал внимания и точности: одно лишнее движение — и либо пришито криво, либо вокруг образовывались предательские складки.

— Да брось уже подшиваться, — подключился Доментьев.

Максим, по примеру Сергея, отложил китель:

— Все равно уже криво получается.

Игорь, глубоко вздохнув, весьма эмоционально выругался:

— Твою ж!..

— Не парься, Игорек, — подбодрил Разумовский, — за неделю уж сделаешь шеврон. Ты лучше расскажи, как все прошло?

— Да, нормально все прошло, — неохотно ответил Кириллов.

— Что, — съязвил Максим — все так страшно?

— Ну, уж получше чем у тех, с кем встречался ты, — в том же духе ответил Игорь Разумовский прыснул.

— В общем, — продолжил Игорь, — симпатичная девчонка. В жизни как на фотках, смахивает чуток на татарку. В принципе, все как мне нравится. Высокая, фигурка — стройная, грудь — маленькая и аккуратная, ножки — м-м-м. Замутить можно.

— Жахнул? — спросил Разумовский прямо в лоб, по своему обыкновению.

Однако ни Кириллов, ни Доментьев, конечно, не возражали.

— Серега, ты в своем репертуаре, — усмехнулся Максим.

— Нет, ну а что такого-то? — искренне удивился Разумовский, — вполне нормальное явление, если телка нравится. Чего сиськи мять? Что касается меня…

Игорь, поняв, что друг сейчас ударится в философию, тут же перебил его:

— Ты-то тот еще кобелек. У тебя одна дорога — с девкой в койку, ни одной юбки не пропустишь.

— Да пошли вы! — Серега демонстративно отвернулся. Он, конечно, не обижался никогда, ну или почти никогда, тем более на легкий сарказм Игоря.

— Ну, и что дальше? — произнес Максим.

— Посидели в кофейне на Манежной площади, по чашке латте выпили. Даже как-то поболтать особо не удалось, она все время как заведенная по телефону разговаривала. Потом проводил до дома, она снимает квартиру на «Кожуховской» у подруги. На прощание в подъезде поцеловались, хотя она говорила, что не «такая — жду трамвая». — И подытожил: — В общем, завтра ужинаю у нее.

— Герой-любовник, — довольно усмехнулся Серега, — как зовут-то принцессу в съемной башне заточения?

— Наташа.

Дверь комнаты, скрипнув, открылась, и все трое обернулись.

В проеме показалась коротко стриженая голова командира группы Хемлева Алексея.

— На завтра изменили расписание, — протараторил он и тут же поспешил скрыться.

— Эй, — окликнул того Серега, — пятигорский горец, куда погнал как сайгак. Что за изменения-то?

Хемлев недовольно поморщился:

— Сам точно не знаю. Второй парой будет вроде как лекция. С Центрального аппарата тип, Архангельский, что ли, фамилия.

Глава 6

Объект по подготовке РДГ «Бор», в то же время

— Ну что ты? — пробормотала Наташа и ласково провела ладошкой по небритой щеке Сергея, — не принимай все так близко к сердцу.

Ее легкое и нежное прикосновение вывело Разумовского из задумчивого состояния.

— Да нет, — улыбнулся он, — все хорошо. С чего ты взяла, что я воспринял все так, — он немного замялся, подбирая выражение, — тонко?

— Не знаю, — пожала плечами Наташа, — просто у тебя такой странный взгляд, напряженный… не знаю, как объяснить. Ну, примерно как у загнанного охотниками дикого зверя. Если честно, он даже немного испугал меня.

Разумовский обнял Наташу и повалил на кровать.

— Р-р-р! — наигранно прорычал он, — сейчас этот дикий зверь покажет тебе все, на что способен.

И скрылся под одеялом.

— О! — только и воскликнула Наташа, откинувшись на подушки в блаженной улыбке, закусив от удовольствия нижнюю губу.

Разумовский, облаченный лишь в халат, шлепая босыми ногами по дорогущему паркету, спустился на кухню, собираясь сделать себе парочку бутербродов. После нескольких часов, проведенных в постели с Наташей, организм требовал восстановить силы, которые были потрачены на удовлетворение мужской похоти.

— Не спится?

Разумовский, вздрогнув от неожиданности, обернулся. На диване развалился не совсем трезвый Архангельский с бутылкой красного вина, чем очень удивил Сергея. Ведь майор представлялся ему невозмутимым трезвенником, человеком, всегда знающим, что и как делать, и которого почти невозможно застать врасплох.

«Может, сейчас он наконец показал свои истинные эмоции», — предположил Разумовский.

— Я думал, что вы, уехали, — заметил он.

— Ну, — Архангельский поднялся с дивана, — вот решил остаться.

— Что-то не так? — спросил Разумовский, открывая холодильник и доставая оттуда продукты для бутерброда.

Архангельский соврал:

— Нет, все нормально.

«Ну, как скажешь!» — невозмутимо подумал Серега и стал нарезать колбасу.

— Через три дня, — немного помолчав, произнес Архангельский, — ты отбываешь в Москву, а дальше — в зависимости от указаний, которые ты там получишь.

Разумовский едва не порезался: чего-чего, а такого поворота событий он явно не ожидал.

— Что?

— Приказ шифртелеграммой поступил сегодня утром, — Архангельский положил перед Сергеем сложенный пополам листок бумаги.

Вытерев руки о халат, Разумовский развернул его.

— Архангельскому. Лично. Совершенно секретно, — пробормотал он. — Обеспечить прибытие «Р.» в Центр к 17 апреля для получения задания и последующего прохождения инструктажа.

Архангельский почти вплотную подошел к Разумовскому.

— Эй, — попытался встряхнуть он Серегу, — это должно было случиться. Как бы хорошо ты ни был готов к этому дню, он все равно приходит неожиданно. И конечно, ты боишься. Главное, помни все то, чему мы тебя учили, и, возможно, в решающий момент это спасет жизнь тебе и твоим товарищам.

Разумовский пристально смотрел на Архангельского, и ему казалось, что сейчас во всем мире нет никого ближе, чем этот суровый, а иногда и жестокий человек.

— Я не умею красиво говорить, — майор замолчал на мгновение, подбирая слова, — я всегда воевал, а не говорил. И сейчас, я, собственно, хочу просто процитировать тебе слова из книги, вот только автора не помню уже. «Истории нужны легенды, отчаянные подвиги и благородные примеры, пламенные речи, храбрые герои и великие победы. Победители забывают предательства и трусость, лицемерие и кровь. Правда остается правдой. А ложь становится историей».

Пораженный услышанным, Разумовский молча уставился на майора.

— Я и все инструктора, что учили тебя, пусть и по ускоренной программе, — голос Архангельского стал мягче, — мы хотим пожелать тебе удачи. Каждый из инструкторов привнес что-то полезное в твою жизнь. Я не могу просить тебя запомнить каждого, я лишь прошу не забывать те знания, которые они в тебя вложили, и навыки, которым обучили. Постарайся не превратить свою жизнь в историю. Это будет для нас лучшей наградой.

Серега провел на объекте год. Он преодолел множество испытаний и выдержал интенсивный и изнуряющий курс подготовки, но только сейчас, в момент прощания, он впервые совершенно растерялся.

— Куда бы тебя ни отправили, — продолжил Архангельский, — и какое бы задание ни дали, запомни, что полагаться ты сможешь только на себя. Там будешь ты и противник. Противник, которого, возможно, придется любить как родного. Не думай, что свои тебе помогут, ибо для них ты будешь чужим. Не полагайся на чужих, ибо они тебе не свои. Делай то, что должен. И не переживай о том, что о тебе скажут после. Правда остается правдой.

Архангельский обнял Серегу, потом резко отстранился и ушел, оставив Разумовского в одиночестве.

Часть IV: 2008–2009

Глава: ход Питерса (часть III)

Лэнгли, штаб-квартира ЦРУ, август 2008 года

«На КВ-частотах продолжает работу ранее выявленная радиостанция. Осуществляется частичный ее перехват. Расшифровка невозможна. Независимость».

Джонатан Питерс вертел в руках июльскую радиограмму, поступившую с корабля «Индепендент», и его одолевали мрачные мысли.

— Что ты задумал, Константин? — пробурчал Питерс. — Какую игру ты затеял?

Щелкнул интерком, вернув директора ЦРУ в реальность.

— К вам господин Джек Ричард, сэр, — послышался голос Маргарет.

— Пропустите, — отдал распоряжение Питерс.

Ричард не просто вошел, он буквально ворвался в кабинет Питерса.

— Это прекрасно! — радостно воскликнул он и бросился было к другу, однако, удивленный задумчиво-мрачным выражением его лица, остановился на полпути.

— Что с тобой, Джонатан? — спросил Ричард.

Питерс не ответил, только положил перед Джеком радиограмму с корабля «Индепендент».

— И что? — спросил он, быстро пробежавшись по документу глазами.

— Это русские, — ответил Питерс, убрав радиограмму в сейф.

— Какие русские? — пребывавший в бодром настроении Джек Ричард не понимал, чем так озабочен его товарищ. — Брось забивать себе голову всякой ерундой. Главное, что операция «Тандерклеп» идет точно по плану и без непредвиденных осложнений. Грузия поддалась на нашу провокацию в вопросе о спорной территории Южной Осетии, развязала боевые действия и вовлекла Россию в конфликт.

— М-да, — пробурчал в ответ Джонатан Питерс, — как-то это благополучие меня настораживает.

— Джонатан, — не унимался Ричард, — ты даже успеху порадоваться не можешь. Русские полностью сконцентрировались на Грузии, день-два, и ее размажут. МИД России разорвал все дипломатические отношения, колонны русских танков стоят у Рокского туннеля и ждут команды. Твоя хваленая ФСБ по указанию президента России набросилась за маленькую Грузию, как бульдог, и им дела нет до какой-то кучки чеченских бандитов, все еще скачущих по горам с мыслью отделиться от России. К тому же, и это не может тебя не порадовать, Араб вышел на связь.

— Ты прочел радиограмму, Джек, — сказал Питерс. — Неужели она тебя нисколько не озадачила?

— Я ему говорю, что все идет так, как задумано, а он зациклился на какой-то бумажке. Хочешь знать мое мнение: это радиограмма — полная ерунда, бумажка, которой можно разве что подтереть одно место.

Однако Джонатан Питерс совсем не разделял мнения своего друга по поводу, как он выразился, «бумажки».

Глава: ход Кривошеева (часть III)

г. Москва, в это же время

Капитан Доментьев Максим Викторович, сидя в приемной у руководителя 2-й Службы ФСБ России и ожидая вызова, заметно нервничал. Он никак не мог и предположить, что его пригласят на аудиенцию к самому генералу армии Лаптеву. Такое случалось только в книгах и кино: главный герой перед очередной важной миссией по спасению мира удостаивался такой высокой чести, но в жизни такого никогда не бывало.

Максим так не нервничал с тех пор, когда, будучи еще молодым оперативным работником, встретил Татьянину Лену, молодую сотрудницу секретариата. Дикая страсть, вспыхнувшая между Леной и статным щеголеватым лейтенантом погасла быстро, но оставила шрам в душе.

«Эта женщина сломала тебя», — говорил Разум Максиму, когда тот каждый вечер напивался в хлам и выкуривал по несколько кальянов в «Чайхане» на Киевской.

«Время лечит! — парировала критическое замечание Нижняя Чакра. — Мы молоды и красивы!»

В конечном итоге время вылечило все. Максим повзрослел, заматерел, в движениях появилась неторопливая вальяжность, на смену нелюбви к галстукам пришла любовь к классическим костюмам и «Амбре» от Балдессарини. Только одно время не смогло вылечить: страсть к кальяну.

Пока позволяло время, Максим судорожно перебирал в уме возможные недоработки и косяки, из-за которых его могли вызвать к самому руководителю, минуя даже начальника Управления, но так и ничего не нашел, что нервировало еще больше.

В приемной стояла тишина, иногда нарушаемая разве что негромким звуком щелкающих клавиш, которые нажимала референт руководителя Службы — девушка-лейтенант.

— Не задался день, — пробормотал Максим себе под нос в тот момент, когда в интеркоме референта раздался голос Лаптева.

— Он подошел? — Под «он» подразумевая Максима Доментьева, спросил генерал.

«Он?» — вопросительно и с явным оттенком недовольства отозвался в голове Максима голос Разума.

— Так точно, — бросив из-под длинных ресниц беспристрастный взгляд на сидевшего на стуле капитана, ответила девушка-референт.

Доментьев сглотнул слюну.

— Попросите пройти, — произнес Лаптев, и интерком, щелкнув, отключился.

Встав из-за стола, девушка подошла к двери кабинета руководителя Службы и, открыв ее, пригласила Доментьева внутрь.

Мысленно попросив у Господа, чтобы все закончилось хорошо и как можно быстрее, Максим прошел в кабинет.

Дверь за его спиной закрылась, и Максим почувствовал себя маленькой мышкой, оказавшейся по воле злой судьбы и ученого-экспериментатора в огромной клетке, где ее ждала незавидная участь.

За длинным столом друг напротив друга сидели двое мужчин, они о чем-то горячо спорили. Генерала армии Лаптева Николая Викторовича Доментьев узнал сразу. Второго Максим видел впервые, но предположил, что это не самый последний человек в органах, раз общается на равных с руководителем 2-й Службы.

— Товарищ генерал армии! Старший оперуполномоченный по особо важным делам 3-го отдела Разыскного Управления 2-й Службы капитан Доментьев по вашему приказанию прибыл! — отчеканил Максим, встав по стойке смирно.

Лаптев и второй мужчина, обернулись.

— Капитан, — обратился Лаптев, — проходите, присаживайтесь, пожалуйста.

Максим неуверенно прошел вглубь кабинета, отодвинул крайний стул и сел.

— Максим Викторович, — отозвался второй мужчина, которого Максим не знал, — пододвиньтесь поближе, вам так будет неудобно.

Максим пересел.

— Я — Кривошеев Константин Сергеевич, — продолжил второй мужчина, — руководитель 1-й Службы.

Доментьеву стало еще более неловко, и он заерзал на стуле.

— Вы смотрите новости? — спросил Кривошеев, на что Максим кивнул. — Значит, вы в курсе небольшой заварушки, в которую оказалась втянута наша страна?

Кривошеев говорил о главной новости, которую передавали по сотням каналов всех государств мира и обсуждали миллионы людей, — о военном столкновении России и Грузии на территории Южной Осетии.

«Неужели ради этого меня вызвали?» — пронеслась в голове Доментьева шальная мысль.

И вслух он лаконично ответил:

— Столкновение с Грузией, товарищ генерал армии.

Кривошеев улыбнулся.

— Президент дал указание директору ФСБ России принять адекватные меры в отношении Грузии, — говорил руководитель 1-й Службы. — Директор распорядился об активизации деятельности и легализации имеющихся оперативных материалов, изобличающих разведывательную и террористическую деятельность Грузии. — Он бросил короткий взгляд на Лаптева. — Что благополучно исполняется. Внимание всех правоохранительных органов и спецслужб России обращено в сторону Грузии, при этом оголяются другие направления.

Доментьев не понимал, что происходит.

«Меня вызвали, чтобы все это рассказать?»

— Конечно, мы вас пригласили не для того, чтобы пересказывать скучные политические решения «топ-менеджмента» страны, — между тем продолжил Кривошеев, — на сложившуюся ситуацию мы смотрим иначе. И наше видение не укладывается в общую систему координат.

Лаптев недовольно поправил Кривошеева:

— Твое видение, Константин Сергеевич.

— Так вот, чтобы не загружать вас, Максим Викторович, ненужными умозаключениями, скажу: события в Южной Осетии — это лишь отвлекающий маневр, который придуман нашим противником для достижения гораздо более далеко идущих целей, чем покорение грузинами непокорного осетинского народа.

Новость ошеломила Доментьева.

— Каких целей? — спросил он.

— А вот это, молодой человек, — ответил Кривошеев, лукаво улыбнувшись, — самый главный вопрос, на который и необходимо найти ответ.

— Максим Викторович, — вступил в разговор Лаптев, — именно для этого я вас и пригласил. Вы являетесь членом внештатной оперативной группы по розыску лидеров банд-групп, действующих на территории Чеченской Республики.

— Так точно, — ответил Максим, хотя этого и не требовалось.

Лаптев кивнул:

— Задание, которое вам поручается, будет заключаться в работе по конкретной персоне — полевому командиру Гагкаеву Сулиману Вахаевичу, амиру Ножай-Юртовского района Чечни. Основная цель — не сам Гагкаев и его физическое устранение, а его правая рука Кхутайба. Конечно, если складывающаяся оперативная обстановка не потребует принятия иного решения.

— Мы можем вам сказать только то, — продолжил Кривошеев, — что буквально полтора месяца назад Кхутайба встречался на территории Украины с американским гражданином с оперативным псевдонимом Араб. Араб — это не просто лицо, подозреваемое в причастности к деятельности спецслужб, это один из лучших разведчиков, которые когда-либо работали на ЦРУ. Его поимка — как карточный долг, дело чести.

«Вот черт!» — в ужасе выпалил Разум Доментьева.

— Конкретизирую задание: вам поручается выяснить, кто такой Араб, и ликвидировать Кхутайбу как его источник, — говорил Кривошеев. — Одного мы вас там не оставим, на месте содействие окажет полковник Смирнитский Анатолий Иванович. Он не знает всех подробностей дела и, само собой, знать не должен. Однако его нацеленность на ликвидацию Гагкаева сыграет на руку в достижении поставленной цели.

— И учтите, капитан, — подытожил Лаптев, — задание не имеет официальной санкции руководства Федеральной службы, так что будьте предельно внимательны и бдительны.

— Есть! — ответил Максим и вышел из кабинета.

— Думаешь, это правильно — без согласования с директором бросать сотрудников на поимку мифического Араба?

— Правильно или неправильно: вопрос этики, — ответил Кривошеев. — А этика и государственная безопасность несовместимы. Больше всего меня заботят не нарушаемые инструкции и приказы, а ребята, которые готовы пожертвовать своими жизнями за одно только право остаться собой, чтобы страна чувствовала себя в полной безопасности.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Константин.

Кривошеев не ответил.

Глава 1

г. Грозный, весна следующего года

Максим Доментьев взял со стола маркер красного цвета и в календаре поставил жирный крестик на вчерашнем дне. День не принес никаких результатов, а стало быть, потрачен впустую. Очередные сутки в бесконечной череде таких же безрезультатных и бесцельно проведенных дней.

— М-да, — только и пробормотал себе под нос Доментьев.

Множество организованных оперативно-боевых и разведывательных операций, допросов, которые он проводил лично и счет которым уже потерял, ни на шаг не приблизили Максима к достижению поставленной цели.

— Снова придется посылать пустой отчет, — пробормотал себе под нос Максим.

Кем являлся Араб и что связывало его с бандгруппой Гагкаева, кроме давнего и не подтвержденного контакта с Кхутайбой на Украине, Доментьев так и не выяснил.

Иногда он вообще сомневался в существовании Араба. Как человеку — пусть и самому искусному шпиону — удавалось так долго оставаться незамеченным? Но сомневаться в компетентности руководителей двух первых служб не хотелось. И Максим старался не поддаваться панике.

— Так, — отбросив в сторону эмоции, начал рассуждения Максим, — установлено, что Гагкаев за последний год стал уважаемым полевым командиром, численность банд-группы значительно возросла. Обеспеченность новым современным вооружением и различными техническими устройствами связи и шифровок определенно свидетельствует о значительной финансовой поддержке.

Расположившись поудобнее, Максим включил рабочий ноутбук и, собрав полученные за неделю оперативные материалы, принялся составлять телеграмму. Немного подумав, он все же решил включить в отчет только что полученные сведения о появлении в окружении Гагкаева некоего Амира Загоева, приходящегося первому «множестворазюродным» племянником.

— На сим откланяюсь, ваш покорнейший слуга! — отпустил саркастическую шутку Максим, завершив отчет.

Закодированный специальным ключом, документ ушел непосредственно к генералу армии Лаптеву Николаю Викторовичу.

— А теперь в душ.

Вода в Грозном была не очень хорошая. Как говорили местные, мутноватая, с примесями извести и нефтепродуктов. Если верить слухам, когда в Чечне нашли месторождения нефти, то при их разработке больше заботились не о соблюдении требований технологической безопасности, а о прибыли. Потому в какой-то момент слои почвы сдвинулись и в некогда чистые подземные воды попали эти самые нефтяные примеси и известь.

Но в борьбе с изматывающей жарой годилась даже такая вода. Слабая прохладная струя смыла с тела Доментьева пот и сняла нервное напряжение, накопившееся за первую половину дня.

«Только освежающего “Мохито” с ромом сейчас не хватает!» — пронеслась мысль в его голове, которую некстати прервал звонок мобильного телефона.

«Это моя жизнь!» — надрываясь, запели Бон Джови[13].

Вообще, время наедине с собой стало непозволительной роскошью для Доментьева с того самого момента, как он прилетел в Грозный.

Наскоро вытершись и обмотавшись полотенцем, Доментьев нажал на кнопку ответа.

— Да, — недовольно выпалил он в трубку.

Послышался голос напарника — Кости Антонова, приставленного в помощь полковником Смирнитским. Костя сообщил нечто важное, и единственным ответом Максима стало восклицание:

— Да иди ты!

Зажав телефон между плечом и щекой, Максим сбросил полотенце, натянул на влажное тело джинсы, а затем футболку.

— Так, — бросил Доментьев, в это же время выискивая носки. Так и не обнаружив их, он решил надеть ботинки на босу ногу. — Через десять минут забери меня в Управлении, — резюмировал он и убрал аппарат в в задний карман джинсов.

Пристегнув к поясу облегченную кобуру с заряженным пистолетом «макаров» и заправив футболку в джинсы, Максим пулей вылетел на улицу. Уже минут через пять должна была подъехать служебная машина.

«Надо было надеть носки», — недовольно пробубнил недовольный спешкой Разум. Все же кожаные мокасины неприятно натирали ноги.

Подъехавшая черная тонированная «Приора» остановилась около подъезда здания Управления, где стоял Максим.

Сев на переднее сиденье, он сразу же обратился к Костику, расположившему сзади с кипой документов.

— Ты выписал задание на «Эдиков»?

— Да, сразу, как только прошла информация.

Доментьев кивнул:

— Хорошо.

Покинув территорию чеченского Управления ФСБ, машина свернула направо и выехала на главную дорогу, откуда минут через семь, проскочив с включенным СГУ все светофоры, ушла налево через две сплошные в небольшой переулок, заканчивающийся метров через тридцать оборудованным КПП, возле которого постоянно несли дежурство пять «вованов» — бойцов внутренних войск МВД России.

Максим приоткрыл тонированное окно и показал, не раскрывая, «ксиву». Старший наряда кивнул, тем самым показав своим, что все в порядке и можно пропускать.

Они столкнулись почти лоб в лоб на пороге КПП объекта «Ласточка». Максим с силой открыл железную дверь, когда с той стороны пропускного пункта с папкой под мышкой, упакованный в черную форму, чуть не вывалился Эдик.

Эдик был «вертолетчиком», личностью весьма засекреченной — настолько, что он и сам не знал, чем должен заниматься.

— Твою… — хотел было ругнуться Эдик, но вовремя замолчал. Мало ли кто это мог быть… Если такой же сотрудник, как и он, то нормально, а если начальник, то проблем потом не оберешься, замучают до конца командировки.

— …мать! — закончил фразу Эдик после легкого замешательства, узнав ухмыляющуюся физиономию Максима Доментьева. — Я думал, что москвичи держаться подальше от опасной республики.

Чечня в 2009 году была «нервной» республикой с намеком на политическую стабильность. Война уже не война. Ничто не делилось на черное и белое, как во времена, когда все начиналось. Всюду царил мир, но мир условный.

— Ну-ну, — отмахнулся Максим, — как видишь, и москвичи довольно часто приезжают в Чечню.

Они обнялись. Крепко, по-мужски, по-дружески.

— Я тут закончу дела, — проходя на объект, бросил Максим, — будет время вечером, забегай в 49-ю комнату второго корпуса.

Эдик довольно улыбнулся:

— Только я не один приду, я с кузнецом.

* * *

— Вот смотри, Максим, — ткнул указательным пальцем на карте около с. Даттах Ножай-Юртовского района Чечни «вертолетчик» Эдик, — здесь мы зафиксировали новый радиосигнал. Связь осуществляется в одно и то же время, в пять вечера, и длится ровно три минуты: ни секундой больше, ни секундой меньше. Но самое интересное в другом: сигнал выдается зашифрованным трафиком и не маскируется. Такое ощущение, что тот, кто его передает, специально хочет засветиться перед нами.

Доментьев сдвинул брови, недоверчиво покосившись на Эдика, который грузно плюхнулся на стул у стола с лежащей на нем картой республики; стул напряженно скрипнул, дав понять, что в следующий раз может не выдержать.

«Недовольство» стула Эдик оставил без внимания, откинувшись на спинку.

— Что скажешь? — обратился Максим к Косте.

— В этом районе стоит «тройка», — ответил он, — 3-й отдел службы ЗКС то есть. Место их дислокации неподалеку от Ножай-Юрта.

— Командир? — поинтересовался Доментьев.

— Командир — мужик нормальный, но жесткий, — слабо улыбнувшись, ответил Костя, — собственно, ты его знаешь. Смирнитский Анатолий Иванович.

— Жесткий? — недоверчиво переспросил Максим.

При первой и по сути единственной встрече на территории Управления этот крупный и улыбающийся полковник не показался ему таковым. Но внешность часто бывает весьма обманчивой.

— Ну да, — сказал Антонов Костя, — здесь в Управлении его не любят: прямой, не уважает ни дипломатию, ни субординацию. Сказал как отрезал: все по существу. Сам понимаешь, начальство под боком таких людей долго терпеть не может. Вот и «сослали» его подальше. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон.

— А как же работа? — поинтересовался Максим.

— А что работа? — ухмыльнулся Костик. — Минимум бумаги, весь документооборот в Управлении. Основные справки передают по «Баяну», а так раз в месяц наведывается узнать, что творится. Только потому что пункт дислокации его подразделения находится вне Управления, даже упростили работу с агентами.

— Как это? — переспросил Доментьев.

— Упрощенная схема. Чуть ли не единственный начальник в системе, кому на это дали официальное директорское добро.

— О как! — удивился Максим.

Антонов пожал плечами:

— Так говорят. Ну, а тут, помимо всего этого, еще и перипетии личной жизни — только сам черт не очерствеет.

Заметив на лице друга неподдельное удивление, смешанное с интересом, Костик добавил:

— Я, конечно, сам не знаю всего, но, говорят, он на таджикской границе попал в серьезную передрягу, еще жена ушла после развала Союза. Короче, жизнь потрепала мужика, и с семьей тоже не вышло.

— Понятно, — протянул Максим, — но, собственно, планов это не меняет. Эдик, по выявленному сигналу есть что-нибудь конкретное?

Эдик призадумался.

— Ну, как я уже и сказал, создается ощущение, что этот сигнал появляется неспроста, — наконец произнес он. — Возможно, они хотят, чтобы его засекли, — передают какую-то информацию. А это вызывает определенные вопросы.

— Есть идеи?

— Мы тут покумекали между собой: думаем, это миниатюрный спутниковый передатчик, похожий на тот, что мы в свое время нашли в камне у англичан. Но если английский передавал исключительно на мобильные телефоны, то этот заточен конкретно на спутник. Да, — воскликнул Эдик, хлопнув ладонью себе по лбу, — чуть не забыл еще один момент: устройство, похоже, функционирует как активная базовая станция для всех видов мобильной и сотовой связи, работающая со всеми телефонами в радиусе 20–30 километров, и, скорее всего, принимает все виды радиоизлучений.

— Да ну! — удивился Костя.

— Представь себе, — повернувшись в сторону Кости, произнес Эдик, — когда мы пеленгуем работу устройства и включаем режим перехвата его сигнала, то параллельно с этим к нам сыпятся информационные идентификаторы мобильных телефонов, спутниковых устройств и станций связи, раций и подобных гаджетов.

Увидев удивленное и в то же время заинтересованное выражение на лице Максима, Эдик добавил:

— В папке на сейфе.

Доментьев не раздумывая взял с сейфа серую папку. Внутри находился помятый лист, наполовину исписанный корявым почерком.

— О, — протянул Максим, указывая на коричневый след — видимо, от стакана с кофе, — какая аккуратность. — И улыбнулся.

— Ну а что ты хотел? — буркнул Эдик. — Мужики за работой.

Но Доментьев углубился в изучение написанного.

— Один номер принадлежит Кхутайбе, — комментировал Эдик.

— Второй? — спросил Максим, аккуратно перенося данные в планшет.

— Определили по IMEI трубки, которая уже за ним засветилась.

Доментьев кивнул, показывая, что слушает.

— Последний, — продолжал Эдик, — пока не знаем, кому принадлежит. Появился впервые. Опять-таки, не знали бы в принципе, если бы не этот сигнал.

— Эдик, не выпускай ситуацию из-под контроля, — закончив вносить данные в планшетный компьютер, сказал Максим, — нужно вытащить по максимуму. Костя, выявляемые номера и трубки, держи на прослушке в онлайн-режиме. Нужно во что бы то ни стало установить источник этого нового сигнала.

Отдав приказания, Максим свернул карту.

— Стало быть, планируете брать? — спросил Костя.

Доментьев пожал плечами:

— Не знаю, тут я не могу принимать какие бы то ни было решения. Как скажет Москва.

— Москва? — язвительно ухмыльнулся Костя. — Да что может Москва, уже давно потерявшая связь с действительностью? Кажется, Москве нужна «показательная порка», чтобы вернуть пошатнувшееся доверие регионов.

— Не по окладу вопрос, в большие политические игры не лезу. Не моя весовая категория: порвут как Тузик грелку. — Максим разлил по стопкам водку. — Мое дело маленькое, как и у всех нас. Ну, предлагаю забыть уже о работе и по сто грамм на грудь, а думать будем завтра.

— Думаешь, получится? — спросил, улыбаясь во весь рот, Эдик.

— Очень рассчитываю, — ответил Максим и махнул стакан.

«Вертолетчик» Эдик зашел к Максиму Доментьеву, прихватив с собой моздокской водки по тридцатке за бутылку и припасенного домашнего сальца, которые буквально недавно передали родители с бригадой сотрудников внутренних войск, что меняли коллег в грозненской комендатуре.

— Суть не в этом, — даже не поморщившись после стакана водки, сказал «вертолетчик» Эдик, оттяпав специально припасенным на такие случаи ножом огромный шматок сала. — Политические игры пусть и остаются политическими играми, но этот приказ мы должны исполнить.

— Не поспоришь… — Костя запил водку апельсиновым соком. — Можете считать меня идеалистом, — между тем сказал он, — но вот, как мне кажется, была бы воля руководства, давно бы всех Умаровых и Басаевых в горах нашли и пощелкали, как грецкие орехи на зимний салат.

— Костик, — тут же вставил критическое замечание Эдик, — в твоих словах, несомненно, есть доля истины. Но ты скорее мрачный реалист, нежели идеалист, а вот быть реалистом, между прочим, нынче хорошо. И! — Он поднял указательный палец, и все находившиеся в комнате прыснули.

— Аллах един! — воскликнул Максим.

— Попросил бы, — ответил Эдик, — на зимний салат орехи не щелкают. На свекольный с чесночком и сыром — это пожалуйста. — И похлопал Костика по плечу.

— Да уж, — протянул Антонов в ответ, поднимая стакан с водкой, — я смотрю, ты, Эдик, обо всем на свете осведомлен.

— Работа такая, — ударив себя в грудь, словно Тарзан, не без гордости сказал Эдик, — мы же особые парни, присланные Москвой. Настолько секретные, самостоятельные и не обремененные никакими приказами местных начальников, что сами себя порой боимся.

И все трое рассмеялись.

— Господа офицеры! — Максим встал с места, призывая к тишине, и поднял на уровень груди до краев наполненный стакан. — Есть такое в нашей встрече, что я не могу выразить словами, — продолжил он. — В судьбу я, конечно, не верю. Но то, что мы оказались здесь одновременно, нельзя просто списать на стечение обстоятельств: как бы редко ни происходили события, они не случайны. Всегда во всем есть план, — тут он выдержал длительную паузу, — и чтобы наш план, каким бы он ни был, удался.

В этом пьяном тосте каждый уловил что-то для себя, будто Доментьев обращался к каждому персонально. Глаза потупились, воцарилось многозначительное молчание.

Все словно по команде встали. Никто не проронил ни слова. Звякнули стопки, и прохладная водка приятно разлилась теплом по телу.

Глава 2

Предгорье Чеченской Республики, в это же время

— Хемуль!

Командир пункта временной дислокации 3-го отдела службы ЗКСБТ Управления ФСБ по Чеченской Республике со злобной гримасой вылетел из вагончика, служившего кабинетом, на улицу, едва не сорвав дверь с петель.

— Хемуль! Твою мать, где это тело?

Веселые разговоры вперемежку с матом, что велись в добротно сколоченной беседке ПВД с наброшенной по привычке на крышу специальной маскировочной сеткой, прекратились.

Знали, что под горячую руку командира лучше не попадаться, но таким напряженным бойцы видели его впервые.

— Видимо, Хемуль опять что-то натворил, — шепнул один другому.

Позывной «Хемуль» принадлежал Алексею Григорьевичу Хемлеву, худощавому, невысокому капитану, с виду непримечательному, как и положено сотруднику спецслужб, с заурядными способностями, что, впрочем, не мешало ему строить из себя высококлассного оперативника.

— Кто-нибудь видел, где этот пи?.. — обратился командир к сидевшим в беседке сотрудникам, едва сдержавшись, чтобы не сорваться на мат.

Те покачали головами, украдкой переглядываясь между собой.

Командир недовольно поджал губы и направился к себе.

— Да, — не оборачиваясь, бросил он, — парни, разве вам не нужно почистить оружие после мероприятия?

И секунду спустя дверь за командиром громко захлопнулась.

Парни как ошпаренные повскакивали со своих мест и бросились по кубрикам чистить автоматы и пистолеты. А если придется, то и все ручные пулеметы отделения и только что поступившую на вооружение противоснайперскую систему — ружье, чем-то напоминающее противотанковое времен Великой Отечественной, с прицельной дальностью около двух километров и огромным калибром, способное оставить от человека мокрое место. Они даже готовы почистить все это дважды, лишь бы не попадаться на глаза командиру.

Полковник Анатолий Иванович Смирнитский — начальник 3-го отдела Службы ЗКСБТ Чеченского Управления ФСБ был неплохим человеком, снискавшим славу довольно жесткого, но вместе с тем справедливого, честного и порядочного офицера. Среди подчиненных за ним закрепилась кличка Гроза, хотя сам он выбрал себе ласковое Тополь.

«Это потому, что в родном селе сплошь одни тополя растут» — так, по крайней мере, он говорил.

Семьи у Смирнитского не было, жена бросила его, когда он скитался по пограничным заставам; забрала единственную дочь командира в Москву к родителям. После развода, как рассказывал полковник, бывшая жена вышла замуж за какого-то англичанина, с которым познакомилась на международной выставке современного искусства в Берлине. А позже уехала в Европу, и надежда Анатолия Ивановича увидеть дочь стала призрачной. Не то чтобы он осуждал жену, но сердце всякий раз сжималось от воспоминаний. В такие минуты Смирнитский закрывался в служебном вагончике: его скупые, мужские и полные скорби слезы не должны были видеть подчиненные.

Захлопнув за собой дверь, Смирнитский упал на стоявший рядом со столом обычный офисный стул и задумался.

Старшего оперуполномоченного капитана Алексея Хемлева в расположении пункта временной дислокации не было, и где он мог находиться, полковник Смирнитский не знал. Хотя не совсем так, он знал, что Хемуль где-то на территории Чечни, нашпигованной бандитами — ваххабитскими недоделками — и их пособниками.

Смирнитский достал из-под стола бутылку виноградной водки кизлярского коньячного завода, наполнил граненый стакан и уже собрался опустошить его, когда раздался негромкий, но уверенный стук в дверь.

— Да, — недовольно пробасил Смирнитский, возвращая стакан обратно на стол.

Слегка скрипнув, дверь отворилась. Загораживая собой пробивавшийся в «кабинет» Смирнитского дневной свет, на пороге стоял командир роты разведки 2-го батальона особого назначения 94-го полка внутренних войск МВД России майор милиции Вадим Петрович Балакин с позывным Лис.

— Иваныч, — пройдя внутрь и придвинув другой стул, Балакин сел рядом со Смирнитским, — не рановато ли для алкоголя?

Тот не ответил. Поднял стакан и в два больших глотка осушил его, даже не поморщившись.

— Ого, — искренне удивился Балакин, — есть повод?

— Да, — сухо выдавил Иваныч.

Смирнитский и Балакин были не просто давними друзьями, их связывала одна война, которую политики называли просто контртеррористической операцией. Когда она началась, они были в разных ведомствах и занимали разные должности, однако в итоге оказались на одном ПВД, где уже не один год плечом к плечу осуществляли боевые операции. А посему знали друг друга как облупленные.

— Это не может быть связано с тем, что двое моих парней выехали сегодня утром с базы с одним из твоих оперов? — Вопрос прозвучал настолько буднично, что Иваныч напрягся.

Такое открытое безразличие, прозвучавшее в голосе, совсем не было свойственно Балакину, который всегда радел за вверенный ему личный состав.

— Как? — спросил Смирнитский.

— Ясно, — тяжело вздохнув, ответил командир роты разведки, — ты не в курсе?

Анатолий Иванович промолчал, лишь кивнув.

— Хреново, — пробурчал Балакин, и на его лицо легла тень сомнения, — теперь у нас нарисовались проблемы. Получается, группа выехала без какой-либо санкции.

Кто явился инициатором, догадывались и Балакин, и Смирнитский, и оба командира просчитывали возможные варианты дальнейших действий.

— Что будем делать, Иваныч? — первым спросил Балакин.

Смирнитский пристально посмотрел на друга, и понял, что в сложившейся ситуации возможно лишь одно решение: собрать отряд и выдвинуться на розыск. И это решение он поддерживал полностью.

Смирнитский достал и развернул на столе оперативную карту Чеченской Республики.

— Организуем две группы. — Он взял карандаш и начертил квадрат близ села Симсир, заключив в него населенный пункт. — Одна направится в лес, в этот квадрат около села. Там наверняка будет столкновение с противником, а значит, мы найдем и наших. Вторая — в Симсир, вот по этому адресу.

Смирнитский передал Балакину лист бумаги с написанным адресом.

— Что за адрес, Иваныч? — спросил Балакин.

— Человека, что ошибся с выбором стороны, которой стоит помогать.

Сложив лист пополам, Балакин убрал его во внутренний карман камуфляжной куртки.

— Я понял.

— Тогда собирай парней, Петрович! А того черта доставь живым! Я давно планировал провести с ним контрольную встречу. Правда, не стоило откладывать в долгий ящик, надо было провести днем ранее, когда вызвал к себе Хемуля…

— Разрешите? — на пороге «кабинета» полковника Смирнитского появился капитан Алексей Хемлев.

Полковник разрешил ему войти.

Хемлев сел напротив начальника.

— Вызывали? — спросил он.

Дочитав оперативную справку, Смирнитский отложил документ в сторону.

— Да. Алексей, по поводу информации, — было заметно, что полковник напряжен и взволнован, — от оперативного источника, которую ты вчера оформил и доложил.

Хемлев кивнул:

— В отношении Гагкаева?

— Да. Ты доверяешь источнику? — в лоб спросил Смирнитский.

Хемлев, не ожидавший подобного вопроса, замялся.

— Мы же его проверяли в этом году, Анатолий Иванович.

— Это я помню, — отмахнулся Смирнитский, — я у тебя как у оперативника спрашиваю: ты своему источнику как человеку доверяешь?

— Как и всем чеченцам, Анатолий Иванович.

— Понятно, Алексей, — заключил Смирнитский, — ладно, давай иди работай по плану.

— Есть! — И Хемлев направился к выходу.

— Алексей, — остановил его Смирнитский, — пока не забыл: устрой с источником встречу.

Глава 3

г. Москва, гостиница «Пекин», январь 2009 года

Одноместный номер гостиницы «Пекин», в котором поселили Разумовского Сергея по его прибытии в Москву, был ярким примером культуры и сервиса советской эпохи. Но если времена Советского Союза безвозвратно ушли в прошлое и жизнь, повинуясь закону поступательного развития, двигалась дальше, то номер так и остался в прошлом. Эдакое воплощение мечты человечества о машине времени, реализованное в отдельно взятой гостинице.

Перешагнув порог, Разумовский, давно отвыкший от атмосферы минимализма, которым поражал номер, недовольно поморщился. Вид невзрачной комнаты удручал. Окна были занавешены плотными серо-зелеными шторами, отчего помещение казалось безликим. Сложенный незатейливой мозаикой паркетный, давно выцветший пол местами вспучился, а по краям около плинтусов были расщелины, бросавшиеся в глаза, словно знак «Макдональдса» в темноте ночи.

— М-да, — протянул Разумовский, бросив небольшую дорожную сумку на старую одноместную кровать, которая наверняка могла бы рассказать множество историй, — вот так и живем.

Сергей раздвинул шторы, впустив в комнату свет, который здесь не был частым гостем. Теплые солнечные лучи моментально развеяли тяжелую атмосферу, принеся с собой частичку радости надвигающейся весны.

— Так намного лучше, — улыбнувшись, сказал Разумовский и принялся разбирать сумку.

Бритвенный станок, зубную щетку и пасту он отнес в ванную, которая была совмещена с туалетом и выполнена в темно-коричневых тонах. Снова весьма не оптимистично. Создавалось впечатление, что все это сделано специально: мол, дорогой сотрудник, не обольщайся и не питай иллюзий, ты не в сказке, этот номер как нельзя лучше символизирует сухую действительность Службы.

«Ладно, хоть вода не ржавая», — подумал Разумовский, ополоснув осунувшееся посеревшое лицо: он провел бессонную ночь за рулем машины. На секунду Сергей задержался, разглядывая свое отражение в небольшом зеркале, висевшем над умывальником, а затем вернулся в комнату и продолжил разбирать сумку. Пару футболок и запасные джинсы он, аккуратно сложив, убрал в шкаф. Множество пар носков и нижнего белья бросил в выдвижной ящик. Полученный в приемной руководителя Службы желтый конверт с литерой «Р», что, по всей видимости, означало «Разумовский», положил на прикроватную тумбочку, невзрачную, как и весь интерьер комнаты.

Материалы из конверта он прочтет позже, а сейчас Разумовский хотел отдохнуть.

Расстелив постель, Сергей сразу забылся крепким сном.

Часа через два, когда уже давно перевалило за три пополудни, Разумовского разбудил звонок мобильного телефона.

— Да, — сонно пробормотал Сергей.

— Не спишь. Вот и чудно, — быстро говорил бодрый голос. — Ты в каком номере остановился?

— В двадцать третьем.

И Разумовский, прервав связь, повернулся на другой бок, намереваясь еще часа три-четыре подремать.

Однако больше поспать ему не удалось.

Только Разумовский почти погрузился в сладкое царство Морфея, как в дверь постучали и в номер ввалился Игорь Кириллов с пакетами в руках.

— Какого хрена! — недовольно выругался Разумовский, поднимаясь с кровати и потирая сонные глаза.

— Ты здесь живешь? — не обратил Кириллов на ругань друга внимания. — Какое убожество!

Он прошел внутрь и поставил пакеты на журнальный столик. Уловив ароматный запах горячей курочки-гриль, свежеиспеченного хлеба и овощей, Разумовский сглотнул слюну, а его желудок издал предательское урчание.

— Вот, оденься, — продолжил Кириллов, бросив джинсы еще не отошедшему ото сна, но, как оказалось, голодному Разумовскому, — я принес горячую шаурму. Правда, не знаю: изменились твои пристрастия со времен Академии или нет. Конечно, не полноценный обед, но годится заморить червячка.

— Годится, — только ответил Разумовский, надевая джинсы. — Игорек!

— Серега!

И друзья тепло обнялись.

* * *

Развернув конверт, Разумовский разложил на кровати находившиеся документы, бегло пробежавшись по каждому.

— Указания для тебя, — прокомментировал сидевший в кресле Кириллов, — в общих чертах: биография личности, которой предстоит стать, и легенда для внедрения. Их изучи досконально. На месте встретит агент-связник «Нена» — жена Гагкаева. Она же тебя и легализует перед окружением. Там, кроме этого, задачи операции, условия выполнения и тому подобное.

Разумовский взял документы с описанием личности Амира Загоева. На десяти листах был максимально подробно описан тот, кем ему предстояло стать: от предпочтений в еде и до манеры поведения, мимики и жестов.

— Ух ты! — присвистнул Серега, пролистывая документ. — Так оказывается, что моих родственников застрелили во время второй кампании русские шакалы? — произнес он, имитируя кавказский акцент.

Игорь улыбнулся.

— Очень хорошо, — съязвил он и продолжил серьезным тоном. — Теперь ты Загоев Амир Ризванович, 17 февраля 1980 года рождения. Всю сознательную жизнь проживал в селе Дачу-Борзой, пока семью не расстреляли во время одной из адресных мероприятий. Ближайшим родственником является полевой командир бандгруппы Ножай-Юртовского района Гагкаев Сулиман, в окружение к которому ты и должен проникнуть.

— Печальная история, — сказал Разумовский.

— Ну, нам же нужна веская причина, почему ты вступил в банду и встал на путь террора. А тема мести самая подходящая и не вызывающая никаких подозрений.

— Почему именно Сулиман Гагкаев? — спросил он.

— Хм, — задумался Игорь, — вообще история долгая и весьма запутанная…

— А ты попробуй, расскажи, — перебил Разумовский друга, полагая, что тот начнет юлить, скрывая истинные причины внедрения, несмотря на многолетнюю дружбу, — я никуда не спешу.

— Перекусим? — спросил Кириллов, доставая уже остывшую еду, — на голодный желудок «страсти» не рассказываются.

Разумовский понимающе кивнул, разворачивая переданную Игорем шаурму.

— Так вот, — продолжил Кириллов, прожевав первый кусок, — из Украины в прошлом году поступила информация, что американцы затеяли игру против России, задействовав одного из наиболее профессиональных источников — Араба. Как оказалось, с Арабом руководителя 1-й Службы Кривошеева связывают давние отношения, еще с «лохматых» годов. Но, что парадоксально, мы до сих пор не знаем, кто он. Имеется отрывочная информация, и на этом все.

— Вот как! — только и пробубнил Разумовский, потому как рот был занят шаурмой.

— Да, — продолжил Кириллов, — Араб — влиятельное лицо в исламском мире. Через него проходят крупные финансовые потоки, как мы предполагаем, созданные при помощи ЦРУ. Часть потоков направляется на поддержку бандгрупп, действующих в Чечне. Достоверно известно, что с Арабом встречался Кхутайба, правая рука и телохранитель Гагкаева Ислама. В последнее время Гагкаев значительно активизировался, и мы считаем, что они встретились. Кроме того, прошлогодняя августовская заварушка с Грузией способствовала проникновению Араба в Россию. Тогда все бросились «душить» Грузию, оголив некоторые направления по поддержанию безопасности государства.

Вытерев салфеткой губы, Разумовский подытожил:

— Руководство хочет разоблачения Араба?

— Что-то вроде того, — ответил Игорь.

— Ясно.

Разумовского одолевали сомнения, а в голове вертелось множество вопросов, требовавших ответов. Но получит ли он их? Скорее всего, нет.

— Что со связью? — поинтересовался Сергей.

— О! — оживился Игорь. — Это интересная штука! Передатчик, замаскированный под обычный мобильный телефон. Вся суть в том, что он присоединяется к используемым конторой каналам и передает информацию шифрованным сигналом. Ну, а поскольку в Чечне наших пруд пруди, то проблем не будет. Набираешь информацию в виде сообщения и передаешь ее, включив соответствующую функцию. Но подробнее завтра специалисты расскажут.

— Интересно, — ответил Разумовский, — значит, я один буду искать суперсекретного шпиона ЦРУ?!

— Не совсем, — чуть поразмыслив, сказал Игорь, — но этого я не говорил. «Снаружи» работает сотрудник 2-й Службы совместно с сотрудниками Чеченского Управления, но они не подозревают о твоем существовании. Для них ты боевик-ваххабит, как и все остальные. Серега! Имей в виду, что ты там как в одноименном фильме — «свой среди чужих, чужой среди своих».

— С каждым часом все интереснее, — пробурчал в ответ Разумовский.

Глава 4

Чеченская Республика, с. Даттах, месяцем позже

Прохладный ветерок прокрался в комнату через открытое окно, прозрачная белая занавеска легко поддалась порыву и колыхнулась, чем разбудила спавшего почти целые сутки Разумовского. Сергей с трудом открыл глаза и осмотрелся.

Небольшая комната, в которой он находился, отличалась аскетичностью. Рядом с кроватью стоял простой, но добротно сколоченный табурет. Рядом стоял стол, накрытый нарядной белой скатертью с витиеватыми узорами. На столе играл бликами рассеивающихся солнечных лучей графин и металлический тазик с водой, на краю которого висела влажное полотенце. Единственным элементом интерьера, выбивающимся из скромной обстановки, был устилавший пол ковер.

Истрепавшаяся одежда Разумовского, аккуратно залатанная, постиранная и выглаженная, аккуратно висела на вешалке справа у входа.

Сколько времени он провел без сознания, Разумовский не знал. Переход через горный массив дорого ему стоил. Было очень тяжело пробираться к селу Даттах по незнакомой местности, в условиях строжайшей секретности, да и еще и федеральные силы видели в Сергее лишь чеченца без документов, а местные — чужака. Шел Сергей два дня — медленно, горными тропами, избегая даже маленьких чеченских аулов и стараясь не пересекаться с патрулями и разведывательными отрядами федеральных сил.

Ночью спать почти не получалось, так как спускавшийся с вершин гор холодный воздух пробирал насквозь, а разжечь костерок — даже маленький — было нельзя. Постоянно хотелось есть и пить — сухари и пара бутылок с водой не спасали. Если бы не знания, полученные в учебном центре, то Разумовский бы пропал. На исходе вторых суток Сергей, измученный и голодный, рухнул без сознания у села Даттах.

Дверь в комнату отворилась, и вошла стройная девушка, одетая в длинное закрытое платье. В руках у нее был тазик с водой. Увидев, что Сергей пришел в сознание, она покраснела от смущения и тут же выскочила.

Разумовский не знал, кто была эта девушка, похожая на ангела. Запомнились ее черные глаза, выразительные, ясные и живые.

Переодевшись, Разумовский вышел в коридор. Перед дверью на стуле сидела пожилая полная женщина.

— Проходи за стол, — сказала она по-чеченски женщина, вставая, — обед накрыт.

В зале стоял большой обеденный стол, на котором были различные блюда. Тарелка горячих чепалгаш на пару с жареными куриными потрошками источали настолько притягательный аромат, что желудок Разумовского, отвыкший за последние дни от нормальной пищи, заурчал. Сергей сел на отведенное ему место, и женщина тут же поставила перед ним тарелку и исчезла на кухне.

Пока Сергей накладывал еду, женщина, вернувшись, поставила на стол крынку с прохладной водой, тарелку домашнего сыра и свежеиспеченных лепешек. Немного погодя в дверях появилась та самая девушка, которую Сергей спугнул своим пробуждением. Опустив глаза, она тихо приблизилась к Разумовскому и, наполнив его стакан водой, так же тихо удалилась.

На пороге вновь возникла пожилая женщина и поторопила девушку.

— У нас не принято засматриваться на чужих женщин, — с легкой укоризной произнесла она.

Отведя в сторону взгляд, Разумовский ответил на чеченском:

— Прости! Обед воистину вкусен!

— Я — Макка, — сказала женщина — нена[14] этого дома.

Разумовский посмотрел на женщину, в которой едва ли можно было узнать агента — связника 2-й Службы.

— Амир, — только и ответил он.

с. Даттах Чеченской Республики, конец марта 2009 года

Наступило красивое время года, которое только может быть в предгорных районах Чечни. Весна.

Еще совсем не жаркая, но уже и не холодная пора, когда солнце отражается от вершин, простирающихся насколько хватает взгляда вдоль горизонта, сотней тысяч ярчайших и чистых, словно бриллиант, искр, и переливается, перепрыгивая с одной сопки на другую. Воистину прекраснейшее и величественное зрелище, переполняющее душу каждого рожденного в этих местах горца чувством гордости за землю и дом.

Часто, когда закат озарял снежные шапки гор багряным светом, Амир Загоев выходил из дома и часами смотрел на красоту природы. В неспокойные для Чечни годы, когда прекрасная земля, что дарила живущим здесь людям кров, тепло и пищу, теперь стала бесплодной, отравленной долгой войной, закат в горах оставался единственным прекрасным моментом, очищающим душу, снимающим напряжение и приносящим мир и покой в сердце.

В один из майских вечеров Амир по обыкновению устроился на стуле, укутавшись в сшитые специально для него шкуры, чтобы не продувал дувший с гор холодный ветер.

Амир Загоев был приближенным амира Ножай-Юртовского района Чечни полевого командира Гагкаева Сулимана Вахаевича, чье влияние простиралось намного дальше официально «отданной» ему под управление территории. Сулиман, будучи человеком воистину суровым, воспитанным суровой жизнью в горах, заставил уважать себя. С врагами он расправлялся жестоко и молниеносно.

Поговаривали, что отец Сулимана, Ваха, оставил своего десятилетнего сына где-то в горах с одним ножом и куском хлеба, чтобы он стал настоящим горцем.

И именно там маленький мальчик научился выслеживать добычу. Он часами неподвижно лежал на сырой земле или в снегу, полагаясь только на собственные силы. Он подавлял любые чувства, будь то сострадание, любовь или страх, потому что они делают человека мягким и уязвимым. Именно в те моменты он понимал, что только абсолютная власть и жестокость делают жизнь безопасной. А значит, надо уничтожать безо всякой жалости всех, кто посягает на твой авторитет и главенство в стае, которое он тогда для себя определил.

Сулиман вернулся в родной аул с полной луной по прошествии более восьми месяцев. Вернулся ночью, когда все уже давно спали и только собаки подвывали на полную луну, следуя слепому животному инстинкту. Сулиман тоже следовал инстинкту, в тот момент он мало чем отличался от хищного зверя, бесшумно пробираясь к дому, из которого его вышвырнули в горы: выживешь — хорошо, не выживешь — такова судьба. Все в руках Аллаха! И Всевышний даровал мальчику жизнь, закалив его волю и тело.

Дверь поддалась без проблем, не скрипнув петлями. Тенью проскользнув внутрь, Сулиман направился прямиком в спальню отца — хозяина дома. Все произошло быстро, Ваха даже не проснулся, когда остро заточенный клинок, который он сам же и передал сыну, легко вошел в горло, и алая кровь растеклась по подушкам и постели. Так началось восхождение «волчонка».

У Амира судьба была похожей, отчего и нравился дяде. Конечно, Амир не боролся за жизнь в горах, без каких-либо средств к существованию, кроме ножа и надежды, но и ему выпала нелегкая доля: пережить смерть близких. Амир видел, неизвестный мужчина в маске и камуфляжной форме расстрелял из автомата его мать, которая бросилась защищать отца. А потом та же участь настигла и старших братьев — Ризвана и Расула, сестер — Макку и Абиду. Амир запомнил треск автомата и крики страха и отчаяния. Самого Амира, видимо, уберег Аллах, начертав на ладонях особые линии судьбы.

Уже много позже, когда Амир попал к Гагкаеву, семья которого приютила и поставила его на ноги, Сулиман в ярких красках описал, кто расстрелял его семью и почему. После этого у Амира не оставалось сомнений, какая судьба предначертана ему Всевышним.

— Дядя еще не вернулся? — не поворачиваясь, спросил Амир у подошедшей девушки, которая старалась двигаться бесшумно.

— Нет, Амир.

Девушку звали Зуля, младшая из дочерей Гагкаева Сулимана, которая была совсем на него не похожа: пошла в мать.

Пышные, насыщенного черного цвета волосы были аккуратно убраны под шелковый платок — подарок Амира на недавно отпразднованное семнадцатилетние. Большие, выразительные карие глаза и алые губы подчеркивали нежные и плавные черты лица. Зуля носила закрытые платья с длинным рукавом, как требовали обычаи, но даже эти одеяния не могли скрыть плавных изгибов молодого женственного тела.

— Они запаздывают, — после некоторой паузы сказал Амир, — может, поехать навстречу?

Зуля не ответила. Она только стояла у него за спиной, кутаясь в шерстяной платок — к вечеру с гор дух ветер, пронизывающий до костей.

— Скажи нене, что я буду собираться. — Амир встал, оставив шкуры, которыми укрывался, на стуле. И только сейчас заметил наворачивающиеся на глазах девушки слезы.

— Что случилось? — Он обнял Зулю за плечи.

— Отец сказал, что к исходу осени отдаст меня замуж. — И первые слезинки скатились по щекам. — Я уже взрослая и должна приносить мальчиков, чтобы земля наша полнилась новыми воинами. Ибо так угодно Всевышнему.

Сердце Амира екнуло, остановилось и секундой позже взорвалось на сотни кусочков. В горле пересохло от подступившего кома.

Он любил Зулю так, как только может любить человеческая душа: самозабвенно, нежно и бесконечно сильно. Он полюбил с первого взгляда, в тот самый момент, когда она переступила порог комнаты, где лежал он — обессиленный от многочисленных ссадин и ран. Она подала ему стакан воды. В белом платье, кроткая и молчаливая девушка с настолько выразительными глазами, что в них тонул весь мир. Окутанная солнечным светом, проникавшим в окна, она была невероятно красива и походила на ангела.

Амир крепко обнял Зулю, не желая отпускать то, что нашел в этой хрупкой девушке, — любовь.

— Отец сказал, что имя мужа он назовет перед свадьбой, как того требует обычай. — Ее голос дрожал. — Амир, Аллах свидетель, без тебя нет мне жизни. Я покончу с собой в первый же день свадьбы.

— Прекрати, Зуля! На все Его воля, но не клянись смертью перед ликом Всевышнего. Харам! Придет время, я поговорю с дядей.

В кармане камуфляжной куртки завибрировал телефон.

— Дядя, — коротко сказал Амир.

Она вытерла платком слезы и ушла в дом.

— Салам алейкум, дядя!

— Алейкум ассалам, Амир, — в голосе Сулимана слышались напряжение и усталость, — распорядись встретить нас. И будь на месте, я хочу обсудить кое-что.

* * *

Черный «Мерседес-Геленваген» въехал во внутренний двор дома. Придерживая каракулевую папаху грязно-серого цвета, из машины вышел статный мужчина. Острый взгляд и лицо с резкими чертами, обрамленное аккуратно стриженой черной бородой, куда по воле лет вплелась седина, не позволяли ошибиться. Это был амир.

— Хьо гина хазахийти сунна[15], — поприветствовал Амир дядю.

— Алейкум ассалам, Амир. — Сулиман обнял Амира за плечо. — Дика дина чай мала вай[16].

Амир кивнул:

— Дуьхьало яц цунна, чай малар-м дика гуллакх ду[17].

И они прошли в дом.

Когда дядя собирал окружение за одним столом за чашкой чая, то предполагался серьезный разговор. Чай Гагкаев Сулиман ценил и любил, время за благодатным напитком проходило в разговорах, будь то домашние пересуды или собрание действовавших под началом Сулимана командиров полевых отрядов.

— Чай-м башха дика ду[18], — благодушно отозвался Сулиман, поставив пустое блюдце на стол.

— Макка! — окрикнул он свою жену, дав понять, что можно убирать стоявшие на столе чайные приборы.

Женщина, несмотря на возраст и комплекцию, аккуратно и быстро собрала блюдца и мгновенно исчезла, как будто ее и не было.

Во главе стола восседал Гагкаев Сулиман. По правую руку расположился его сын Ислам, бескомпромиссный, почти такой же жестокий, как и отец, властолюбивый. Он мечтал как можно скорее возглавить отряд подчиненный Сулиману, численностью более пятидесяти человек. Слева сидели, в порядке занимаемой должности, полевые командиры, руководившие «армией» амира Ножай-Юртовского района. Позади Гагкаева стоял всегда молчаливый телохранитель и правая рука амира — Кхутайба, равнодушно смотревший на всех присутствующих. Амир замыкал ряд сидевших за столом приближенных, расположившись на другом конце стола, напротив Сулимана.

— Сегодня Аллах ниспослал нам свое великое благословение, даровав хорошие новости, — начал Гагкаев.

Присутствующие одобрительно загудели.

— От наших братьев на Украине и в Грузии нам поступили деньги на продолжение священной войны против кафиров, дабы могли мы приобретать оружие и патроны, в которых остро нуждаемся. Но вместе с деньгами для нас передано сообщение от неизвестного, но влиятельного человека, назвавшегося просто Араб. Он говорит, что джихад ичкерийских моджахедов против неверных шакалов в России — дело, богоугодное Всевышнему. И потому он, ощущая общность с идущей войной и молящий еженощно Аллаха даровать нам победу, оказывает нам помощь. Вместе с тем, оказывая помощь, он надеется, что мы проявим силу и докажем делом Всевышнему свою преданность в священной войне. Араб призывает совершать теракты в российских городах, нападать на военных, милицию, жаля и нанося смертельные удары, подрывать авторитет власти в глазах жителей России, принося раздор в их души и делая тем самым их уязвимыми для привлечения в ряды ислама, как истинной и единственно верной религии.

Довольный, Сулиман откинулся на спинку стула, наблюдая, как полевые командиры живо и с восхищением обсуждали новость.

— Вторая новость, ниспосланная Всевышним, — продолжил Гагкаев. — Сегодня в одном из наших селений мы взяли трех русских шакалов, что рыскали там.

Гробовое молчание.

— Сейчас они заперты средь дерьма в моем хлеву, как и положено неверным, а на рассвете с первыми лучами солнца мы будем судить их праведным судом и казним по законам шариата.

За столом снова раздалось бурное гудение.

— Что скажешь, Амир? — неожиданно обратился к нему Сулиман.

Тот, все еще размышляя над услышанным, ответил не сразу.

— Амир! — повысив голос, повторил Сулиман.

— Аллах велик и милосерден, Сулиман! На все Его воля! — инстинктивно ответил Амир.

— Мудрый ответ, Амир, — сказал Гагкаев, — рассудительный, не брошенный сгоряча, как некоторыми.

Все поняли, что Сулиман говорил о несдержанности сына Ислама.

— Вот какого сына я всегда желал! — Сулиман хлопнул по плечу Амира.

Чем подлил масла и в без того разгорающийся огонь ненависти Ислама к Амиру.

Ислам невзлюбил Амира с самого первого дня его появления в их доме. Он увидел в пришлом «родственнике» явную угрозу своим амбициозным планам. Амир сильно выделялся на фоне Гагкаевых выдержкой и трезвым умом, чем импонировал Сулиману.

К тому же смутное сомнение терзало душу Амира. Ислам, казалось, подозревал, кем он был на самом деле. Маленькая оплошность, на которую ранее указала Макка, не ускользнула от проницательного взгляда Ислама. Маленькая оплошность: заинтересованность, которую не смог скрыть Амир по отношению к Зуле в первый вечер, когда вся семья Гагкаевых и приближенные полевые командиры собрались за столом. Зародившийся огонек любви между молодыми людьми вызвал ненависть в душе Ислама.

Взгляды Амира и Ислама на какую-то секунду пересеклись. В глазах Ислама горела яростная злоба и презрение к «родственнику».

* * *

Амир лег рано, но потом еще долго не мог уснуть, ворочаясь в постели. Мысли о схваченных русских солдатах никак не выходили у него из головы, точнее не о самих пленных, а шариатском суде, который должен был состояться на рассвете — в то время, когда Всевышний наиболее справедлив и милосерден.

Амир понимал, что всех троих ждала смерть, мучительная и долгая, ибо Сулиман сказал, что шакалов поймали, когда те вынюхивали в селе о воинах Аллаха и лишь исключительная преданность Всевышнему помогла жителям схватить их.

За полгода пребывания в доме Сулимана Гагкаева Амир не раз являлся свидетелем жестокой расправы над врагами шариата. Это походило на публичную казнь, наподобие той, что устраивали в Средние века инквизиторы над ведьмами. Процесс был похож еще и тем, что решал, виновен ли человек, не Аллах, а Сулиман, также было и в темную эпоху. Обычно Сулиман признавал подсудимого преступником. А за преступления следовала кара — смерть.

Амир встал с постели, натянул штаны и вышел во двор. Прохладный ветер с гор принес ночную свежесть.

— Баркалла, мой друг! — прошептал он, когда ветер, оставив Амира, понесся дальше.

Легкие облака, проплывавшие по небу, словно корабли по морю, время от времени скрывали в легкой дымке нарастающий месяц, окруженный мириадами звезд. Стоя на земле, под великолепным куполом, созданным Всевышним, Амир невольно ощущал себя незначительным, словно букашка под ногами Аллаха.

«Бог или Аллах, — говорил он про себя, глядя в бесконечность ночного неба, — что мне делать?»

— Он тебе не поможет, — послышалось из-за спины.

Это был грубоватый голос женщины, прожившей немало лет и повидавшей достаточно горестей и страданий.

Амир не обернулся.

— Нена? — спросил он.

Да, это была она — одетая в простое черное платье, жена Сулимана, Макка.

— Я не могу быть тебе настоящей матерью, — ответила она, — тепло материнского сердца незаменимо.

Душа его металась, как загнанный в клетке зверь, и Амир сник. Обремененный тяжелым грузом, он словно стремительно уходил ко дну, не в силах освободиться от сковывающих его веревок, сотканных из долга, чести и верности. И хотелось сделать хотя бы небольшой глоток свежего воздуха, такого, который приходит с гор, и почувствовать жизнь, но он не мог.

Макка видела настоящего Амира. Не поддельного — жестокого и воинственнго, который, словно тень, всюду следовал за ее мужем, — а мужчину, не забывшего, что такое честь и справедливость.

— Ты не знаешь, что делать, — с холодной рассудительностью, присущей разве что женщине, сказала она.

— Нет, — неуверенно ответил он.

Макка возвышалась над Амиром, словно скала над растущим у ее подножия деревом, грозная и величественная, но готовая защитить и укрыть в непогоду.

— Тогда слушай сердце, — посоветовала она, — слушай, что́ оно подсказывает, что́ едва слышно нашептывает наперекор разуму. О чем хочет тебе поведать.

Амир снизу вверх посмотрел на Макку.

А та сожалела лишь об одном — что Амир не принадлежал им. Вобравший лучшие качества мужчины, он почти не имел недостатков, а самое главное, так нравился Зуле. Сейчас она уважала Амира, несмотря на то что он пришлый, и, вероятно, со временем полюбила бы его и приняла семью как своего.

— Сердце, — повторила она, возвращаясь в дом.

— Нена, — остановил ее Амир, — ты знаешь, кто я, откуда и зачем пришел?

Она кивнула в ответ.

— Скажи мне, почему ты это делаешь?

— Уважение и ненависть могут сосуществовать вместе, но они раскалывают человеческую душу, Амир, — и тут она поняла, что впервые назвала его по имени, чего раньше сознательно избегала, — а я больше ненавижу, чем уважаю. Я давно мечтаю о мире в сердце, и когда мне сказали, что ты придешь, я приняла тебя, поверив, что ты именно тот, кто сможет помочь. — Макка выдержала паузу. — Я ждала тебя.

И вошла в дом.

Глава 5

Ночью

— Эй, — через небольшое зарешеченное окошко негромко окликнул Амир брошенных в хлев пленных русских солдат. — Как вы там?

Внутри послышалась легкая возня, и через некоторое время один из троих — Амир не знал кто — ответил:

— Ты кто такой?

— Не важно, — по-русски сказал Амир. — Вы хотите бежать?

— Допустим, — ответил уже другой голос, — ты хочешь помочь?

Амир замялся, вдруг усомнившись в правильности своих действий.

— Да, — наконец сказал он.

— Почему мы должны тебе верить? — выпытывал второй.

«Да что же такое?» — выругался про себя Амир.

— Ты старший? — вопросом на вопрос ответил он.

— Допустим… — Уклончивый ответ второго многое прояснил.

— Я обрисую тебе ситуацию, «старший». Завтра на рассвете вас осудят по законам шариата и казнят. По-моему побег, организованный незнакомцем, — более заманчивый вариант.

В хлеву воцарилось молчание. Видимо, рассудил Амир, трое переглядывались, решая, верить его словам или нет.

— Хорошо, — сказал второй голос.

Амир осмотрелся. Тишину ночи нарушали редкие порывы спускавшегося с гор ветра, игравшего сухими листьями, и редкие крики животных или ночных птиц.

— Один момент, — сказал Амир, — среди вас есть такой Хемлев?

— Я — Хемлев.

Амир почувствовал, как дрожит от неуверенности голос того, кто назвался Хемлевым.

— Ты выйдешь крайним, — и он поймал себя на том, что сказал не «последним», а «крайним», как говорили ветераны войны.

— Но… — попробовал возразить «старший».

— Или так, или вообще никак! — резко отрезал Амир.

— Хорошо, — бросил «старший».

Обойдя хлев, Амир отодвинул тугой железный засов и отворил чуть скрипнувшую дверь.

Первыми почти бесшумно, словно тени, проскользнули спецназовцы. Один занял позицию у угла хлева, второй наблюдал за внутренним двором. Третьим, чуть пошатываясь, вышел Хемлев.

Даже в темноте Амир узнал Хемлева в этом побледневшем и осунувшемся, словно семидесятилетний старик, человеке.

— Алексей, — шепнул он.

Испуганно обернувшись на голос, Алексей нос к носу столкнулся с Амиром.

— Да, — с трудом выдавил он из себя.

Амир сунул в руку пистолет «макаров» и две обоймы.

— А теперь уходите! — приказал Амир.

Хемлев двинулся не сразу. Несколько секунд он пытался рассмотреть лицо своего спасителя, укрытое тенью строения.

— Это ведь ты? — не веря глазам, выдавил он наконец. В глазах Алексея заиграли радостные искорки. — Но как?..

— Уходи, времени нет! — бросил Амир в ответ.

Улыбнувшись, Хемлев развернулся, и три тени выскользнули из внутреннего двора, удаляясь в сторону леса.

* * *

Сильный и глухой удар пришелся по спине.

Мгновением позже острая боль пронзила тело, и Амир, охнув, как подкошенный рухнул на колени. В голове зазвенели колокольчики.

— Я знал, — сквозь звонкую пелену различил он голос, отдававший неприятной резкостью южного акцента, — что тебе нельзя доверять.

Перед Амиром стоял сын Гагкаева Ислам.

— С самого начала. С того момента, как ты появился в нашем доме, — он снова — с еще большей злобой — ударил Амира по спине, и тот завалился набок, — я понял, что тебе нельзя верить. Шакал.

Ислам со всей силы ударил лежавшего на земле Амира ногой в живот.

— Я видел, как ты выпустил этих русских шакалов!

Но Амир, корчась от боли, едва понимал, что говорил Ислам.

— Ты же меня не слышишь, — ехидно бросил Ислам, ему хотелось снова поддеть Амира ногой, но он удержался, — но ничего, я верну их. Посмотришь, что я с ними сейчас сделаю.

Боль понемногу отступала, и Амир увидел, как двое сподручных из собранной лично Гагкаевым-младшим банды втолкнули во внутренний двор обессиленного спецназовца, а затем Хемлева.

— Где третий? — недовольно гаркнул Ислам.

— Третий смог уйти в лес, — растерянно ответил один из бандитов, — ночью мы его не найдем.

— Идиоты, — выругался Ислам.

Пока Ислам разбирался с членами банды, ощущение реальности постепенно возвращалось к Амиру, и он смог подняться. Немного пошатываясь, оперся о стену хлева. Спина и живот, куда пришлись удары, нещадно болели.

— О! — удивленный столь быстрым восстановлением, воскликнул Ислам, сожалея, что не ударил в третий раз. — Ты пришел в себя? Значит, ничего не пропустишь!

Довольный, Ислам вытащил боевой нож, походивший скорее на тесак, и, встав за спиной Хемлева, быстрым движением перерезал ему горло.

Правда ли, что перед смертью человек видит всю свою жизнь? Хемлев никогда не задумывался над этим, и, когда об этом говорили по телевизору или писали в газетах, он не верил.

Бесконечные яркие картинки, стремительно сменяя одна другую, мелькали перед глазами Хемлева, унося в бесконечный водоворот воспоминаний.

Вот…

…Алексей, шестилетний пацаненок, только-только примчавшийся с улицы и едва успевший сполоснуть холодной водой руки и лицо, видит маму. Она принесла полную крынку сладкого свеженадоенного козьего молока. И он припал к крынке, за раз выпив половину большими жадными глотками…

Или…

…Милая девчушка из параллельного класса, что всегда носила две косички, отчего-то казавшиеся Алексею нелепыми, не по годам развитая и похожая скорее на ученицу выпускных классов, чмокнула Хемлева в щеку, улыбнулась в ответ на подаренную им розу и убежала в класс. А он, растерянный и смущенный, зарделся…

А когда…

…Мама смеялась, звонко и искренне, когда он, будучи слушателем Академии ФСБ России, приехал на летние каникулы домой и вызвался помочь подоить коз, которых матушка по-прежнему держала, и не смог даже подступиться к ним. Такой живой и радостной он не видел ее давно…

Обрывки воспоминаний проносились словно в тумане…

…Романтичной мелодией звенели колокольчики, в глаза бил яркий свет, сердце бешено стучало, а дыхание замирало. Она сказала ему: «ДА»…

…А потом тьма окутала яркие воспоминания и разом поглотила, унося в небытие. Алая кровь фонтаном брызнула на землю. Ошарашенный и ничего не понимающий, Алексей Хемлев инстинктивно схватился обеими руками за горло, хрипя и задыхаясь. Просачиваясь через пальцы, кровь обильными потоками лилась по шее, затекая под грязную и местами изодранную форму, оставляя липкие темные разводы. Он попробовал подняться с колен, повернулся в сторону, где стоял Амир, но тут же повалился на землю.

В последние мгновения перед смертью во взгляде Алексея читались лишь тоска и боль.

Этот взгляд прожег Амира. Хотелось кричать в тупой злобе, которая, заглушив боль от ударов, застлала сознание, но он не смог. Немая горечь сдавила горло. И, произнеся только «Леха», он опустился на колени перед бездыханным телом Хемлева, из горла которого небольшими пульсирующими струйками продолжала течь кровь.

— Смотрите, — весело бросил Ислам, обращаясь к сподручным, — какая жалость, пес переживает о смерти неверного.

Бандиты усмехнулись.

— Со вторым будет так же, Амир!

Ислам схватил спецназовца за волосы, готовый и ему перерезать горло. Однако тот резким и неожиданным для Ислама движением сильно ударил его в живот. Собрав остатки сил, пока бандиты не опомнились, он пнул между ног того, что был справа. Бандит сложился пополам и в следующую секунду получил коленом в лицо. Потеряв сознание, он рухнул на землю.

Затем раздались два выстрела: стрелял Ислам — из пистолета «стечкин».

* * *

— Что там произошло? — властно спросил Сулиман, пока Зуля обрабатывала саднившие раны на спине Амира.

Амир ответил не сразу.

Когда спецназовец, имени которого Амир так и не узнал, упал на землю, из-за его пояса выпал пистолет, который он ранее передал Хемлеву.

Амир думал недолго. Яростная злоба и инстинкт все сделали сами: совершив длинный кувырок вперед, он подобрал выпавшее оружие…

— Мне не спалось, амир, — обратившись с почтением к Гагкаеву, начал Амир, — ведь вы принесли много хороших новостей. Поэтому я решил выйти во двор и подышать свежим воздухом. Тогда-то я и увидел Ислама и двух моджахедов из его отряда, да дарует им Аллах свое благословение.

— Что они там делали, Амир?

…Первым прицельным выстрелом в голову Амир положил второго бандита, двумя последующим, пришедшими в область солнечного сплетения, самого Ислама…

— Они вывели из хлева пленных русских, — продолжил Амир, — я понял, что Ислам задумал свершить самосуд над ними, вопреки вашей воле.

— Ислам… — пробурчал Сулиман, — он никогда меня не слушал. Ослушался и сейчас.

…Амир видел, как умирал Ислам, лежа на спине, захлебываясь собственной кровью, тоненькими ручейками вытекавшей изо рта.

— Ты знаешь, кто я? — присев, тихо спросил он у Гагкаева-младшего.

Ислам едва заметно покачал головой.

— Я скажу тебе!..

— Я попытался вмешаться, но один из моджахедов Ислама, ударил меня в спину, крикнув, что я недостойный сын рода. Это тот, которого вы нашли еще живым.

— Шакал! — взревел Сулиман. — Завтра его повесят за яйца, а потом запихнут их ему в глотку.

В глазах Амира вспыхнул огонек.

— Я обо что-то ударился, потерял на время сознание, а когда очнулся, то увидел, что один из русских лежит с перерезанным горлом, а второй положил сначала одного моджахеда…

— Не называй его так! — перебил Амира Сулиман.

— Я видел, как русский ударил Ислама, — продолжил Амир, — что тот отлетел чуть ли не на метр и упал. Потом пленный схватил пистолет, видимо выпавший из рук первого модж… — Амир вовремя остановился, — и убил второго выстрелом в голову. Я отреагировал слишком поздно, еще раньше русский выстрелил в Ислама. Он оказался быстр, словно сам шайтан! Простите, дядя!

И он виновато опустил голову.

…Нагнувшись к самому уху, Амир что-то прошептал Исламу, и в глазах того вспыхнула злоба.

— Теперь, — не вставая с колен, продолжил Амир, — когда ты все знаешь и ничего не можешь изменить, подохни как животное!

И секунду спустя во двор вылетел разбуженный выстрелами Сулиман…

Сулиман тяжело вздохнул:

— Тяжело терять сына. Ислам был своенравен. Он не почитал старших. Возможно, Аллах и покарал его за гордыню. Амир, от тел надо избавиться. На нашей базе закопайте или сожгите, мне все равно.

Амир кивнул.

— Макка! — позвал Сулиман жену.

Женщина, как всегда, молча появилась на пороге комнаты. Взгляды нены и Амира пересеклись, но ни укора, ни сожаления по случаю смерти сына в ее глазах он не прочел.

Глава 6

Близ села Симсир, утро следующего дня

Отряд численностью восемнадцать человек медленно двигался в горы. Дозор шел чуть впереди, в метрах тридцати от основной группы, на расстоянии видимости, чтобы в случае опасности, не поднимая шума, предупредить остальных. Они выступили рано утром, почти засветло, но все равно информаторы по цепочке предупредили бандгруппу о действиях федеральных сил. Стоио признать, что такая система связи у них, в отличие от нас, работает без сбоев. Ведь у них за отказ помогать бандитам убивают — просто мешок на голову, и вскоре изувеченное тело находят лесники.

Каждый в отряде знал, что боевики снялись с временной базы и ушли в горы. Им оставалось только отметить на карте временную лежку, сфотографировать позиции, посчитать пакетики «Роллтона» и помочиться на остатки небольшого и явно не скрываемого костерка. В такие моменты думаешь, что работать надо как-то иначе, но с бюрократической машиной справиться тяжело.

Однако на этот раз все пошло не по плану.

За километр до места предполагаемого нахождения боевиков головной дозор подал знак, опасности который продублировал старший основной группы — командир роты разведки 2-го батальона особого назначения ВВ МВД России майор внутренней службы Балакин Вадим Петрович, известный также как Лис. Группа остановилась.

— Карась, Ежик, — негромко позвал Балакин.

В то же мгновение перед ним возникли двое бойцов, похожих друг на друга настолько, что их можно было принять за братьев.

— Слушай боевой приказ, — начал Балакин, открывая на планшете карту местности, где им предстояло работать, — берете Киллера, Бобра и Чумика.

Карась и Ежик переглянулись между собой, один из них хихикнул.

— Прекратить, — резко отрезал Балакин и продолжил. — От «фейсов» возьмете Виста и Болта.

Балакин вопросительно посмотрел на полковника Смирнитского, тот кивнул.

— Задача: двумя группами обойти базу противника, организовать засадные мероприятия с целью недопущения выхода из зоны боевиков. Первая группа занимает вот эту высоту, — Балакин ткнул указательным пальцем на точку на карте с отметкой «158.3», — вторая — участок местности на спуске в пятидесяти метрах около Козьей тропы, ведущей к ближайшему аулу. Старший первой группы — Ежик, второй — ты, Карась. Вопросы?

— Пленные? — спросил Ежик.

— Работаем четко на поражение. — Подумав секунду, Балакин добавил: — Если ситуация позволяет, не более одного на каждую группу. Еще вопросы?

Ежик и Карась исчезли так же незаметно, как появились.

— А нам с тобой, Тополь, — обратился Балакин к Смирнитскому, снимая с плеча «калашников» с коллиматорным прицелом и передергивая затвор, — предстоит самая важная работа.

— В расход мусор, — ответил Тополь.

* * *

Шли медленно и тихо, стараясь не выдать свое присутствие противнику, который наверняка выставил дозорных, да и наткнуться на различные растяжки или противопехотные мины, разбросанные по лесу, словно грибы после дождя, никто не хотел. Чуть впереди шел Чумик, урожденный сибиряк, с детства приученный к охоте и обладавший природным даром обнаруживать засады и «сюрпризы». Умение читать следы в совокупности с острым слухом и зрением, выработанными в детстве и отшлифованными на службы, делали Чумика превосходным разведчиком-следопытом.

Чумик остановился, подняв согнутую правую руку, сжатую в кулак. Группа замерла. Растяжка. Он осторожно перешагнул через натянутую леску, взмахом показав остальным, чтобы продолжали движение, пока он сам будет страховать.

На месте группа, определив секторы обстрела для каждого из членов, разделилась на подгруппы по два человека и организовала засадные точки подавляющего огня по разные стороны дорог. Тактика «кинжального» огня, несмотря на старомодность, по-прежнему была весьма эффективной в подобного рода ситуациях.

Антонов Костик — позывной Болт — вместе с Чумиком залегли по правую сторону дороги.

— Эй! — крикнул Чумик Болту.

Тот недоуменно уставился на разведчика и покрутил указательным пальцем у виска, мол: «Ты дурак, что ли, орать?»

Чумик в ответ сделал то же самое, на что Болт не отреагировал.

Минуты на две повисла тишина.

— Болт, — постарался прошептать Чумик. — Эй, Болт!

— Что? — все же ответил Костик.

Одно-единственное слово побудило Чумика продолжить, высвободив всю его врожденную словоохотливость.

— Как думаешь, — Чумик отложил в сторону автомат и развернулся вполоборота к Костику, — Тополь и Лис какого с нами сегодня пошли?

Костик лишь пожал плечами.

— Знали они, что именно сегодня мы наткнемся на боевиков?

Костик прищурился, пожал плечами: «Вполне возможно».

— Неспроста, — философски выдал Чумик.

«Именно!» — кивнул Костик.

Антонов посмотрел на часы.

«Время “Ч” минус 10 минут».

Он акцентировал внимание Чумика на времени, приподняв левую руку с часами.

Тот моментально переменился в лице, вернувшись в прежнее положение, и замолк.

* * *

Затерянная в лесу, скрытая раскинувшимся густым кустарником и невысокими деревьями, на крутом склоне одного из бесчисленных холмов располагалась временная база полевого командира Сулимана Гагкаева. Из земли на пятнадцать сантиметров торчали две трубы, из которых струился еле заметный дым.

Сам лагерь представлял собой участок местности, обнесенный по периметру небольшими ограждающими сооружениями, чтобы не привлекать лишнего внимания федеральных разведывательно-поисковых отрядов, которые периодически прочемывали местность. Заминированную на подходах к базе территорию разрезала небольшая, еле заметная, терявшаяся в высокой траве и частом кустарнике тропинка, что вела непосредственно к огромной, хорошо укрепленной камнями и бревнами землянке, состоявшей из нескольких комнат, соединенных переходами. Попасть внутрь можно было через единственный вход, уходивший под землю на глубину около трех метров и замаскированный под пласт поросшей травы.

Землянка чем-то напоминала окопные убежища с командным пунктом, которые сооружали советские солдаты во время Великой Отечественной войны, где имелись бойницы и пулеметные гнезда для отражения атак, кухня, место отдыха и штабное помещение.

Такой лагерь взять тяжело, а отряду в восемнадцать человек без поддержки артиллерии практически невозможно.

— Это серьезная база, — шепотом сказал Балакин Смирнитскому, когда они подошли достаточно близко, чтобы можно было наблюдать, — не просто обычная времянка, такую нам не взять.

— Пока все спокойно, — ответил Смирнитский, наблюдая за движением в бинокль, — скорее всего, на базе небольшая группа, которая лишь следит за ней.

— А если нет? — продолжал сомневаться Балакин. — Лагерь, похоже, используется, иначе его бы не поддерживали в пригодном для жизни состоянии. И наверняка подходы заминированы. Что, если ты ошибаешься, тогда мы потеряем еще больше человек.

— Поверь мне: я не ошибаюсь.

Балакин осекся, услышав сухой и безапелляционный ответ Смирнитского. В такие моменты он терпеть не мог полковника Анатолия Ивановича. Вот втемяшится ему что-то в голову, и тогда отговорить его бесполезно, даже если идея совершенно безумная.

— К базе ведет тропа, — тем временем говорил Смирнитский, указывая рукой направление, — она не заминирована. На расстоянии метров двадцати начнется «колючка», от нее и до лагеря мин уже нет.

— Двадцать метров! — не поверил ушам Балакин. — Ты издеваешься: нас же сразу засекут, мы и расставиться не успеем.

Смирнитский снова принялся наблюдать за лагерем в бинокль.

— Не засекут! Основная часть лагеря расположена под землей, снизу не увидят, если вы не будете топать, как стадо слонов.

— Ты сумасшедший! — сплюнул Балакин.

— Лис, выдвигайся и расставляй людей по периметру базы. По моей команде огонь из всех подствольных гранатометов, что имеются, и бросайте гранаты.

— Иваныч, надеюсь, ты знаешь, что делаешь… — Балакин недоверчиво покосился на Смирнитского, подозвал руководителей групп и раздал необходимые указания.

Цели получить какую-либо информацию не ставилось, поэтому пленных во время проведения силовой части операции решили не брать, а действовать максимально эффективно с точки зрения собственной безопасности. Поэтому бойцы отряда сразу ударили по противнику из подствольных гранатометов, и только потом, когда дым рассеялся, отдельными группами по два-три человека, перешагивая через ошметки и части тел и чавкая подошвами сапог по пропитанной кровью земле, двинулись на зачистку лагеря, смыкаясь к центру. Несколько человек из группы спустилась вниз, зачищая помещения землянки.

Сам бой продолжался недолго, около пяти минут, хотя каждому бойцу отряда Лиса и Тополя казалось, что прошло не менее часа: так воспринимается время в экстремальных условиях, особенно в бою, когда в кровь поступает огромное количество адреналина.

— Тополь, — позвал Смирнитского Балакин, пнув ногой разорванное напополам тело одного из боевиков, — ты оказался прав: тут одни рядовые бойцы.

И когда Смирнитский только кивнул в ответ, показывая рукой, что нужно продвигаться дальше, сам Балакин поблагодарил про себя Господа, что все оказалось так, как говорил Иваныч, и закончилось для группы благополучно.

И тут, перекрикивая все еще раздававшиеся редкие выстрелы, кто-то из бойцов отряда окрикнул Балакина:

— Лис! — в голосе сквозила тревога.

Смирнитский и Балакин направились в сторону, откуда кричали.

— Что там? — подходя, спросил Лис.

Боец молча показал на два окровавленных тела, сброшенных в неглубокую яму.

— Хемуль, — пробормотал Смирнитский, повернув лицо одного из трупов, — твою ж мать!

— И Сократ.

— Ладно, Лис, надо забирать тела и уходить отсюда. А то нашумели мы сильно, скоро могут и гости пожаловать.

— Что делать с боевиками? — спросил Балакин.

— На опознание, — коротко ответил Смирнитский.

Отдав распоряжение, группа развернула несколько плащ-палаток, уложила тела погибших товарищей и двинулась в точку сбора отряда.

Глава 7

с. Симсир, этим же утром

В это теплое майское утро, когда солнце, поднявшись над горизонтом, начало двигаться к зениту, постепенно разбавляя утреннюю свежесть духотой и жарой, в небольшом селе Симсир каждый двор давно вовсю трудился. Занятые домашними хлопотами, но вместе с тем на удивление ухоженные и аккуратные женщины, облаченные в красивейшие одежды теплых цветов, словно нарядившиеся на празднества, стирали вещи, готовили пищу, убирали дом, создавая тот самый уют и мир, которым славятся народы, населяющие Кавказ. Сколько песен и легенд восхваляют убранство и гостеприимство их домов!

И пока женщины хлопотали, некоторые из мужчин отправились по делам в ближайший город, а другие, собрав в отары овец — на пастбища, старики, по-молодецки нацепив каракулевые шапки на бок, сидели на добротно сколоченных лавках во дворах. Эти старейшины, еще десятилетие назад уважаемые за приобретенную жизненную мудрость, сейчас превратились в просто дряхлых стариков, к которым даже не прислушиваются. И они, вот так вот сидя на лавках, между собой возмущались, что в последнее время, полное неразберихи и хаоса, даже почитаемые веками традиции Кавказа ставятся под сомнение в угоду меркантильным интересам, нарушается существовавший много веков хрупкий баланс сил. Только возмущались они почти неслышно, ибо боялись.

В это утро глава тейпа Нальгиевых Ваха, уже давно немолодой, но коренастый и на вид крепкий чеченец, как всегда, вышел во двор своего дома и удобно устроился на лавке, подставив лицо теплым лучам. В его жизни, полной тревог и постоянного ожидания худшего, солнце оставалось одной из немногих радостей. С тех пор как началась война, Ваха уже и забыл, каково это — безбоязненно выйти в горы на охоту, справить свадьбу по обычаям, отставить дверь дома открытой и пригласить гостей… А всему виной один-единственный человек, пожелавший безграничной власти и денег — так давно, что этого уже никто и не помнит.

Когда две серебристые пятидверные «Нивы», взметнув придорожную пыль, резко затормозили у ворот дома, Ваха, понял, что приехали за ним. Он понимал, что рано или поздно это случится, ведь нельзя находиться между двумя врагами и не быть втянутым в их войну. Вопрос только в том, кто это: свои — бандиты без принципов и убеждений, оправдывающие Кораном любое свое преступление, или пришлые — военные, которых Ваха считал не лучше первых, но они хотя бы иногда руководствовались понятиями чести и морали.

— Зарема! — Ваха громко позвал жену.

Во дворе появилась полная женщина, одетая в белое хлопковое платье с длинным рукавом, подол которого скрывал ноги, волосы ее были убраны под платок.

— Уведи детей в дом, — спокойно сказал Ваха. — Если я сегодня не вернусь к вечеру, то собирай только самое необходимое и переезжай к сестре.

Массивная железная дверь ворот открылась, и во двор вошли пятеро людей без опознавательных знаков на военной форме.

«Пришлые».

— Нальгиев Ваха? — спросил один из них.

Тот просто кивнул в ответ.

— Вы проедете с нами! — скомандовал военный.

Ваха, бросив короткий взгляд на жену, молча поднялся со скамейки и направился в сопровождении двух бойцов к стоявшим у ворот дома машинам.

ПВД сводной группы, вечер того же дня

Балакин, находившийся в допросной комнате во время разговора Вахи и Смирнитского, для себя решил, что его присутствие необходимо, дабы не дать полковнику сорваться и убить этого пожилого чеченца.

Однако Смирнитский казался совершенно невозмутимым: ни один мускул не дрогнул на лице, а в голосе не слышалось ненависти, хотя перед ним сидел тот, кто продал его подчиненных, коллег. И это обстоятельство Балакина несколько напрягало.

— Я не жду, что ты воспримешь мои слова всерьез, полковник, — говорил Ваха, — в твоих глазах я предатель. Будь я на твоем месте, я бы поступил точно так же.

— Ты прав, — согласился Смирнитский, — я и не восприму.

— Ты не услышишь меня, я и не собираюсь убеждать тебя в чем-то. Я не вижу смысла продолжать наш разговор.

Смирнитский ответил не сразу.

— Я готов выслушать, — наконец сказал он, — расскажи мне: зачем?

Ваха не был связан, он сидел на деревянном стуле за простым столом в импровизированной допросной комнате, которую устроили в пункте временной дислокации после прокурорской проверки. Прокуроров — за их пижонство и высокомерие — Анатолий Иванович Смирнитский ненавидел всей душой.

— Если у тебя есть семья, — начал Ваха, — то, возможно, ты меня поймешь.

Смирнитский плотно сжал губы, а Балакин напрягся, тема семьи всегда была очень болезненной.

— У меня большая семья, — говорил Ваха, — Аллах подарил мне пятерых замечательных детей, которые здравствуют — пока. — Он акцентировал внимание на последнем слове.

— Вот только времена нынче весьма неспокойные, — продолжал Ваха. — Ты, как человек военный, понимаешь, что нельзя соблюдать нейтралитет, находясь между двумя противоборствующими силами, так сказать, между молотом и наковальней. Я и так очень долго старался быть в стороне.

— Но в конечном итоге ты принял решение встать не на сторону «хороших парней»? — спросил Смирнитский.

— А тебе не кажется, что в этой войне нет «хороших» и «плохих» парней? — вопросом на вопрос ответил Ваха. — Есть две стороны, которые отстаивают свое видение будущего этой многострадальной республики.

Смирнитский хмыкнул:

— Об этом можно много рассуждать, но ответа мы так и не получим. А вот мой вопрос ты проигнорировал.

— Представь, полковник, что в твой дом врывается грабитель и грозится убить семью, если ты не отдашь ему, скажем, все драгоценности. Как ты поступишь?

— Вероятнее всего, исполню требование, — ответил Смирнитский.

— Вот и я исполнил требование, — тяжело вздохнув, ответил Ваха.

— …Ты молодец, Ваха, — хлопнул его по плечу Сулиман Гагкаев, — ты поступил правильно.

Ваха только кивнул в ответ. Он ненавидел амира Ножай-Юртовского района не только за преданные им идеалы и традиции народа, к которому он принадлежал, но и за то предательство, а по-иному Ваха это не мог назвать, которое ему пришлось совершить: выдать военных, обменять их жизнь на жизнь членов семьи.

На въезде в село Симсир стоял военный УАЗик с простреленными колесами и выбитыми в боковых дверях окнами, а рядом с машиной лежали три связанных тела с мешками на головах.

— Эти неверные шакалили тут. Они подбирались все ближе, стали реальной угрозой нашим планам, — презрительно бросил в их сторону Гагкаев. — И ты совершил богоугодное дело, Ваха, рассказав нам о них.

«Иначе ты бы убил мою семью!» — подумал Ваха, но вслух сказал:

— Да, амир…

— Стоило сообщить об этом нам, — вставил Балакин, когда Ваха рассказал о том, как Гагкаев вынудил его сдать сотрудников. — Мы смогли бы защитить и тебя, и твою семью.

Ваха хмыкнул:

— Твое государство даже тебя не может защитить. Разве есть ему дело до нас, простых смертных? Полковник, — обратился он к Смирнитскому, — когда-то очень давно амбиции одного человека развязали на этой земле войну. Спустя двадцать лет никто уже не знает, за что воюет. За что вот лично ты тут воюешь?

Смирнитский, не готовый к такому вопросу, задумался.

— За мир на своей земле, — наконец ответил он.

— Разве это твоя земля? Это не твоя земля. Знаешь ли ты ее историю, знаешь ли людей, которые тут жили не одно поколение, чем питались, чем дышали? Нет, полковник, это просто очередная ваша территория. И что вы тут защищаете, ты так же не представляешь.

— Я должен защищать ее, — ответил Смирнитский.

— Вот именно: ты тут ради долга. В конечно счете, когда мы умрем, после нас будут говорить верность, честь, долг, а время решит, следовали ли мы данной когда-то клятве. Тела истлеют, наши имена забудутся, но последствия наших дел и то, почему мы поступали именно так, а не иначе, будут жить после нас. Когда-то давно я тоже ради долга воевал в чужой стране. В 1982 году наш отряд забросили в Афганистан для проведения разведывательно-диверсионной работы…

— …Ара, — начал заместитель Лис, — если ты не любишь разведку, почему ты до сих пор служишь?

«Ара» — позывной Михаила Архангельского. Не отвлекаясь от чистки оружия, он ответил:

— Лис, ты не прав. Я не не люблю разведку. Я ее просто ненавижу.

— Но тогда почему? — не понимал Лис.

— Когда-нибудь… — произнес Ара, вставляя на место начищенный затвор автомата…

…Балакин присвистнул: второй Лис и тоже из разведчиков.

Жизнь воистину преподносит сюрпризы. После рассказа Вахи, Балакин не знал, как к нему относиться. В сущности, пособником Ваху не назовешь. Перед Балакиным сидел человек, который просто хотел нормального существования для себя и семьи в мире, полном откровенного дерьма.

— Сейчас я понимаю, — закончил Ваха, — почему мой командир служил, несмотря на отношение к службе. Он дал клятву и переступить ее не мог. Мы все в этой комнате находимся между молотом и наковальней, просто у каждого они свои. Мне жаль, что все так вышло, полковник.

— Да, — протянул Смирнитский, — мне тоже.

Он достал из кобуры пистолет и передернул затвор.

* * *

Балакин подошел к курившему Смирнитскому.

Некоторое время они стояли молча, наблюдая за царившей на пункте дислокации суетой.

— Это было необходимо? — прервал молчание Балакин.

Смирнитский только кивнул в ответ, затянувшись сигаретой.

В это время двое бойцов вынесли из допросной комнаты завернутое в черный полиэтиленовый мешок тело.

— Ну, — протянул Балакин, — тебе, конечно, виднее, ты же у нас служишь в «беспредельных» органах.

Смирнитский сделал последнюю затяжку, и едва тлеющий окурок упал не землю.

— Отвезите в Грозный, — отдал распоряжение Анатолий Иванович тащившим мешок с телом бойцам, — передайте его эксперту Куртускому. Только ему, и никому другому.

— Есть, — ответили те.

— В любом случае мы не могли отпустить его отсюда живым, — говорил Смирнитский, наблюдая, как мешок грузят в кузов служебной «Газели», — иначе убили бы гагкаевцы, а заодно и семью. С момента как Ваха пересек границу ПВД, он уже был трупом. Мы просто спасали его семью.

— М-да, — протянул Балакин, — странная штука эта судьба. Кто знает, как все обернется в следующее мгновение.

— Лис, все будет хорошо, — улыбнувшись, сказал Смирнитский, положив руку на плечо другу, — все будет хорошо.

К допросной подъехала машина, в которую сели трое мужчин в военной форме. Одним из них оказался Ваха Нальгиев с некогда выбранным позывным «Лис». Перед тем как машина тронулась, он посмотрел в сторону Балакина с таким же позывным «Лис» и Смирнитского и отдал им воинское приветствие, на которое они ответили.

— Но ты прав, странная штука судьба, — философски сказал Смирнитский и закурил вторую сигарету.

Часть V: один день (2009 год)

Глава: ход Кривошеева (часть IV)

Из расшифрованной радиограммы

Донесение № 5. Оздамиров Ислам с группой планируют покинуть территорию Украины по отработанному маршруту на автотранспорте (высылаем установочные данные).

Предлагаемый вариант действий — обеспечить пересечение границы Российской Федерации без досмотра, при этом «отметив» сигнальным маячком транспорт для осуществления контроля его передвижения.

Специальное донесение: Араб нами не установлен. Важно: по внешним признакам он европеец (фотоматериалы высланы). По имеющимся информационным массивам не проходит.

Донесение № 6. Комплекс оперативных мероприятий против противника выполнен успешно.

Прямое соприкосновение в зоне работы отсутствовало.

В приграничных районах зафиксирована активность противника на грузинском направлении, о чем был поставлен в известность представитель «Гнезда». Возможно разворачивание в ближайшее время активных действий вблизи границы Грузии, что вызывает дополнительные опасения в отношении деятельности Араба.

База законсервирована. Срок проверки надежности — через год со дня консервации. Возобновление работы группы — через год при положительных результатах проверки надежности.

Личный состав определен согласно штатному расписанию.

г. Москва, кофейня «Метро», один день в мае

Солидный мужчина в возрасте допивал кофе в ожидании старинного, как он надеялся, друга.

Жизнь многое меняет и расставляет по местам, особенно если не общаться очень долго, а во время последней встречи, с которой прошло чуть менее двадцати лет, было брошено слишком много взаимных упреков.

Но он продолжал сидеть и ждать, изредка поглядывая на часы. Друг не опаздывал — до назначенного часа оставалось около пяти минут. Насколько ему помнилось, этот друг отличался пунктуальностью и также не имел привычки появляться ранее обозначенного времени. Однако за столько-то лет могло измениться многое.

На пороге небольшого уютного кафе, стилизованного под времена Советского Союза, появился невысокий человек в сером льняном костюме. Голову покрывала такого же цвета шляпа, поля которой скрывали часть лица. В руках, затянут в белые перчатки, замерла трость.

Мужчину приветствовала миловидная девушка-менеджер, одетая в элегантное темно-синее платье, подчеркивающее красоту молодого стройного тела.

— Добрый день, — улыбаясь, сказала она.

— А-а-а, милая фройляйн! — воскликнул он с немецким акцентом. — Не будете ли вы так любезны сопроводить меня?

Обескураженная просьбой мужчины девушка-менеджер только кивнула.

— Видите ли в чем дело, милая фройляйн, — пустился в пространные объяснения немец, — меня здесь ожидает один старинный друг. Мы не виделись уже… — он призадумался, — ровно девятнадцать лет, семь месяцев и четыре дня.

Перекинув трость в левую руку, продолжая убаюкивать бдительность менеджера мелодичной речью с немецким акцентом, он нежно взял ее под локоть и не спеша направился к столику, где сидел его друг — Константин Сергеевич Кривошеев.

— Столько времени, Дитрих, — улыбнувшись, сказал Кривошеев, когда немец в сопровождении девушки подошел к столику, — а нисколько не изменился!

— Мой дорогой друг! — добродушно приветствовал его немец, — мы — это есть наши привычки. Одну минуточку, Константин, — и он обратился к девушке, — очаровательная фройляйн, не будете ли вы так любезны принести старому бюргеру стаканчик теплого молока с кусочками зефира?

Девушка чувствовала себя неловко рядом с этими солидными мужчинами, и ее щеки залил яркий румянец.

— Боюсь, — неуверенно пробормотала она, — что у нас нет этого в меню.

— Милая фройляйн, — взгляд Дитриха, строгий и в то же время странно ласковый, говорил, что отказ неприемлем, — позвольте я вам объясню, как устроено у меня на родине в Германии.

— Дитрих, — вмешался Константин Сергеевич, — прошу.

— О! — воскликнул немец. — Что за страна, что за нравы!

И, обратившись к девушке, добавил:

— И все же, милая фройляйн, я ожидаю удовлетворения заказа.

— Я посмотрю, что можно сделать! — искренне пообещала девушка и быстро скрылась на кухне.

Теплое молоко с кусочками зефира принесли через минут пятнадцать после того, как менеджер приняла заказ.

Дитрих, исполненный чувства благодарности, ласково улыбнулся девушке, занявшей место у входа в кофейню, и помахал. Та, снова покраснев, помахала в ответ.

— Ты ей определенно понравился, — резюмировал Кривошеев.

Дитрих улыбнулся.

— Я и собирался ей понравиться, Константин, — ответил он, сделав глоток молока, — но я сомневаюсь, что ты позвал меня, чтобы обсуждать мою мужскую привлекательность и женщин, которые на нее откликаются.

— М-да, не за этим, хотя предпочел бы поговорить именно о них.

— Наши возможности не всегда совпадают с нашими желаниями, Константин.

Кривошеев поморщился.

— Ты слишком увлекся Гайдаем, Дитрих, — ответил он.

Дитрих сделал еще один глоток молока, облизнувшись от удовольствия. В такие минуты он походил на чванливого старого кота, что прожил спокойную жизнь в теплом доме под присмотром обожающей хозяйки.

— Вы, русские, совершенно забываете о деталях, — произнес он, устраиваясь поудобнее на диванчике, — это ваша беда. Странно, как вы вообще смогли достичь значительных высот в разведке. — Голос Дитриха отдавал нотками искренней серьезности.

— Ты это говоришь каждый раз, когда мы с тобой встречаемся, — недовольно пробурчал Кривошеев.

— Исключительно потому, что считаю тебя другом.

— Исключительно, — подчеркнул Константин Сергеевич.

Дитрих одним глотком допил молоко, жестом попросив кого-нибудь из персонала подойти, чтобы повторить заказ.

— Милая фройляйн, — Кривошеев нисколько не удивился, когда к столику приблизилась девушка-менеджер, оставив рабочее место у входа в кафе, — сделайте одолжение почтенному немцу, повторите стаканчик столь замечательного теплого молока с зефиром.

— Можно просто Лиза, — кокетливо ответила девушка и передала заказ проходившему мимо столика официанту.

— Ладно, Константин, перейдем к делу.

Дитрих, полностью погруженный в мысли, с минуту внимательно рассматривал нечеткую фотографию с изображением неизвестного мужчины.

— Могу сказать, что человек — европеец. И черты лица, насколько может позволить судить качество фотографии, очень знакомы.

— Я тебе скажу больше, друг мой, — ответил Кривошеев, — это Джонатан Питерс.

— Тогда весьма странной представляется мысль: почему он Араб? — с сомнением спросил Дитрих.

— К сожалению, у нас нет другой информации, — ответил Кривошеев, — и другого предположения. Возможно, эта фотография — единственная нить, документально зафиксированная, которая связывает Питерса и Араба.

Дитрих снова погрузился в изучение снимка.

— Много вопросов, на которые нет ответов, Константин, — наконец заговорил немец, и Кривошеев кивнул. — Что есть у ФСБ в отношении Араба?

Константин Сергеевич ответил не сразу.

— Хм, — неуверенно начал он, — немного. Известно, что Араб — это очень ценный источник ЦРУ, подготовленный, так сказать, старой школой. Впервые с ним столкнулись еще в Афганистане, как правило, через него взаимодействовали талибы с американскими агентами из ЦРУ и РУМО США.

— Я тебя поправлю, — перебил Дитрих, — просто не люблю неточности. Впервые мы с ним столкнулись еще в шестьдесят восьмом. И я тогда сказал, что не обратить на него внимания — преступление.

— Не исключено.

— Константин, — Дитрих резко оборвал друга, — мы знакомы очень давно. Прошу, оставим недомолвки. Я не могу и ужасно не люблю работать в условиях усеченной информации. В конечном итоге, ты меня пригласил.

— Хорошо, Дит, — Константин Сергеевич тяжело вздохнул, — с учетом полученной фотографии наши предположения, что Араб — связующее звено между исламскими экстремистами и США, подтверждается. Как я уже сказал, достоверно установлен факт участия Араба в советско-афганском конфликте, имеется оперативная информация о присутствии во время инцидента с 12-й пограничной заставой в девяносто третьем году в Таджикистане. Присутствие Араба зафиксировано в Первую чеченскую кампанию. И вот сейчас он снова объявился.

— Могу предположить, — ответил Дитрих, — что наши заокеанские коллеги затевают весьма крупное предприятие.

— Все, что нам пока известно, так это то, что Араб, вероятно, финансирует чеченских боевиков. На Украине зафиксирован контакт с Оздамировым Исламом, телохранителем полевого командира Сулимана Гагкаева. Это наиболее одиозный полевой командир. После ликвидации Хаттаба именно он стал идейным главой движения «Имарат Кавказ». Чтобы расставить все точки в возможных связях чеченских боевиков с Арабом, мне и нужна помощь друзей по Штази.

— Ты верно подметил, Константин, — вздохнул Дитрих, и секундное сожаление проскользнуло по его лицу, — бывшее Штази. После развала Союза ваше правительство продало нас со всеми архивами Западу. Я бы процитировал ваше же выражение: «со всеми потрохами». Знаешь, Константин, не очень приятно осознавать, что тебя продали.

Константин Сергеевич понимал. Но вместе с тем жизнь и служба в органах научили не поддаваться эмоциям, какими бы они ни были: позитивными или негативными. Ведь в конечном счете есть благородная цель и перспективные идеи, на которых зиждется система государственной безопасности. Ну, а если исполнение хромает и вероятность достижения цели низка, стоит ли из-за этого поддаваться пессимизму?

— Нас всех предавали, Дитрих. А кого-то и не единожды. Профессию мы сами выбрали.

— Как вы, русские, любите философствовать!

— И не придаем значения деталям, отчего у нас проблемы, — добавил Кривошеев.

И друзья рассмеялись.

Глава 1

г. Москва, 31 июля 2009 года

Совещание прошло в напряженной атмосфере. Чувствовалось, что принимаемые решения по ликвидации банд-группы Сулимана Гагкаева и конкретный план действий, превративший возникшую несколько месяцев назад идею в реальную специальную операцию, давались тяжело. Каждый пункт плана тщательно взвешивался и обсуждался. В сторону были отброшены звания и чины.

— Хорошо, — в конечном итоге согласился генерал армии Кривошеев, поставив подпись под планом специальной операции, — боюсь, что иного варианта у нас нет.

— Мне жаль, — хлопнув товарища по плечу, произнес Лаптев, — действительно жаль.

Кривошеев, задумчивый и огорченный, отчего казался растерянным, только кивнул в ответ.

— Много сил потрачено, — продолжил Лаптев, — чтобы выяснить, кто такой Араб и характер его связей с чеченскими боевиками.

Кривошеев обвел печальным взглядом присутствующих.

— Я ошибся, — начал он, — я жестоко ошибся, принеся в жертву гордыне жизни людей, которые доверились мне. В многолетней гонке за Арабом и внутренним страхом перед ним и Джонатаном Питерсом я забыл, что значит жить, и превратил жизнь в вечную войну, как я считал, со злом. А в итоге мы не только ничего не узнали, но и пропустили контакты Араба и Гагкаева и теперь вынуждены применить грубую силу, чтобы как-то нивелировать негативные последствия наших решений. Я подвел всех, простите меня.

— Нет, Константин Сергеевич! — не ожидавший сам от себя, выпалил Игорь Кириллов. — У вас нет права так думать. Я вам поверил тогда и верю сейчас, как и остальные. И даже если мы вынуждены проводить силовую операцию, чтобы не дать бандитам подорвать мир, это не означает, что вы промахнулись. Это не конец войны, это только очередная битва, исход которой пока не известен.

Кривошеев и все присутствующие были поражены.

— Капитан… — вымолвил Кривошеев.

— Простите, товарищ генерал армии! Разрешите идти? — Игорь уже собирался уходить, когда голос генерала Кривошеева остановил его:

— Игорь Владимирович, хотел бы вам задать один вопрос. Разрешите?

Из уст генерала слово «разрешите!», обращенное к капитану, звучало несколько неожиданно и обескураживающе. Игорь слегка растерялся.

— Конечно, — промямлил он в ответ.

— Игорь Владимирович, та ваша просьба о том, чтобы поехать в республику, обусловлена стремлением к возможным преференциям в будущем или это, скажем так, дело чести?

— Боюсь, я не совсем понял вашего вопроса, товарищ генерал.

— Ладно, я спрошу прямо. — Кривошеев задумался, не желая, чтобы его слова прозвучали грубо. — Эта личная просьба связана с нашим «общим другом»?

— Если я правильно понимаю суть того задания, которое выполняет там Разумовский, и его положение, то, с учетом новых обстоятельств, шансы выбраться из планируемой передряги почти равны нулю.

Игорь внимательно следил за реакцией Кривошеева. Генерал кивнул, согласившись.

— Я хочу вытащить его оттуда живым, — закончил Кириллов, — поймите правильно, я не могу бросить друга.

— Понимаю, — вздохнув, сказал Кривошеев.

И он действительно прекрасно понимал. Ведь когда-то, в далеком 1982 году, он, будучи чуть старше, чем капитан Игорь Кириллов сейчас, так же не мог бросить в плену у афганских моджахедов бойцов разведывательного отряда.

— Считаете, что у вас получится? — спросил Кривошеев у Игоря.

Тот, пожав плечами, ответил:

— Не могу знать, Константин Сергеевич! И, не попытавшись, не узнаю. Но в случае, если он погибнет, не хочу винить себя оставшуюся жизнь за то, что, испугавшись, даже не попытался помочь. Мы давали клятву защищать и охранять страну, ее идеалы, даже ценой собственной жизни. Но еще крепче мы связаны клятвой с боевыми товарищами, и именно эта клятва делает нас теми, кем мы являемся. А предав друзей, мы потеряем право оставаться самими собой.

И впервые за долгое время Кривошеев преисполнился гордости за тех, кто служит в органах. Не мнимые результаты и количественные показатели всегда говорили о доблести органов безопасности, а люди, связанные между собой долгом, честью и братской любовью, готовые всегда прийти на помощь только потому, что именно так, и никак иначе, они считали правильным поступить и не видели иного пути.

— Сегодня мы подготовим телеграмму, — сказал Кривошеев, — вас там встретят, Игорь Владимирович! Можете собираться.

Улыбнувшись, Кириллов поблагодарил генерала:

— Спасибо, Константин Сергеевич! — И вышел из кабинета.

А Кривошеев, погруженный в собственные мысли, сказал скорее уже сам себе:

— Нет, капитан! Это тебе спасибо.

Чеченская Республика, г. Грозный, несколькими часами позже.

С того самого дня, когда Смирнитский, опечатав кабинет, сдал ключ и выехал с подразделением в предгорные районы Чечни, как говорили руководители Управления, для осуществления более эффективного противодействия орудовавшим бандгруппам, прошло около двух лет. И теперь снова оказаться в старом и в то же время в новом кабинете для полковника было непривычно.

Помедлив перед входом, Анатолий Иванович сорвал бумажку с надписью «Опечатано» и вошел. Внутри ничего не изменилось, вещи лежали на тех же местах, где и были оставлены, разве что покрылись толстым слоем пыли, отчего Смирнитский чихнул.

— Надо бы убраться тут, — потирая нос, буркнул он сам себе.

Уборщица возмущалась еще долго после того, как привела кабинет почти в идеальное состояние. И Смирнитский ее понимал, на месте уборщицы он бы тоже так же возмущался, а возможно, и куда сильнее.

— Спасибо, — улыбаясь, лишь сказал он ей, на что женщина ответила недовольным бурчанием и удалилась по длинному коридору.

И все-таки полковник Анатолий Иванович Смирнитский чувствовал облегчение, вернувшись в Управление. Да и утро выдалось солнечным, оно бодрило свежестью и радовало глаз игрой цветов. Анатолий Иванович наполовину приоткрыл окно, впуская в кабинет ароматный воздух.

В дверь постучались сразу же, не успел Смирнитский поудобнее устроиться в кресле. На пороге появился сотрудник в камуфляжной форме и с красной папкой в руках.

— Разрешите, товарищ полковник? — спросил он.

Смирнитский движением руки пригласил его войти.

— Что у вас?

— Телеграмма из Москвы, срочная, — сотрудник ловко выудил из папки документ и передал его Смирнитскому.

Радость постепенно таяла, словно мороженое в июльский полдень, по мере того как Анатолий Иванович читал поступившую из 1-й Службы срочную телеграмму.

— Спасибо, — недовольно буркнул Смирнитский вслед уходившему сотруднику, столкнувшемуся в дверях с Максимом Доментьевым.

— В чем дело, Анатолий Иванович? — спросил он, проходя в кабинет. — Не радует возвращение к нормальным условиям работы?

Полковник ответил не сразу.

— Москва, будь она неладна… — Он с пренебрежением отбросил телеграмму в сторону.

— Чем уже с утра насолила Москва? — улыбаясь, спросил Максим.

Смирнитский махнул рукой в сторону телеграммы.

— Смотри, — процедил он.

Доментьев взял со стола документ и быстро пробежал глазами по тексту.

— Приданный сотрудник? — удивленно пробормотал Максим, вопросительно глядя на полковника.

Смирнитский пожал плечами.

— Вот получается, что да! — воскликнул Максим.

— Только что поступила, так что знаю не более твоего, Максим. Если, конечно, ты не в курсе происходящего.

По выражению лица Доментьева Анатолий Иванович все понял без слов.

— Ясно, — недовольно пробормотал он себе под нос, — вот предписано встретить второго августа в аэропорту и включить в группу блокирования. А я даже не знаю, кто это такой и способен ли он выполнить поставленные задачи. И это за неделю до проведения мероприятия. Что у вас там в Центре творится? Чем вообще думают генералы, давая такие указания?

Но Доментьев знал не больше Смирнитского, и эта новость его также не радовала.

— Ладно, Анатолий Иванович, — произнес Максим, желая как-то сгладить недовольство начальника, — раздражаться сейчас нет смысла. Встретим его, а дальше посмотрим.

Смирнитский смерил Доментьева негодующим взглядом.

— Максим! — жестко бросил он. — Этот сукин сын Гагкаев не рябчик, а мы не на увеселительную охоту выезжаем. Он убил двух сотрудников, просто перерезав им глотки, и глазом при этом не моргнул. Каждый, кто задействован в операции, имеет счеты с ним. И все, что я хочу, это увидеть труп Сулимана. И никакие всезнайки-сотрудники из Центра, которые вечно лезут учить, как надо работать и что делать, мне тут не нужны!

Максим понимал, что Смирнитский прав.

Глава 2

Чеченская Республика, с. Даттах, спустя сутки

Амир посмотрел на часы, которые каждое утро синхронизировал с Интернетом. Секундная стрелка на какое-то мгновение задержалась, поровнявшись с минутной и часовой на отметке «12», и продолжила движение дальше.

«Пора», — вздохнул Амир и достал мобильный из внутреннего кармана. Он ждал сообщение.

Наконец из динамика послышалась стандартная мелодия, оповестив, что пришло сообщение. В нем было всего одно слово: «Август».

Амир быстро напечатал ответ: «Прошу подтверждения» — и нажал на кнопку отправки.

Секундой спустя, пришло: «Подтверждаем».

«Чем обусловлено?» — спросил Амир.

«Угроза совершения серии ДТА».

Сулиман говорил, что Араб призывает совершать теракты в российских городах. И ведь он сам докладывал об этом на предыдущих сеансах связи, но совсем не мог предположить, что руководство примет решение о специальной операции так скоро.

«Угроза не подтверждена», — написал он в надежде, что решение о спецоперации по ликвидации Гагкаева будет пересмотрена.

Телефон тренькнул.

Помедлив несколько секунд, Амир открыл сообщение и прочел: «Угроза расценивается как реальная».

Глупо надеяться, что они изменят свои планы.

Амир посмотрел на часы: время сеанса связи подходило к концу.

«Мои задачи?» — спросил он.

«Араб — приоритет!» — говорилось в последнем сообщении.

Амир убрал телефон обратно в карман и вышел во двор.

— Плохие новости? — встретила его неожиданным вопросом Макка.

Амир не ответил. После убийства Ислама он больше так и не заговорил с Маккой, всячески стараясь избегать любого общения. Но в этот раз Макка ему не позволила.

— Ты казнишь себя, Амир, — серьезно и в тоже время как-то по-доброму сказала она, — но это не твоя вина. Ты забываешь, что у нас все случается так, как желает Всевышний. И мы принимаем это с благодарностью.

— У нас тоже, — вздохнул Амир, — на все Божья воля.

— Это верно, только мы, в отличие от вас, умеем принимать это, Амир. Я не виню тебя за содеянное, хотя сердце тоскует по сыну. А если не виню я, то и ты не терзай себя.

— Хорошо, мама, — ответил Амир, чувствуя, как с души будто свалился камень, — не буду.

— Молодец, Амир, — сказала Макка, заходя в дом, — твои поступки должны быть взвешенны и решительны, ведь ты дал клятву служить Родине. И какие бы препятствия ни вставали на пути, у тебя нет иного права, кроме права оставаться собой. — И уже переступив порог, добавила: — И не забудь предупредить Зулю.

— О чем предупредить? — спросил выходивший в этот момент из дома Сулиман.

— Амир знает, — ответила Макка, закрыв дверь.

— И что ты знаешь, Амир? — обратился к нему Сулиман.

* * *

— Зуля, — Амир старался говорить жестко, хотя голос дрожал, а он всеми силами старался не показывать этого, — просто поверь мне: вы с мамой должны уехать из села.

Испуганно глядя на него, она искренне не понимала, почему должна оставить родное село, бросить дом и куда-то бежать, спасаясь от неизвестной, но реальной угрозы, по словам Амира.

— Но почему? — Бросать возлюбленного она не хотела.

— Потому что так надо, Зуля, — настаивал Амир, — поверь мне.

— Но если, как ты говоришь, нам грозит опасность, тогда я хочу остаться рядом с тобой. Это Аллах посылает испытание нашей любви.

«Боже! — пронеслось в сознании Амира. — Ну почему все так сложно!»

— И если суждено погибнуть, — не унималась Зуля, — я погибну вместе с тобой.

Грубо схватив Зулю за руку, Амир потащил ее подальше от стоявших около машины Сулимана и его сподручных, чтобы последующий разговор никто не услышал.

— Амир! — воскликнула девушка от резкой боли.

Таким она любимого не видела. Зуля вообще искренне полагала, что Амир просто не способен на злость и грубость, в отличие от ее отца и брата. И теперь такое поведение возлюбленного испугало ее.

— Что ты делаешь? Мне больно.

И только убедившись, что никто за ними не наблюдает, Амир отпустил Зулю.

— Ты любишь меня? — спросил он.

Она секунду колебалась, все еще приходя в себя, а затем кивнула.

— Тогда слушай: меня зовут не Амир.

— Как так? — только и смогла прошептать девушка.

Амир не ответил. Но в его твердом и решительном взгляде она прочла, что это не шутка. И сейчас Зуля уже не представляла, кто на самом деле этот человек, которого она всегда знала как Амира и которого при всем желании не смогла бы возненавидеть. Скорее наоборот: Зуле очень хотелось прижаться к нему, но присущая роду Гагкаевых гордость и стойкость не позволили поддаться чувствам.

— Почему?

Она задавала вопросы, на которые он не мог ответить. И не потому, что это «государственная тайна», а потому, что не знал, что сказать. В самые ответственные моменты слова теряются, тонут в глубине чувств.

— Это сложно, Зуля, — выдавил он и попытался приобнять ее.

— Нет, Амир! — выпалила она, отстранившись. — Или как мне тебя называть?

Сулиман, наблюдавший со стороны за прощанием влюбленных — так, по крайней мере, он думал, — не без гордости улыбнулся, когда дочь решительно оттолкнула Амира.

— В меня пошла! — улыбнувшись, сказал он Макке, усаживающейся рядом с ним. — Настоящая волчица.

Посмотрев на молодых людей с горечью, Макка только молча кивнула. Ведь она знала то, что именно Сулиман — ее проницательный муж — не заметил, обуянный гордостью за дочь. Она знала, что сейчас разбивается сердце не только Зули, но и ее. Но мужу ничего не сказала.

— Кто ты на самом деле? — едва не плача, спросила Зуля.

— Меня зовут Сергей, — ответил он. — Я здесь, чтобы остановить твоего отца.

— Убить! — жестко выпалила Зуля. — У нас это называется простым словом — «убить».

— Зуля… — Сергей попытался перебить девушку, но она жестом остановила его.

Смахнув с щек слезы, Зуля произнесла:

— Ты пригрелся в нашем доме, пользовался теплом нашего очага, делил за общим столом пищу, ты стал нам родным. А оказывается, за Амиром скрывался шакал, который только и выжидал момента, чтобы исподтишка нанести смертельный удар.

Выслушать и принять сказанное, пусть это и была правда, оказалось тяжело. В этот момент вспомнились слова майора Архангельского: «Там будешь только ты и противник. Противник, которого, возможно, придется любить как родного. Не думай, что свои тебе помогут, ибо для них ты будешь чужим. Не полагайся на чужих, ибо они тебе не свои. Делай то, что должен».

— Не вини меня и не суди, — жестко бросил Амир-Сергей, и Зуля умолкла. — Не только ты здесь предана. Не одной тебе сейчас тяжело. Подумай обо мне… Подумай о том, в каком положении оказался я.

— А что ты? — не понимала Зуля.

— Действительно, — с сарказмом произнес он, готовый обрушить на ее голову гневную тираду, проникнутую различными чувствами: любовью, ненавистью, болью, отчаянием, — всем, что сжигало душу и терзало сердце не один месяц, с самого первого дня, как он ее увидел.

Но Зуля, каким-то непонятным образом понявшая его состояние, приблизилась к нему почти вплотную и накрыла его губы ладонью.

Глаза Амира-Сергея округлились от удивления.

— Ш-ш-ш-ш, — нежно сказала она, — не надо.

Гнев, бушевавший в душе этой хрупкой девушки секунду назад, утих, словно его и не было.

Сергей чувствовал, как вздымается ее грудь, как стучит сердце, а щеку обжигает ее дыхание.

— Кем бы ты ни был, Амиром или Сергеем, — шептала она ему на ухо, — это на самом деле не важно. Аллах послал тебя мне на испытание, а значит, наша любовь писана им на небесах и мы не расстанемся. Русский ты или чеченец — это не имеет значения. Важно лишь то, что я люблю тебя.

— Эй, — окликнул их Сулиман, явно не довольный близостью дочери и Амира, — пора ехать!

Зуля отдалилась на шаг.

— Вот, — сказал Сергей, вкладывая в руки возлюбленной небольшой сверток, — это тебе. Возьми. Я хотел подарить тебе несколько иначе, но боюсь, что такого шанса уже не представится.

По щеке Зули скатилась слеза.

— Я сберегу память о тебе, — прошептала она и, отвернувшись, побежала к машине.

Амир с тоской смотрел на удаляющуюся от него Зулю.

— Ты уверен, — спросил у него Сулиман, когда заурчал мотор, — что русские планируют операцию?

Амир слушал вполуха.

Машина тронулась с места, медленно набирая скорость.

Амир плотно сжал губы. Его сжигали любовь к Зуле, досада расставания, ненависть к Сулиману, злость на систему, из-за которой он оказался в этом смертельном водовороте.

— Да, — коротко ответил он.

Развернулся и ушел в дом.

Глава 3

Чеченская Республика, г. Грозный, 3 августа 2009 года

Такой красоты я не ощущал никогда в жизни. Яркость и сочность красок поражали, словно картина, написанная акварелью, расплывалась, как вода.

Где-то высоко в небе подал голос сокол-кречет. Я вскинул голову, ладонью закрыв глаза от ярких солнечных лучей, но увидел только парившую в облаках темную точку и явственно почувствовал, что сокол обратил свой «клич» именно ко мне.

И отчетливо услышал: «Смелее».

И вторив этому, сокол снова коротко крикнул.

А поле простиралось насколько хватало глаз, далеко за горизонт.

Я снял ботинки и аккуратно ступил на мокрую после недавно прошедшего короткого летнего дождя землю, и она окутала меня влажной прохладой, и ступни мои покалывало от прикосновения к мелким камушкам.

Сделал первый шаг, прислушиваясь к чувствам, обострившимся до предела, стараясь не пропустить ни одного, даже самого призрачного ощущения. Запах полевых цветов и луговой травы опьянял, отдаваясь в сознании бесчисленными вкусовыми вспышками. Вот светло-розовые с голубоватым оттенком васильки и тут же белые ромашки. Покачиваясь, горели темно-синим колокольчики, их едва различимый звон манил, заставлял идти дальше — вперед.

Второй шаг дался легче.

За колокольчиками шумела переливающаяся молочным ватага цветков полевой земляники, пьяня своим нежно-приторным запахом. А чуть дальше — ярко-зеленый клевер зазывал окунуться в его заросли, обещая благость и безмятежность духа.

Полной грудью вдохнул смешавшиеся между собой и в то же время стремящиеся переспорить друг друга запахи поля, пока сознанием не уловил свежие нотки только что скошенной травы, которые заполнили всего меня, перекрыв все остальные запахи, они как будто сами в почтительном уважении отступили в сторону.

Я открыл глаза, а сокол крикнул: «Чего же ты ждешь?»

Отбросив последние сомнения, сломя голову побежал куда-то вперед, не представляя, что меня там ждет.

Игоря, погруженного в собственные мысли, подтолкнул сидевший рядом Доментьев.

— Не спи, — буркнул он.

Кириллов не сразу понял, в чем дело, с трудом вернувшись в реальность.

«Странное наваждение», — пронеслась в голове мысль.

— Что нам скажут сотрудники Центрального аппарата? — недовольно поинтересовался руководитель инструктажа — начальник 3-го отдела Службы ЗКСБТ Управления полковник Анатолий Иванович Смирнитский. Оказалось, правда, что он уже дважды задавал этот вопрос. — Или им, как всегда, сказать нечего, когда дело касается реальной работы?

Присутствующие весело загудели, кто-то от удовольствия даже хрюкнул.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы уловить иронию в словах Смирнитского.

— А-м-м-м, — протянул Кириллов, стараясь выиграть время, — отчего же, есть.

Хотя он и понятия не имел, что именно собирается говорить дальше.

— Какого хрена! — попытался осадить Кириллова Максим.

Он наклонился в сторону Игоря, говоря шепотом, чтобы не услышали остальные.

Кириллов, недоумевая, словно мальчик, впервые увидевший спортивный болид «Формулы-1», тупо смотрел на Доментьева.

— Что? — спросил Игорь.

— Черт возьми, Игорек, — Доментьев тоже злился, — тебя взяли только потому, что Кривошеев настоял на этом…

…Я видел, как бежал человек. Бежал, отбросив сомнения и искренне веря в будущее. Не думая и не прогнозируя, не просчитывая вероятности и перспективы, просто верил, что жизнь — вот она, все окружающее, что проходит через тебя и оставляет в душе яркий след.

Я видел, как человек сначала снял обувь и ступил на землю босыми ногами. А буквально секунду спустя, вместо взрослого мужа стоял мальчуган лет десяти. Кучерявые черные волосы легко развевались на ветру, он озирался по сторонам, стараясь вобрать в себя весь мир, не упустить ни одной, даже мельчайшей детали. Я чувствовал, как сердце этого мальчугана готово было выскочить из груди от восторга.

— Смелее! — что есть силы крикнул я.

И тут наши взгляды пересеклись.

— Смелее, мальчуган!

Каким-то непонятным образом он меня понял и понял то, что я хотел до него донести.

Я видел, как шел по бескрайнему полю мальчуган.

И, закрыв глаза, я парил в синеве бесконечного неба. Окруженный безмятежностью, ловя потоки воздуха расправленными крыльями, не отставал от мальчугана.

— Чего же ты ждешь?

— Чего жду? — спросил Игорь Кириллов.

Его вновь охватило странное наваждение, и он не сразу пришел в себя.

— Что с тобой? — снова толкнул Игоря Максим. — Не выставляй 1-ю Службу в дурном свете!

Кириллов не понимал, чего от него хотели: целый доклад или просто небольшое сообщение. Он приехал с определенно целью, которая не имела ничего общего с тем, что от него сейчас требовал этот полковник.

Больше всего Анатолия Ивановича раздражал не сам сотрудник, присланный в последний момент, когда подготовка к специальной операции практически завершалась, а изменения, произошедшие накануне. Подобное обычно до добра не доводит. Так ему подсказывал многолетний опыт.

Полковник остановился, наблюдая, как немного глуповатое выражение лица сотрудника 1-й Службы Игоря Кириллова, пока он перешептывался с Доментьевым, постепенно менялось на жесткое, в глазах блеснул яростный огонек.

«Непредсказуемый!» — пронеслось в голове у Смирнитского.

— Вот как! — произнес Смирнитский, обращаясь ко всем присутствующим. — Так раскройте нам ваш замысел?

— Мой замысел прост, товарищ полковник, — собравшись, ответил Кириллов. — Почему бы вам не перестать обращать на меня внимание и не изложить суть операции и задачу каждого. Не тратьте время понапрасну.

Гул стих. А Смирнитскому казалось, что даже воздух колеблется от частых ударов сердца. Он будто со стороны увидел себя, и на Кириллова, и всех остальных сотрудников.

«Парень с характером!»

— Значит так, — продолжил Смирнитский, — основная задача — ликвидировать группу Гагкаева Сулимана Вахаевича, являющегося амиром Ножай-Юртовского района Чечни. По учетам проходит объект Гюрза. Основная база Гагкаева располагается непосредственно в селе Даттах, так что во время операции будет блокировано целое селение. Исходим из того, что находящиеся в населенном пункте люди являются противниками, подлежащими задержанию, а в случае оказания вооруженного сопротивления — уничтожению.

Глава 4

Чеченская Республика, с. Даттах, 10 августа 2009 года

— Куда?! — крикнул Максим Доментьев, руководивший группой блокирования, когда Игорь Кириллов, словно горный сайгак, резво махнул через засадное укрытие, оцепляющее район проведения специальной операции.

Кириллов в ответ лишь бросил:

— Извини, но я просто должен.

— Стой! — проорал Доментьев, также махнув через укрытие. — Ты не знаешь, где заминированные участки. Да и чем ты можешь им там помочь?

Но Кириллов стремительно удалялся от места расположения группы. Вскоре он исчез в лесном массиве. Не чувствуя усталости, он со всех ног несся в сторону села Даттах, где шел бой.

Максим дальше не побежал.

— Твою же мать! — смачно выругался он.

А в его рации сквозь помехи в эфире пробивался голос Смирнитского:

— Это «Сокол-1». Прижаты плотным огнем противника, пулеметные расчеты по следующим координатам…

Трескотня в эфире не позволила услышать координаты.

Внезапно, словно по волшебству, рядом с Доментьевым появился рослый боец в «горке».

— Командир, — пробасил он, в то время как «Гнездо» что-то ответило «Соколу-1», — разреши, я присмотрю за твоим товарищем.

— Повторите координаты? — раздался в рации голос одного из руководителей штаба.

Максим посмотрел на бойца.

— Не волнуйся, командир, — добродушно улыбнулся он, — все будет хорошо.

А со стороны селения доносились слабые, но несмолкаемые ни на секунду звуки стрельбы и взрывов.

— Хорошо, — пробормотал Максим, возвращаясь за укрытие, — как тебя зовут?

Боец в «горке» ответил:

— Федотов Илья, «Альфа».

И тут же скрылся в густо разросшемся кустарнике.

* * *

Он — Игорь Кириллов с позывным «Малеф» — не помнил, как оказался на земле. Рядом взорвалась граната, звук разнесся по уцелевшим комнатам одного из домов, вырвав Игоря из провала, куда он падал, одурманенный гарью, непрерывным автоматным стрекотом и адреналином.

В голове звенело, мысли путались, а слезящиеся от едкого дыма глаза болели.

Приподнявшись на локте, Игорь подобрал с земли автомат и подполз к кирпичной стене, прислонившись к ней спиной.

— Граната! — крикнул кто-то с кавказским акцентом, Игорю показалось, что совсем рядом, после чего послышался топот нескольких пар ног, но тут же оборвался взрывом.

Собравшись с духом, Кириллов быстро выглянул из-за угла. Добротные, аккуратные кирпичные дома в центре села Даттах превратились в развалины, как в Сталинграде во время Великой Отечественной. Время от времени кто-то стрелял из автомата.

Впервые оказавшись в настоящем бою, где смерть могла настигнуть в любой момент, а «воскреснуть», словно в игре «Call of Duty», не получится, дезориентированный Кириллов собрался переместиться на противоположную сторону улицы. Оттуда вела перестрелку с бандой Сулимана Гагкаева оперативная группа боевого сопровождения, возглавляемая полковником Смирнитским и командиром роты разведки внутренних войск Балакиным. И именно поэтому Кириллов и стремился к ним, гонимый одной только мыслью — предупредить их о том, что на стороне противника находится Сергей Разумовский, и помешать им совершить роковую ошибку.

Доверившись инстинкту самосохранения, Кириллов уже было рванул на противоположную сторону улицы, как вдруг чья-то сильная рука схватила его сзади.

— Зачем?

Растерянный, Игорь, поправив слетевшую на глаза сферу, обернулся.

Позади стоял, прислонившись к стене дома и держа Игоря за лямки разгрузки, один из приданных бойцов спецотряда «Альфа», имени которого Кириллов не знал.

— Что? — только переспросил он.

— Зачем…

— …тебе это? — плача, спрашивала Лена, когда Игорь сообщил, что уезжает в командировку, и поэтому они больше не смогут увидеться.

— Просто устал, — вздохнув, ответил он, — от неопределенности жизни устал. Устал бояться что-то изменить. — Он мельком взглянул на старую фотографию, которую держал в руках. — Устал бегать от ответственности и прошлого.

Игорь не ждал, что Лена поймет, потому что он сам не до конца понимал. Возможно, это слепая вера нашептывала ему, что поступить иначе он просто не может, не имеет на это никакого права.

Лена действительно не поняла.

— Разве наша встреча не изменила твою жизнь? Ты многое получил от меня, ведь ты сам так говорил.

Осуждать ее Игорь не собирался. Жизнь Лены — другого формата. И места долгу, слепой надежде в лучшее, верности в ней не находилось.

— И я тебе ни капли не врал, — сказал он, — все именно так.

— Тогда зачем?

С фотографии Игорю улыбалась Наташа.

— Наверное, так надо…

— …пройти с обратной стороны дома! — крикнул почти в ухо боец «Альфы».

Из-за треска автоматной очереди Игорь почти ничего не услышал.

— Что? — переспросил Кириллов.

— Я говорю, что надо обойти этот дом с обратной стороны, — громче повторил «альфовец», показывая рукой направление движения, — через дом «чехи» устроили пулеметное гнездо, вся улица простреливается. И его надо уничтожить. Понял?

Игорь кивнул.

— Хорошо. Я иду первым, ты — за мной. Будешь прикрывать, — скомандовал спецназовец.

Пригнувшись и вскинув автоматы, они направились в сторону дома, откуда бандиты почти беспрерывно обстреливали противника.

* * *

— Амир, рожок! — бросил по-чеченски Загоеву Сулиман, отсоединяя от «калашникова» отстрелянный магазин.

Амир вынул из бокового кармана разгрузки рожок и бросил Гагкаеву.

Не по возрасту молодецким ловким движением Сулиман поймал магазин, в секунду присоединив к автомату, и открыл редкий ответный огонь в полукруг по русским, взявшим дом, в котором они находились, почти не оставив возможности к отступлению.

Амир осторожно выглянул из зиявшего в стене проема и тут же скрылся, а мгновением позже, выбив мелкие осколки из кирпичной кладки, просвистели пули.

В это время в соседнем доме кто-то из бойцов банд-группы крикнул: «Граната!» — и послышались частые шаги, оборвавшиеся прозвучавшим секундой спустя взрывом.

Амир, следуя инстинктам, пригнулся. Со смежной стены на голову упал небольшой пласт штукатурки, дезориентировав его.

— Шакалы! — выругался Сулиман, выпустив из автомата короткую очередь в одного из русских, каким-то образом оказавшегося на центральной дороге села, но всколыхнул лишь дорожную пыль. Русский резво, словно чувствуя приблизившуюся смерть, отполз в сторону, скрывшись за стеной одного из разрушенных домов.

— Дядя, — крикнул Амир, — береги патроны!

— Не учи! — зло огрызнулся Гагкаев, — найди Кхутайбу, пусть возьмет двух моджахедов. В женской части дома нужно разместить пулеметные расчеты, чтобы прикрыли наш отход. Больше мы не продержимся.

Амир согласно кивнул и, пригнувшись, осторожно пробрался в противоположную часть дома.

— Свиньи! — не унимаясь, ругался Сулиман Гагкаев, изредка отстреливаясь короткими очередями — к совету беречь патроны, он все-таки прислушался. — Найди Кхутайбу, Амир.

Верный Гагкаеву телохранитель, как и ожидал Амир, вместе с еще двумя бойцами отстреливаясь от русских в другой части дома.

— Дядя сказал, что необходимо организовать пулеметный расчет, — бросил он по-чеченски, — мы уходим, прикроешь нас.

Кхутайба лишь кивнул.

* * *

Из окруженного и фактически разрушенного дома, принадлежащего самому Сулиману Гагкаеву, велся прицельный ответный огонь, так что на скорое завершение операции надеяться не приходилось. Одного Смирнитский никак не мог взять в толк: каким образом «чехи» узнали о боевом мероприятии, готовившемся чуть ли не в самой Москве со всей тщательностью и секретностью, на какую только были способны органы?

Но было понятно: информация ушла, а вот откуда именно, разбираться придется после всего.

Анатолий Иванович огляделся: бойцы группы заняли позиции; они вели не активный и плотный огонь, как требовала тактика наступления, а жалящий и изнуряющий, заставляя противника стрелять в ответ, расходуя боеприпасы. В сложившейся ситуации время работало в любом случае против засевших в обороне бандитов.

Смирнитский жестом подозвал к себе Балакина, раздававшего редкие указания бойцам.

— Что с нашими? — спросил он.

— Без потерь, Тополь, — ответил Балакин, — только легкий «трехсотый». Помощь оказана. До свадьбы заживет.

Смирнитский удовлетворительно кивнул.

— Товарищ полковник, — отозвался штатный радист, — вас «Гнездо».

— Давай сюда, — недовольно пробурчал Анатолий Иванович, — «Гнездо», «Гнездо»! «Сокол-1» на приеме.

В эфире раздался легкий треск и чей-то голос:

— «Сокол-1»! — Кому принадлежал голос, полковник не узнал. — Это «Гнездо». Доложите обстановку.

Вот уж что-что, а только доклада сейчас и не хватало. Очевидно, не самый дальновидный, но явно считающий себя весьма важным среди всех начальников начальник затребовал доклад.

— Вот черт! — не отжав кнопку рации, громко пробасил Смирнитский.

— Что? — В голосе «начальника» слышалось недовольство.

— Отключи пока этих умников, — обратился Анатолий Иванович к связисту, — и пригнись. Передай по рации, что разворачивается пулеметный расчет. Группе — максимальная осторожность, без героизма. И затребуй уже «жестянку».

Связист, кивнув, принялся исполнять указание Смирнитского:

— Это «Сокол-1». Плотным огнем противника прижаты в укреплении, пулеметные гнезда по следующим координатам…

Смирнитский из укрытия в бинокль изучал позицию противника: небольшое движение в левой части дома, а в правой части, меняя положение, изредка показывалось дуло автомата Гагкаева, и небольшие очереди, выплевывая языки пламени, звучали в ответ на стрельбу группы полковника. Чуть левее, там, где дорога уходила в горы, споткнувшись, грохнулся о землю…

— Кириллов! — злобно и удивленно одновременно крикнул Смирнитский. — Дай гранату, быстро! — обратился он к Балакину.

— Что там? — передавая Ф-1, спросил, не понимая, Лис.

— Задница!

Смирнитский дождался относительного затишья, чека упала, затерявшись в траве, и граната, кувыркаясь в воздухе, полетела в сторону дома, где засели боевики.

В следующую секунду крик одного из бандитов «Граната!» оборвался наполнившим воздух оглушающим звуком взрыва.

Выигранного Смирнитским времени хватило: Игорь Кириллов, отскочив в сторону, спрятался за стеной ближайшего разрушенного дома, когда землю, где он находился мгновение назад, всколыхнула автоматная очередь.

— Я сам его убью, если выживет, — недовольно пробурчал Смирнитский.

Однако на душе отлегло. Парень был в безопасности.

* * *

Илья и Игорь продвигались вперед, прикрывая друг друга на случай появления противника.

Илья выглянул из-за угла дома, который отделял их от пулеметного расчета боевиков.

— Двое, — шепотом сообщил он Игорю.

Тот лишь кивнул в ответ.

— Времени мало, — сказал «альфовец», — я зачищу расчет, твоя задача — прикрывать меня. Так что внимательно, не подведи.

Он задорно улыбнулся и, пригнувшись, направился к дому, где, не умолкая, стрелял пулемет.

В этот момент сердце Кириллова екнуло и, словно камень, брошенный в воду, провалилось куда-то.

* * *

— Дядя, — Амир схватил Сулимана за рукав, — надо уходить.

Гагкаев зло выдернул руку, вскинул автомат и выпустил еще несколько очередей в сторону русских, пока не опустел магазин и боек не щелкнул вхолостую. В глазах некогда сильного и властного полевого чеченского командира, который, прикрываясь именем Аллаха, распоряжался судьбами людей, поселились страх и обреченность. Он бесцельно продолжал нажимать на спусковой крючок «калашникова», хотя отчаяние уже заполнило его душу; он понимал, что борьба за вожделенный «Имарат Кавказ», обещанный иностранными лидерами, закончилась.

— Дядя! — Амир жестко дернул Гагкаева и поволок за собой.

— Амир, — бесцветно звучал голос Сулимана, — неужели все кончено?

— Нет еще!

Амир снарядил автомат последним магазином, передернул затвор и отдал дяде.

— Кхутайба, — обратился он к молчаливому телохранителю дяди, — прикрой наш отход, потом собери оставшихся братьев и уходите в обозначенный пункт. Нужно сохранить хотя бы часть отряда.

Как и всегда, Кхутайба лишь молчаливо кивнул.

* * *

— Какое-то движение, товарищ полковник? — наблюдая за обстановкой в бинокль, сказал Смирнитскому Балакин.

Иваныч посмотрел в бинокль.

— Да, — протянул он, — что-то там происходит. Группе готовность. Действуем по команде.

Смирнитский пристально всматривался в происходившую в доме возню.

«Да что там у вас происходит?»

Расположившийся в левой части дома пулеметный расчет бандитов продолжал обстреливать позиции группы полковника редким, но все же не дающим возможности совершать маневры огнем. Стрельба велась прицельная, с реакцией даже на малейшее движение.

В этот момент привычно щелкнула рация…

* * *

— «Сокол-1», это «Зоркий», — передал в эфир мужчина, — прием?

Секунду спустя последовал ответ.

— Говори, «Зоркий».

— Наблюдаю активное движение в вашем секторе.

— Понял тебя, «Зоркий».

— Какие будут указания, «Сокол-1»? — Мужчина снял снайперскую винтовку с предохранителя, готовый «работать» на поражение.

Несмотря на то что в этот раз ему пришлось выполнять нетипичную для снайпера функцию фактического статиста, он все же надеялся, что сможет оказать содействие и подстрелит парочку-другую этих бандитов.

— «Зоркий», по плану, — последовал ответ «Сокола», — цель в приоритете.

«Зоркий» недовольно вздохнул, вернув флажок предохранителя в прежнее положение. «Поработать» не получится.

— «Сокол-1», — пробормотал он, наблюдая в оптический прицел за движением в районе проведения операции, — левее вашей позиции работает пулемет, цели вне зоны видимости. «Сокол-1», двое наших с торца здания.

«Зоркий» не видел как, обзор загораживала стена дома, но по мерцающим в линзах оптического прицела вспышкам понял, что пулеметный расчет зачистили двое бойцов, вышедшие из-за спины бандитов.

— Расчет зачищен, — доложил «Зоркий» «Соколу», — правее противник разделился на группы. Выходит из зоны проведения операции, удаляясь в лесной массив.

— Вот черт! — неожиданно выпалил он.

Дальше «Зоркий» отработал на инстинктах: за долю секунды снял винтовку с предохранителя, прицелился — и по окрестности разнесся глухой хлопок — выстрел, почти полностью поглощенный глушителем.

— Ухожу на запасную точку, — отрапортовал «Зоркий», складывая винтовку.

* * *

Для Игоря Кириллова, впервые участвовавшего в боевом столкновении, где смерть играла в садистскую игру «ромашка», все последующее проходило словно в замедленной съемке кино. Все события как будто разделились на кадры, и он видел их по отдельности, как монтажер в лаборатории при склеивании отснятой кинопленки.

С виду большой и грозный, словно богатырь из былинных сказок, боец спецподразделения «Альфа» Илья парой точных выстрелов из «Винтореза» положил двух чеченцев — бандитов из группы Гагкаева. Бандиты даже испугаться не успели.

Потом показались они — окутанные огненным ореолом демоны, явившиеся внезапно из преисподней, готовые утащить в самое пекло ада. Безотчетный страх охватил Игоря, сковав его волю, словно опутав смирительной рубашкой. Готовый попрощаться с жизнью, Кириллов явственно услышал соколиный крик, который, казалось, уже слышал раньше: «Чего ты ждешь?»

Он быстро вернулся в реальность: огненный ореол пропал, и демоны превратились в обычных людей из плоти и крови. Вскинув «калашников», Игорь открыл беспорядочный огонь по бандитам. Илья, отреагировав моментально, точными выстрелами положил двух появившихся боевиков.

Кириллов не видел, да и не планировал уточнять, убил он кого-нибудь или нет. Главное, что он выиграл секунды, которые позволили остаться в живых. В этом раунде боя со смертью Кириллов выиграл.

— Как… — хотел спросить Илья у Игоря, когда воздух всколыхнула автоматная очередь.

А потом раздался глухой хлопок и едва уловимый свист.

Опустившись сначала на одно колено, Илья постарался встать, но завалился на спину. На «горке» в области солнечного сплетения багровели разраставшиеся с каждой секундой кровавые пятна.

— Илья! — бросив автомат, Игорь подскочил к «альфовцу».

И только добрая улыбка застыла на лице Ильи.

* * *

Когда Амир с дядей и оставшимися бойцами отряда выскочили из дома, разделившись на две группы, они сразу наткнулись на двух русских, непонятным образом оказавшихся у них за спинами. Если бы они промедлили с отходом еще несколько минут, их уже отправили бы к праотцам.

Бросив беглый взгляд в сторону русских, в одном из них Амир узнал Игоря Кириллова, на которого выходили трое бойцов из остатков группы Гагкаева.

— Чего же ты ждешь?! — по-русски крикнул он застывшему Кириллову, увидев в его глазах панику и страх.

Боевики из второй группы, возглавляемые Кхутайбой, в первый момент оторопевшие от внезапного столкновения с русскими, восприняли крик как команду к действию. Но только они вскинули автоматы, как Игорь принялся стрелять. Первыми же пулями он уложил того, кто стоял к нему ближе всех, затем его «калашников» повело в сторону. Второй боевик пригнулся, отступив чуть в сторону, и укрылся за обвалившейся кирпичной стеной дома.

Перед тем как скрыться в низком, но густо разросшемся кустарнике и среди редких деревьев, Амир на секунду задержался, оглянувшись в сторону села, где какое-то время еще слышалась стрельба, а потом звук разом оборвался еле слышным хлопком — это был снайперский выстрел.

И наступила тишина.

Он не видел, что произошло, но чувствовал, что с Игорем все в порядке, и губы его растянулись в легкой улыбке.

— Амир! — нервно бросил Сулиман. — Что ты там встал? Село не спасти. Сейчас нужно выбираться отсюда. А если будем терять время — ничего не получится.

Зачем он сейчас спасает жизнь Сулиману, которого должен убить? Для чего уводит его в безопасное место? Амир не мог объяснить. И кто он: Амир Загоев или Сергей Разумовский? Не слился ли он настолько с придуманным человеком, что потерял истинную сущность, свою настоящую жизнь?

«Кто ты такой? — спросил голос Разума. — Что ты должен сделать?»

«Спасти Зулю, — ответил Амир-Сергей сам себе, — уберечь любовь».

Разум ничего больше не сказал. Он ушел, как поступал всегда, когда появлялись чувства.

— Амир! — Сулиман дернул того за рукав. — Чего ты встал?

— Merde! — выругался Амир.

И они продолжили движение в глубь леса.

* * *

Кровь сочилась из огнестрельной раны на ноге, которую получил Смирнитский, погнавшийся за Сулиманом Гагкаевым. Когда раздался выстрел, полковник моментально упал на землю и перекатился, спрятавшись за толстым стволом многовековой сосны, уходившей макушкой под самое небо.

«Трезвый рассудок!» — ругал себя Смирнитский.

Хотя ранен он был в ногу, он ни разу не пожалел, что надел бронежилет.

В боковом кармане была индивидуальная аптечка. Смирнитский ножом разрезал штанину, оголив ногу. Вата впитала растекшуюся кровь, полковник антисептиком обработал рану и перебинтовал. В течение операции Смирнитский периодически пригибался к земле, уклоняясь от автоматных очередей, которые высекали из ствола защищавшей его сосны фонтаны щепок.

— Потерпи дружок, — обратился Смирнитский к невольному «защитнику», — скоро все закончится. Сулиман! — крикнул он, обращаясь к Гагкаеву. — Ты слышишь меня, Сулиман?

Ответ последовал не сразу.

— Чего ты хочешь, полковник? — прозвучало откуда-то, но голос принадлежал не Сулиману.

Редкая очередь выбила из ствола дерева очередную порцию щепок. Смирнитский инстинктивно пригнулся.

— Амир? — с издевкой спросил он. — Это ты, Гагкаевский прихвостень?

Лицо Амира исказилось яростью.

— Полковник, — нарочито спокойно начал Амир, желая показать, что слова Смирнитского его не задели, — ты ранен, безоружен, ситуация, мягко говоря, не в твою пользу.

— Я зубами разорву ваши глотки! — бросил в ответ Смирнитский.

— Не смеши, — засмеялся Амир, — я предлагаю тебе сделку.

— Какую?

Смирнитский тянул время, пока не сомкнется внешнее кольцо и группа не начнет прочесывать местность, словно охотясь на волков, загоняя этих тварей в расставленные капканы.

— Я знаю, что скоро группа будет здесь, это вопрос времени, у нас осталось мало времени, может, минут пять, максимум десять.

«Проницателен!»

— К тому же, — говорил Амир, — если я еще промедлю, не смогу проскользнуть через оцепление.

— И что? — спросил Смирнитский.

— Дай уйти! — бросил Амир. — И ты останешься жив.

Смирнитский на такую сделку никогда не согласится. Даже при смерти, истекая кровью, он из последних сил будет цепляться за жизнь, чтобы только ноги бандитов не топтали землю.

— Эй, Амир, — сказал Смирнитский, — ты считаешь, что ситуация не в мою пользу, так?

— Пока еще да! Но этого времени вполне хватит, чтобы убить тебя.

— Так иди и убей! — Смирнитский оперся о ствол дерева, которое служило укрытием, и попробовал встать на ноги.

Тогда совсем рядом раздался голос Сулимана, с остервенением процедившего сквозь зубы:

— Как скажешь, собака!

Полсекунды: взведен курок…

Секунда: и палец начал спускать крючок…

Еще полсекунды: закрыв глаза, Смирнитский приготовился к смерти, отчетливо услышав щелчок…

Две секунды: прогремел выстрел.

Смирнитский обернулся: Сулиман Гагкаев, словно мешок картошки, завалился назад и рухнул на землю.

«Вот как, оказывается, просто сделать выбор», — пробубнил Разум Сергея.

— Полковник, — обратился к Смирнитскому стоявший рядом Амир, — не трогай.

Дернувшийся за выпавшим пистолетом Гагкаева Смирнитский замер.

— Подымайся, — скомандовал Амир, — отойди от тела.

— Ты! — недоумевал Смирнитский. — Убил дядю. Так вы делаете дела: продаете ради того, чтобы выторговать себе жизнь?

— Мало времени, чтобы объяснять сложившуюся ситуацию, — равнодушно произнес Амир, держа Смирнитского на прицеле, — да и не могу я.

— Попробуй, сукин ты сын! — огрызнулся Смирнитский.

— Поверь, полковник, если бы я хотел убить, — говорил Амир, — то давно бы убил и не терял времени даром. Мне нужно, чтобы ты передал своим командирам вот это. — Амир снял с шеи жетон с личным номером и бросил под ноги Смирнитскому.

— Что это? — подняв с земли жетон и убрав его во внешний нагрудный карман камуфляжа, спросил полковник.

— Личный номер, полковник. Мой личный номер.

— Черта с два, Амир!

— Я не Ами…

Собрав последние силы, Смирнитский бросил нож, который все это время держал в рукаве. В свете солнечных лучей лезвие рассыпалось миллионами ярких искр.

«Вот и все!» — пронеслось в голове Сереги, когда десять сантиметров холодной стали вошли в плоть, как в масло, чуть ниже сердца.

— Н-Е-Е-Е-Е-Т! — разнесся эхом полный боли и отчаяния крик Игоря Кириллова.

— Черт! — пробормотал Смирнитский, когда две пули — бронебойные — прошили насквозь бронежилет, разнеся по телу острую боль.

Сергей Разумовский не хотел, просто физика тела сработала. Мелкая дрожь отдалась в руках, спазм сдавил тело, и прогремело два выстрела.

Глава 5

Близ с. Даттах, через несколько часов после боя Кряхтя, Игорь Кириллов взвалил грузное тело начальника 3-го отдела Службы БТ чеченского Управления полковника Анатолия Ивановича Смирнитского на плечи и потащил к пункту сбора и эвакуации. Где конкретно, в зависимости от нынешнего положения, находился пункт эвакуации, Игорь представлял слабо, он ориентировался лишь на свою интуицию. Осмотревшись, он выбрал едва видневшуюся сквозь густую растительность сопку в полукилометре и, спотыкаясь на камнях горной дороги, что уходила вверх, потащил грузное тело полковника.

— Иваныч, — прокряхтел он, — откуда же в тебе столько… веса, твою мать.

Движением плеч он поправил сползавшего со спины полковника Смирнитского.

…Сознание то возвращалось к полковнику, то он снова проваливался в небытие…

— Ну? — спросил Анатолий Смирнитский, только-только получивший звание старшего лейтенанта, тревожно и растерянно глядя на жену.

10 августа 1987 года выдалось особым. А тут еще жена взялась за свои женские штучки — стала томить долгим ответами, когда сердце готово было вот-вот выскочить из груди. Она подошла к Анатолию, скорее даже подплыла, легкая и воздушная, обняла его и чмокнула в губы, а потом прижалась щекой к широкой груди.

Тогда старлей Смирнитский все понял. В такие моменты, когда глаза жены светились счастьем, таким всеобъемлющим, которое способна испытать женщина, а в ее движениях столько нежности, заботы и любви, что хватило бы на всех людей на планете, слова уже становятся лишними.

— Девочка, — почти шепотом сказала она.

Для Смирнитского новость, словно первый весенний гром, ударила в голову и эхом отозвалась в душе.

Он подхватил жену на руки и закружил, бережно прижимая к себе. Она обвила руками его шею, ощущая себя бесконечно счастливой, обретшей частичку мира и уюта.

И весь мир перестал тогда для них существовать, оставив один на один с тем счастьем, которое в тот момент наполнило их существование. И не замечали они гула проносившихся машин, шума полуденного города с постоянными проблемами и тревогами, не замечали редких недовольных возгласов и взглядов прохожих, спешивших кто на обед в ближайшую от офиса столовую, кто, наоборот, — на работу, в пыльные кабинеты с инвентарной мебелью. Не в силах разомкнуть сплетенных в страстном поцелуе губ, они потом еще долго смотрели друг на друга счастливыми глазами. И казалось, что нет в мире силы, способной разлучить их, разбить вдребезги корабль семейного счастья.

Пот лился ручьем по черному от копоти и пыли лицу и вискам. Ноги подкашивались от усталости и тяжести веса раненого полковника Смирнитского. Каждый шаг давался все тяжелее и тяжелее, неимоверным усилием воли, стиснув зубы до скрежета и боли, Кириллов продолжал двигаться по каменистой тропе вверх, к месту сбора и эвакуации.

— Потерпи, — говорил он скорее себе, нежели полковнику, — еще немного. А наверху, там наши, Иваныч. Там свои, там мы домой отправимся.

Голова гудела, как свисток милиционера, уши заложило от сонма звуков прошедшего боя: трескотни оружия и взрывов рвавшихся как будто рядом гранат.

Полковник еле слышно, почти неуловимо что-то пробормотал, но Игорь разобрал слово «домой». Сквозь боль, пронизывающую тело, сквозь усталость и резь в глазах, когда мир воспринимается через призму золотисто-белесых кругов, он отчетливо услышал командира, как будто тот не шептал, а кричал в полной тишине — «ДОМОЙ».

— Домой, — сказал он шепотом от нахлынувших чувств, когда выбирался из салона, — кто бы мог подумать, что буду вдыхать загазованный воздух московских улиц с таким удовольствием.

— Давно не были дома, товарищ капитан? — спросил водитель служебной машины, сержант.

— М-да, — протянул он, — почти целую вечность.

— Да, — бросил напоследок сержант, разворачиваясь, — не сочтите за грубость, товарищ капитан, но примите поздравления по случаю возвращения домой.

10 августа 1993 года выдалось на редкость прохладным и дождливым, так что капитан Анатолий Смирнитский решил не везти семью в парк отдыха и развлечений, чтобы покататься на тех немногих каруселях, которые еще работали, а потом в детское кафе — поесть мороженого.

— А еще там есть пирожное «картошка», — обычно говорила жена, когда он предлагал сходить в кафе, и так по-детски прыгала от неподдельного восторга, хлопая в ладоши.

Но на этот раз все было по-другому.

— Сходи с Лизой без меня, — устало и как-то равнодушно ответила на предложение жена.

Смирнитский не хотел обращать внимания на ее интонацию, хотя разум твердил неустанно, словно заезженная пластинка, что их некогда счастливая жизнь изменилась, и далеко не в лучшую сторону.

Он ничего не сказал, просто ушел в детскую, где спала маленькая дочурка.

Преодолевший очередной поворот Игорь Кириллов, который из последних сил тащил пребывавшего в бессознательном состоянии полковника Смирнитского, ступил на уходившую вверх и казавшуюся бесконечной пыльную каменистую дорогу. Не гудели, разрывая воздух, вертолетные винты, не тарахтели БТРы и танки, изрыгая из выхлопных труб столбы копоти и разбрызгивая солярку, не стоял ни один блокпост федеральных сил с напряженными и матерящимися солдатами. Словом, ничего из того, что свидетельствовало о приближении к пункту эвакуации.

Только протянувшаяся насколько хватало глаз горная дорога Чеченской Республики сливалась с горизонтом в мареве полуденного солнца.

Смирнитский, изо рта которого капала слюна, еле шевеля губами, что-то едва слышно пробурчал.

Кириллов остановился, поправив соскальзывающую с шеи руку полковника, состояние которого ухудшалось. Он практически перестал двигать ногами, так что они волочились по каменистой земле. Мышцы тела расслабились и обмякали, превратив некогда казавшегося несгибаемым полковника в мешок с овощами.

— Эй, Иваныч, ты давай держись. — Игорь не знал, слышит ли Смирнитский, но очень надеялся, что звуки речи не позволят ему выпасть из реальности, и поэтому продолжал повторять то, что уже говорил не единожды. — Все будет хорошо! За тем поворотом, там наши, Иваныч.

А что еще он мог сказать?

Сколько поворотов уже пройдено, Игорь не знал, но каждый раз рассчитывал, что за следующим будут «наши».

— Ты, главное, не пропадай, — говорил Кириллов, — слушай меня, слушай мой голос и борись, цепляйся за жизнь!

— Жили они долго и счастливо, — закончил Смирнитский, закрывая книжку русских народных сказок.

Он сидел на краю детской кроватки и нежно укрывал дочку одеялом.

— Папа, давай еще одну? — заканючила дочь. — Пожа-а-а-алуйста?

Однако Смирнитский на провокацию не поддался.

— Нет, Лиза, — ответил он ласково, но в то же время строго, — следующая сказка будет завтра.

Дочь надула губки и сложила в знак недовольства на груди руки.

Смирнитский улыбнулся:

— Ты же знаешь, на солдата такие штуки не действуют.

Она еще некоторое время подулась, искоса поглядывая на папу: может все-таки удастся разжалобить на вторую сказку — но папа оказался непреклонен.

— Нет, дорогая, — повторил Смирнитский, — завтра.

— Ну, ладно, — укладываясь в кровать, сказала Лиза, — завтра, так завтра. Но учти, — она постаралась скопировать манеру разговора отца, — завтра у тебя будет один выбор: или читать мою сказку, или которую я тебе покажу.

— Как скажешь, Лиза, — вставая, ответил он.

— Папа! — окликнула Смирнитского дочь, когда он уже собирался выключить свет.

Тот застыл: что-то недетское прозвучало в ее голосе в тот момент. И это одновременно и испугало, и насторожило его.

— Да, дорогая, — наконец произнес он.

Лиза села на кровати.

— А почему ты солдат? — спросила она.

Не готовый к такому вопросу, Смирнитский не нашелся с ответом.

— Это из-за того, что ты солдат, вы с мамой ругаетесь? — задала следующий вопрос девочка. — И тот другой дядя приходит к маме тоже поэтому?

Сердце Смирнитского закололо.

— Когда-нибудь, — с трудом произнес он, — ты поймешь, что есть такая профессия — Родину защищать.

— А я тоже родина? — спросила дочка.

На что Смирнитский кивнул.

— Спи, дорогая. — И он, выключив свет, вышел.

Кириллов несколько раз сильно хлестнул Смирнитского по щекам, пока его глаза не приоткрылись. Потом Игорь открыл флягу и прислонил горлышко к губам полковника, почти насильно влив тому в горло последнюю воду.

Только он собрался продолжить подъем, как за спиной раздались хруст веток и топот ног.

— Пора идти, Иваныч! — Кириллов левой рукой перехватил перекинутую через шею руку полковника, правой обхватил его за пояс и быстро — насколько позволяли оставшиеся силы — скрылся за поворотом.

«Не успели!» — только и пронеслось в голове, когда лязгнул затвор.

Игорь сделал полшага вправо, прикрыв собой Смирнитского, и воздух разрезала короткая автоматная очередь.

«Я все сделал правильно!» — пронеслась последняя мысль в голове Кириллова, прежде чем он замертво повалился на пыльную землю, но так и не расцепил рук, которыми придерживал Смирнитского.

Любой воин скажет, что каждый, кто верен долгу и честен, поступил бы именно так по одной простой причине: в выборе между правом на жизнь и правом остаться собой потерять себя куда страшнее.

Каждый, кто говорит, что он ничего не боится, либо врет, либо дурак. В то, что может быть столько дураков, я не верю. Значит, абсолютное большинство людей просто врет. Я — солдат. Мое дело — воевать. По сути, это единственное, что я могу делать. И каждый раз, когда я выхожу на задание, я дико, до дрожи в коленках, боюсь. Мне становится настолько страшно, что меня начинает мутить. И если меня спросить, почему я выбрал эту стезю, то я отвечу так: «Чтобы люди страны, за которую я воюю, не испытывали такого же страха».

г. Москва, вечер того же дня

Генерал армии Константин Сергеевич Кривошеев расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, дочитав и отложив в сторону последний из поданных рапортов. Дышать становилось тяжело, катастрофически не хватало воздуха.

Кривошеев встал из-за стола. Отодвинув портьеру, он настежь распахнул окно. Ударивший в лицо порыв свежего воздуха принес успокоение и вернул трезвость мысли.

В дверь постучали.

— Войдите! — громко сказал Кривошеев.

На пороге появился адъютант.

— Товарищ генерал, — начал он, — вы просили доложить о потерях.

— Говори, — бросил Кривошеев.

Адъютант вынул из папки листок бумаги и передал его Кривошееву.

— Вот, Константин Сергеевич!

— «Двухсотые» — трое, — зачитывал Кривошеев, — «трехсотые» — десять, один в тяжелом состоянии. — Кто? — спросил он.

Адъютант ответил не сразу.

— Полковник Смирнитский Анатолий Иванович, — доложил он наконец, — его готовят к операции в нашем Центральном клиническом госпитале.

— Соедини меня с дежурным госпиталя.

Через несколько минут адъютант по интеркому сообщил, что на телефоне оперативной связи клинический госпиталь.

— Генерал армии Кривошеев, — сказал Константин Сергеевич, когда на том конце представились: «Дежурный Центрального клинического госпиталя ФСБ России подполковник Кижуч». — К вам поступил полковник Смирнитский Анатолий Иванович, после боестолкновения близ села Даттах. Приказываю: немедленно провести операцию. О состоянии докладывать мне ежечасно. — И повесил трубку.

Кривошеев откинулся на спинку кресла, тяжело вздохнув и закрыв лицо ладонями.

«Константин Сергеевич, — как-то сказал бывший руководитель Первого главного управления КГБ СССР генерал Владимир Анатольевич Потапов, — не подведите. В ваших руках будет жизнь бойцов. Их кровь нам с вами не смыть с рук».

Глава: ход Питерса (часть IV)

г. Маклин, через несколько часов после проведенной спецоперации

Захлопнув за собой дверь, Джонатан Питерс прошел в просторную гостиную, уютно обставленную в среднезападном американском стиле, приглушенный свет, исходивший от нескольких светильников с торшерами из плотной ткани, окутывал комнату.

У левой стены был небольшой камин, сложенный из натурального камня, где, тихо потрескивая, горели поленья, отдавая тепло. Над камином висели три головы животных: оскаленная морда волка, настороженная — оленья, и завершал этот удивительный ряд медведь. На каминной полке в аккуратных рамках стояли фотографии, на которых были запечатлены важные моменты жизни. Вот Джонатан Питерс в охотничьем костюме, с карабином стоит рядом с убитым бурым медведем, в следующей рамке — молодая жена Джонатана Кони в вечернем платье перед выходом на офицерский бал. Дальше был снимок их улыбающегося сына, Джоша, одетого в парадную форму выпускника колледжа, он держал в руке диплом. А это черно-белая и местами выцветшая фотография запечатлела родителей Джонатана в выходных костюмах. Люди сидели на стульях перед фотоаппаратом, и их лица были напряжены.

Было заметно. что все детали в гостиной важны и каждой из них уделили особое внимание: и мебели, и светильниками. Предметов мебели было много, однако все стояло на своих местах и ничего лишнего не ощущалось. Рядом с большим угловым кожаным диваном, развернутым в сторону камина, находился журнальный столик со стеклянной столешницей, где аккуратно стопкой лежали журналы «National Geographic». Перед диваном, добавляя особый колорит, лежала шкура медведя, без которой не обходилось ни одно семейство среднего достатка. По большому счету, камин, кожаный диван, чучела и шкуры животных были неотъемлемыми элементами интерьера в доме человека, занимавшего высокое положение в обществе. Так же, как звезды на погонах являются отличительным знаками чина и звания.

Джонатан Питерс поставил портфель на тумбочку у двери и бросил ключи от машины в ящик.

— Это ты, дорогой? — спросила Кони, когда он прошел в гостиную.

Джонатан принюхался — кажется, готовился кролик с овощами — и насторожился: не забыл ли он о какой-нибудь знаменательной дате.

«Нет, сегодня ничего», — заключил Питерс, покопавшись в памяти.

— Да, дорогая, — ответил Джонатан. — Если ты, конечно, не ждешь кого-то еще.

Из кухни вышла женщина. Выглядела она весьма неплохо для своих неполных пятидесяти пяти лет. Это была Кони Питерс.

— Я готовлю кролика, — улыбнувшись, сказала она, наблюдая, как муж снимает пиджак и избавляется от галстука, которые тут же бросил на диван. — Джонатан, ты такой неряха, — укоризненно добавила она.

Питерс, притворившись недовольным, взял с дивана вещи и направился в гардеробную.

— Так намного лучше, — прокомментировала Кони, когда муж аккуратно разложил все по местам.

— Что бы я без тебя делал, дорогая?

— Ну, как вариант, погряз бы в мусоре. Ой, кролик! — И Кони исчезла на кухне.

На слова о кролике желудок Питерса отреагировал голодным урчанием.

В этот самый момент зазвонил мобильный телефон.

— Алло, — ответил Джонатан.

— Джонатан! — сказал Джек Ричард. — Джонатан, включи канал «Russia Today». — В голосе друга слышались напряжение и тревога.

— Что там? — лениво пробурчал Питерс. — Это не может подождать до завтра? А то у меня Кони…

— Джонатан! — резко перебил Джек. — Просто включи канал.

Взяв со стола в гостиной пульт, Питерс включил стоявший в дальнем углу комнаты плазменный телевизор, как-то странно крякавший всякий раз.

— Ну? — нетерпеливо буркнул в трубку Ричард.

Англоязычный канал «Russia Today», вещавший по всему миру, создавался исключительно для формирования пророссийского настроения западной аудитории. Знающие люди понимали: канал не что иное, как оружие в информационной войне на территории противника.

— Подожди, Джек, — ответил Питерс, а на экране телевизора тем временем появлялась картинка: молодая девушка-диктор новостной программы на хорошем английском извещала о проведенной на территории Чеченской Республики контртеррористической операции.

Питерс прибавил громкость.

— …завершилась контртеррористическая операция в Ножай-Юртовском районе Чеченской Республики, — сообщила диктор, — во время которой федеральные силы в селе Даттах блокировали бандгруппу одного из одиозных полевых командиров Гагкаева Сулимана. По предварительной оценке, операция завершилась ликвидацией полевого командира и членов бандгруппы.

Питерс напрягся.

— Джек, — сказал он, — нужны подробности.

— Мы работаем, — ответил Ричард, — снимаем информацию с открытых источников. Но для полноты нужно подключить специалистов русского отдела.

— …вместе с тем, по неподтвержденной информации, нескольким членам банды Гагкаева Сулимана удалось выйти из кольца оцепления и скрыться в горной местности. В ФСБ России не отрицают возможности перехода данных лиц на территорию Грузии, с учетом имеющих место напряженных дипломатических отношений с данным государством.

— Джонатан! — раздался в телефоне голос Ричарда.

— Что?

— Будет помощь русского отдела?

— Да-да, — как-то неуверенно промямлил он, проигрывая в голове варианты вывода из-под удара Араба.

Из кухни вышла Кони, привлеченная громко работающим телевизором.

— Дорогой? — тревожно произнесла она. заметив, как побелело лицо мужа.

Джонатан знаком показал, что сейчас не время, и Кони снова исчезла на кухне.

— Что будем делать? — между тем спросил Джек Ричард.

— Надо выводить контакт Араба через Грузию в Европу, если его не ликвидировали, и обезопасить самого Араба. Государственный департамент должен создать шумиху вокруг ситуации, чтобы отвлечь внимание от Араба.

— Каким образом? — спросил Ричард.

— Я не знаю, Джек! — сорвался на крик Джонатан, впервые за долгое время растерявшийся.

Часть VI: 2011 год

Глава 1

г. Москва, два года спустя после ликвидации банды Гагкаева С. В.

Дверь легко поддалась, и в темную прихожую двухкомнатной квартиры проникла полоска мерцающего света коридорной лампочки в шестьдесят вольт. Следом ввалился и хозяин квартиры.

Хозяин устал. Это было видно с первого взгляда. Он облокотился правой рукой о стенку, снимая один ботинок, придерживая пятку другим, а затем стянул таким же образом и второй; небрежно бросил кожаный портфель на пол в коридоре, туда же упало легкое демисезонное пальто. Позднее возвращение уже давно стало нормой жизни. а точнее, признаком отсутствия жизни.

Хозяину квартиры еще не перевалило за тридцать, а лоб уже испещряло множество морщин, отчего выглядел он лет на пять-шесть старше.

Мужчина зашел в кухню, открытый холостяцкий холодильник поражал разнообразием продуктов. Прикидывая, чем порадовать организм, хозяин вытащил упаковку пастеризованного молока «Домик в деревне». И куда делось нормальное молоко, которое он пил в деревне у бабушки, когда был маленьким?

«Боже! — пронеслась мысль, — сколько же лет прошло с тех пор?»

А прохладная и немного вязкая белая жидкость тем временем приятно обожгла горло, пока не опустилась в желудке.

Бульк!

И он рукавом рубашки вытер мокрые губы.

— Гарик? — Женский голос вернул хозяина в реальность.

Он медленно перевел взгляд в сторону, откуда донесся голос.

— Какого!.. — выдавил он.

На пороге кухни стояла миниатюрная брюнетка. Лицо ее было миловидным и очень нежным. Она сложила губки бантиком, отчего еще больше стала похожа на пупсика, вроде тех, что популярны среди девочек десяти лет. Симпатичная брюнетка встретила хозяина в одних трусиках — тонкой полоске, прикрывавшей лишь самое «сладкое» местечко.

— Я уже почти уснула. — Она грациозно, по-кошачьи, проскользнула в темноту кухни, прижалась к мужчине, которого называла Гарик, и чмокнула его в щеку.

На самом деле Гарика звали совсем не Гариком, а Максимом, а для близких друзей он был просто Максом. Но подружки, имена которых стирались из памяти сразу после знакомства и которые становились Кисками, Очаровашками, Красотками, звали его Гарик.

Бесконечных вопросов о том, действительно ли это его имя, удавалось избегать не всегда. Но всякий раз он отвечал одно и то же: «Да именно так! И по паспорту тоже так».

Максим чуть отстранился от брюнетки, сделав еще один глоток молока.

«Боже, как классно!»

Желудок в знак полного согласия заурчал.

— Ты что тут делаешь? — выдавил он.

— Ну, — протянула она, — ты же сам оставил мне ключи от квартиры.

Она начала снимать с него одежду: расслабила узел галстука и расстегнула две верхние пуговицы рубашки.

«Что за на!.. — выругался Разум, — Максим, ты снова в клубе думал пенисом? Теперь придется менять замок, интересно, в который раз: шестой, седьмой, десятый?»

Разум и жажда плотских удовольствий вели вечную войну в душе Макса. Вряд ли война закончится победой одной из сторон, но иногда желание все же одерживало верх, а бывало и наоборот, главное, что после всего Макс не хотел испытывать душевных мук.

Не составило труда догадаться, кто вышел победителем на этот раз: Разум или похотливая Нижняя Чакра.

«А где вы познакомились?» — спросил Разум.

— Послушай, — Максим старался вспомнить имя брюнетки, которая уже успела стащить с него рубашку и принялась за брюки, — красота моя!

«О-па!»

Так и не вспомнил.

Наверное, теперь нужно чувствовать себя чуточку виноватым за досадную неприятность.

«Да и фиг с этим», — выпалил и без того уже перегруженный Разум.

Да и стыдно все же не было.

Максим отвел руки брюнетки от брюк — ее пальчики уже касались ширинки.

«Быстра же, чертовка!» — голосила Нижняя Чакра, пребывая в полном восторге от действий брюнетки.

Максим застегнул обратно пуговицу и ремень.

— Красота моя, не торопи события. Не люблю потных мужчин.

— И слава богу, что ты не любишь мужчин, не то чтобы даже потных, а в принципе. Иначе потерю такого мужчины женщины не пережили бы.

Максим попытался очаровательно улыбнуться, но вышла кислая мина.

— Ну, Гарик! — протянула она.

В этот момент он засомневался, что она поняла скабрезную шутку о потных мужчинах.

«Она же брюнетка!» — подала голос Нижняя Чакра.

«Может, крашеная», — саркастично ответил Разум.

Но в любом случае сейчас Максиму точно хотелось побыть одному.

— Крашеная, — почти про себя пробормотал он, и уголки рта растянулись в легкой улыбке.

Брюнетка хотела проникнуть в душ, но, столкнувшись с запертой дверью, обиженно промяукала:

— Гарик, так нечестно!

Максим сделал вид, что не услышал, и просто промолчал.

— Ну, Гарик… — Брюнеточка сделала еще одну — последнюю — попытку растормошить Максима и, когда ей это не удалось, пошла обратно в спальню.

События сегодняшнего дня быстро отошли на второй план — душ приятно расслаблял. Исчезли навалившаеся за день усталость, позабылась и рабочая суета, вода сняла напряжение, вызванное бесконечными встречами. Негативные эмоции, растерянность отступили, освободив душу. Прохладные струи сбегали по телу, ударялись о ванну и разлетались сотнями брызг. Вода обволакивала сознание, очищала разум, гнала прочь беспокойство и просто позволяла забыться…

…Шел розыск оставшегося в живых члена бандгруппы Гагкаева Кхутайбы, ставшего для Максима кровным врагом, то есть смыслом существования, который дает силы, питает веру и сжигает жизнь.

Но в этот момент, стоя под душем, Максим забывал обо всем.

г. Москва, утро следующего дня

Максим Доментьев испробовал все известные ему способы, чтобы привести себя в порядок и хоть чуть-чуть взбодриться после практически бессонной ночи, проведенной с Анжелой.

«Так ее звали Анжела? — безразлично спросил Разум. — Поразительная память».

На скабрезное замечание Нижняя Чакра не ответила: после проведенной ночи она безмятежно дремала.

Максим сделал последний глоток уже порядком остывшего крепкого кофе, но продолжал клевать носом перед экраном компьютера.

«Возможно, — как бы между прочим сказал Разум, — такое рвение в постели оказалось лишним».

Голос Разума звучал навязчиво и утомлял, но другой «компании» Доментьеву в ближайшее время не светило.

«При твоей работе, — продолжил Разум, пытаясь воззвать к самому сокровенному для человека, который носил погоны, — к чувству долга и ответственности, — ты такой опрометчивый».

— Заткнись уже, — пробурчал сам себе Доментьев, обращаясь к нудящему Разуму.

«Хорошо», — ответил Разум, стараясь скрыть за безразличием обиду.

И исчез в глубинах внутреннего мира Максима.

Доментьев широко зевнул, убирая со стола пустую кружку, когда неожиданно зазвонил телефон оперативной связи.

Он посмотрел на часы: было только тринадцать минут девятого.

— Да, — ответил Максим.

— Алло! Максим Доментьев? — произнес приятный женский голос.

«Вот и я!» — под громогласные звуки фанфар появилась Нижняя Чакра.

Максим представил стройное тело шатенки, в волосах которой проскальзывали и белокурые локоны. Форма, облегающая фигуру, подчеркивала пышные груди, а короткая юбка, только цветом напоминала уставную, из-под подола которой слегка проглядывались ажурные края чулок, открывала сексуальные ноги.

Максим мотнул головой, отгоняя образ.

— Да, это я, — пробормотал сонный Доментьев.

— Что, простите? — не разобрала неизвестная обладательница красивого голоса.

— Вас слушает Максим Доментьев, — уже более официально произнес Максим.

— Старший контролер пункта пограничного контроля в аэропорту «Домодедово» прапорщик Серова Евгения, — отчеканила девушка давно заученную фразу.

«Вау, Женечка!» — облизнулась Нижняя Чакра.

— Да-да, — растерянно пробормотал Максим, обескураженный пошлыми мыслями, появившимися так не вовремя.

— В отношении запроса о постановке на контроль объекта «О.». Вы понимаете, о ком идет речь?

— Да, — ответил Доментьев.

Объектом «О» в оперативных учетах значился Оздамиров Ислам, которого Максим ловил около двух лет. И все время Оздамиров в последний момент ускользал, словно его хранил сам Аллах.

И тут неожиданный звонок контролера. Неужели Оздамиров все-таки попался? Вряд ли.

— Вы меня слышите? — с легким беспокойством спросила Серова, возвращая Максима к реальности.

— Говорите, пожалуйста, — ответил он.

Девушка снова перешла на деловой тон.

— Если вас не затруднит, подъезжайте, пожалуйста, в пункт аэропорта «Домодедово». Мы бы хотели предоставить полученные материалы, чтобы точно удостовериться.

— Хорошо, в течение часа буду, — сказал Максим.

* * *

Пункт пограничного контроля представлял обособленное от остальной части аэропорта большое помещение, разделенное на пять отсеков. В первом отсеке располагались оперативные дежурные. Второй — самый большой по площади — предназначался для повседневной работы личного состава пункта. В третьем была комната отдыха дежурной смены. Оборудованное помещение для содержания задержанных лиц размещалось в конце, напротив кабинета начальника, в котором собрались Максим Доментьев, сам начальник, поджарый майор в возрасте и контролер Евгения Серова.

«И в самом деле — хороша!» — с восторгом облизнулась Нижняя Чакра.

Доментьев слабо улыбнулся, когда их с Женей взгляды пересеклись.

Контролер смущенно потупилась.

«Мы ей понравились, — довольно отозвалась Чакра, — смотри, смотри, как она поправила волосы и юбку».

Контролер и в самом деле как можно незаметнее ловко поправила форменную юбку и убрала якобы выбившийся локон под пилотку.

— Хорошо, — прервал тишину начальник пункта и обратился к котролеру Серовой, — вы можете идти, Евгения Владимировна.

— Слушаюсь, — ответила она и вышла из кабинета.

«Чудный голос!»

— Ну, Максим Викторович, — обратился майор к Доментьеву, — это ваш клиент?

Максим не знал: радоваться ему, потирая от удовольствия руки, или, наоборот, напрячься от того, что это оказался именно Оздамиров Ислам.

— Вне всяких сомнений, — кивнул он.

— Как вы и писали в телеграмме, — сказал начальник, — никаких действий мы не предпринимали. Зафиксировали пересечение границы на пограничном контроле и сняли данные с документов, по которым он въехал. Вот они.

Майор положил на стол распечатки с электронной копии паспорта, оформленного на подложные данные некоего Валидова Умара Вановича, 1967 года рождения.

— Спасибо, — ответил Максим, убирая распечатки в портфель, — еще, пожалуйста, подготовьте материал с камер наблюдения, а я пока выясню, куда клиент направился дальше.

Максим набрал номер начальника.

— Объект «Г.» идентифицирован, — он говорил кратко, по существу, — два часа назад пересек границу. Оформлен на пункте пропуска через госграницу в аэропорту «Домодедово». Прибыл, как и ожидали, из Вены. Уточняю маршрут последующего движения.

— Хорошо, Максим, — ответил начальник, — по результатам доложишь.

— Есть. Один вопрос, — замялся Доментьев, — хотел бы получить подтверждение статуса и полномочий.

— Подтверждаю, — и начальник добавил: — только без излишнего фанатизма.

Максим улыбнулся:

— Слушаюсь.

* * *

Судья Дредд в одноименном фильме сурово и без эмоций сказал: «Я — Закон!»

Максима охватило ощущение безграничной власти; он как будто балансировал на грани вседозволенности, допустимый предел размылся. И хотя Максим был готов сорваться, все же рассудок не позволил ему совершить опрометчивый поступок.

«Полномочия!»

Сотрудники органов безопасности крайне редко получали привилегию самостоятельно принимать решения, не задумываться о законности своих действий.

«Чувствуешь себя богом?» — с нескрываемым сарказмом спросил Разум, на что Максим ответил утвердительно.

Он убрал мобильный телефон в карман джинсов и, немного поразмыслив, направился в сторону опорного пункта полиции.

В небольшой комнате за столом, заполняя какие-то бумаги, сидел капитан — мужчина средних лет. Как заключил Доментьев, это был офицер старой закалки, не претендующий на высокие чины и должности.

«Сгодится», — резюмировал Разум.

«Для чего?» — хихикнула Нижняя Чакра.

Полицейский на секунду поднял глаза, оторвавшись от заполнения бумаг, оценил вошедшего и снова углубился в работу.

Максим стоял в дверях, облокотившись плечом о косяк.

Молчание длилось около минуты.

— Не волнуйся, — неспешно произнес капитан полиции, — она не упадет.

И переложил исписанную бумагу в лоток для документов.

Сарказм полицейского Доментьев оценил.

— Это как сказать. Все зависит от того, как много прошло времени с момента, когда вы в последний раз отрывали свою задницу от стула, чтобы в этом удостовериться, — не уступив в язвительности, ответил Максим.

Капитан замер. Он поднял голову и равнодушно оглядел молодого человека, у которого, однако уже проглядывала седина и на лбу были частые морщины. Взгляд незваного гостя был жестким, в нем читалась решимость.

— Послужишь с мое, мил человек, — отозвался наконец капитан, по-стариковски сократив «милый человек», — будешь все знать, уже не вставая со стула.

И секундой позже добавил:

— Чем могу быть полезным органам?

«Ну, я же сказал, что сгодится», — не без гордости констатировал Разум.

Максим Доментьев вкратце изложил суть ситуации капитану, сообщив лишь необходимые для организации взаимодействия сведения.

«Прокофьич» — именно так капитан разрешил к себе обращаться — призадумался.

— Времени прошло немного, — сказал он, — запись с камер, что выведены на наш пульт, мы, конечно, подымем. Но, — тут Прокофьич недовольно поморщился, — на территории большинство камер САБовские, и основной поток информации проходит через них.

— Это обстоятельство вас сильно смущает? — спросил Максим, предугадав, к чему ведет Прокофьич.

— С ними тяжело. Если ты понимаешь, о чем я…

— Кажется, — ответил Максим.

— САБ — это вроде местной мафии, — продолжил капитан, — их территория. На организацию взаимодействия с официальными органами власти им плевать. Уже и разными путями подбирались — ни в какую. Даже «погранцы» делают только через официальный контакт с направлением запросов.

По интонации голоса Прокофьича чувствовалось, что такое положение вещей ему, мягко говоря, не очень нравится.

— Думаю, — заговорщицки прищурившись, ответил Максим, — сегодня мы поставим их на место.

На что капитан только пожал плечами.

— Да тут дело принципа, — почесав затылок, сказал он.

Прежде чем отправиться к начальнику САБа аэропорта «Домодедово», которого Прокофьич охарактеризовал простым словом «сука», чего Доментьеву вполне хватило, чтобы представлять человека, с которым придется иметь дело, Максим отзвонился друзьям, чтобы выяснить, куда Оздамировым на имя Валидова приобретены билеты, при условии, конечно, что они приобретены.

— А ты давно в милиции, Прокофьич? — спросил Максим, пока они шли к САБовцам на другой конец аэропорта, и тут же поправился, — полиции, точнее?

«Для тебя стало делом привычки называть этого матерого капитана полиции Прокофьичем, словно заправского друга?» — не унимался Разум.

Иногда в голове Макса всплывал закономерный вопрос: откуда в нем столько язвительной желчи. Но он не мог найти ответа.

— Столько не живут, — усмехнулся Прокофьич, — но, вообще, давно. В календарях около тридцати лет будет, а со льготными — и того больше. Пришел в органы после школы милиции, а до этого в армии два года. Классический путь. Все как полагается.

— А почему до сих пор капитан, да еще и в аэропорту? — удивился Доментьев. — При выслуге полагается уже в начальниках сидеть да указания раздавать.

— Выходит, что не полагается, — пожал плечами Прокофьич.

Возможно, Максиму и показалось, но в словах капитана прозвучали нотки горечи и скрытой обиды.

Назвать Прокофьича жертвой прихоти кадрового начальника просто-напросто не поворачивался язык. При одном только взгляде он вызывал уважение, чувствовался в капитане внутренний стержень или жестко ориентированный вектор порядочности.

«Вот как случается», — с досады протянул Разум.

— Почему? — спросил Максим.

Мужчины остановились. Прокофьич посмотрел Максиму прямо в глаза, словно пытался разрешить сомнение: стоит ли говорить или нет. И ответил:

— Наверное, место не очень удачное для обсуждения этой темы, — и полицейский зашагал в сторону САБа, Максим последовал за ним, — но вот какая штука…

— …Что значит штука? — зло выпалил начальник столичного ГУВД. — Вы вообще в своем уме, товарищ капитан?

Он сделал явный акцент на слове «товарищ».

— Так точно, — отчеканил капитан.

— Что-то не видно, — распылялся генерал, — фамилия, имя, отчество и подразделение?

— Заместитель начальника ОВД «Очаково-Матвеевское» капитан Ларин Евгений Прокофьевич.

— Хорошо. — Генерал жестом подозвал адъютанта, которого всегда брал с собой. — Перепиши данные капитана, завтра утром ко мне на стол положишь приказ о понижении в должности.

Ларин, возможно, и ожидал нагоняя от начальника ГУВД, который по непонятным причинам лично прибыл на место происшествия, но о понижении в должности и подумать не мог.

— Товарищ генерал… — попробовал возразить капитан Ларин.

— Свободны! — пренебрежительно бросил в ответ начальник ГУВД.

И Ларин, униженный, как говорится, опущенный ниже плинтуса, залез обратно в служебный УАЗик, где сидел скованный наручниками молодой человек, задержанный на месте преступления. А рядом лежали две пачки шестипроцентного молока.

— Неудачный разговор? — спросил молодой человек, он сам, кажется, чувствовал себя превосходно.

— Да, — мрачно произнес капитан Ларин, — и на карьере можно ставить жирный крест.

— Не берите в голову, товарищ капитан, — попытался утешить Ларина задержанный.

Ларин посмотрел на него в зеркало заднего обзора.

— Скажи, — обратился он к молодому человеку, доставая игрушечный пистолет, внешне напоминающий американский «Дезерт Игл», — неужели ты того парня из этой игрушки?..

Улыбнувшись, тот просто ответил:

— Выходит, что не игрушка.

— Да уж, — с сомнением в голосе сказал Ларин.

— Эй, — задержанный кивком головы указал в сторону супермаркета, — смотри.

Ларин перевел взгляд туда, где возле машины скорой помощи, в которую грузили мужчину с изувеченным мелкой дробью лицом, возникла небольшая возня. Ларин повернулся как раз в тот момент, когда невысокий мужчина в светло-сером костюме быстрым движением вырубил начальника ГУВД и, развернувшись, зашагал к служебному УАЗику бывшего заместителя начальника ОВД «Очаково-Матвеевское».

— Добрый вечер, — добродушно поприветствовал и капитана, и задержанного неизвестный мужчина в светло-сером костюме, — прошу прощения, что так получилось с начальством. Но для протокола: он сам виноват.

На что Ларин просто растерянно кивнул.

— Думаю, капитан, — продолжил мужчина, — вам будет интересно узнать, что покалеченный этим молодым человеком товарищ оказался не кем иным, как майором милиции из вашего Главка.

Ларин промолчал, наблюдая, как подчиненные пытались поднять с мокрого асфальта безвольное тело генерала. Теперь ему понятно, отчего сам начальник ГУВД приехал: планировал замять ситуацию.

— Я так полагаю, товарищ капитан, — продолжил неизвестный мужчина, указывая на сидящего на заднем сиденье машины задержанного, — что вы мне отдадите этого замечательного молодого человека? Кстати, Алексей, впечатляющее представление.

— Спасибо, — немного смущаясь, ответил молодой человек, — а откуда вы знаете, как меня зовут?

— О! — мужчина в светло-сером костюме улыбнулся. — Моя работа — все знать. Кстати, товарищ капитан, вы не будете так любезны, снимите, пожалуйста, наручники.

Ларин не стал спрашивать «зачем?», «по какому праву тут командуете?». В сложившейся ситуации такие вопросы определенно были излишними. И он расстегнул наручники.

— Благодарю, капитан! А за этого не волнуйтесь, — мужчина махнул в сторону уже пришедшего в сознание генерала, вокруг которого суетилась толпа офицеров из Главка, — через пару часов он полностью оклемается.

Ларин хмыкну:.

— Пусть не спешит.

— Вы хороший человек, капитан. Я бы сказал, что органы у вас в долгу.

Спрашивать, о каких органах шла речь, Ларин тоже не стал. Ни к чему этот вопрос. Мужчина в светло-сером костюме открыл заднюю дверь служебного УАЗика и выпустил задержанного, в отношении которого в протоколе капитан Ларин успел записать только «Гаврилов Алексей».

— Кто вы? — спросил вслед удаляющимся мужчинам Ларин.

Не оборачиваясь, мужчина в светло-сером костюме ответил:

— Архангельский.

* * *

Вышибив дверь, грузный начальник службы авиационной безопасности спиной вперед вылетел из рабочего кабинета.

Когда в дверь позвонили, начальник САБа аэропорта «Домодедово» только-только приготовился умять горячий сэндвич из «Subway». Он недовольно поморщился и взглянул на монитор компьютера, куда выводился сигналы камер наружного наблюдения…

Он отчаянно размахивал руками, стараясь поймать равновесие, но тщетно. С грохотом ударился о противоположную стену в коридоре и медленно осел на пол.

…Стояли двое: молодой мужчина лет тридцати в гражданской одежде, который представился сотрудником ФСБ Доментьевым Максимом, и знакомый начальнику САБа старший отделения полиции капитан Ларин. Полицейского он знал хорошо, а вот молодого фсбешника видел впервые…

Солоновато-горький привкус крови появился во рту начальника САБа. Он рукой вытер губы, растерев по тыльной стороне ладони красный след.

Попытался подняться, но не смог и с глухим стоном снова осел на пол.

— …Только по решению суда, — отмахнулся начальник САБа от молодого сотрудника органов, — вопрос закрыт, уважаемый.

«Боже! — думал начальник, глядя на вошедших, — как я вас ненавижу!..

Услышав странный шум, большинство сотрудников аэропортовой службы безопасности выглянули из своих кабинетов. Женщины, увидев, что произошло, быстро попрятались. Мужчины, особенно те, кто покрепче, неуверенно выползали в коридор, потихоньку кучкуясь, в ожидании, что случится дальше…

— …Хотел бы обратить ваше внимание, — вежливо говорил Доментьев, — что оказывать содействие органам безопасности ваша обязанность.

В этот момент начальник САБа откусил большой кусок начинавшего остывать сэндвича, чавкнув при этом, как боров, по рубашке потек майонез, оставляя жирный след.

Доментьев поморщился от омерзения…

Из кабинета начальника САБа вышел молодой человек в гражданской одежде. Спокойное лицо, уверенная походка и ни одного лишнего движения, только яростный блеск в глазах и сжатые кулаки свидетельствовали о его недовольстве чем-то.

— Запихните ваш закон туда, откуда вас родили, — самодовольно бросил начальник САБа.

Максим плотно сжал губы, но эмоциям не поддался, хотя руки чесались хорошенько врезать по нагло ухмыляющейся роже.

— Уважаемый… — попробовал еще раз убедить начальника Доментьев.

— Я тебе, молокосос, не уважаемый. И прежде чем еще что-то мне сказать, подумай, — начальник САБа достал из-под стола травматический пистолет.

Увы, метод убеждения не сработал.

Максим с досады хмыкнул.

— Ну, и что ты теперь предпримешь? — злорадно произнес начальник службы безопасности. — Пожалуешься своему начальнику? Знаю я вас и законы: что ты можешь, чебурашка хренов? Ни-че-го!

Это стало последней каплей, и чаша терпения Доментьева переполнилась. Резко уйдя в сторону с линии возможного огня, Максим, перемахнув через стол, в одну секунду оказался за спиной у начальника САБа, и стремительно нанес два удара подряд, дезориентировав противника…

— Чего встали, — прохрипел беспомощно сидящий на полу начальник САБа, обращаясь к собравшейся толпе, — убейте этого сукина сына.

В руках вышедшего из кабинета молодого человека матово блеснул пистолет. Никто из сотрудников авиационной безопасности даже не тронулся с места.

Максим присел на одно колено перед начальником САБа и медленно произнес — так, чтобы тот мог понять смысл его слов.

— Этот настоящий. — И приставил к его виску дуло.

Начальник вздрогнул.

— Ты все равно не сможешь выстрелить, — пробормотал он, пытаясь выглядеть достойно, но от этого в глазах собравшихся превратился в еще большего труса.

— А ты проверь!

И Максим взвел курок.

* * *

ШИФРТЕЛЕГРАММА

г. Саратов

Лично

Начальнику УФСБ России по Саратовской области генерал-майору Владимирову К. П.

«Уважаемый Константин Вадимович!

Внештатной оперативной группой “Гюрза”, сформированной приказом директора ФСБ России от 13.09.2009 года № 007-ЛС, ведется разработка члена бандгруппы — личного телохранителя полевого командира Гагкаева С. В. (ликвидирован в 2009 году) Оздамирова Ислама, использующего паспорт на имя Валидова Умара Вановича, 1967 года рождения.

Ранее Оздамиров И. входил в личную гвардию полевого командира Хаттаба, являясь активным сподвижником идеи установления «Имарат Кавказа». Принимал участие на стороне боевиков в т. н. Первую и Вторую чеченские кампании. Неоднократно участвовал в боестолкновениях с федеральными силами. В частности, достоверно установлено его участие в вооруженной вылазке в Республику Дагестан в составе формирования под руководством Басаева Ш., нападении на колонну внутренних войск вблизи н. п. Мескеты, обстреле отделения внутренних дел в н. п. Аллерой, Зандак, а также показательной казни главы с. Симсир.

До настоящего времени Оздамиров И. скрывался от правосудия за рубежом (г. Вена, Австрия). ВОГ располагает информацией, что Оздамиров И. по выше обозначенным подложным данным прибыл в Москву, приобрел билеты на поезд по маршруту Москва — Саратов на 21 мая с. г., а также на 22 мая с. г. — обратно до Москвы.

В связи с изложенным необходимо:

— через имеющие оперативные позиции Вашего Управления установить Оздамирова И.;

— обеспечить круглосуточный плотный оперативный контроль за объектом с задействованием соответствующих специальных подразделений;

— создать оперативно-следственную группу из наиболее подготовленных сотрудников для обеспечения задержания Оздамирова И., а в случае необходимости — ликвидации.

В процессе проводимых ОРМ неукоснительно соблюдать меры конспирации и собственной безопасности.

Координирующий сотрудник ВОГ — заместитель группы капитан Доментьев М. В. — прибудет в г. Саратов 15 мая с. г. поездом. Оперативно — боевая группа “Альфа” прибудет военным бортом авиационного подразделения 16 апреля с. г.

Просим обеспечить встречу указанных сотрудников. Для подразделения ОБГ — дополнительную легенду прикрытия.

С уважением,

руководитель Службы генерал армии К. Кривошеев».

Глава 2

г. Саратов, один день в мае 2011 года

Максим Доментьев не спеша шел по улице, шаркая ботинками по асфальту и пиная редкие камушки, попадавшиеся под ноги. Он ничем не выделялся из толпы молодых людей, которые решили теплым майским днем 2011 года прогуляться по городу Саратову. Потертые джинсы, куртка модного в сезоне стиля «милитари», незаправленная футболка с рисунком скелета какой-то фантастической рыбки, а внизу надпись — «f shbone». Разве только сединой в коротких волосах да взглядом. Взглядом, который был полон скорби и боли.

Боль, смешанная с тоской, стали в последнее время частым гостем в его жизни.

Максим вошел в небольшой и уютный сквер, прилегавший к Саратовскому университету.

«В Москве таких уже давно не осталось», — пронеслась мысль.

Он на секунду задержался около стенда с фотографиями почетных граждан города. Хмыкнул, поджав губы, словно с досады, и направился дальше. Парадокс современности: на стенде не оказалось ни одного настоящего героя, а все больше коммерсанты-меценаты, парочка политиков и еще несколько неизвестных людей. А ведь когда-то со стенда с гордостью смотрели герои Великой Отечественной войны.

Навстречу Максиму прошли две девчонки-подружки, каждая с пивом «Клинское».

«Кто идет за “Клинским”»? — кричала все время с экранов телевизора реклама.

Одна из девочек мило улыбнулась Максиму, но он не обратил на нее внимания, как не замечал прекрасной весны, которая пришла в город.

И кто бы знал, какой жуткой и безумно дорогой ценой достается естественная, казалось бы, возможность гулять по улице, не вздрагивая от каждго шороха и не хватаясь за оружие при любом движении.

Впереди Максим увидел палатку яркой расцветки с мороженым. В таких палатках всегда продавалось его любимое мороженое.

— «Королевское», — еле слышно пробормотал Доментьев, поэтому продавщице пришлось напрячь слух, чтобы расслышать, — одно, пожалуйста.

Мелочь звякнула на стеклянной поверхности небольшого передвижного холодильника. Продавщица быстро и ловко собрала монетки, тут же про себя сосчитав сумму, и вынула из холодильника эскимо.

— Спасибо, — также тихо сказал Максим и двинулся дальше по мощенной декоративным кирпичом дорожке вглубь сквера.

* * *

Висевшая на поясе небольшая рация негромко щелкнула, и в устройстве «хендсфри», заткнутом за воротник куртки, чтобы не привлекать внимания прохожих, сквозь легкое шипение раздался мужской металлический голос:

— Объект вышел, — говоривший был лаконичен, — направился по Московской улице вверх, к железнодорожному вокзалу.

Максим приподнял правую руку, к которой крепился миниатюрный микрофон, и, нажав на кнопку, ответил:

— Понял тебя.

Было приятно слышать Эдика, прибывшего для проведения специальных мероприятий.

— Подтвердите объект.

— Подтверждаем. Оздамиров Ислам. Псевдоним Кхутайба.

— Ведите объект, — ответил Максим.

Он развернулся и направился к выходу из сквера, бросив беглый взгляд на часы — одиннадцать двадцать три. Скоро улицы заполнятся спешащими на обед клерками, а дороги — машинами, и тогда объект сможет затеряться.

«Черт!» — выругался про себя Доментьев.

Максим вынул из кармана мобильный телефон и нажал клавишу быстрого набора.

— Да, — сухо ответили на том конце.

— Готовность пятнадцать минут, — сказал Максим, — мероприятие по плану. Объект один, движется вверх по Московской.

Доментьев выдержал паузу, осмотревшись вокруг: не вызывает ли он ненужного подозрения у прохожих. Но никто никакого внимания на Максима не обращал.

— Вооружен? — последовал вопрос.

— Не исключается, — ответил Максим.

— Остановился в районе ресторана «Улей», — параллельно раздался в рации металлический голос Эдика, — ведем дальше. Объект взяла под наблюдение «двойка».

Время неумолимо приближалось к полудню, Доментьев Максим прибавил ходу и вскоре вышел на пересечение улиц Горького и Московской. «Улей», входивший в сеть одноименных ресторанов, разбросанных по территории России, находился в пяти-семи минутах ходьбы.

— «Двойка» вошла за объектом в ресторан, — лаконично продолжал комментировать происходящее Эдик.

Максим информацию принял, но сознание не отреагировало. С каждым шагом приближаясь к Оздамирову, Максим напрягался все больше, точно сжатая пружина. Он был готов сорваться в любой момент и уничтожить все на своем пути. И Максиму хотелось отнюдь не правосудия и торжества закона, а мести, холодной и расчетливой. Мысль о возмездии не давала ему покоя, он хотел заставить преступника заплатить за жизнь ребят, которые пожертвовали собой ради мира. И почему так получается? Ведь это несправедливо. Так не должно быть!

Раздавшийся телефонный звонок вернул Максима в реальность.

— Да?

— Группа готова, — раздался в трубке голос, — ждем указаний.

— Ресторан «Улей» на Московской, — ответил Доментьев, — подъезжайте к черному входу, со двора.

— Понял вас. — В телефоне раздались короткие гудки.

Только сейчас Максим осознал, что стоит перед входом в ресторан «Улей», до боли в костяшках сжимая ручку входной двери. Он глубоко вздохнул и потянул на себя массивную деревянную дверь.

«Улей» с порога встречал мягким и ненавязчивым чилаутом в стиле «Кафе Винтаж», настраивающим на позитивные эмоции и вкусный обед. Максим огляделся: большое помещение было разделено декоративными плетеными ширмами на микрозоны по два-три столика. Кухня располагалась в дальнем конце, за стеной. Посередине зала в виде большой распряженной телеги находился шведский стол с салатами и закуской, которая шла бесплатно в любом количестве каждому, кто оформил счет более чем на тысячу рублей.

— Я могу вам помочь? — Максима встретила молодая девушка-администратор лет двадцати трех с с длинными рыжими волосами, аккуратно убранными в хвост, и большими выразительными глазами изумрудного цвета.

Пауза затянулась.

— Эм-м-м, — выдавил из себя Максим.

— Хотите занять столик? — спросила девушка, улыбнувшись.

— Да, — машинально сказал он, выдавив подобие улыбки, — пожалуй, да. Столик был бы в самый раз.

— Могу предложить вам девятый столик. — Она показала на столик, расположенный чуть поодаль, откуда хорошо просматривался весь зал.

— Меня вполне устраивает.

* * *

Доментьев внимательно следил коренастым мужчиной среднего возраста, явно кавказского происхождения. Это и был Кхутайба.

Доментьев выждал время и последовал за ним в мужской туалет. В помещении стоял легкий аромат хвои.

Подойдя к раковине и включив воду, Максим краем глаза поглядывал на Кхутайбу, стоявшего рядом и мывшего руки. И в этот момент мобильный телефон Доментьева сначала предательски завибрировал, и через секунду заиграла мелодия «It`s my life». Выключив воду, Максим мокрыми руками полез в карман, стараясь не выдать охватившего его, словно цунами, волнения. Он дрожал от неожиданности.

Доментьев сбросил звонок, но сделал вид, что ответил.

— Да, — изображая раздражение, произнес он в трубку.

Главное, чтобы не позвонили второй раз, тогда будет полный провал.

— Привет, дорогая, — продолжал разыгрывать спектакль Максим, — ты не вовремя позвонила, я немного занят. Давай перезвоню. Просто я не в самом подходящем месте, чтобы обсуждать что-то сейчас. Где я? — задал он вопрос сам себе и тут же ответил: — Да в туалете я!

Взгляды Кхутайбы и Доментьева пересеклись в большом зеркале над раковинами.

«Он тебя узнал! — тревожно сообщил Разум. — Не знаю как, но узнал!»

В ответ на молниеносный, полный сомнения взгляд Кхутайбы Максим лишь глуповато улыбнулся и, искоса продолжая наблюдать за действиями врага, продолжал разговаривать с несуществующим абонентом:

— Все! — отрезал он грубо. — Я перезвоню! — Затем Максим изобразил судорожный вздох и повторил, громко и четко: — Перезвоню!

Кхутайба уже вытер руки бумажным полотенцем и теперь выходил из туалетной комнаты, как вдруг Максим Доментьев, якобы выключив телефон и собираясь убрать обратно в задний карман джинсов, в зеркале краем глаза заметил в руках чеченца нацеленный на него пистолет.

«Узнал!»

Инстинктивно уйдя вправо, Максим швырнул в Кхутйбу телефон, от которого тот закрылся свободной рукой, чем подарил Доментьеву секунды, спасшие жизнь. Не раздумывая, Максим бросился на противника, перехватив руку, в которой Оздамиров держал пистолет — прозвучал выстрел, выбивший из потолка кусок белой штукатурки; второй рукой Доментьев обхватил Кхутайбу за пояс и со всей силы толкнул вперед. Вылетев в зал, оба грузно повалились на пол, сбив попавшийся на пути столик. От удара головой о столешницу в глазах у Максима заиграли блики, а в ушах раздался оглушительный звон. Неприятно ныла правая рука, на которую при падении рухнул Кхутайба.

Дезориентированный и действующий инстинктивно, подстегнутый всплеском адреналина, Максим попытался встать, но снова грохнулся на пол, споткнувшись о ножки сломанного стола. Боль пронзила его тело, рука и голова заныли еще сильнее.

Кхутайба, сгруппировавшись, упал на Максима, поэтому отделался легким ушибом колена. Моментально вскочив, он осмотрелся в поисках выпавшего пистолета, но в суматохе не увидел его.

— Шакал! — зло прорычал Кхутайба и хорошенько пнул Максима в живот, понимая, что бессмысленно тратить время на поиски оружия.

Доментьев издал глухой стон и скорчился от пронзившей его дикой боли. Казалось, что внутренности перетряхнуло, как острова Японии после землетрясения, а желудок неприятно скрутило.

Следующий удар пришелся в лицо. Жутко клацнули зубы, несколько оказались выбитыми, но какие, Максим не знал. Кажется, передние. Во рту чувствовался солоновато-горький привкус, и кровь, перемешанная со слюной, тоненькой струйкой потекла по уголкам рта.

После третьего удара, Доментьев потерял сознание.

Вырубив Максима, Кхутайба кинулся на кухню, намереваясь уйти через черный ход, однако, толкнув плечом дверь, с удивлением обнаружил, что она не поддается. Быстро сообразив, что дверь открывается «на себя», он резко ее дернул и получил сильный удар кулаком в лицо. Опешив от неожиданности, он попятился, прикрывая рукой сломанный нос.

Кхутайба быстро осмотрелся: бежать было уже бессмысленно. Из кухни было два выхода: один вел в зал, который оцепила группа оперативников ФСБ, второй — на улицу, и он был блокирован. Ловушка захлопнулась. Сотрудник ФСБ, с которым он сцепился в туалете, отнял минуты, за которые он мог уйти. Проклиная себя за потерю бдительности, горячий нрав и проявленную неосмотрительность, Кхутайба покорно встал на колени и заложил руки за голову.

Секундой спустя в глазах потемнело, и Кхутайба рухнул без сознания на холодный кафельный пол кухни ресторана «Улей».

Командир группы захвата бросил недовольный взгляд на сотрудника, вырубившего Кхутайбу, сдавшегося без сопротивления, на что тот, пожав плечами, сказал:

— За ребят.

* * *

Тело ужасно ныло, на лице болел каждый мускул. Максим провел языком вдоль десен: парочка зубов отсутствовала, а вместо них ощущались неприятные провалы. Основываясь на внутренних ощущениях, Доментьев заключил, что он больше похож на «овощ», чем на человека, да и выглядел не лучше, чем себя чувствовал. Радовало только то, что он жив, а значит, Кхутайба или убит, или задержан.

Максим попробовал открыть глаза. Правый не поддавался. Левым он еще мог смотреть сквозь узкую щелоку меж век.

«Все же лучше, чем ничего», — грустно подумал он и с досады вздохнул.

— Очнулся?

Доментьев услышал голос боевого товарища Эдика, настоящего имени которого так до сих пор и не знал.

— Кажется, — еле шевеля губами, тихо ответил Максим.

Эдик улыбнулся:

— Не теряем чувство юмора.

— Какое уж там… — Доментьев тоже попробовал улыбнуться, но не смог.

— Как ты? — после секундной паузы спросил Эдик, понимая всю абсурдность вопроса.

— Как видишь — лучше всех!

— Кхутайба, — начал Эдик, — после того как уделал тебя, попытался уйти через служебный вход на кухне: не получилось. Сработали «альфонсы». Если тебе от этого будет легче, то перед тем, как взять, его вырубили, — закончил он. — Так что по зубам вы сравнялись.

Максим едва заметно кивнул.

Сейчас, погруженный в собственные мысли, он думал, что арест и законный суд — это не тот исход, который можно назвать справедливым для Кхутайбы за все злодеяния, которые он совершил. Этого человека должна забрать смерть, а имя его должно быть навсегда забыто.

Глава: в шаге судьбы

Он не заходил сюда, казалось, целую вечность. А целую вечность назад и представить не мог, каким будет настоящее. Тем давним июньским днем молодой курсант-ервокурсник пограничного училища Анатолий Смирнитский не задумывался о будущем. Позади осталась сложная сессия, и не за горами уже месячный отпуск с друзьями на море. Но волею судьбы или обыкновенного случая — не имеет значения — именно в тот день его жизнь наполнилась смыслом, понять который он смог только по прошествии многих-многих лет, в один из похожих друг на друга дней одиночества, проведенных в предгорных районах Чечни.

Легкая, почти воздушная, эта девушка проникла ему в душу и осталась там навсегда. Грациозная, она не шла, а парила над землей. Она была словно ангел. Их глаза встретились лишь на секунду, но эта секунда наполнила смыслом его жизнь.

Анатолий обернулся вслед девушке.

«Это было так давно».

Смирнитский устало опустился на скамейку в парке, где теплым летним днем целую вечность назад встретил ту единственную. Он достал пачку «Парламента» и закурил.

Воспоминания приносили боль душе, также, как раны мучили тело. С возрастом все воспринимается острее и глубже, а силы убывают. Наверное, именно в такие моменты понимаешь, что начинаешь стареть.

Участник многих войн, которых страна никогда не вела, полковник Анатолий Иванович Смирнитский сидел на скамейке в парке, и жизнь вокруг замерла. Он закрыл глаза, погружаясь в собственные мысли, и голоса людей постепенно стихали.

— Здравствуй.

Смирнитский открыл глаза, сердце сжалось, а к горлу подступил солоноватый ком. По щекам готовы были скатиться первые слезы.

— Зд-д-равствуй, — тяжело выдавил он из себя. Голос его немного хрипел.

— Столько лет прошло… — Она сидела рядом с ним на скамейке, слегка склонив головку в его сторону, и смотрела так лукаво, что он стушевался.

— Как будто целая вечность, — между тем продолжила она.

Смирнитский кивнул.

«Она совсем не изменилась!» — подумал он.

— Знаешь, я скучала по тебе.

— Я тоже.

Сейчас, сидя в парке на той самой скамейке, где когда-то давно Смирнитский непринужденно рассказывал чудесной девушке с нежным лицом и ослепительной улыбкой о всякой ерунде, он не мог выдавить и слова.

Легкий теплый ветер, как и тогда, играл ее шелковистыми черными волосами, которые свободно ниспадали на плечи. Легкий, почти прозрачный сарафан с редкими красными цветами на подоле, показавшимися Смирнитскому нелепыми, и открытые туфли с невысоким каблуком на изящных ножках только подчеркивали ее воздушность.

— Ты не изменилась, — наконец произнес Смирнитский.

«Боже, — думал он, — слов нет, как она прекрасна».

— Ты долго не приходил, — она прижалась щекой к руке полковника, — я ждала, очень долго. Но хорошо, что ты не приходил так долго.

— Марина… — Смирнитский осекся, понимая, что впервые за многие годы назвал жену по имени, — я…

Ему столько хотелось сказать, но слова, как всегда, застревали в тот момент, когда они больше всего нужны.

— Ш-ш-ш, — коснулась его губ Марина, — не надо ничего говорить. Главное, что сейчас мы наконец-то вместе, и уже никогда не расстанемся.

Тут Смирнитский ощутил присутствие третьего человек.

— Мы все сюда приходим, — послышался голос, и полковник обернулся, — рано или поздно.

Чуть позади Смирнитского стоял Игорь Кириллов. Анатолий Иванович его помнил, это был приданный буквально перед началом операции сотрудник из Центра.

— У каждого это место свое, — продолжил Игорь, — но по какой-то причине я оказался в твоем, Иваныч.

Смирнитский ничего не понимал.

— Я надеялся, что ты не придешь сюда. Не для того я столько тащил тебя по горам, чтобы увидеть здесь.

— Тащил меня? — Голос Смирнитского дрожал. — Но как?

Он посмотрел на Марину, желая увидеть ответ и поддержку в ее глазах, но там, где она сидела секунду назад, никого не было. Наверное, он сходит с ума…

— Марина? — шепотом произнес он. Затем, уже громче: — Марина! — И наконец, во весь голос, почти по слогам: — Марина!

Непонятно как, но жена вдруг оказалась позади Игоря. Она молча стояла, опустив глаза.

— Она, верно, еще не успела сказать тебе, Иваныч, — Игорь посмотрел сначала на Марину, потом на Смирнитского, — она любит тебя. Забавно, что даже смерть не властна над чувствами.

— Что здесь, черт возьми, происходит? — Смирнитский отступил.

Игорь, наоборот, подошел к Смирнитскому.

— Оглянись. Прислушайся и почувствуй.

Боль, резкая и внезапная, пронзила грудь, и Смирнитский сел, а изо рта вырвался глухой стон.

— Введите адреналин, три кубика, сердце должно работать!

В голове раздавались глухие, словно издалека, нечеткие голоса.

— Звоните Максименко, без него не обойтись!

Непостижимым образом сознание Смирнитского раздваивалось, словно он смотрел на себя со стороны: безвольное тело полковника, в котором еще теплилась жизнь, лежало в свете медицинских ламп на операционном столе. Вокруг суетились доктора.

— В операционную его! Владимиру Борисовичу скажите, чтобы готовил анестезию!

В глаза ударил яркий свет, сбивший Смирнитского с толку, и он повалился на землю, сжавшись в комок, как новорожденный, защищающийся от навалившейся реальности в первые секунды жизни. А в голове продолжали бубнить, звуки окутывали его…

* * *

— Где Максименко? — гаркнул на медсестер, кативших каталку, дежурный врач Центрального клинического госпиталя ФСБ России.

Медсестры, испуганные и растерянные, переглянулись между собой и пожали плечами.

— Толку как от козла молока! — грубо бросил дежурный врач, проверяя пульс пострадавшего, — в операционную его. Владимиру Борисовичу скажите, чтобы готовил анестезию. Где документы на поступившего?

— В дежурной части, товарищ майор, — тихо, сквозь наворачивающиеся от обиды слезы ответила одна из сестер.

— Хорошо, — уже более спокойно сказал дежурный врач, осознав, что переборщил с эмоциями и сорвался на ни в чем не повинных девчонок, — везите в операционную.

А сам бегом бросился в дежурку госпиталя.

Развернув конверт, дежурный врач высыпал на стол содержимое: жетон с выбитым личным номером и сильно помятую справку, на скорую руку составленную каким-то врачом с плохим почерком.

— Множественные пулевые ранения, — бормоча под нос, читал дежурный врач, с трудом разбирая написанное, — это еще что тут? — На его лице отразилось раздражение. — В полос… нет! В области груди. Твою же мать! — выругался он.

В дежурной части раздался звонок телефонного аппарата оперативной связи.

— Дежурный Центрального клинического госпиталя ФСБ России подполковник Кижуч, — скороговоркой выпалил давно выученную фразу офицер.

Кижуч выслушал передаваемую информацию, сделав в рабочем журнале пометки.

— По поступившему, — обратился он к дежурному врачу, оторвав взгляд от справки. — Это полковник Смирнитский Анатолий Иванович. Получил ранения во время боестолкновения близ села Даттах. По указанию начальника 1-й Службы генерала армии Кривошеева поступил на срочную операцию. О состоянии поступившего докладывать лично генералу ежечасно…

Дежурный вынул из кармана мобильный телефон и набрал номер начальника хирургического отделения госпиталя Максименко.

— Алло, — почти кричал он в трубку, когда последовал ответ. — Семеныч! Давай просыпайся и дуй в госпиталь.

Сонный Семеныч попросил не орать в трубку, так как он не глухой и все прекрасно слышит.

Дежурный врач сбавил тон, стараясь говорить спокойнее и по существу, и повторил только что полученные указания Кривошеева.

— Хорошо, — ответил Максименко, — скоро буду.

Дежурный врач убрал телефон в карман брюк и закурил сигарету.

Легкая дрожь рук выдавала царящее в нем волнение.

— Может, отправить машину? — поинтересовался дежурный офицер Кижуч.

Врач лишь кивнул в ответ.

* * *

Слеза скатилась по щеке и осела в уголке губ. Внутренний голос неустанно твердил, что нельзя плакать, но эмоции оказались сильнее и брали свое, и слезы непроизвольно наворачивались на глаза. Она хотела кричать и рыдать, и не оставалось сил сдерживать в себе безумную горечь от нахлынувших чувств.

«К черту!» — подумала она в отчаянии.

И Наташа расплакалась.

— Вот как все вышло, — спустя некоторое время, успокоившись, тихо начала она, — снова рядом. Через столько лет, полных надежд и веры, что все будет хорошо, мы снова вместе. Хотелось бы повернуть назад и в последний вечер не отпускать ни тебя, ни себя. Не поддаваться на провокации судьбы и успешной карьеры, потому что не они согревают долгими одинокими ночами. Совсем не согревают.

Наташа вытерла с щек и глаз слезы рукавом кителя.

— Я никогда не переставала любить тебя! Ни на секунду не забывала, хотя очень хотела. Закрывая глаза, чувствовала твои прикосновения, нежные и наполненные любовью. Скажи, почему судьба распорядилась именно таким образом? Скажи мне!

Наташа маленьким кулачком изо всей силы ударила по серому могильному камню с выгравированной надписью «Игорь Кириллов». В ответ Наташе с фотографии широко улыбался молодой человек.

— А ведь я так и не сказала тебе, — тихо продолжила Наташа, — я люблю тебя!

И поцеловав свою ладонь, коснулась ею фотографии.

* * *

Убрав с лица черную вуаль, она присела рядом с серым, холодным, безразличием могильным камнем.

— А Лизонька стала совсем большой, — тихо начала она, — такая красавица, что отбоя нет от парней. Даже не знаю, как буду справляться, — она хотела улыбнуться, но не получилось: было слишком печально.

— Пошла вся в тебя, — продолжила она после небольшой паузы, — такая же своенравная и характерная. Заканчивает экономический факультет, представляешь, сама поступила в Московский государственный университет. Хотела тебе сказать раньше, но никак не могла найти тебя.

Она опять запнулась.

— Хотя кого я обманываю. Толя, прости меня. Ведь я тебя даже не искала, всегда была уверена, что ты как из стали, проживешь долго. Боже! — Она с трудом сдерживала подступающие слезы. — Как я ошибалась. Ошибалась во всем и всегда. Знаешь, столько лет прошло, как будто целая вечность.

В лицо дунул легкий теплый ветерок, чуть задержался в волосах, словно кто-то аккуратно провел по ним ладонью.

— Знаешь, я скучала по тебе. Сейчас можно признаться, даже не столько тебе, сколько самой себе, что очень сильно скучала. Почему-то так случается, что ценить мы начинаем тогда, когда уже ничего не вернешь. Сейчас я понимаю, что именно ты — Смирнитский Анатолий, беззаботный парнишка-курсант училища, которого я встретила давным-давно — всегда был смыслом жизни. И теперь, осознав это, я не представляю, как смогу жить без тебя.

— Мама? — К женщине подошла молодая девушка, одетая в строгое черное платье. — Мама, ты плачешь?

— Лиза… — Она никак не ожидала, что дочь придет за ней. — Зачем ты пришла? Мы же договорились, что ты будешь ждать в машине.

— Да, — смутилась Лиза, — но ты долго не возвращалась, а потом я увидела, как ты гладишь рукой эту могилу. Кто он?

Она прикусила нижнюю губу от досады. Посмотрела сначала на могилу, где на камне было выгравировано просто: «Смирнитский Анатолий Иванович» и годы жизни, потом на дочь, потом снова перевела взгляд на могилу.

— Это, Лиза, самый замечательный человек.

— Мама? — недоуменно спросила она.

— Это твой папа, Лиза.

* * *

Осознать это было непросто. Особенно когда перед тобой, словно живые, стоят люди, которых ты знал, а кого-то и любил. Смирнитский посмотрел с тоской на растворяющуюся вдали Марину.

— Она уходит? — спросил Смирнитский.

Игорь кивнул:

— Просто потому, что она еще живет, Иваныч.

Смирнитский горько хмыкнул, а по щеке скатилась скупая мужская слеза.

— Как это было? — спросил он.

Кириллов выдержал небольшую паузу, словно собирался с мыслями. Оказывается, даже умерев, ты не утрачиваешь чувств, боли и эмоций. И это тоже было непросто принять.

— Восемь часов боли, полковник. Борьба со смертью на грани.

— Скажешь, что у меня судьба такая? — оборвал Игоря Смирнитский. — Что я свое прожил?

Игорь пожал плечами:

— Оглянись.

А вокруг все собиралось и органично сплеталось воедино: где зима и лето соседствовали друг с другом, где на фоне облетающей с деревьев листвы парили хлопья тополиного пуха и пахло надвигающейся грозой, когда на безупречно голубом небе светило яркое солнце. Это место особенное уже потому, что, такое знакомое, казалось совершенно неизвестным. Не чужим, просто незнакомым, но по ощущениям таким родным и успокаивающим.

— Смотри, — Игорь показал в направлении, где ровный ряд тополей уходил за горизонт, сливаясь с небом, и Смирнитский обернулся, — видишь?

Он видел, но не понимал, как такое может быть.

— Но как? — Голос чуть осип.

Смирнитский рассмотрел небольшой отряд, всех этих людей он знал поименно во времена службы на 12-й пограничной заставе, где произошел бой. Отряд, словно мираж, растворился в мареве от нагретого на солнце асфальта, но полковник запомнил каждую черту, каждую, даже самую мелкую деталь. Вон во главе Мишка Майборода, сержант, что прикрывал отход, а дальше — остальные члены заставы.

— Я думаю, что это место, где в одно мгновение пролетает вся жизнь. Особенное место, что-то вроде зала ожидания в аэропорту.

— Да? — нахмурился Смирнитский. — Значит, получается, что именно сейчас я ухожу?

Игорь кивнул.

— Но скажи, почему мы?

Кириллов тяжело вздохнул.

— Ответа на этот вопрос никто и никогда не получит. Самое разумное объяснение — так получилось. Но я думаю, что наши жизни — это плата за гармонию Вселенной. Звучит бредово в стиле Паоло Коэльо, но что-то в этом роде.

Игорь прервал свои рассуждения, обернувшись в сторону медленно подымающегося над горизонтом желтого диска солнца.

— Иваныч, — сказал он, улыбаясь, — нам пора.

Два силуэта неспешно стали удаляться в сторону света, где небо сливается с землей, вскоре к ним присоединился третий…

Глава: arab

30 км от Москвы, коттеджный поселок «Русская Слобода», дом Дитриха Миллера

— Мартин, — обратился Дитрих Миллер, президент московского филиала немецкой финансовой корпорации «Дойч финанс», специализировавшейся на сделках с недвижимостью, к помощнику, — сопроводите молодую даму в гостевую и предоставьте заботливым рукам фройляйн Шредер.

Мартин учтиво склонил голову.

— Лизочка, — Дитрих повернулся к девушке, — прости меня, я оставлю тебя на некоторое время.

И растянул губы в той самой обольстительной улыбке, которая всякий раз заставляла Лизу краснеть и неуверенно мяться. Вот и сейчас ее щеки предательски заалели, а по коже пробежали мурашки возбуждения.

— Конечно, Дитрих, — улыбнулась она в ответ.

— Уверяю тебя, — добродушно произнес он напоследок, сопроводив ее до двери, — тебе не придется скучать.

Она, смутившись, вышла.

Аккуратно повесив светлый драповый пиджак в шкаф и сменив ботинки на тапочки, он направился в рабочий кабинет. Повернул кодовый замок, который издал короткий писк, и дверь, щелкнув, открылась.

Минуту спустя появился помощник Дитриха Мартин.

— Дружище, — хлопнул Дитрих того по плечу — закрытую конференцию через «Скайп», конечно же с заокеанскими друзьями. Есть повод тряхнуть стариной и немного «поработать».

И не без удовольствия Дитрих Миллер слегка оттянул подтяжки и отпустил их. Старая привычка со времен службы в Штази, доставшаяся в наследство после многолетней и плотной работы с советскими разведчиками в Берлине.

На мониторе рабочего компьютера поочередно появились три лица: все разные, но объединенные общей чертой — печатью времени, которое не щадит никого.

— Выведи их на большой экран, пожалуйста, — попросил Мартина Дитрих.

Секундой позже, щелкнув, вспыхнула широкоформатная плазма, висевшая в другом конце кабинета, напротив стола Дитриха, и на директора посмотрели три пары живых и горящих глаз.

— Доброго времени суток, господа, — поприветствовал всех Дитрих.

Говард Штерн, бывший эксперт-аналитик Штази, а ныне глава финансового директората «Дойч финанс», чье худое лицо было бледно, просто учтиво кивнул. Розовощекий полнолицый книгоиздатель Энгель Утер, в прошлом оперативник Штази, своим «здравствуй» перебил тихий голос пухлого Дитера Принца — бывшего начальника оперативного отдела Штази.

— Когда ты научишься манерам? — недовольно буркнул Принц, обратившись к Утеру.

— Дитер! — воскликнул Утер. — Когда ты перестанешь ныть? От тебя в Штази-то спасу не было.

— Девочки! — иронично прикрикнул Штерн. — Пожалуйста, не ссорьтесь!

Дитрих, прикрыв ладонью рот, хихикнул.

— Господа, — обратился он к бывшим коллегам, — оставьте эмоции. «Константин» просит нас помочь им. Мне нужная любая информация, которую удастся получить в отношении ЦРУ и Араба, — отдал последние указания Дитрих, после чего трое бывших сотрудников Штази исчезли с монитора. Дитрих повернулся к Мартину: — Дружище, у тебя сохранились отношения с симпатичной фройляйн, что работала у нас в управлении, а в последние годы в центральном архиве?

— С Ирмой Йохансен? — уточнил Мартин.

— Да-да! Сексуальной немкой шведского происхождения. — Глаза Дитриха озорно засверкали.

Мартин улыбнулся.

— Как и прежде, она дает мне… — помощник специально выдержал паузу, намекая на двойственность фразы, — любую информацию.

— Прекрасно, — почти пропел Дитрих, — запроси у нее все материалы, которые остались по акции воздействия «Резервация».

— Думаешь, что у нее остались какие-нибудь данные? — с сомнением спросил Мартин.

— Не могу знать, дружище, не могу знать. Но! — Он заговорщицки посмотрел на друга. — У русских есть одна поговорка на этот счет, они говорят: «Бывших чекистов не бывает». Так что стоит проведать Ирму.

* * *

Данные от коллег по Штази, подключивших старые связи по прежней службе в разведке, нескончаемым потоком поступали в ноутбук Дитриха Миллера и тут же дублировались на центральном сервере, где их последующей обработкой уже занимался Мартин: расставлял в хронологическом порядке, рассортировывал источники по степени надежности.

— Штерн закончил передачу, — констатировал Мартин, отключив защищенный канал.

— Выведи обзорный анализ на экран, — попросил друга Дитрих.

И, как только трехстраничный синопсис переданных Штерном данных высветился на мониторе, он углубился в его изучение.

— Удали данные, которые публиковались в свободной печати со схожестью в семьдесят процентнов. — Дитрих был явно недоволен тем, что увидел.

Через несколько мгновений, после быстрых манипуляций Мартина, синопсис сократился до двух листов, количество информации значительно сократилось.

— Хо-ро-шо, — почти по слогам произнес Дитрих, пробегая глазами по документу снова и снова, — третий, одиннадцатый и пятнадцатый абзацы удали, а восьмой и десятый объедини.

Мартин пробежал пальцами по клавиатуре, исполнив указание Дитриха.

— Пока остановимся на этом результате, — резюмировал Дитрих, сохранив синопсис. — Что с остальными?

— Утер уже заканчивает, — доложил Мартин, — Принц в процессе.

— А что наша Ирма?

— Сказала, что вышлет полный пакет, — улыбнувшись, ответил Мартин.

Дитрих ухмыльнулся:

— Другого я и не ждал.

Когда все необходимые материалы поступили и их тщательно проанализировали, Дитрих начал:

— Итак, исходя из критерия надежности источников предоставления информации, рассортированной в хронологическом порядке, нам достоверно известно следующее: первое упоминание об Арабе датировано 1977 годом. — Он загнул большой палец правой руки.

— Неоспоримо то, что Араб имеет прямое отношение к исламскому миру, где пользуется большим влиянием.

Загнут указательный палец.

— Активность Араб проявил во время советско-афганского конфликта, гражданской войны в Таджикистане, а также — в Чеченском конфликте на территории России в настоящее время, если верить донесениям русских. Из этого можно сделать один вывод, Мартин: Араб задействуется исключительно в период вооруженных конфликтов. И его нынешнее появление свидетельствует о возникновении какого-то нового конфликта.

Дитрих загнул средний палец.

— У нас нет фото Араба. В мире разведки это просто исключено. Каким бы засекреченным ни был агент, участи попасть на фото или кинопленку ему не избежать, даже этому Арабу.

Загнут безымянный палец.

— Есть еще донесение ФСБ, где говорится, что Араб — европеец.

Мартин загнул мизинец, сжав пальцы в кулак.

— И тем не менее, — недовольно пробормотал Дитрих, — у нас ничего нет.

Тут его внимание привлек небольшой ролик, явно оцифрованный со старой кинопленки, он в беззвучном режиме проигрывался в его ноутбуке.

— Что это?

Мартин не понял вопроса Дитриха.

— Что именно?

— Ролик, — произнес он, движения его стали резкими и быстрыми, — что это за ролик?

— Ирма, — ответил Мартин, — она только что скинула материалы дела активной разработки «Резервация». Отправил все на анализ.

— Запусти на большой экран этот ролик с выступлением, — потребовал Дитрих.

На экране телевизора появился Президент Соединенных Штатов Америки Картер, стоявший за трибуной на фоне Государственного герба. Сквозь слабое шипение и треск послышался его бодрый голос:

«Сограждане! Сегодня я подписал директиву, в которой предусмотрел возможность применять наши Вооруженный Силы в любой точке земного шара, если у нас будут достаточные основания полагать, что национальным интересам Соединенных Штатов что-то угрожает».

Президент сделал паузу, которую заполнили аплодисменты, а он отхлебнул воды из стоявшего рядом стакана.

«Не должно быть никаких сомнений, — продолжил он, — что растущая напряженность на Ближнем Востоке нами будет самым тщательным образом проанализирована и изучена, в том числе и с позиции потенциальных угроз для нашей страны. Но уже сейчас хочу всех заверить, что политика СССР по вмешательству в дела суверенных государств мной лично как гражданином и как Президентом Америки осуждается».

Выступление Картера снова прервали бурные аплодисменты.

«Они говорят, — продолжил Президент, но его прервал гул, — они говорят, — повторил Картер, призывая невидимых присутствующих успокоиться, — что, кто придет к ним с мечом, тот от меча и погибнет. Так вот, американцы, даю слово, что я не позволю этому „русскому мечу“ губить свободу и независимость любых беззащитных государств, в чью сторону он по прихоти коммунистического руководства нацелится».

Затем послышалось шипение, и ролик прервался.

Дитрих молчал, и Мартин не решился прервать тишину.

В воздухе повисло напряжение.

— Мартин, — наконец тихо произнес Дитрих, — что это за шпион, проявляющий активность только в период военных конфликтов и о существовании которого знают, но никто не знает, кто это? — Дитрих говорил медленно, как будто неуверенный в собственной догадке. — Шпион, который ни разу не засветился… «Русский меч».

Мартин не перебивал.

— A Russian Blade, — повторил, но уже по-английски, — ARAB.

И тут Дитриха осенило, и все встало на места. Разрозненный факты собрались в единую картину, дополнив друг друга.

— Это не человек из плоти и крови, друг мой. Это созданная специально против русских долгосрочная программа покорения, если угодно, задействующая специальные каналы финансирования. Теория Аллена Даллеса будь он неладен, во всей красе. Для войны нужны деньги, а чтобы деньги поступали, нужны соответствующие каналы. А что самое важное в таких каналах? — спросил он самого себя. — Без сомнения: безопасность и конспирация. Ведь всегда существует угроза расшифровки. В конечном счете, это всего лишь вопрос времени. А раз так, то — само собой разумеется — необходимо создать такие условия, которые максимально обеспечат и конспирацию, и безопасность. И тут отвлечение противника на негодный объект. Маскировать целый долгосрочный проект под якобы существующего человека — шпиона — это, нет сомнений, задумка гениального ума.

— Питерс? — уточнил Мартин.

Дитрих покачал головой:

— Нет, мой друг. Джонатан Питерс просто превосходно разыграл эту карту. А вот кто сдавал, вопрос, несомненно, интересный.

Эпилог

Федеральная служба безопасности Российской

Федерации

ПРИКАЗ

(по личному составу) от 25.09.2009 года № 127/ЛС

г. Москва

О зачислении навечно в списки частей

За проявленные личное мужество, отвагу и героизм при исполнении воинского долга во время специальной операции в Ножай-Юртовском районе Чеченской Республики приказываю:

1. Зачислить навечно в списки Управления «А» Центра специального назначения ФСБ России:

Старшего прапорщика Федотова Илью Сергеевича, (личный номер Е — ХХХХХ), 1988 года рождения, уроженца г. Москвы, старшего инструктора 3 направления 2 отдела Управления «А» ЦСН ФСБ России, награжденного медалью «Суворова», медалью «За участие в контртеррористической операции», орденом «Мужества» — посмертно.

Лейтенанта Изосимова Валерия Борисовича, (личный номер Е — ХХХХХ), 1986 года рождения, уроженца г. Орла Орловской области, офицера 3 направления 2 отдела Управления «А» ЦСН ФСБ России, награжденного медалью «Суворова», медалью «За участие в контртеррористической операции», медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» 3 степени с изображением мечей, орденом «Мужества» — посмертно.

2. Зачислить навечно в списки УФСБ России по Чеченской Республике: полковника Смирнитского Анатолия Ивановича, (личный номер Е — ХХХХХ), 1964 года рождения, уроженца г. Рязани Рязанской области, начальника 3 отдела Службы ЗКСБТ УФСБ России по Чеченской Республике, награжденного нагрудным знаком «За отличие в пограничной службе», медалями за безупречную службу трех степеней, медалью «За участие в контртеррористической операции», медалью «За отвагу», орденом «Мужества», орденом «За заслуги перед Отечеством» с изображением мечей — посмертно.

3. Зачислить навечно в списки 2 Службы ФСБ России: капитана Кириллова Игоря Владимировича, (личный номер Е — ХХХХХ), 1979 года рождения, уроженца г. Москвы, старшего оперуполномоченного отдела информационного противоборства 2 Службы ФСБ России, Героя Российской Федерации, награжденного медалью «За безупречную службу» 3 степени, медалью «Герой Российской Федерации» — посмертно.

Директор генерал армии

* * *

Федеральная служба безопасности Российской

Федерации

ПРИКАЗ

(по личному составу) от 25.09.2009 года № 127/ЛС

г. Москва

О представлении к званию «Герой Российской Федерации»

За заслуги перед государством и народом, добросовестное исполнение своих служебных обязанностей при проведении специальной операции по обезвреживанию бандгруппы на территории Чеченской Республики и проявленные при этом личное мужество и отвагу приказываю:

1. представить к званию «Герой Российской Федерации»:

Капитана Разумовского Сергея Юрьевича, 1980 года рождения, (личный номер Е — ХХХХХ), специалиста закрытого тренировочного объекта «БОР» ФСБ России — посмертно.

Директор генерал армии г. Москва, июнь 2011 года

— Так напиваются, когда хотят или сделать предложение, или что-то забыть.

Илья обернулся. У него за спиной стоял невысокий крепко сложенный мужчина средних лет в безупречно скроенном сером костюме без галстука. В руках он держал пальто такого же цвета.

— Что? — еле шевеля языком, спросил уже довольно пьяный молодой человек, готовый опрокинуть очередной стакан виски.

— Извини, ничего не могу с собой поделать, — между тем, добродушно улыбаясь, продолжил мужчина, — «Линкольн — охотник на вампиров» — любимый фильм. Так и норовлю процитировать. Позволишь присесть, Илья? — И он указал на свободное место.

— Что? — повторил пьяный молодой человек.

— Я спросил, не будешь ли ты против, если я присяду рядом. — И не дожидаясь разрешения, сел рядом за барную стойку.

— Я… я… я… — протянул Илья, — имел в виду… — Язык совсем перестал слушаться.

— Что желаете? — перебил бармен Илью, обратившись к незнакомцу в сером костюме.

Мужчина протянул бармену сложенный пополам лист бумаги и сказал:

— Мне стакан воды, пожалуйста, со льдом.

— Хорошо.

— Что тебе от меня надо? — наконец собрался с мыслями Илья. — И вообще ты кто такой?

Незнакомый мужчина держал правую руку в кармане пальто, сжимая в кулаке металлический жетон с выбитым на нем личным номером. Он слабо улыбнулся:

— С этого момента для тебя я майор Архангельский!

Примечания

1

Похож? (нем.)

2

Господин Миллер? (нем.)

3

Будьте добры, господина Миллера к телефону (нем.).

4

Как его зовут? (нем.)

5

Я сейчас спущусь (нем.).

6

Мой Бог! (нем.)

7

Спроси у Питерса, что делать с этим русским? (англ.)

8

Ваш русский не так хорон (англ.).

9

Похоже, что этот русский говорит правду. Во всяком случае, примерное по численности скопление русских войск показывают спутники (англ.).

10

Питерс, сейчас не это главное. Мы получили интересующую нас информацию. К тому же сейчас более существенным является выполнение другой задачи. Как обстоят дела с Арабом? (англ.)

11

Эй, американец, пошел ты (англ.).

12

Черт! (англ.)

13

Американская рок-группа.

14

«Мать» в переводе с чеченского.

15

Рад тебя видеть (чечен.).

16

Давай выпьем чая (чечен.)..

17

Возражений нет, чаепитие — дело хорошее (чечен.)..

18

Отменный чай (чечен.)..

Content

Георгий Олежанский
Шах и мат

Пролог: право остаться собой

Часть I: 1968–2000

Глава: 1968 год

Глава: 1979 год

Глава: 1982 год (часть I)

Глава: 1982 год (часть II)

Глава: 1993 год

Глава: 2000 год

Часть II: 2008 год

Глава: ход Питерса (часть I)

Глава: ход Кривошеева (часть I)

Глава 1

Глава 2

Часть III: 2008–2009

Глава: ход Питерса (часть II)

Глава: ход Кривошеева (часть II)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть IV: 2008–2009

Глава: ход Питерса (часть III)

Глава: ход Кривошеева (часть III)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть V: один день (2009 год)

Глава: ход Кривошеева (часть IV)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава: ход Питерса (часть IV)

Часть VI: 2011 год

Глава 1

Глава 2

Глава: в шаге судьбы

Глава: arab

Эпилог

Примечания