Мережко Александр

Колташов Василий

Ильченко Михаил

Нейжмаков Михаил

Кагарлицкий Борис

Ларионов Михаил

Федосеев Илья

Левченко Александр

Шапинов Виктор

Тарасов Александр

Куприянов Борис

Глинчикова Алла

Васильев Марк

Пападопулус Тодорис

Левыкин Дмитрий

Будрайстскис Илья

Левая Политика. Левые в России

Содержание номера

5 Состояние движения

АНАЛИЗ

8 Александр Мережко

Марксофобия

12 Василий Колташов

Марксизм и современные левые: возвращение в политику

15 Михаил Ильченко

Левые сегодня: жизнь в двух измерениях

19 Михаил Нейжмаков

Шаг из тени. Молодёжное левое движение в России — тенденции и перспективы

27 Борис Кагарлицкий

Революционеры в эпоху стабильности

ТЕОРИЯ И ИСТОРИЯ

33 Михаил Ларионов

Вильгельм Райх и Красная Реконкиста

ПУБЛИЦИСТИКА

44 Илья Федосеев

Никитинщина — смертельная болезнь КПРФ

УКРАИНА

49 Александр Левченко

Украинские левые и украинско-российские отношения. Среднесрочная перспектива

60 Виктор Шапинов

Контрафактные левые Украины

ИНТЕРВЬЮ

66 Александр Тарасов

«Левые в России находятся на докружковой стадии»

75 Борис Куприянов

Легко ли торговать книгами?

ЛЕВЫЕ В МИРЕ

81 Алла Глинчикова

Хроника социальных форумов

96 Борис Кагарлицкий

О Кении

100 Марк Васильев

Rifondazione Comunista голосует за войну

109 Тодорис Пападопулос

Массовые протесты студентов в Греции

КНИГИ

112 Дмитрий Левыкин

Реабилитация планирования (рецензия на книгу «Alternativen aus dem Rechner. Fw sozialistische Planung und direkte Demokratie». PapyRossa Verlag. Кц1п. 2006. В оригинале «Towards a New Socialism»)

120 Илья Будрайтскис

Политкорректный бестселлер (рецензия на книгу «Гастарбайтер» Эдуарда Багирова)

Состояние движения

О чём же писать в журнале с названием «Левая политика», как не о самих левых? Разумеется, подобная формулировка отдаёт некоторой банальностью и даже тавтологией, но проблема в том, что левое движение в России в значительной мере остаётся не только не исследованным с точки зрения академической, но и страдает недостатком самосознания. Зачастую активисты лишь инстинктивно понимают, о чём идёт речь, когда перед ними встают серьёзные вопросы; они полагаются больше на свою политическую интуицию, нежели на теорию или даже идеологию. Лидеры свободных профсоюзов далеко не всегда знают историю рабочего движения. Накапливая опыт собственной борьбы, они лишь по крохам получают знания об опыте международном, об ошибках и достижениях своих предшественников в России.

Первоначально мы хотели озаглавить нынешний номер «Левые в России», но быстро поняли, что анализ российской ситуации в отрыве от международного контекста будет не только однобоким и неполным, но и неверным. Разумеется, отечественное движение явно отстаёт от того, что мы наблюдаем на Западе, по крайней мере в том, что касается способности к массовым мобилизациям, успехов на выборах или численности активистов. Однако, с одной стороны, как показывает предшествующая история нашей страны, такое отставание быстро навёрстывается, а с другой стороны, развитие процесса, несмотря на весьма яркую «местную специфику», идёт в том же направлении, что и в других странах. То же можно сказать и об Украине, где специфики более чем достаточно, но общие тенденции всё равно просматриваются.

Для того чтобы не повторять ошибок предшественников и свести к минимуму свой «оригинальный» вклад в этой области, надо чётко осознать суть сложившегося положения, направление развития и возникающие на этом пути противоречия. Если с решением этой задачи мы успешно справимся, то несмотря на все проблемы и трудности будем продвигаться вперёд ускоренными темпами.

Итак, каковы общемировые тенденции развития левого движения?

Крах Советского Союза в сочетании с кризисом «социального государства» в странах Западной Европы, находившихся под влиянием социал-демократии, привёл к катастрофе «старого левого движения». Первая половина 1990-х была временем катастрофы, когда правые всерьёз могли рассуждать о конце истории, а их оппоненты выглядели динозаврами, обречёнными на вымирание. Хуже того, левые сами себя считали силой прошлого, опирались исключительно на воспоминания о героических прошедших днях и славных традициях. Иными словами, вели себя как закоренелые консерваторы.

Прагматичное руководство крупных политических партий прекрасно понимало, что так выжить не удастся, и шло по пути «обновления». Однако «обновление» это сводилось всего лишь к признанию правоты своих правых оппонентов. И на Западе и в Восточной Европе крупные левые партии просто стали правыми. Хотя здесь есть существенные различия: в Британии или Германии «третий путь» социал-демократии означал отказ от социал-демократической идеологии в пользу неолиберальной, а в России лидерами КПРФ была провозглашена доктрина «русского совершенства» и «православной державности», которая ставила партию в один ряд с крайне правыми националистами. Сложнее всего получилось в Украине, где официальные левые — социалисты и коммунисты — не могли чётко определить идеологические ориентиры и черпали вдохновение попеременно в советской ностальгии, в неолиберальном капитализме, в русском и украинском национализме. Поскольку здесь сложилось сразу две крупные парламентские партии, то набор возможных комбинаций оказался даже богаче, чем в России. Наиболее «западный» вариант был воспринят молдавскими коммунистами, явно проделывавшими после прихода к власти тот же путь, что партии Тони Блэра и Герхарда Шрёдера в Англии и Германии соответственно.

Смерть «старой левой» была к концу 1990-х диагностирована, но юридически не оформлена. А электоральная инерция буржуазной политики и государственных институтов позволяет крупным организациям ещё долго держаться на плаву, после того как они утратили всякий смысл существования. У них появляются новые спонсоры, они вписываются в различные комбинации правящего класса и могут так жить дальше, даже не имея связи с трудящимися. Лидеры «старой левой» оказываются в положении вдовы, получающей пенсию за умершего мужа, труп которого давно зарыт где-нибудь в огороде.

В определённой мере они ещё могли играть серьёзную и активную политическую роль, но эта роль была реакционная. В этой связи совершенно бессмысленной становится и старая марксистская критика оппортунизма и реформизма. Ни Тони Блэр в Британии, ни Геннадий Зюганов в России, ни Романо Проди в Италии не могут считаться оппортунистами. Это достаточно жёсткие правые политики, по-своему честно проводящие линию на борьбу с социалистической идеологией. Реформисты — это умеренные левые. А в данном случае перед нами вполне последовательные правые, которые «технически» используют «левые» брэнды для работы с электоратом.

Начало 2000-х годов продемонстрировало повсеместный рост «новой левой». Происходил такой рост в форме всплеска «антиглобалистского» движения, возникновения всевозможных марксистских и анархистских групп, появления большого количества радикальной молодёжи и увеличения числа книг, посвящённых критике капитализма. Но если на Западе можно было говорить о резком росте левых тенденций, то в России и Украине — скорее об их возникновении. И в том, и в другом случае большинство активистов было крайне молодо, что восхищало многих ветеранов антикапиталистической борьбы.

Однако принципиальное различие состояло в том, что на Западе оставалось достаточно активных людей среднего поколения, способных передать молодёжи свой опыт, взять на себя некоторые лидерские функции. В бывшем СССР, не пережившем ни «студенческой революции 1968 года», ни антикапиталистических выступлений 1970-х годов, такого среднего поколения не было. Несколько бывших левых диссидентов не в счёт.

Однако у «новой левой» были и общие проблемы, одинаковые для Востока и Запада. В противовес «старым» партиям, которые представляли собой мощные, но безжизненные или враждебные трудящимся структуры, новые движения и группы были слабо структурированы, недостаточно институционализированы. А существование серьёзных структур необходимо для успешной работы с массой трудящихся, которые помимо всего прочего не располагают достаточным количеством свободного времени, а потому нуждаются в политических «профессионалах» (в противном случае вообще не понадобились бы партии и профсоюзы). Организационная слабость и рыхлость, характерная также и для Запада, приняла катастрофические формы на Востоке, где просто отсутствовали минимальные финансовые и технические ресурсы, а работать приходилось в куда более авторитарной среде. С другой стороны, немногие институционализированные партии (Rifondazione Comunista в Италии, Linkspartei в Германии и т. д.) быстро оказывались заложниками буржуазной парламентской системы и переходили на позиции умеренного реформизма — в лучшем случае. Вопрос о демократическом контроле массового движения над «своими» партиями так и остался неразрешённым.

Возникла парадоксальная ситуация: с одной стороны, левые добиваются успехов, а с другой — эти успехи никак или почти никак не влияют на жизнь общества. Например, сорвав совещание Международного валютного фонда в Праге, протестующая молодёжь не изменила политику МВФ и экономический курс Восточной Европы. Исключением, пожалуй, можно считать лишь срыв министерской встречи Всемирной торговой организации (ВТО) в Сиэтле: тогда глобальные капиталистические структуры вынуждены были притормозить принятие некоторых наиболее одиозных решений. А избрание в правительство Италии министров из Rifondazione не прекратило дрейф страны вправо. Что до российских левых, то им остаётся лишь радоваться, что, находясь в другой части Европы, они сталкиваются с полицейскими репрессиями, а не с соблазном участия в буржуазном правительстве. Первое выдержать легче, чем второе.

На фоне организационной и структурной слабости возникли специфические тенденции, парализующие рост левых в середине 2000-х годов. Во-первых, возникает ситуация, когда есть растущее левое движение само по себе и стагнирующее общество само по себе. В первом случае мы видим рост, динамику, молодость, силу, во втором — апатию, деградацию, растерянность. Но вся энергетика левых идёт скорее на поддержание самих себя, нежели на обновление общества. Эти противоречия обнаруживаются и в социальных форумах, и в интеллектуальных дискуссиях теоретиков, и даже в деятельности организаторов-практиков.

Другая проблема (вытекающая из первой) состоит в том, что радикальные левые, овладев антикапиталистической риторикой, не овладели антикапиталистической практикой. Общество надо не только критиковать и объяснять, но и преобразовывать. Между тем левые воспринимают себя просто как оппонентов системы. Разумеется, публично с этим мало кто согласится, все выступают за перемены. Но перемены — это не лозунг, а технология практического действия, причём действия, нередко вовлекающего в себя даже не многотысячные, а многомиллионные массы людей.

Странным образом, группы «новых левых» со всей их революционной риторикой находятся не слева, а справа от старой социал-демократии. Ведь та, хоть ограниченно, хоть реформистски, но действовала. А эти группы только говорят или проводят акции, не являющиеся политическим действием, поскольку они даже теоретически не нацелены на вовлечение широких масс. Дискуссии интеллектуалов становятся всё более изощрёнными, но всё менее осмысленными, а догматики переселяются в виртуальное пространство, считая, что их революционный потенциал строго пропорционален их способности загружать спамом антикапиталистические рассылки.

Наконец, идеализируя социальные движения, левые часто отказываются от строительства политической организации. Можно сказать, что критика сталинизма и догматических форм большевизма дала столь мощный эффект, что «ребёнка выплеснули вместе с водой». Но дело не только в идеологии. Наличие растущих социальных движений предоставляет радикальным группам своего рода алиби. Участвуя в этих движениях, можно снять с себя обвинение в бездеятельности, можно сохранять структуру мелких групп, ничего не меняя в своей внутренней организации.

Однако борьба социальных движений — по сути, всегда или почти всегда борьба оборонительная. Она может изменить общество, но лишь в том случае, если движения не остаются с Системой один на один, если есть политические организации, способные сформулировать программу перемен, если повседневная деятельность тесно увязана с формированием новаторского общественного проекта.

Проект этот не может быть выработан кабинетными идеологами точно так же, как не может он быть и стихийно порождён массовым движением. Он может быть сформирован лишь вместе с развитием политической организации, которая связывает в одно целое борьбу масс, идейную работу, теоретические усилия, повседневную деятельность и руководство этой деятельностью, демократическое принятие решений со стихийной координацией. Иными словами, речь идёт о политической партии или партиях.

До тех пор, пока монополия на «серьёзную политику» останется у правящего класса и его прислуги из числа «бывших старых левых», ничего хорошего нам не светит.

Для того чтобы преобразовать общество, левым придётся радикально преобразовать самих себя.

АНАЛИЗ

Марксофобия

Александр Мережко, доктор юридических наук, профессор (Киев)

Самое удивительное, что, как показывает практика, можно быть «марксистом» или «антимарксистом», абсолютно не читая при этом Маркса. Так, например, Мао до своего прихода к власти практически не был знаком с учением Маркса. В молодости, как отмечает известный российский учёный Александр Тарасов, он предпочитал читать труды французских анархистов. Трудно себе также представить, чтобы Мао в борьбе за власть и во время строительства нового Китая после победы руководствовался «Капиталом». Тем более что это произведение, как и другие произведения Маркса, оказалось подвержено самым различным интерпретациям.

Оставляя в стороне вопрос о том, чем на самом деле является марксизм (это вопрос чрезвычайно сложный и требует отдельного глубокого анализа), мы ограничимся лишь рассмотрением такого интересного явления украинского массового сознания, как марксофобия, под которой подразумевается не рациональное, а именно эмоционально-негативное восприятие всего того, что связано с именем Маркса и его учением. (Напомним, что в психологии под фобией имеют в виду сильную эмоциональную реакцию на что-то, которую человек не может разумно и логически последовательно обосновать.)

При марксофобии Маркс предстаёт перед нами в образе некоего грозного метафизического символа и средоточия мирового зла, магическому действию которого сознание пугливого обывателя склонно приписывать все свои жизненные неудачи.

Известно, что наиболее рьяными отечественными марксофобами являются как раз те, кто в недавнем прошлом были активистами КПСС или преподавателями марксизма-ленинизма. По всей видимости, в их лице мы сталкиваемся с невротическим комплексом: подавляемый страх, что кто-то может припомнить этим людям их «тоталитарное прошлое», трансформируется в иррациональную агрессию по отношению ко всему тому, что связано с именем Маркса или Ленина.

С марксофобами интересно общаться. Если задать такому пышущему негодованием субъекту простой вопрос: «А с чем вы, собственно, не согласны в учении Маркса?», забавно наблюдать затем, как он путём колоссального интеллектуального напряжения пытается вспомнить хоть что-то из того, что ему тщетно пытались вбить в голову в советской средней школе.

Одно из главных проявлений марксофобии — убеждение в том, что, дескать, Маркс виновен в тех репрессиях, которые имели место в СССР во времена Сталина, поскольку Сталин провозглашал себя марксистом. Здесь перед нами возникают два вопроса: 1) был ли Сталин марксистом? и 2) несёт ли Маркс моральную ответственность за деяния Сталина?

Итак, был ли Сталин марксистом? Разумеется, был. Хотя бы потому, что считал себя таковым. Из этого факта спешно делается вывод об ответственности Маркса за ГУЛАГ. В болезненном сознании марксофоба выстраивается следующая версия событий: некий диктатор, почти единолично захватив власть над своим доверчивым многомиллионным народом, тотчас же берёт в руки какое-либо из произведений Маркса и сразу начинает по нему строить тоталитарный режим и концлагеря. В этом смысле марксофоб всегда идеалист, ибо наивно полагает, что взятая из воздуха идея может быть насильственно воплощена в действительность. Такое мировоззрение диаметрально противоположно марксистскому мышлению, поскольку, согласно марксизму, не идеи определяют бытие, а бытие — идеи, а любой политический режим возникает не из какой-либо абстрактной идеи, но формируется на основе материальной действительности. На самом деле, как подчёркивает критик марксизма Лешек Колаковский, «ни одно общество никогда не было создано исключительно посредством идеологии и ни одно общество не может быть адекватно объяснено посредством идей людей, которые содействовали его возникновению; каждый является достаточно марксистом, чтобы это признать».

Этот известнейший философ, профессор Оксфордского университета, автор фундаментального критического труда «Главные направления марксизма», признаёт: «Легко установить, что Маркс никогда не писал ничего такого, из чего бы прямо вытекало, что социалистическое царство свободы должно основываться на однопартийной деспотической власти; он не отвергал explicite демократических форм жизни; он ожидал от социализма уничтожения экономического принуждения вместе с устранением политического принуждения».

Кстати говоря, рассуждая в марксофобском ключе, можно утверждать, например, что Гитлер был христианином. В 1926 году в одной из своих речей он заявлял: «Рождество Господне является чрезвычайно важным для национального социализма, поскольку Христос был предшественником борьбы против еврейского врага мира. Христос не был апостолом мира, каковым его сделала потом Церковь, он скорее был величайшим воинственным человеком из когда-либо живших. В течение тысячелетий учение Христа являлось основополагающим для борьбы с евреем как врагом человечества. Задачу, которую поставил Христос, осуществлю я. Национал-социализм является ничем иным, как практическим осуществлением учения Христа».

Как видим, Гитлер считал себя христианином. Однако несёт ли моральную ответственность учение Христа и, например, апостол Павел за преступления национал-социалистов или же, как это часто вспоминают, за деяния святой инквизиции времён Средневековья? Интересно отметить, что, по убеждению такого известного американского философа, как Джон Роулз, Холокост евреев не был бы возможен без «христианского антисемитизма», существовавшего на протяжении столетий в России и Западной Европе.

Как видим, эта ситуация, если воспользоваться «логикой» марксофобов, вполне аналогична проблеме ответственности Маркса за сталинизм.

Кроме того, в современной политологической литературе обращалось внимание на тот примечательный факт, что все европейские диктаторы XX века получили в детстве католическое образование. К этому можно добавить, что Сталин и Ленин сформировались в детстве в православной среде, а воспитание, полученное в раннем детстве, как известно, оставляет самый глубокий отпечаток на сознании человека и в значительной мере определяет его дальнейшую жизнь.

По всей видимости, дело здесь не в самом учении (будь то марксизм или христианство), поскольку даже самое гуманное учение можно извращённо истолковать самым людоедским образом, а в чём-то другом: в конкретных исторических материальных условиях и особенностях коллективного сознания (и бессознательного) того или иного народа.

Но прежде попробуем рассмотреть, насколько марксизм сегодня распространён в развитых странах, так как отечественные энтузиасты-марксофобы, с одной стороны, доказывают, что именно Маркс несёт ответственность за масштабные и чудовищные преступления XX века, а с другой — заявляют, что учение Маркса не имеет серьёзного влияния в современном мире.

Возьмём для примера США. В этой стране марксизм и марксофобия имеют свою особую историю. Ещё во время «Нового курса» президента Рузвельта американские марксофобы обвиняли самого президента, его политику и его советников в стремлении установить коммунизм в стране, поскольку Рузвельт пытался ограничить «стихию рынка» и создать минимальные социальные гарантии для простого люда.

Весьма любопытно, что американский католический священник Джон Гардон, преподающий марксизм (!) и являющийся, что называется, «убеждённым антикоммунистом», поскольку его семья пострадала во время коммунизма, в 1998 году в своей статье заявил о США: «Наша страна является марксистской нацией. Посмею ли я сказать нечто большее? Соединённые Штаты Америки являются самой мощной марксистской страной в мире».

Сходные взгляды высказывает влиятельный американский политик крайне консервативного толка Патрик Бьюкенен, который видит сегодняшнюю Америку жертвой марксистского заговора, осуществлённого в результате «культурной революции» 60х годов по рецептам таких марксистских мыслителей, как Антонио Грамши и Дьёрдь (Георг) Лукач, а также их последователями из Франкфуртской школы.

Американские правые постоянно жалуются на «засилье» приверженцев марксизма в американских университетах, особенно на кафедрах социологии и антропологии. И в каком-то смысле американские правые не так уж ошибаются. Особенно явственно влияние марксизма на историю США ощущается в музее американской истории в Вашингтоне: именно там, глядя на многочисленные музейные экспонаты — различные машины и технические изобретения, начинаешь понимать, что история США — это прежде всего история технологического развития. Так что хотя бы в этом смысле учение Маркса оказалось верным. Симптоматично также и то, что в 1998 году, то есть в связи со 150-летием выхода в свет «Манифеста Коммунистической 10 партии», ведущие американские издания (например, «Нью-Йорк таймс» и «Лос-Анджелес таймс») опубликовали материалы, в которых писалось о гениальности предвидения авторов «Манифеста».

Интересна судьба марксизма на его родине, в современной Германии. Вот что пишет об этом немецкий мыслитель либерально-консервативного толка Гюнтер Ромозер: «Такие люди, как Гюнтер Грасс и Штефан Гейм, не испытывают ни малейшего смущения, называя нынешние отношения в новых землях ФРГ по-марксистски актом капиталистического колониализма. Ни кто иной, как Гейм, обосновывал свою уверенность в будущем социализма тем, что в новых землях люди, освобождённые ради жизни при капитализме, на повседневном опыте убеждаются теперь в истинности марксистского учения. Сам капитализм убеждает их в этом. Дискуссии интеллектуалов в ФРГ определяются более всего заклинаниями насчёт социальных достижений марксистско-ленинской системы и печалью по поводу того, что капитализм может теперь похоронить эти достижения. Некоторые люди полагают, что перед марксизмом его истинный шанс открывается впервые только теперь, когда устранён его ужасающий образ и капитализм вынужден легитимировать своё собственное существование не ссылками на существование врага, а исходя из своей собственной природы».

В этом пассаже интересно то, что автор, крайне критически относящийся к марксизму, тем не менее, вынужден всё-таки признать, что в сегодняшний ФРГ марксизм по-прежнему актуален.

В чём же главная заслуга Маркса перед мировой культурой? Пожалуй, в том, что он изменил наше мышление. После Маркса уже нельзя рассуждать так, как до появления в свет его произведений. Даже его противники вынуждены так или иначе отталкиваться от его учения, мыслить с учётом тех категорий, которые он привнёс в экономику, социологию и антропологию.

Отнюдь не марксисты, американские философы Стивенсон и Хаберман пишут, что, если Кант был главным мыслителем эпохи Просвещения, то Маркс является главным теоретиком промышленной революции. Эти же авторы утверждают, что большая часть предложений из «Манифеста Коммунистической партии» была реализована в развитых капиталистических странах. Правда, не путём революции, а путём реформ.

Как пишет французский философ Корнелиус Касториадис: «Перестав быть конкретной теорией или пропагандируемой отдельными группами политической программой, марксизм пропитал собой язык, идеи и реальность до такой степени, что стал частью атмосферы, которой дышит любой вступивший в мир социального, частью исторического пейзажа, очерчивающего границы наших поисков и сомнений».

В сегодняшнем мире мы уже не можем говорить о марксизме как о едином, целостном учении. На самом деле мы имеем дело не с одним, а с множеством марксизмов (структуралистским, аналитическим, экзистенциалистским, Хайдеггер-марксизмом, неомарксизмом, постмарксизмом, критическим марксизмом Франкфуртской школы и т. д.). При этом, как отмечает Касториадис, «пропасть разделяет не только официальный и оппозиционный марксизм: существует великое множество вариантов, каждый из которых отрицает все остальные».

Одна из множества современных интерпретаций марксизма видит в нём «перманентную критику капитализма, направленную на его гуманизацию».

Что касается советского марксизма, то он стал тем, против чего Маркс как раз боролся, то есть идеологией, искажающей сознание. Советский марксизм изменил бескомпромиссному критическому духу Маркса, превратившись в циничную апологию тоталитаризма. Как писал Касториадис, «идеологией марксизм стал прежде всего постольку, поскольку превратился в официальную догму власти, утвердившейся в так называемых “социалистических” странах».

В какой-то мере можно согласиться с теми, кто утверждает, что в наше время лишён всякого смысла вопрос: что бы сказал Маркс по поводу того или иного события, что бы он одобрил и против чего бы протестовал, поскольку, будь Маркс нашим современником, он бы был другим, нежели Маркс XIX века, и мыслил бы иначе.

Тем не менее, как говорилось на прошлогодней конференции «Переосмысливая Маркса» в Массачусетском университете, и в наше время марксизм остаётся актуальным; более того, в мире даже наблюдается своеобразный ренессанс марксизма.

В чём же секрет жизненной силы этого учения?

По нашему мнению, марксизм становится популярным по мере того, как в мире обостряется социальная несправедливость, растёт пропасть между богатством и бедностью. В общем, притягательность марксизма в том, что он попытался представить, пусть не бесспорный, проект социального освобождения, к которому продолжает стремиться человечество.

Что же касается самой марксофобии, то она имеет не рациональный, а сугубо эмоциональный характер и в этом смысле представляется интеллектуальным самооскоплением. Марксофобия с психологической точки зрения — это лишь один из симптомов того, что называется сознанием «авторитарной личности», которая, увы, доминирует в украинском и российском обществе.

Психологические корни марксофобии лежат в болезненных проявлениях индивидуального и коллективного бессознательного, в его комплексах и фобиях. Именно поэтому марксизм, понимаемый как наука, как «критическая теория общества», вполне способен стать действенным средством социальной психотерапии. Однако это уже тема для отдельного разговора.

Марксизм и современные левые: возвращение в политику

Василий Колташов

Ещё какие-нибудь два года назад многим казалось невероятным, что марксизм вновь будет востребован политически. В части левых умов национал-патриотическая идеология выглядела могучей опорой «обновлённого коммунизма». Зюганов, его окружение, многообразные политики из КПРФ бескомпромиссно утверждали: державный патриотизм — это коммунизм сегодня. С этим не смели спорить даже молодые левые, уже усевшиеся за Маркса, пока ситуация не изменилась.

Основная масса российских левых, в том числе молодых, пришедших в политику после 2002 года, и сейчас — патриоты-государственники. К коммунизму их убеждения могут быть отнесены только ценой невероятной абстракции. Говорить о марксизме не приходится — от него они в большинстве пока слишком далеки. И, тем не менее, марксизм начал своё возвращение в политику именно среди этого поколения.

Теоретическим, в смысле его отдалённости от политики, марксизмом продолжали заниматься и после распада СССР. Университетская профессура по-прежнему читала лекции с «марксистским душком», при этом взбадривая их изрядной долей патриотических чувств. Исследователи опирались на диалектику, а аспиранты цитировали Энгельса. Но в политике после короткого всплеска революционного сталинизма уверенно возобладал державный «коммунизм». Причину этого не стоит искать далеко: мистический имперский коммунизм был вызван разрухой в умах, наступившей в результате ломки социальной и экономической структуры советского общества.

1990-е годы не были и не могли быть периодом оздоровления марксизма. Даже если наиболее яркие и осмысленные теоретики того периода рвали со сталинской традицией ревизионистского, советского марксизма, на массы и даже на отдельные сколько-нибудь влиятельные политически левые круги это не производило впечатления. Все были заняты тем, что защищали советское прошлое и Россию от «преступной банды реформаторов», угрозы НАТО и США. Никто не хотел принимать капитализм, но никто не был и в состоянии разобраться с тем, почему он пришёл и куда делся «развитой социализм».

Пока капитализм не закрепился и не оформился при Путине, изолированные теоретики не могли найти даже островка сторонников в протестном движении, где с 1993 года держала монополию КПРФ. Только по мере того как «дикий строй разрушения» принимал в России свои устойчивые черты, почва для марксистов стала постепенно созревать. Капитализм в России оформился как монополистический, а национально-имперское мировоззрение было взято на вооружение как консолидирующее общество в выгодном направлении.

У левых и правых оказалась очень похожая идеология. Что было с этим делать оппозиции? «Единая России» с успехом забирала себе державные лозунги. Вместе с этим обнаружилось, что само общество тоже изменилось. Чтобы получать голоса на выборах, нужно было теперь поменьше вспоминать о социализме и побольше налегать на национализм. Это и поторопились сделать, кстати, не без поддержки рядовых членов, лидеры КПРФ. Апофеозом их деятельности стала совместная с неофашистами демонстрация 1 мая 2006 года. Терпение ряда молодых левых, уже успевших перебраться далеко за первый том «Капитала» и приобрести политический опыт, иссякло.

Молодые коммунисты должны были теперь выбирать: молчаливая лояльность или борьба с КПРФ и иной «красной» оппозицией, что, по сути, означало полный разрыв. Одновременно с этим партия державников-«коммунистов» и её сателлиты делали собственный выбор.

«Обыватель глуп», — так говорил Милюков. Но, как бы ни был малоразумен мещанин, у него есть избирательное право. Однако особенность российского государства такова, что избирательное право есть только у зарегистрированных на жилой недвижимости (прописанных) граждан. Фактического права голосовать не имеет как раз та часть общества, которая живёт и трудится не по прописке, то есть преимущественно рабочие, причём не только промышленные. К тому же огромное количество трудящихся в России вообще не имеют никаких прав — они иммигранты из соседних стран.

Политический, а значит, и идеологический выбор здесь напрашивался сам собой.

Советское прописочное избирательное право неожиданно оказалось в современной России буржуазным — цензовым: есть недвижимость — есть голос; снимаешь жильё — ты не избиратель. В вопросе, на кого здесь нужно ориентироваться, патриотические левые сразу сделали выбор: нужны места в Думе — значит, работать нужно с избирателями, а не с мигрантами. Этим, кстати, и объясняется лёгкость, с которой КПРФ выдвинула на выборах 2005–2006 года в Московскую Думу свои первые антимигрантские лозунги.

Рассчитывая на успех такого манёвра, вожди старой «коммунистической» оппозиции не учли только одного: последствий своего решения. Не только для интеллектуалов, но и для всего общества они перестали быть левыми, потеряв последний остаток связи с марксизмом. Для самого же марксизма это обернулось началом политического возрождения.

Даже оставаясь в рядах КПРФ, молодые марксисты не могли не заметить, что «коммунистическая» партия не только в политике, но и в повседневных лозунгах всё больше расходится даже с самыми умеренными левыми идеалами. Вместе с тем всё заметнее заявляло о себе рабочее движение. Профсоюзы, которые появились на предприятиях, возникших за период стабильности, и даже в «благополучной» нефтегазовой отрасли, явственно вступали в борьбу с работодателями. Старая же левая оппозиция на местах повсеместно оказывалась на стороне собственников.

Марксизм получал фактическое подтверждение. Книжные истины превращались в законы, реально раскрывающие исторический процесс. Стабилизация капитализма в России оборачивалась прояснением классовой природы общества, вела к поляризации и борьбе. Политический туман в головах начинал рассеиваться. Обозначалась социальная опора для организации марксистов.

Почувствовав не только угрозу, но и нарастающую критику со стороны молодых коммунистов, вожди КПРФ «запретили» марксизм. Вместо «порочного» марксизма они предложили «марксизм-ленинизм», состоящий, по их мнению, из русского социализма, православия и народности. Рупор Зюганова, газета «Советская Россия» выдвинула лозунг: «Будет хорошо русским — будет хорошо всем». Национально-освободительная борьба России против невидимых оккупантов была ещё раз объявлена актуальной.

Приход нового поколения левых развеял миф либералов о том, что «коммунисты — это просто ещё не вымершие фанатики-старики». Однако левые явились не в виде готовой партии большевиков — необходимых условий для этого не существовало. Молодые люди (по взглядам — советские патриоты или сталинисты) влились в старые политические структуры. Но даже в таком виде новые левые сразу оказались левее и ближе к коммунизму, чем их постсоветские предшественники. Однако бациллы патриотизма миновали лишь немногих из них.

Из всех левых нового поколения наименее уязвимыми оказались троцкистские группы. Но и для них 2006 год стал моментом выбора. Можно было и дальше изучать теоретический марксизм, строить кружки или организации-школы — к политике это имело мало отношения. Необходимо было сформулировать собственное отношение ко многим вопросам, занять определённую позицию и идти на конфликт.

Вернуться в политику иначе марксизм не мог. В первую очередь, коммунисты должны были порвать связь с патриотизмом и встать на защиту своей идеологии, дискредитируемой КПРФ. Нужно было заявить и о классовых ориентирах.

Патриотизм не плох сам по себе. Возникновение национального сознания — огромный шаг в развитии человечества. Но «лозунги родины» исторически ограничены. В современном обществе они служат прежде всего буржуазии. Марксизм как политическая доктрина революционен именно потому, что вместо национального на знамёна поднимается классовое. В ходе борьбы пролетариата с буржуазией новое общество победит не в рамках отдельной страны. Во всём мире коммунизм придёт на смену капитализму, уже являющемуся всемирным строем. Национальное «переориентирование» марксизма, будь то хоть левый сталинизм, хоть правый национал-коммунизм, одинаково чуждо подлинной революционной идеологии.

Далеко не все — более того, очевидное меньшинство левых поколения 2002–2006 годов — решилось поднять знамя марксизма. Договор терпимости в отношении Зюганова и его партии был расторгнут. Развернулась кампания критики КПРФ как некоммунистической и реакционной партии. Одновременно марксисты начали агитацию за создание новой партии (условно, Левой партии), был подготовлен и опубликован проект программы такой организации.

Вместо удобного и популярного державно-патриотического мировоззрения молодые левые открыто провозгласили приверженность классовому подходу. Это вовсе не сулит движению быстрый успех. Наоборот, такая принципиальность означает трудности. Но возвращение марксизма в политику, так или иначе, началось.

Левые сегодня: жизнь в двух измерениях

Михаил Ильченко, Екатеринбург

Парадоксальным образом причина неудач левых в современной России кроется в несомненной популярности их идей. В российском массовом политическом сознании они находят благодатную почву, всегда оказываясь актуальными и востребованными. Вполне очевидно, что использование левой риторики даёт ощутимые гарантии успеха на политической арене, а подчас является и его непременным условием. Это хорошо усвоила российская власть, в последние годы по мере надобности весьма удачно оперирующая левыми лозунгами. Факт остаётся фактом: сегодня левое политическое пространство по большей части занято политическими силами, по всем признакам далёкими от левых в их классическом понимании. Правда, само это пространство существует как бы в двух измерениях. С одной стороны, в форме накладывающихся друг на друга бесчисленных идеологических практик. С другой — в форме реально функционирующих организаций, подтверждающих своей деятельностью левую направленность, однако в силу ряда обстоятельств неспособных оказывать серьёзное влияние на ход политического процесса. Сегодня эта раздвоенность является определяющей чертой для левого движения не только в России, но и в общемировом масштабе.

Левый дискурс больше не принадлежит левым.

Левый дискурс оказался рассеянным в политическом пространстве; он представляет собой бесконечные пересечения языковых практик, фиксируемых в бесконечном множестве социокультурных контекстов. В сущности, он вообще исчез. Исчез в той степени, в какой стал достоянием того всеобщего глобального метаязыка, ставшего вместилищем всевозможных идеологических практик.

Процесс растворения левого дискурса был процессом постепенным и абсолютно обусловленным. Причём отнюдь не только изменением социально-политических условий, роль которых в любом случае определяюща. Причины подобной трансформации стоит искать в самой природе метаязыка левых, его исходной структуре.

О слабости и скудости левого мифа писал ещё Ролан Барт. А если точнее, то философ говорил о том, что этот миф «несущностен»[1]. Иными словами, неполноценен и в некотором роде надуман. Проявления «неловкости» левого мифа Барт видел в ряде характеристик, которые вполне приложимы к сегодняшней ситуации.

Во-первых, ареал распространения левого мифа. Левый миф всегда действует на ограниченной территории. Его пространство в значительной степени сжато. Объекты, с которыми работает метаязык левых, немногочисленны, неустойчивы и изменчивы. И самое главное — левый миф не способен развиваться на наиболее благодатной почве для любых идеологических практик — почве повседневности. Что и понятно: свойственные буржуазному мифу вуалирование и сокрытие никогда не были сильной стороной мифа левого.

Во-вторых, непостоянство левого мифа. Его создание всегда ориентировано на короткий период времени и призвано выполнять задачи тактического плана. В определённом смысле метаязык левых проявляет себя в качестве реакции на происходящие события, играя роль инструмента. И в этом также находит своё проявление его несущностный характер, его предсказуемость, одноплановость и схематичность, которые как нельзя ярче проявляют себя в риторике антиглобализма.

В-третьих, невыразительность левого мифа. Ориентированный на действие и созидание, политический язык левых остаётся заложником собственной тяги к преобразованию. Он остаётся языком человека-производителя, в роли которого выступает архетипическая для левых фигура «угнетённого», по природе своей неспособного придать языку изысканность и богатство.

Естественно, что социально-политические условия со времени написания «Мифологий» существенно изменились. Произведённое государством благоденствия общество массового потребления вступило в эпоху «глобального капитала», растворившую в себе само противопоставление буржуазного и левого мифов. На место «угнетённых» и пролетариата пришли «молчаливое большинство» и «масса трудящихся»[2]. Однако эти трансформации не только не снизили остроту обозначенных черт, но, напротив, придали им новую актуальность.

Примером, во многом ознаменовавшим смерть метаязыка левых, стало оформление социал-демократии в её современном виде. Социал-демократия была, пожалуй, первым серьёзным политическим движением, фактически отказавшимся от идеологии и закрепившим этот отказ в качестве своего основополагающего принципа. Положения конгресса Социнтерна 1951 года и Годесбергской программы 1959 года были направлены на преодоление идеологических условностей и различий в мировоззрениях. Конечно, такой отказ делался не в пользу формализма и в ущерб идейному содержанию. Социал-демократы подчёркивали условность делений на «своих» и «чужих», провозглашая плюрализм мнений и одновременно пытаясь возвыситься над политикой «низкого уровня». Тем не менее, сегодня сложно не увидеть в этом шаге элемент прагматизма и сознательно избранную стратегию поведения. Идея демократического социализма стала на долгие годы не только базовой концепцией движения, но и его брендом, своего рода визитной карточкой. Она ознаменовала появление того самого социал-демократического «языка», обеспечивавшего успех партиям на протяжении нескольких десятилетий. Но этот язык не стал «левым», как перестало быть левым само движение, превратившееся в системную оппозицию и прочно занявшее место в самой системе. Социал-демократы обрели свой «язык», но сделали это ценой утраты собственных политических корней, ярко выразив тенденции времени.

Что же происходило и происходит с теми левыми, которые привыкли считать себя действующими «вне системы»?

В период роста антиглобалистских выступлений, когда левые попытались нащупать границы собственного дискурсивного пространства, они столкнулись с проблемой самоидентификации. Неслучайно в своём «Антикапиталистическом манифесте» Алекс Каллиникос задаётся вопросом: «Как нам следует называть это новое движение?»[3]. Поставленный вопрос действительно вскрывает саму суть проблемы. Но ещё более показательным является данный на него ответ, а вместе с тем и выбор, сделанный Каллиникосом.

Решение назвать движение антикапиталистическим, как и заглавие самой книги учёного, демонстрируют не что иное, как стремление обрести подвести под него прочный фундамент, используя классический марксистский дискурс. Об этом свидетельствуют и явные, и не столь очевидные отсылки к текстам Маркса, используемые в программных выступлениях нового движения. Стоит признать, что такой способ является действенным и входит в небогатый арсенал средств, служащих подспорьем для сохранения левыми своей языковой идентичности.

Другим способом можно считать игру в «дискурс отрицания», которую следует расценивать сколь удачной, столь и неизбежной. Использование риторики антиглобализма, антикапитализма и антиамериканизма — возможно, единственно очевидно зримая форма существования левого движения в настоящее время, на определённом этапе способная выступить своего рода брендом всего движения. Однако проблема заключается в том, что левые в таком случае обречены действовать в чужой системе координат. И если Наоми Кляйн пишет о том, что «нет никакой пользы от использования языка антиглобализма»[4], то необходимо сначала задаться вопросом «а существует ли он вообще?». Когда весь дискурс сводится к чистому отрицанию в форме обличения и критики, он приобретает тот самый лозунговый характер, о котором писал Барт.

В современных условиях левые нередко вынуждены играть на чужой территории, используя дискурсивные практики различного плана. Отсюда формулировка проблем «экосоциализма», «социальной экологии», феминистского анализа неравенства равных и др. Всё это создаёт новые дискурсы, выполняющие определённые цели на коротком этапе, служащие, как писал Барт о левом мифе, вопросам тактики, нежели стратегии. Использование подобных языковых практик не создаёт прочной базы в пространстве метаязыка. Оно лишь продлевает существование того или иного дискурса на небольшой промежуток времени, а иногда и просто создаёт видимость такого существования.

Каллиникос вменяет постмодернистам склонность к «навязчивой озабоченности культурными проблемами[5] вместо сосредоточенности на материальном. Однако проникновения в область культуры левые так и не смогли осуществить. Хотя, возможно, именно в этом сохранялся единственный шанс их выживания в современных условиях. Когда сегодня антикапиталистическое движение стремится обозначить себя в качестве новых левых вне системы, стоит задуматься: не складывается ли в настоящее время ситуация, когда подобное «вне системы» предусмотрено самой системой и вполне гармонично в неё вписывается?

Выйти за пределы дискурса

На самом деле Каллиникоса легко понять. То, что представляется ему наиболее опасным в постмодернизме, — это бесконечная интерпретация. Интерпретация, которая сегодня служит основой безграничного дискурсивного пространства политики. Левые никогда не были сильны в создании прочных идеологических конструктов. А когда сама идеология с исчезновением своей ценностной опоры превратилась, по сути, в набор технологий, они потеряли даже то, что у них было. В современных условиях любая попытка обновления политической платформы или иных теоретических изысканий является скорее утверждением существующих порядков, нежели средством укрепления позиций самих левых. Думается, это прекрасно осознают лидеры нового антикапиталистического движения. Они прибегают к хорошо проверенному, и, пожалуй, единственно эффективному сегодня средству — призыву к действию. И здесь важно не действие как программа-минимум или программа-максимум, не комплекс мер по борьбе с существующим режимом. Здесь важно действие как таковое. Потому что это единственное, что левые сегодня могут противопоставить сложившейся капиталистической системе. Во всяком случае, попытаться противопоставить. Примечательно, что закономерным ответом на «игру в дискурс» стало появление радикальных левых организаций. Радикализм представляет собой естественную для левых среду обитания. Радикалы говорят на том самом операторном языке, о котором писал Барт. Призыв к действию в данном случае — это не просто отчаянное неприятие сложившейся системы отношений, это олицетворение самого способа существования. И несмотря на то что такой способ представляет собой крайнюю форму участия в политической жизни, она гораздо ближе природе левых, нежели пребывание в пространстве пересекающихся дискурсов.

Интересно, что подобная двойственность находит своё выражение в противоречии, традиционно свойственном российским политическим реалиям и заключающемся в разрыве между теорией и практикой. Причём речь идёт не об отрыве одной от другой, а об их параллельном развитии. Порой может показаться, что теоретические дискуссии левых и процесс их организационного оформления идут в различных плоскостях и никак не взаимосвязаны. Так, например, ренессанс марксистского учения в академической среде далеко не обязательно должен совпадать со всплеском активности в среде сторонников левых организаций, если вообще не должен происходить ему вопреки. Эта в целом характерная для России ситуация, тем не менее, весьма показательна именно в современных реалиях.

Сегодня левые не имеют сильной оформленной структуры, способной оказывать влияние на власть институционально. Как правило, это связывается с целым комплексом причин, в ряду которых неизменно идёт указание на идеологическую разнородность левых сил. Факт, безусловно, очевидный, но настолько ли важный? Действительно ли создание подобной структуры сегодня возможно лишь на идеологической платформе? В условиях, когда само понятие идеологии стало крайне размытым, а левая риторика превратилась в разменную монету власти, возможно, стоит обратить взоры и в другую сторону? Туда, где ещё осталось пространство, свободное от «игры» дискурса. И в этом случае постараться ответить на вопросы: насколько велик указанный разрыв, и каким образом его сократить?

Шаг из тени. Молодёжное левое движение в России — тенденции и перспективы

Михаил Нейжмаков

Левое молодёжное движение редко попадает не только в выпуски федеральных телеканалов, но и в центр внимания серьёзных исследователей. До сих пор в обществе сохранялся стереотип, что «молодой» и «левый» — понятия несовместимые. Более продвинутая часть россиян, тем не менее, возможно, вспомнит серию сюжетов, прошедших по ряду телеканалов в начале 2005 года, о «подъёме» молодёжного левого движения. А кто-то вспомнит и коротенькие сообщения о том, что и в России, оказывается, есть «антиглобалисты».

Впрочем, не меньше, чем крупными СМИ, обделены наши молодые левые и вниманием исследователей. Молодёжные движения вообще не часто пользуются вниманием политологов. Как известно, здесь можно встретить три подхода к проблеме. Первый — работы о неформальных радикальных движениях. Самый яркий пример — работы Александра Тарасова. Второй — общий обзор по всем молодёжным движениям, чаще всего, не претендующий на глубокий анализ. Третий — работы, где исследователь строит картину, прежде всего, исходя из освещённости в СМИ работы каждой из молодёжных организаций. Ярким примером такого подхода является книга Павла Данилина «Новая молодёжная политика: 2003–2005»[6]. Поскольку в качестве объекта исследований среди неформальных политизированных движений наибольшей популярностью пользуются молодые ультраправые («скинхеды», или, если точнее, «бонхеды»), а в поле зрения заметных СМИ молодые левые попадают достаточно редко, то и внимание к ним во всех трёх видах работ является мизерным.

Дополнительную путаницу в данный вопрос вносят и сложности с терминологией. Это немудрено, если учесть, что в отечественной публицистике ещё недавно «молодым» считался руководитель моложе 60, а в «левые» до сих пор зачисляют практически любые политические силы — от либералов-«яблочников» до откровенных национал-патриотов, от отдельных течений внутри «Единой России» до национал-большевиков.

Уже это подталкивает нас хотя бы в общих чертах затронуть данную проблему, попытаться понять, как же выглядит молодёжное левое движение сейчас и каковы его возможные перспективы.

В лабиринтах терминологии

Для начала определимся с терминологией. К определению понятия «молодой» в России существует несколько подходов. Одни, ориентируясь на советскую традицию, относят к молодёжи всех лиц, моложе 27 лет (поскольку именно до этого возраста можно было состоять в ВЛКСМ). Другие, в соответствии с законодательством российской федерации об общественных объединениях, относят к молодёжи всех до 30. Третьи, в соответствии с подходом кадровиков, относят к молодёжи тех, кому меньше 35 (именно их сейчас во многих корпорациях относят к «молодым специалистам»). Мы возьмём за основу правовой подход: отнесём к молодёжным те движения, членами которых в соответствии с учредительными документами могут быть лишь лица, моложе 30 (с известными исключениями для функционеров). Но кроме них отнесём к молодёжным и организации, где таких уставных ограничений не предусмотрено, однако большую часть членов составляют лица от 14 до 30 лет.

С левыми немного сложнее. Поскольку всё постсоветское пространство в 1990-е годы преодолело тяжёлый переходный период, то и к политической терминологии здесь одновременно присутствует сразу два подхода. В соответствии с первым подходом к левым здесь относят практически все политические силы, апеллирующие к «дезадаптантам» — тем, кто не принял перемен, произошедших в стране в начале 1990-х годов. Поэтому к левым иногда причисляют и национал-патриотические силы, что совершенно неприемлемо для европейской и североамериканской традиции. В соответствии со вторым подходом к левым относят тех, кто главным принципом своей политической программы считает социальную справедливость. Мы примем именно второй подход к определению левых, отметив при этом и другую отличительную их черту — интернационализм (понимаемый в программах европейских социал-демократических организаций как составная часть принципа солидарности). Это поможет более чётко отделить левых от национал-патриотов, в программах которых также есть сильная социальная составляющая. Тем более, что отношение к равенству народов присутствовало как в трудах основоположников марксизма, на основе которого было сформировано левое движение большинства стран, так и в программах немарксистских, «народнических»[7]политических организаций — те и другие определяли облик левого движения в XIX и XX веке.

Другая важная проблема — как определить силу и влиятельность каждой молодёжной организации. Со взрослыми левыми всё несколько проще. Для политических партий (а именно в такой форме до последнего момента действовало большинство более или менее влиятельных политических организаций) успех на выборах — наиболее объективный из возможных показателей. Для молодёжных же организаций этот критерий не может быть основным — ведь они ограничены в возможностях участия в избирательном процессе. В качестве показателей их силы мы можем предложить, во-первых, уровень «уличной» активности, во-вторых, охват сети региональных отделений, в-третьих, участие их представителей в органах власти (при этом, особенно важным критерием будут победы участников организаций на выборах в одномандатных округах) и партийных структурах (если организация — молодёжная структура той или иной партии), в-четвёртых, численность организации. При этом последнее установить сложнее всего: численность молодёжных организаций часто точно не известна, притом что и численность «взрослых» партий, находящаяся под контролем государственных регистрирующих органов, подчас завышена.

«Чтобы отличаться»

Молодёжное левое движение — самобытное явление, оно выделяется на фоне как своих «старших товарищей», так и коллег по другим флангам политического спектра.

От «старых левых» их молодые коллеги отличаются прежде всего более выраженными леворадикальными взглядами. В первую очередь, отличия проявляются в иной структуре этого сегмента молодёжного движения. «Взрослый» левый фланг пережил за последние годы несколько трансформаций. Здесь было и почти абсолютное доминирование КПРФ в 1996–2003 годах, и повышенная дробность этого фланга в 1993–1995 и 2004–2006 годах, и новые реалии 2007 года, которые могут закрепиться или измениться с учётом «больших федеральных выборов» с фактической биполярностью в левом центре («Справедливая Россия» против КПРФ). Однако среди «взрослых» практически всегда доминировали умеренные левые. За одним исключением: ситуации 1991–1993 годов, когда обрели силу леворадикальные организации, крупнейшей из которых можно признать РКРП. Такая же ситуация сложилась в молодёжном левом движении — оно отличается довольно значительной дробностью. Здесь, как долгое время во «взрослом» движении, есть наиболее сильная структура — ориентирующийся на КПРФ Союз коммунистической молодёжи РФ. Однако большинство других заметных и влиятельных молодёжных организаций (АКМ, РКСМ(б), различные группы революционных социалистов) как раз леворадикально. В свою очередь, до последнего момента молодёжные организации вполне успешных левоцентристов оставались либо практически незаметными (скажем, «Энергия жизни», бывшая молодёжная организация Российской партией жизни), либо серьёзно уступали большинству леворадикальных организаций (например, Союз молодёжи «За Родину!», в настоящий момент преобразованный в движение «Ура!», которое ориентируется на партию «Справедливая Россия»).

Почему в молодёжном строительстве не очень везёт левоцентристам? Причину можно найти в том, что подавляющее большинство успешных левоцентристких проектов было скорее политтехнологическими, чем собственно политическими. Даже если их лидеры и мечтали превратить эти проекты в долгосрочные, основная часть функционеров уже была научена предыдущим опытом, а этот опыт подсказывал, что в таких организациях «жизни после выборов нет». Появление же настоящей, а не искусственно созданной молодёжной организации — это свидетельство зрелости организации взрослой, при которой та создаётся, и показатель того, что лидеры этой партии надеются на существование своей партии, по крайней мере, за пределами одного избирательного цикла.

Другие же две причины вытекают из первой. Припартийная молодёжная организация чаще всего опирается на структуры партии взрослой. и чем разветвлённее и глубже партийная структура, тем больше шансов у молодёжной. Но левоцентристские политпроекты в такой разветвлённой структуре обычно не нуждались вовсе — подчас они и вовсе вели работу в регионах «вахтовым» методом: на каждые выборы приглашали заезжую команду политтехнологов. Кроме того, престиж молодёжных организаций до последнего времени и так был не очень высок. И был он тем ниже, чем туманнее выглядели перспективы партии, на которую организация ориентировалась (в конце концов, любая припартийная «молодёжка» рассматривается активистами как важный канал вертикальной мобильности, хотя на практике это и не всегда так). Поэтому, даже имея возможности для строительства сильной молодёжной организации, партийные функционеры ею просто не пользовались. Примером может служить ситуация с партией «Родина». Одним из её крупных функционеров стал депутат Госдумы РФ Олег Денисов, руководитель Российской ассоциации профсоюзных организаций студентов (РАПОС). Связь с ведущей студенческой профсоюзной ассоциацией могла бы стать основой и для сильной молодёжной организаций, однако о каком-либо участии Денисова и РАПОС в создании молодёжных структур «Родины» ни разу ничего не сообщалось.

Почему в молодёжном строительстве так повезло леворадикалам? Классические левые, как правило, являются наиболее идеологизированными и активными. Идеологизированность помогла создавать достаточно действенные структуры при минимальных материальных затратах. При этом созданная при крупнейшей левой партии, КПРФ, молодёжная организация — СКМ РФ — оказалась (по крайней мере, в первые годы своего существования) не очень активной и недостаточно радикальной для значительной части молодых людей левых взглядов. Леворадикальные молодёжные организации заполнили эту нишу.

Во-вторых, на молодёжную левую среду гораздо меньше повлияли националистические настроения, у активистов не возникло желания контактировать с национал-патриотическими организациями. Конечно, представители подобных взглядов есть и здесь, однако они практически никогда не имели массовой поддержки. В то же время протест молодых левых против участия в митингах Движения против нелегальной иммиграции или, несколько раньше, в 2005 году, против подписанного депутатами Госдумы РФ так называемого «Письма 500», можно действительно считать массовым. Можно назвать три причины такого поведения. Первой мы уже коснулись в разделе о терминологии: взрослая левая оппозиция сформировалась именно как «дезадаптанты», в то время как молодёжные левые организации, чем дальше, тем больше, становились ближе к классическим левым. Вторая причина: для молодых активистов не так важна возможность участия их организации в выборах и достижении её лидерами высот в государственной иерархии, чем для старших. При этом в России долгое время действовали сильные организации (например РНЕ), пусть и не допускавшиеся до выборов, которые могли привлекать к себе значительную часть молодых людей, придерживающихся националистических взглядов. Третья: рядом с собственно левым движением всегда существовало такое специфическое политическое явление, как НБП. Будучи одним из самых активных участников политического процесса в молодёжном движении, она привлекало к себе тех молодых людей, которым ближе «лево-правые» идеологические конструкции.

Левые отличаются и от коллег по российскому молодёжному движению. Здесь всегда был высок уровень автономности от «взрослых» организаций. Прежде всего, это выражалось в значительном количестве независимых молодёжных организаций, не связанных с конкретными партиями. Среди заметных движений таковые даже преобладают — это РКСМ, доминировавший на левом молодёжном поле в 1993–1999 годах, это Авангард красной молодёжи (АКМ) Сергея Удальцова, находящийся, по сути, в «свободном плавании», это, наконец, группы революционных социалистов. В либеральном секторе уровень автономности был гораздо ниже: более или менее независимые организации стали здесь появляться только с 2005 года («Пора», «Мы», в какой-то мере коалиция «Оборона»). В прокремлёвском секторе независимые от партий молодёжные организации действовали и ранее, но только к 2005 году появляется плеяда действительно успешных структур такого типа («Наши», «Россия молодая», позже «Местные»).

Такой высокий уровень автономности левых молодёжных организаций имел и другое последствие: высокий уровень различных коалиций и внепартийных совещательных структур. Эти коалиции также стояли «над партиями», то есть в какой-то мере ослабляли для организаций-участников контроль «взрослых» движений, на которые те ориентировались. Самым заметным из таких проектов стал особенно активно действовавший в 2004–2005 годах Оргкомитет «Молодёжного левого фронта». В прокремлёвских структурах такие объединения не прижились до сих пор: там больше распространены двусторонние соглашения о сотрудничестве между организациями, причём чаще всего в тех случаях, когда одна сторон значительно сильнее другой.

Таким образом, мы видим, что левое молодёжное движение отличается от левых «взрослых» большим представительством радикальных организаций и низшим — левоцентристских, более слабым влиянием национал-патриотических структур и взглядов. При этом в отличие от коллег по отечественному молодёжному движению левые достигли большего уровня автономности партийных структур. Являются ли эти отличия преимуществом и куда они ведут — к переходу российских левых на новый уровень или к тупику?

Темнее всего перед…

На какой стадии сейчас находится молодёжное левое движение, подъёма или кризиса? Чтобы попытаться это понять, рассмотрим ситуацию в исторической ретроспективе.

Историю молодёжных движений в постсоветской России можно разделить на три этапа.

На первом с 1991 по 1996 год, партийная система была ещё незрелой, так что возникали в стране в основном не околопартийные, а независимые молодёжные организации.

На втором этапе, который начался в 1996 году, созданием собственных молодёжных структур озаботились уже и партии. Собственная «молодежка» была для них скорее знаком престижа, копированием примера коллег из развитых зарубежных стран, у которых молодёжные организации обязательно имелись. Кроме того, у каждой партии, выставившей собственного кандидата на выборах, появились штабы по работе с молодым избирателем со специфическими предвыборными стратегиями — «Молодёжь за Явлинского» или «Молодёжь за Зюганова» и т. д.

На этом этапе собственными молодёжными структурами в том или ином виде обзавелись практически все партии. Тогдашнее положение молодёжных отделений партий можно сравнить с галстуком. Для школьника галстук — символ взрослой жизни. Правда, сам он его повязывать не умеет, это делает кто-то другой. Для человека постарше — символ рутины, его следует надевать на все официальные мероприятия — но какое удовольствие, придя домой, снять и закинуть эту верёвку подальше, в знак пусть и временного, но освобождения! Кстати, практическую ценность галстука вряд ли можно объяснить. Так же и с молодёжными отделениями. Покрасоваться с ними на выборах и забыть, как только выборы прошли, а главное — пусть они как-нибудь сами организуются, без усилий «старших» — вот типичная политика «взрослых» деятелей тех лет.

В это время высшие функционеры не считают припартийные молодёжные организации сколько-нибудь важными структурами, для членов партии они не являются каналом вертикальным. Многие руководители молодёжных организаций даже не были полноправными членами высших органов своих партий и оказывались во время выборов на заведомо непроходных местах в избирательных списках.

Третий этап новейшей истории молодёжного движения начался с 2004 года. В это время оппозиционные партии оказываются в кризисе после неудачного выступления на парламентских выборах и последовавших затем расколов. Ярко проявляется и кадровый кризис, что увеличивает возможности продвижения молодых активистов. Кроме того, публичная политика частично переместилась на улицы — а у молодёжных структур был большой опыт уличной активности. Сначала в рамках противодействия «оранжевым революциям», а потом — и уличным акциям оппозиции проявляются пропрезидентские молодёжные организации новой формации. Сначала сильнейшими из них становятся независимые движения «Наши», «Россия молодая», а также достаточно лояльный политике Кремля Евразийский союз молодёжи, но во второй половине 2006 года лидирующие позиции на пропрезидентском фланге молодёжного движения возвращает себе обновлённая молодёжная организация «партии власти» — «Молодая гвардия Единой России».

Итак, какова же была в это время роль левых молодёжных организаций? Молодые левые оказываются в авангарде молодёжного движения на первом этапе (1991–1995) — РКСМ можно назвать сильнейшей молодёжной организации середины 1990-х. Такому продвижению, как мы уже отмечали выше, способствовала глубокая идеологизированность левого движения и возможность за счёт этого строить организации при минимальных материальных вложениях. Левое молодёжное движение оставалось самым активным и на втором этапе (1996–2003). На 19982000 года приходится пик его роста. В это время возникают такие структуры, как Авангард красной молодёжи, Союз коммунистической молодёжи РФ. При этом само левое движение переживает один из самых значительных притоков активистов. Это связано и с достаточно значительным подъёмом популярности левого движения в целом.

А вот к третьему этапу (с 2004 года), когда СМИ впервые заговорили о «подъёме молодых левых» в молодёжном левом движении как раз сложилось трудное положение. Положительными моментами этого этапа стали, во-первых, большое внимание СМИ к молодым левым, а во-вторых, их успехи в продвижении в партийных структурах. Однако, судя по оценкам независимых экспертов, в это время происходит сокращение численности членов самих левых организаций, и сама их активность продолжает падать. Каковы же их перспективы на ближайшее будущее?

Будущее и его проблемы

В ближайшем будущем у молодых левых, скорее всего, появится больше возможности попасть в списки КПРФ (единственной партии, с которой они так или иначе сотрудничают). Мы видели, что уже девять членов СКМ РФ стали депутатами региональных законодательных собраний по спискам КПРФ, места в тех же списках получали: в Москве — представители АКМ (Удальцова), а в Санкт-Петербурге — Федерации социалистической молодёжи. В руководящих органах самой Компартии РФ два представителя СКМ РФ стали секретарями ЦК (причём Дмитрий Новиков занял один из ключевых постов — секретаря ЦК по информационно-пропагандистской работе), представительница СКМ РФ стала первым секретарём Амурского обкома КПРФ. Это тем более возможно потому, что попадание в следующий состав Госдумы РФ «Справедливой России» вполне вероятно, а такой крупный конкурент, скорее всего, подтолкнёт компартию сделать значительные преференции молодёжным структурам и политикам, прежде всего в карьерном плане. Известный французский исследователь Морис Дюверже[8] в своё время обратил внимание на интересный процесс: в ходе Второй мировой войны множество молодых французов прошло через Сопротивление, в итоге влившись в ряды коммунистов и социалистов. Однако возможностей роста в этих достаточно забюрократизированных структурах у них не было, и в итоге вскоре произошёл массовый отток молодых активистов из левых партий к голлистам. Шаги руководства КПРФ навстречу молодым кадрам снизили такую возможность, хотя и не исключили её полностью. Так, очень заметные активисты (как Армен Бениаминов из Псковской области) или представители наиболее активных региональных отделений СКМ РФ (прежде всего Красноярского), по разным причинам не получили возможности пройти в региональные законодательные собрания при достаточно высоких результатах КПРФ. С другой стороны, в течение первого полугодия 2007 года активность левых организаций неуклонно продолжает падать, несмотря на то, что год предвыборный. Существует и ряд других сложных для молодых левых моментов.

Во-первых, сокращается активность независимых молодёжных левых организаций. Это достаточно плохой знак, поскольку она как раз служит индикатором роста движения. Для иллюстрации данного тезиса достаточно привести два примера: подъём пропрезидентского фланга молодёжного движения начался с появления там независимых от партий организаций. А знаменитый «Красный май» 1968 года во Франции начался как раз с активности не бюрократических околопартийных, а независимых левых групп[9]. Именно они обычно были костяком для роста активности молодёжного движения.

Во-вторых, если в ходе первых двух этапов новейшей истории российского молодёжного движения лидерство на улицах принадлежало левым и оппозиционным группам, то теперь, по уровню активности среди молодёжных организаций, оно перешло к структурам пропрезидентским, которые стали использовать многие методы оппозиционных движений.

В-третьих, костяком российского молодёжного (в том числе левого) движения является студенчество, однако молодые левые в своих акциях достаточно редко ориентируются на студенческие проблемы (предпочитая им крупные социальные и политические). Тем временем опыт показывает, что молодёжное движение не может быть массовым, не ориентируясь на студенческие проблемы. Как ни странно, локальные мероприятия по защите интересов студентов часто проводит «Молодая гвардия Единой России», иногда даже идя на конфликты с администрациями вузов. Несколько раз к проблемам студентов обращалось ДПНИ, учредившее даже подшефную организацию — Национальный союз студентов. Внимание на студентов обращали и либералы — в частности, Народно-демократический союз молодёжи, к которому, по сообщениям активистов, примкнули представители Независимого студенческого профсоюза «Соцпроф» в Ульяновске и общин студентов — выходцев из республик Северного Кавказа в Москве.

В-четвёртых, возникли очаги, которые могли бы стать кластерами роста для молодых левых, но пока являются для них проблемными.

Первый — это ситуация вокруг движения национал-большевиков. Независимые эксперты в основном соглашаются с тем, что активность этой организации сокращалась ещё до её запрета. Ряд наблюдателей считает, что запрет будет способствовать притоку активистов в её ряды. Но более вероятен другой вариант развития событий: без идентификации она будет слабеть. Часть активистов в итоге будут оттягивать националистические организации. Однако значительную часть могут привлечь к себе леворадикалы. Ближайшей такой организацией является АКМ. Однако есть вероятность объявления экстремистской структурой и его.

Второй — постепенно поднимающаяся борьба студентов за свои права. В вузах появляются группы активистов, вступающие в конфликты как с подчас более опытными в отстаивании прав студентов Студенческими советами и столь же часто чисто бюрократическими студенческими профкомами. Пока в такие конфликты вступали со стороны, как ни странно, лишь пропрезидентские организации. Исключением является, пожалуй, лишь РКСМ(б), чьи отделения в Брянске и Ижевске отметились достаточно активной работой со студентами и взаимодействием с такими независимыми студенческими группами.

Третий — это пока довольно слабо контактирующие с левым движением группировки «антифа», в основном близкий к анархистам. Очень возможно, что от столкновений с молодыми нацистами они могут вскоре перейти и к жёстким действиям. В перспективы отечественных анархистов верят немногие эксперты. Тем не менее, анархистское движение достаточно сильно в Западной Европе до сих пор, и именно оно стало центром для студенческих выступлений в той же Франции в 1968 году. Мы помним и высокий уровень организации анархистов Испании в 1920-х годах. Так что, очень возможно, значение этого фланга вскоре возрастёт.

Итак, мы можем констатировать, что молодёжное левое движение России находится на сложном этапе. Период «больших федеральных выборов» всегда связан с переделом политического пространства, в том числе в молодёжном движении. Первые признаки такого передела обычно появляются в предвыборный год, но своего пика события достигают в год президентских выборов. Если 2003–2005 годы стали временем передела политического пространства и глубокой эволюции на пропрезидентском фланге молодёжного движения, то в 2008 году мы можем ожидать столь же масштабных событий на левом фланге. Этот передел, очень возможно, приведёт к появлению принципиально новых молодёжных структур, хотя данный процесс и может растянуться на несколько лет. А к началу следующего избирательного цикла (к 2010–2011 годам) перемены на молодёжном фланге могут повлиять и на новый облик левого движения в целом — ведь процесс метаморфоз с большой вероятностью достигнет пика именно тогда.

Революционеры в эпоху стабильности

Борис Кагарлицкий

Говорить про социальную справедливость и даже употреблять слово «социализм» в России снова становится модно. Волна социальной демагогии просто захлёстывает публичные трибуны, низвергаясь из уст многочисленных официальных ораторов всех оттенков партийного спектра — от КПРФ до Союза правых сил, от «Единой России» до «Справедливой России» и ЛДПР. Приближённые к власти политики внезапно объявляют себя социал-демократами, не потрудившись даже изучить какую-нибудь популярные брошюры по истории рабочего движения. А пресса с серьёзным видом рассказывает про «левый проект» для России, подразумевая под этим, конечно, не изменение системы, а смену господствующей риторики.

В это же время полным ходом идёт рыночная реформа жилищно-коммунального хозяйства, разрабатываются новые законы, ограничивающие право на труд, пенсионная система пересматривается с тем, чтобы свести к минимуму солидарность поколений, продолжается приватизация государственной собственности, готовится вступление России во Всемирную торговую организацию. И (почему мы не удивляемся?) все эти меры проводятся в жизнь теми же самыми «элитами», которые на всех углах кричат про социальную справедливость. Даже объявляя с экранов телевизоров и публичных трибун о своём несогласии с этими мерами, они ничего не делают, чтобы остановить или изменить проводимый курс. Люди, облечённые реальной властью, в лучшем случае обещают нам, что озаботятся этими вопросами после того, как власти у них станет ещё больше.

Сценарий подобных политических представлений был разработан ещё КПРФ в бытность этой партии крупнейшей силой Государственной Думы. В те благословенные времена фракция «коммунистов», обладая большинством мандатов, умудрялась демонстрировать полнейшее бессилие всякий раз, когда речь заходила о чём-то конкретном. Зато партийные лидеры проявляли бурную энергию, как только перед ними вставали вопросы, имеющие чисто символическое значение. От денонсирования договора в Беловежской пуще и декларации о необходимости восстановления СССР (за которой, естественно, никаких действий не последовало), до продолжающейся по сей день дискуссии о том, какого цвета звезда должна красоваться на «знамени победы» во время очередного юбилейного парада 9 мая.

Но КПРФ, несмотря на отдельные успехи на местных выборах — это всё-таки «уходящая натура». Страсть лидеров партии к общению с церковнослужителями, к любованию иконами и увлечение дискуссиями о правильном местоположении подсвечников перед алтарями храмов — всё это свидетельствует не только о клерикализме и православном национализме этой удивительной организации, сочетающей коммунистическое название с черносотенно-монархической идеологией. Быть может, коллективное сознание руководства КПРФ готовится к предстоящей смерти организации. Времени осталось немного, пора подумать о душе.

КПРФ уже давно не только не крупнейшая партия страны, но и не может претендовать на роль чемпиона по социальной демагогии. Её лозунги активно (и с той же степенью искренности) используются «Единой Россией». Но бесспорным лидером вранья в общегосударственных масштабах является «Справедливая Россия». Её лидер Сергей Миронов умудрился одновременно выступить за социалистические преобразования и за укрепление существующего порядка через продление президентского срока и снятие последних ограничений, сдерживающих превращение российского государства в классическую диктатуру «третьего мира». Хотя противоречием это может показаться лишь в том случае, если мы не понимаем структуры мышления отечественных политиков. Абстрактные слова о справедливости и социализме произносятся для тупых избирателей, а слова про третий президентский срок, продление полномочий и другие конкретные формулировки адресованы коллегам по бюрократии.

Впрочем, стремление власть имущих к использованию «левой риторики» отражает перемены, реально происходящие в обществе. Массовое сознание изменилось. Страна действительно кренится влево. И реакция правящих групп по-своему правильна. Если общество хочет левого поворота, если элиты понимают, что подобный левый поворот несовместим с их интересами, то единственный способ удовлетворить и тех и других — этот левый поворот симулировать.

С элитами всё ясно. Но как обстоят дела с самими левыми, с теми, кто действительно стремится к преобразованию общества на основе социалистических принципов?

Привычный с 1990-х годов ответ состоит в том, что положение дел крайне плохо, движение катастрофически слабо, его организационное оформление критически отстаёт от задач, объективно стоящих перед сторонниками левых идей. Между тем при более пристальном взгляде мы обнаружим очень серьёзные перемены, которые совершенно не вписываются в привычную пессимистическую картину. Проблема лишь в том, что и новая складная картина перед нами не возникает. Мы меняемся на глазах. Наша политическая роль, наши организационные задачи и возможности меняются. Однако новое состояние левого движения не оформлено, организации не построены, идейные политические лозунги чётко не сформулированы.

Ещё не музыка, уже не шум…

Чтобы сформулировать текущие задачи отечественных левых, нам необходимо поставить несколько вопросов и найти на них ответы. В чём специфика сложившейся ситуации, как характеризовать текущее положение дел в движении? Какие перед ним открываются перспективы и какие с этим связаны проблемы и опасности? Постараемся разобраться со всем по порядку.

За время, прошедшее после краха рубля в 1998 году, многое изменилось. Общество стало гораздо критичнее относиться к капитализму, а «традиционные» политические партии 1990-х находятся в кризисе. Нередко говорят о том, что ответом на идеологический крах либерализма стало не прогнозируемое возвращение левых, а взрыв национализма и расизма. Однако взрыв этот произошёл не в 2000-е, а в 1990-е годы. Националистические движения отнюдь не являются новым фактором в политической жизни России. Влияние национализма в реальности не больше, чем 10 или 12 лет назад, а «новые» ультраправые движения лишь занимают нишу, освобождённую после краха их предшественников. Движение против нелегальной иммиграции продолжает дело Русского национального единства и общества «Память», которые уже сошли со сцены. Другое дело, что национализм изменился. В 1990-е годы он был смягчён «советской ностальгией», а в 2000-е, освободившись от последних следов советского «социал-имперского» интернационализма, принял откровенно фашистскую форму. Причём, если РНЕ 1990-х пыталось воспроизводить методы и идеи германского нацизма 1930-х годов, то ДПНИ скорее тяготеет к модели «публичной политики» и пиар-технологиям, типичным для западноевропейских неофашистов наших дней. Всё это, парадоксальным образом, подтверждает общую тенденцию к «нормализации» российской политики. По мере того как отечественный капитализм стабилизируется, формируется и соответствующее ему политическое пространство.

В условиях полуавторитарного режима Путина это пространство, естественно, имеет свою специфику, но это уже не «русская аномалия» и не пережитки советского прошлого, а нормальное положение дел для периферийного капитализма, который просто не в состоянии создать условия для функционирования полноценной демократии.

На этом фоне число левых активистов выросло с нескольких десятков или, в лучшем случае, сотен человек во второй половине 1990-х до нескольких тысяч, чего вообще-то достаточно для создания полноценной общенациональной партии. Большинство из них — молодые люди (мы говорим именно об активистах), почти не помнящие советского времени и не пережившие катастрофического опыта 1991–1993 годов, крушения иллюзий «перестройки», травмы распада СССР и горечи поражения после расстрела Верхового Совета. Даже если они идеализируют советское прошлое (в чём, кстати, нет ничего плохого, ибо советская история полна самых разных, в том числе и положительных, примеров), по своему самосознанию они уже не являются советскими людьми. А ведь именно наивный идеализм советского человека, непривычного к борьбе за свои права и самоорганизации, создал оптимальные условия для реставрации капитализма.

Однако большая часть новых активистов либо состоит в различных организациях, привязанных к «старым» партиям (крупнейшая из них Союз коммунистической молодёжи), либо объединяется в малочисленные группы, занимающиеся теорией и идеологическими дискуссиями.

Механическое объединение этих людей и групп просто невозможно, как уже показала неудачная (но очень полезная и поучительная) попытка создания Левого Фронта в 2006 году. Необходим новый политический проект.

Точно так же, как основой объединения не может быть механическое единство уже существующих групп, новая левая сила не может просто вырасти из какой-то одной из них.

Типичным самооправданием современных левых является отсутствие революционной ситуации. Сразу вспоминают большевиков, партию, стремительно выросшую на гребне революционной волны. Сейчас нас мало, но вот развернётся кризис, изменится обстановка — тогда нас станет в десять, в сто раз больше. Между тем стоило бы помнить, что далеко не всякая революционная ситуация оборачивается революцией. Использование ситуации в значительной мере зависит от самих левых. И очень часто реально состоявшиеся революции «проходят мимо» уже существующих революционных групп, оттесняют на обочину уже сложившиеся левые организации.

Ссылки на отсутствие революционной ситуации тем более не могут быть оправданием для политической слабости, что почти все левые группы показали способность расти в условиях путинской стабильности. Новые люди появляются практически во всех организациях. Проблема не в том, что левые не могут привлечь новых людей, а в том, что они, во-первых, не знают, что с этими людьми делать, а во-вторых, не понимают, как превратить свой численный рост в рост политического и общественного влияния.

Наиболее популярным ответом на вопрос «Что делать сейчас, когда нет революционной ситуации» становится призыв готовить кадры. Это действительно необходимо. Но как, где, в какой организации? Какими должны быть эти кадры, что они должны уметь, кроме как читать и цитировать умные книжки, написанные до нас марксистскими теоретиками?

Для того чтобы воспользоваться кризисом системы, нужны активисты и лидеры, обладающие не только теоретическими знаниями. Кадры, подготовленные в сектантской группе или даже не сектантской, но малочисленной команде, могут оказаться просто непригодны к работе в массовом движении, в большой организации. И дело не только в идеологии, точнее, совсем не в идеологии. Опыт, накапливаемый в маленькой группе, может быть крайне полезен, но может оказаться и препятствием для работы за её пределами. Люди, привыкшие сидеть в своём «гетто», неизбежно боятся открытого пространства, теряют ориентацию, предпочитают замыкаться в своей среде, где даже склоки и вражда — привычные и понятные. В большой и маленькой организации — разная логика жизни, отношений, разные процедуры принятия решений и методы работы, разное понимание политического авторитета и дисциплины.

Опять же, часто повторяющиеся ссылки на историю большевизма скорее запутывают вопрос, нежели проясняют его. Хотя большевики в 1916 году не были массовой партией, но не были и маленькой группой. А главное, они уже прошли школу серьёзной политики в годы революции 1905 года, во время объединённых социал-демократических съездов, когда им приходилось вести публичную дискуссию с меньшевиками. Большевики были небольшой по численности, но серьёзной организацией, а не кучкой маргиналов или группой молодых теоретиков.

Другой ответ, который мы часто слышим в рядах левых организаций, отсылает к социальным движениям и профсоюзам как «школе массовой политработы». Если для рабочих, по Ленину, профсоюзы — «школа коммунизма» (в том смысле, что помогают осознать классовые противоречия и вырабатывают привычку к самоорганизации и солидарности), то для самих левых активистов — это испытание реальной жизнью, а также общением с реальными трудящимися и их стихийно выдвинувшимися лидерами, которые далеко не всегда соответствуют требованиям, предъявляемым к ним марксистской теорией.

Однако в этой «школе жизни» далеко не все успешно учатся. Всё зависит от того, как работать. Если левые просто участвуют в движениях, не ставя при этом собственных задач, не способствуя повышению политической организованности и развитию идеологического самосознания в этих движениях, то большой пользы нет ни для них, ни для движений.

Сегодня социальные движения сталкиваются с серьёзными вызовами. Чем более они становятся массовыми и влиятельными, чем больше добиваются успехов, тем больше привлекают внимание правящих кругов, которые готовы превратить их в инструмент избирательной борьбы или площадку для саморекламы. Выбор стоит так: что восторжествует в движениях — политтехнологическое манипулирование или демократическое формирование классовой повестки дня?

Первая волна рабочего движения в современной России в 1989–1991 годах была погублена тем, что лидеры и активисты оказались втянутыми в чужую политику, оставаясь при этом людьми глубоко аполитичными и тем самым совершенно некомпетентными в этих вопросах. Но для советских граждан, не прошедших школу капитализма, подобная наивность была естественной и в сущности простительной. Совершенно иное дело — в начале XXI века.

Для того чтобы противостоять политтехнологическим манипуляциям, левым нужно не просто иметь правильный взгляд на перспективы рабочего движения, не просто самоотверженно в нём участвовать, но и иметь организацию, которая могла бы внутри движения проводить согласованную и осмысленную линию, систематически противостоя попыткам правящих кругов манипулировать массами.

Создание самостоятельной левой организации не просто стоит на повестке дня, это необходимое условие, без выполнения которого будут утрачены не только имеющиеся достижения самих левых, но и достигнутый уровень развития социальных движений. Нынешнее промежуточное положение не будет сохраняться долго. Или вперёд, или назад!

Строительство общего политического проекта для левых групп чревато определённым риском. Причём чем более успешно собственное развитие группы, тем больше риск. В случае неудачи есть опасность потерять имеющееся, не приобретя нового.

Беда в том, что маленькие группы должны раствориться в новой организации. Только так они смогут сыграть плодотворную роль в становлении серьёзной политической партии. До определённого момента ориентация на локальный, «свой», проект не противоречила стремлению к созданию широкой организации. Но лишь до тех пор, пока эта широкая организация оставалась скорее теоретической, нежели практической перспективой. Как только вопрос переходит в практическую плоскость, он становится куда драматичнее. Если зерно не умрёт, оно не прорастёт.

Для активистов, числящихся в СКМ, страшно рвать с КПРФ, несмотря на то, что у них давно уже нет никаких иллюзий относительно этой партии. Страшно рвать наработанные связи, рисковать своим, хоть и незаметным, но стабильным местом в политическом пространстве. Для активистов, создавших собственные организации отдельно от «традиционных партий», ситуация ещё более драматична. Ведь на эти организации было потрачено столько сил и времени?

Разумеется, вопрос не может быть решён механически. Речь не идёт о том, чтобы в один день отменить все имеющиеся связи и обязательства, начав с чистого листа. Но необходима чёткая и внутренне осознанная ориентация на построение новой левой партии. Всё остальное — вопросы тактики.

Надо осознать, что организация создаётся не для того, чтобы объединять уже имеющихся активистов, а чтобы привлечь новых. Для того, чтобы сделаться привлекательной альтернативой, своего рода ориентиром для той части трудящихся, которые уже вовлечены в общественную борьбу, но пока не имеют чётких политических и идеологических ориентиров. Чтобы стать своего рода образом жизни и образом действия, противостоящим традиционной политике и «старым партиям», выражающим интересы капитала и бюрократии.

Для того чтобы достичь этого, левые должны выйти из гетто и прорваться в мейнстрим. Иными словами, стать фактором серьёзной политики, заставить правящие круги считаться с собой не на уровне политтехнологических «разводок» (это и так происходит на каждом шагу), но и в тот момент, когда принимаются серьёзные решения.

Понятие мейнстрима (mainstream politics) стало в левой среде почти ругательным синонимом обывательской пошлости, пустой риторики, бессмысленных телевизионных шоу. Но до тех пор, пока большая часть населения страны левых просто не видит, не знает об их существовании, нет особых шансов привлечь эти массы на свою сторону в борьбе с системой. Задача левых не в том, чтобы «залезть в телевизор», а в том, чтобы своими действиями сломать диктат телевизора, заставить телевизор вынужденно подглядывать за нами. Не делать новости и изобретать «информационные поводы», а совершать действия, превращающиеся в события, значимые для всего общества.

Прокатившиеся по всей стране в январе 2005 года выступления протеста показали, что ситуация меняется. Последовавшие затем забастовки и волна организационных успехов свободных профсоюзов на предприятиях транснациональных компаний свидетельствуют о том, что мы имеем дело не с одиночной случайной вспышкой недовольства, а с долгосрочной, хотя ещё не господствующей тенденцией. Массы начинают вмешиваться в политику.

В 2005–2006 году мы могли наблюдать и первые попытки изменить место и роль левых в российском обществе. Они были связаны с созданием Левого Фронта и с проведением социальных форумов. Однако если первый Российский Социальный Форум был несомненной удачей, то последовавшие события свидетельствовали о том, что левое движение ещё не готово к решению стоящих перед ним задач. Второй Российский Социальный Форум в Петербурге закончился неудачей, лишь отчасти объясняющейся репрессивными мерами властей, которые препятствовали приезду делегатов. Левый Фронт распался при первом же столкновении с реальной политикой, показав, что объединение, созданное на основе общих идеологических, а не политических принципов не может быть жизнеспособным. События 2006 года преподнесли немало полезных, хотя и горьких уроков, главным из которых является необходимость радикального разрыва с прошлым. Не только со старыми партиями, прежде всего с национал-консервативной КПРФ — но и с собственным опытом, накопленным за годы работы в кружках и маленьких группах.

Это вызов, который необходимо принять. И не надо переживать по поводу шансов, упущенных в 2005 или 2006 годах. Шансы ещё будут. Главное — их не упускать.

ТЕОРИЯ И ИСТОРИЯ

Вильгельм Райх и Красная Реконкиста

Михаил Ларинов, Воронеж

Памяти учёного и революционера…

В этом году марксисты России и всего мира будут отмечать 90-летие Великого Октября. Грандиозность этого юбилея затмевает все другие круглые даты, как печальные, так и радостные. Как-то в стороне остаётся 80-летие со дня казни Сакко и Ванцетти, гнусного убийства, завершившего не менее гнусный семилетний судебный процесс, по выражению писателя Дос Пассоса окончательно «расколовший Америку надвое»… 70 лет минуло со времени иных процессов, имевших не меньший политический подтекст, чем расправа над Сакко и Ванцетти, — московских процессов 37-го года. В этом году исполняется и 50 лет с полёта в космос первого искусственного спутника Земли, созданного в СССР и ознаменовавшего выход науки на новую стадию развития. Но сегодня речь пойдёт не об этих, безусловно, значимых событиях и даже не о Великом Октябре. Есть ещё две круглые даты, важные для современных левых, связанные с борьбой за социализм и имеющие отношение к науке: в этом году исполняется 110 лет со дня рождения (24 марта) и 50 лет со дня смерти (3 ноября) величайшего австрийского психоаналитика Вильгельма Райха, создателя сексуальной энергетики и оргонной биофизики.

Вильгельм Райх. Одни вспоминают его имя с огромным уважением, считая, что значение его открытий трудно переоценить. Другие вспоминают Райха со злобной усмешкой или содроганием, указывая на «пропаганду распущенности» или, ещё хуже, на «просто шизофрению», тем самым невольно демонстрируя специфическую реакцию эмоциональной чумы, болезни, этимологию и клинику которой когда-то так полно описал сам Вильгельм Райх. Третьи о нём вообще ничего не слышали и не знают, живя, точнее существуя, по формуле «много знаешь — скоро состаришься». Цель данной статьи не в том, чтобы как можно более подробно описать жизнь австрийского учёного, все его личные победы и поражения, а в том, чтобы показать значение его открытий для левого движения и прогресса общества, значение и перспективность интеграции марксизма и психоанализа, а также ответить на вопрос: насколько актуально учение Райха сегодня, воспринято ли оно и развивается ли в современной России?

В жизни Вильгельма Райха почти не было спокойных периодов: напряжённая изматывающая работа, новаторский поиск и грандиозные открытия, политические преследования, предательства друзей и учеников, сплетни и клевета недоброжелателей постоянно сопровождали его жизненный путь. Путь настоящего учёного… Учёного, несмотря на все трудности и разочарования, продолжавшего свои исследования и сохранившего любовь к жизни и к своей работе до самой смерти. «Моя жизнь — моё единственное и самое большое удовольствие. И оно постоянно увеличивается. Жизнь должна утверждаться: развитие, радость, удовольствие, дети и рост. Объединение и разъединение — жизнь заключена в этих антитезах… Человек живёт, чтобы умереть, и это реальность. Но истина содержится в ритме, экстазе, любви», — так писал австрийский учёный в своём дневнике, указывая на наличие экзистенциальной дихотомии между ограниченным временем существования человека и невозможностью за это время реализовать все силы, заложенные в человеке, все идеи и мечты, которые в принципе могли бы воплотиться в действительность. Реализовать всё не удалось, но и то, что было сделано, сослужило борьбе за счастье человечества огромную пользу.

Путь революционера. Революционность Райха проявлялась в диалектическом соединении теории и практики: выступления перед рабочими и молодёжью, отстаивание революционных взглядов в общественных дискуссиях, разоблачение реакционеров всех мастей и, наконец, создание Ассоциации пролетарской сексуальной политики (знаменитый «Секспол») совмещались с постоянными теоретическими исследованиями. Накопленный практический опыт становился основой для теоретических разработок, которые, в свою очередь, проверялись практикой политической деятельности. Указывая на особую важность практики при изучении общества в 1942 году, в предисловии к новому изданию «Психологии масс и фашизм» Райх писал: «Моё знание общества не основано на книгах; по существу, оно было приобретено благодаря практическому участию в борьбе народных масс за достойную и свободную жизнь».

Борьба за свободу и счастье людей — дело, которому австрийский учёный посвятил свою жизнь. Жизнь сложную и яркую.

Самое главное в марксизме…

Немного отойдём от основной темы статьи и зададимся вопросом: что есть самое главное в марксизме? Ответить на этот вопрос необходимо, чтобы в дальнейшем разрешить другой вопрос, касающийся отношения марксизма к научным открытиям XX века и современности. На мой взгляд, самое главное в марксизме — это его диалектический метод познания, метод живой и универсальный, позволяющий теории постоянно развиваться и впитывать в себя всё новые и новые научные открытия.

Как известно, естественнонаучными предпосылками появления марксистского учения были открытый закон сохранения и превращения энергии, клеточная теория Шванна и Шлейдена, созданная в 1839 году и позднее дополненная Вирховым, а также эволюционное учение Чарльза Дарвина. Характерная черта марксизма во все времена — его недогматичность. Все новые открытия, каждый шаг науки влиял на марксистскую теорию, словно волшебная губка, впитывавшую в себя всё самое важное и самое ценное; она не оставляет без внимания и некоторые спорные, до конца не утвердившиеся теории, рационально критикует их и по возможности старается вести с ними конструктивный диалог. Каждая новая марксистская работа осмысляла новейшие научные открытия своего времени. Яркий пример — «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Фридриха Энгельса, одно из основных произведений марксизма, изданное в 1884 году. В этой работе были отражены новейшие открытия Льюиса Моргана и Иоганна Якоба Бахофена, касающиеся первобытно-общинного строя, причин его разложения и перехода от матриархата к патриархату. Любопытно, что как только появились ещё более новые открытия, дополняющие и расширяющие картину понимания исторического процесса (в случае с «Происхождением семьи, частной собственности и государства» это были исследования российского учёного М.М. Ковалевского, опубликованные в 1890 году), марксистская мысль отреагировала почти моментально: работа была дополнена и переиздана с учётом новых достижений науки.

Вспомним также, как в начале XX века с появлением новых знаний о строении атома и природе элементарных частиц часть философов по-новому поставила вопрос о существовании материи, ревизовав или вовсе отказавшись от положений диалектического материализма, став по существу на позиции, близкие к учению Давида Юма или даже Джорджа Беркли, философов XVIII века. Материалистическое понимание мира многим стало казаться ограниченным и неполным. Однако как бы того ни желали разного рода идеалисты, диалектический материализм оказалась рано сбрасывать со счетов. В.И. Ленин в своей гениальной работе «Материализм и эмпириокритицизм», изданной в 1909 году, показывает несостоятельность махистских и новоидеалистических концепций и, опираясь на новейшие открытия естествознания, дополняет определение материи, мастерски отражает все нападки на теоретическую основу марксизма — диалектический материализм. Ленин не только защищает теоретические положения Маркса и Энгельса, но с учётом новых данных науки выводит их на более высокий уровень, творчески развивает марксистское учение.

Способность марксизма к развитию и совершенствованию самого себя поражает. Жан-Поль Сартр, безусловно, был прав, когда сказал, что марксизм есть очень молодая область знаний, молодая, то есть располагающая грандиозной способностью развиваться. Любопытно, что сказано это было в начале 1960-х годов, когда марксизм имел уже более чем столетнюю историю. Попытки подняться «над» марксизмом, утверждает Сартр, «в худшем случае будут возвращением к домарксистскому периоду, в лучшем — лишь повторением мыслей, уже содержащихся в этой философии, даже если автор считает, что он вышел за её пределы…» Не это ли мы наблюдали в случае махизма и эмпириокритицизма? По мнению французского мыслителя, цель марксизма состоит в том, чтобы утвердить себя как универсальное «абсолютное знание», — предпосылки для этого существуют в самом марксистском методе. Однако для достижения «тотальной глубины» необходимо полное психологическое проникновение в процессы, происходящие в душе индивидуума. В этом, по мнению Сартра, марксизму призвана помочь органичная интеграция с атеистическим экзистенциализмом и психоанализом. С Сартром трудно не согласиться. Так получилось, что до поры до времени ведущие марксистские мыслители уделяли куда больше внимания экономическим и политическим проблемам, чем психологическим. Конечно, много важных заключений по психологии есть в «Капитале» и «Анти-Дюринге». Не стоит забывать и про «Экономико-философские рукописи 1844 года», где Маркс глубоко и с большой психологической проницательностью заглянул в душу человека буржуазного общества, пролив свет на многие проблемы, поднятые позже экзистенциалистами. Однако «Рукописи» были опубликованы лишь в 1932 году, в то время, когда марксизм часто стал восприниматься и трактоваться примитивно и вульгарно. Неудивительно, что публикация «рукописей» в такой обстановке была подобна разорвавшейся бомбе, заставив многих по-новому, более глубоко осмыслить марксизм. Хотя в целом Сартр прав: одного «классического» марксизма, марксизма XIX века, не учитывающего новые открытия и реалии, сегодня явно недостаточно. Насчёт Сартра следует отметить, что его послевоенная дискуссия с марксистами есть яркий пример конструктивного диалога с представителями иного прогрессивного философского течения, в данном случае атеистического экзистенциализма.

Вильгельм Райх и ревизионизм «позднего» Фрейда…

Начало XX века было временем не только революционных открытий в физике, но и создания и оформления новых теорий в психологии и психотерапии, позволивших этим наукам выйти на качественно новый уровень. В первую очередь это касается теории психоанализа, условной датой рождения которой принято считать 1896 год, но оформилась и распространилась она уже в XX веке. Новаторское исследование бессознательного и его места и роли в психической структуре человека; открытие и изучение детской сексуальности, а также значения её блокировки и вытеснения из памяти в процессе воспитания ребёнка как основы для будущих патологических расстройств психики и как основы для травмирующего приспособления психики индивида к репрессивному социуму; учение о перверсиях и типах «выбора объекта» — вот неполный список научных открытий и исследований Зигмунда Фрейда, отца психоанализа.

Совершив свои революционные открытия, Зигмунд Фрейд продолжил исследования. Теперь он был учёным с мировым именем и обладал значительным состоянием. Однако многое, высказанное Фрейдом в 1920-1930-е годы, противоречило его более ранним революционным открытиям. Фрейд ревизовал сам себя, отрекаясь от некоторых своих революционных положений. Наиболее полно «ревизионизм» Фрейда по отношению к самому себе проявился в его теории об инстинкте смерти (Танатос), сформулированной в работе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), согласно которой существует первичная биологическая тенденция к самоуничтожению — стремление к возврату в неорганическое состояние материи. Таким образом, явление мазохизма первично и изначально заложено в биологической природе человека. Это противоречит взглядам Фрейда, изложенным в более ранних работах и утверждавших вторичный характер мазохизма. В психоаналитической среде 1920-х годов развернулись широкие дискуссии и жаркие споры относительно характера мазохизма.

Самым радикальным сторонником положения о вторичной природе мазохизма был Вильгельм Райх, наиболее талантливый и работоспособный ученик Зигмунда Фрейда, по мнению самого основателя психоанализа. Ради научной истины Райх не побоялся вступить в спор с учителем, обрекая себя на неизбежный разрыв с ним. Разрыв болезненный, но необходимый в связи с новыми задачами, а также общественной и практической деятельностью Райха. Позднее учёный рассказывал в интервью доктору Эйсслеру, хранителю архива З. Фрейда: «Когда Фрейд работал над своей теорией инстинкта смерти, в которой говорится, что “несчастья имеют внутренние причины”, я ушёл туда, где были живые люди. С 1927 по 1930 год я работал отдельно, посвятив свои социологические исследования основным проблемам общества». Примерно в то же время Райх делает ещё два важных шага, во многом определивших его будущую жизнь и направление его исследований: в 1928 году он вступает в Коммунистическую партию Германии и в 1930 году основывает Ассоциацию пролетарской сексуальной политики («Секспол»).

Почему же спор о существовании инстинкта смерти и о природе мазохистских влечений имел такое серьёзное значение? По какой причине Райх так ревностно отстаивал и развивал положение «раннего» Фрейда о вторичном характере мазохизма? Попробуем разобраться.

В своём учении о перверсиях Фрейд относил мазохизм к группе перверсий с фиксацией предварительных сексуальных целей, для которых характерно проявление сексуальной цели, выраженной в двоякой форме: в активной и пассивной. Существуют противоположные пары влечений, в которых одно из этих влечений нельзя обнаружить без другого. Пары противоположностей эксгибиционизм — вуайеризм или же садизм — мазохизм неразрывно связаны друг с другом. В перверсиях данного типа (фиксация на предварительной сексуальной цели) существует диалектическая противоположность, обусловленная переходом активности в пассивность при сохранении общего содержания. Таким образом, мазохизм есть не что иное, как садизм, обращённый против собственной персоны. Деструктивные побуждения сначала развиваются против внешнего мира, лишь затем обращаются против самости. Важно отметить, что причиной деструктивных побуждений чаще всего являются запрет на влечение и страх перед наказанием за сексуальный акт, формируемые репрессивным социумом и реализующиеся в процессе воспитания в патриархальной семье.

Изменение в понимании природы мазохизма автоматически привело к изменению понимания причины неврозов. Если у «раннего» Фрейда (позиция, отстаиваемая В. Райхом) основной причиной возникновения неврозов считался конфликт «инстинкт — внешний мир» (либидо — страх перед наказанием), то, приняв существование инстинкта смерти, причиной возникновения неврозов становится конфликт «влечение — потребность наказания» (либидо — желание наказания). Признавая теорию «позднего» Фрейда, мы сводим поиск причины психического конфликта сугубо к внутренним факторам, затемняя и недооценивая роль репрессивного социума. В работе «Характероанализ» В. Райх неоднократно указывал на эту «затемняющую» роль теории инстинкта смерти, приводящей к мысли о неизбывности человеческих страданий: «Такая точка зрения закрывает трудный путь в социологию человеческого страдания, который широко открывала изначальная психологическая формула психического конфликта. Учение о влечении к смерти (о биологическом инстинкте самоуничтожения) ведёт к философии культуры человеческих страданий, как, например, в книге “Неудовлетворённость в культуре”, согласно которой человеческие страдания неизбывны, так как невозможно преодолеть деструктивные, стремящиеся к самоуничтожению инстинкты; напротив, изначальная формула психического конфликта ведёт к критике социального устройства». Не находите ли вы, что, серьёзно отличаясь по форме, позиция «позднего» Зигмунда Фрейда в этом вопросе по своему реакционному содержанию во многом совпадает с позицией церковных идеологов, защищающих и оправдывающих существующий общественный порядок, порядок, основанный на подавлении и эксплуатации?

Для нас, современных марксистов, особо важно райхианское положение о том, что деструктивные побуждения личности обоснованы главным образом не биологически, а социально, что именно торможение сексуальности с помощью патриархального воспитания превращает агрессивность в непреодолимую потребность, в рамках которой заторможенная сексуальная энергия переходит в деструктивность. Следовательно, саморазрушительные реалии нашего общества есть проявление не «инстинкта смерти», а вполне реальных деструктивных намерений господствующего слоя частнособственнического общества, слоя, кровно заинтересованного в подавлении естественной сексуальности ради приумножения и упрочнения частной собственности и сопутствующих этому «приумножению и упрочнению» эксплуатации людей и развязывании империалистических войн.

Дитя психоанализа и марксизма…

Выше на исторических примерах мною была показана характерная черта марксизма — его тесная взаимосвязь с научными открытиями своего времени. Могло ли столь грандиозное учение, как психоанализ, родившееся из практики и ориентированное в первую очередь на практику, учение, так много прояснившее в психической жизни людей, остаться незамеченным для марксистов? Конечно же, нет: ведь это противоречило бы самой революционной сути марксизма, его стремлению к подлинному освобождению человека. Не поняв достаточно глубоко внутренний мир человека, особенности формирования его психики и роль бессознательных стремлений, марксизм вряд ли бы мог претендовать на осуществление своей цели — на позитивное решение проблемы человеческого существования через созидание и любовь. Марксизм бы изменил самому себе.

Мыслители и практики, соединившие революционные открытия психоанализа с марксизмом, не могли не найтись. Самым первым был Альфред Адлер, в 1909 году на одном из собраний Венского психоаналитического общества выступивший с докладом «Психология марксизма». Адлер, безусловно, сочувствовал идеям социализма и был лично знаком со многими революционерами, в частности, с Львом Троцким и Адольфом Иоффе. Выступление вызвало бурные дискуссии. Александр Эткинд в своей книге «Эрос невозможного», ссылаясь на Ференца Эроша, исследовавшего материалы Венского общества, указывает, что среди психоаналитиков было выявлено три точки зрения: «Согласно самому Адлеру и поддержавшему его Полю Федерну, те самые агрессивные инстинкты, которые подавляются у невротиков, у пролетариата трансформируются в классовое сознание, о котором говорил Маркс. Противоположная точка зрения состояла в том, что социализм — это не более чем новый субститут религии, а может, и особый вид невроза. Фрейд, как всегда в вопросах политики, пытался найти либеральный компромисс». Книга Эткинда очень интересна и содержательна, однако автор не беспристрастен в своих оценках, что проявляется даже в выборе формулировок при повествовании. Именно Адлер заложил первый камень в будущее здание фрейдомарксизма. В 1911 году, порвав с Фрейдом, он основывает собственную школу индивидуальной психологии (комплекс неполноценности), но, к сожалению, дальнейший синтез идей психоанализа и марксизма в работах Адлера не получил должного развития.

Дальше пошёл близкий Адлеру Поль Федерн. В своей книге 1919 года «Психология революции» он утверждает, что большевизм есть радикальный отказ от патриархальной власти, власти отца, в пользу матриархальных принципов братства. Рассматривая Советы как явление в высшей степени позитивное, Федерн в то же время предупреждает об опасности «психологического термидора»: лишившись отца, братья могут начать искать ему замену — политическим следствием этого будет перерождение демократической диктатуры пролетариата в тиранию. Как показала история, опасения Федерна были не напрасны.

Совмещением идей Маркса и Фрейда активно занимались и в Советском Союзе в 1920-е годы. Особо следует отметить таких исследователей, как Л.С. Выготский, А.Р. Лурия и И.Д. Ермаков. Однако самый большой вклад в разработку фрейдомарксистского учения внесли философы и социологи Франкфуртского института социальных исследований (Франкфуртская школа), а также Вильгельм Райх, врач по образованию, непосредственно работавший с Фрейдом и считавшийся одним из его самых талантливых учеников.

Вильгельму Райху удалось соединить знания, полученные в ходе клинической практики, с опытом общественной деятельности, политической борьбы активиста коммунистической партии. Результатом этого синтеза стало появление сексуально-энергетической социологии, органично соединившей самое важное из глубинной психологии Фрейда с марксистским учением. Указывая на важность и перспективность интеграции психоанализа с марксизмом их обоих, Райх, тем не менее, говорит о появлении абсолютно новой, независимой области знаний: «Сексуально-энергетическая социология разрешает противоречие, которое побудило психоанализ предать забвению социальный фактор, а марксизм — происхождение человека от животного. В другом месте я отметил, что психоанализ является матерью сексуальной энергетики, а социология — её отцом. Однако ребёнок — это нечто большее, чем суммарный итог своих родителей. Он представляет собой новое независимое существо — семя будущего» (Предисловие к работе «Психология масс и фашизм» издания 1942 года).

С чем связано кажущееся стремление выделиться из рамок марксистской социологии в отдельную независимую область знаний. Неужели рамки марксизма стали тесны? Думаю, причину следует искать в особенностях исторической ситуации, приведших к вульгаризации марксистского учения. Важно отметить, что первоначально вульгаризация марксизма (конец XIX — начало XX века) была вызвана объективными обстоятельствами: лишь упрощённый марксизм мог быть воспринят рабочими того времени. Вульгаризация на том этапе была важным условием пропагандистского успеха. Однако с изменением условий, с появлением новых явлений в жизни, тех же рабочих партий, «такого» марксизма стало явно не хватать для достижения цели освобождения трудящихся. Более того, сами эти цели стали трактоваться довольно расплывчато и неопределённо. Беда в том, что, как правильно отметил Борис Кагарлицкий в своей книге «Марксизм. Не рекомендовано для обучения», «функциональное использование марксизма находилось в противоречии с его теоретическим развитием, более того, оно находилось в противоречии даже с задачами развития самих рабочих партий. Ведь дело не только в интеллектуальной красоте теории, в том, насколько тонко мы понимаем нюансы. Жизнь меняется, теория должна анализировать её и давать ответы на всё новые и новые вопросы. А картонная теория для такого дела непригодна». Марксистское учение успешно завоевало рабочие массы, повсеместно стали появляться социал-демократические и чуть позднее — коммунистические партии, численность которых пошла на тысячи и десятки тысяч, однако в плане теории наметилась тенденция к догматизации и упрощению, причём эта тенденция всё отчётливее проявлялась и исходила от признанных «вождей» и «учителей», таких как Каутский, Адлер и Плеханов.

Уровень интеллектуальной дискуссии со времён Маркса значительно снизился. Теория потеряла свою былую гибкость и радикальность. Результатом этого стала неспособность идеологов массовых рабочих партий — коммунистических и социал-демократических — дать верный анализ новой ситуации и новых явлений в обществе, появившихся в 1920-х годах, например, фашизма. Массовые рабочие партии оказались теоретически обезоруженными перед новой опасностью, не могли выбрать правильную тактику и стратегию в новых условиях борьбы.

Такое положение не могло не тревожить Вильгельма Райха, находившегося в центре событий того сложного времени. В работе «Психология масс и фашизм» Райх с грустью констатирует: «Марксизм, подобно многим достижениям великих мыслителей, превратился в пустые формулы, и в руках марксистских политиков утратил свою научную и революционную действенность. Они настолько втянулись в повседневную политическую борьбу, что упустили из виду необходимость развития принципов философии жизни, унаследованной от Маркса и Энгельса».

Неверная линия Коминтерна в Германии, позволившая национал-социалистам нарастить огромные силы… Полномасштабное наступление реакции, в том числе в компартии. Как быть в такой ситуации революционеру? Выход один — бороться. Это Вильгельм Райх и делал.

Жаркое стремление помочь рабочему классу в его борьбе с буржуазией, используя своё знание психологии и огромный опыт, полученный за годы психоаналитической практики, подтолкнуло его к созданию в 1930 году Ассоциации пролетарской сексуальной политики («Секспол»). Рабочая молодёжь с большим интересом восприняла появление этой организации. Массы пролетариев и студентов устремились в «Секспол», чтобы набраться знаний о живой жизни, лучше разобраться в себе и окружающем мире. Численность организации достигла 20 тысяч человек.

Несомненно, «Секспол» играл чрезвычайно положительную роль для революционного движения. Он снабжал рабочие массы мощнейшим идеологическим оружием в области психологии, успешно разоблачавшим иррационализм реакционеров всех мастей, оружием, которое не могли предоставить официальные партийные идеологи, — напротив, они всячески препятствовали распространению сексуально-энергетической социологии и в своей деятельности сами неоднократно прибегали к иррациональной риторике. В 1942 году Вильгельм Райх с негодованием вспоминает: «Ещё в 1929–1930 годах австрийские социал-демократы закрыли двери своих культурных организаций для лекторов нашей организации. В 1932 году, несмотря на энергичные протесты своих членов, социалистические и коммунистические организации запретили распространение публикаций серии “Издатели за сексуальную политику”. Меня лично предупредили, что я буду расстрелян, как только марксисты придут к власти в Германии. В том же году коммунистические организации Германии запретили врачам, выступавшим в защиту сексуальной энергетики, присутствовать в своих залах для собраний. Это решение также было принято вопреки воле членов этих организаций».

Пройдёт немного времени… Освенцим, Бухенвальд и Дахау откроют свои двери для огромного числа людей, которым по воле нацистских преступников суждено было быть уничтоженными. Настанет величайшая трагедия в истории человечества — Вторая мировая война и нацистский террор. С горечью следует признать, что доля ответственности за это лежит и на некоторых лидерах рабочих партий, неверно объяснявших ситуацию и вводивших пролетариат в заблуждение. Многие из этих лидеров поплатились за свои ошибки жизнью.

Революционный прорыв в сексуальной сфере, начавшийся с декретами Великого Октября, не достиг своих целей. В 1930-х годах реакционная сексуальная мораль вновь восторжествовала, в том числе и в Советском Союзе. Надежды не оправдались. Мечта проиграла. Ошибки и предательства лидеров рабочих партий, защищавших реакционно-мещанские взгляды в противовес сексуально-революционным, привели к катастрофе левого движения. Однако научная и исследовательская работа Вильгельма Райха продолжалась, несмотря на все препятствия: исключение из компартии в 1933 году, политические преследования со стороны нацистов, вынужденная эмиграция, клевета бывших товарищей по психоаналитическому цеху, приведшая к исключению Райха из Международной психоаналитической ассоциации в августе 1934 года. Исследования жизни людей продолжались ради счастья человечества, ради будущего. «Время и общество, в которых мы живём, пока что против нас. Мы зверски работаем, стараясь поддерживать и ободрять друг друга. Мы не утописты-мечтатели, мы продвигаемся шаг за шагом, от детали к детали с основополагающим взглядом на жизнь, который мы постоянно проверяем. Мы можем в конце концов сломаться, но мы можем и совершить прорыв.», — этот отрывок из письма Вильгельма Райха к жене Анни Райх как нельзя лучше показывает отношение великого учёного к собственной деятельности. Жизнь — это радость, любовь, созидание. К этому надо стремиться, за это надо бороться, даже если окружающая действительность заполнена противоположным: горем, разрушением и насилием.

Не сгноишь в тюрьме, не сожжёшь в огне…

Пролетят годы. В. Райх совершит новые научные открытия, наиболее значительным из которых станет открытие и определение жизненной энергии оргона, позволившее основать новую область знаний — оргонную биофизику, во многом являющуюся предтечей современной общепризнанной вегетотерапии. Однако капиталистическое общество далеко не всегда поощряет и стимулирует научные открытия, часто бывает совсем наоборот. Так получилось с Вильгельмом Райхом: за попытку производства и распространения оргонных аккумуляторов, припомнив учёному политические взгляды, американское буржуазное правосудие эпохи истеричного антикоммунизма и «охоты на ведьм» в 1956 году бросило Райха в тюрьму, где он 3 ноября 1957 года умер от инфаркта. В «лучших традициях» 1930-х годов все книги учёного, в которых развивалась оргонная теория, были сожжены, значительная часть архивов с личными и профессиональными записями была разворована.

Реакционеры всех мастей приложили массу усилий, для того чтобы учение Вильгельма Райха, его многочисленные открытия и теория сексуальной революции были оклеветаны, забыты, не дошли до масс. Однако надежды реакции не оправдались: стремление масс к свободе и счастью, к новой лучшей жизни не сгноишь в тюрьме и не сожжёшь в огне. Революционный подъём 1960-х по-новому поставил вопрос об освобождении от всех форм эксплуатации и принуждения. Общий рывок к свободе не мог не привести к борьбе и за свободу любви. Учение Райха оказалось востребованным массами революционной молодёжи. Его книги стали переиздаваться значительными тиражами, проводились бурные дискуссии и обсуждения, совмещённые с практикой: как грибы возникали молодёжные коммуны, в которых практиковались и утверждались новые отношения между людьми. Райх превратился в «пророка» молодёжи 1968 года, его идеи наконец-то попали на благодатную почву.

А как обстоит дело в России? Востребованы ли идеи великого учёного современной российской молодёжью, современным левым движением?

К сожалению, первые издания работ Райха появились в России лишь в 1990-х годах, часть работ учёного до сих пор не переведена на русский язык и недоступна читателю. Предложение крайне ограничено: в книжных магазинах вы в лучшем случае найдёте только «Психологию масс и фашизм» издательства «АСТ». В силу ряда причин, в первую очередь финансовых, предложение и доступность литературы по сексуальной энергетике для молодёжи в нашей стране по-прежнему оставляет желать лучшего.

Для нас не менее важен другой вопрос: существует ли спрос? Он существует, но он пока не настолько велик, как на Западе в 1960-х. Тем не менее, в последние годы появляется интерес молодёжи к идеям и работам австрийского учёного; в первую очередь это касается набирающего силу молодёжного левого движения России. Изменение отношения к фрейдомарксизму и возникновение интереса к трудам его представителей в среде российских левых во многом свидетельствуют об изменении самой природы отечественной левой оппозиции, происходящем в последние годы.

Смешанная, «право-левая» оппозиция 1990-х, пропитанная державническими и консервативными идеями, чуждая революционному марксизму, идеализирующая советское прошлое и не способная критически разобраться в допущенных в советское время ошибках, не могла и не может дать ответы на вопросы настоящего. Она не в состоянии выработать правильную тактику и стратегию борьбы за свободу и социальную справедливость уже потому, что ограниченно и вульгарно понимает само значение этих слов. Поясню на примере.

«Сексуальный революционер» — от этого словосочетания морщатся не только открытые реакционеры, но и часть российских левых, членов коммунистических организаций. В чём же проблема? А в том, что некоторые товарищи не понимают или не хотят понять, что у каждого человека наравне с материальными есть и сексуальные потребности. Прямое подавление материальных потребностей (например, когда человеку нечего есть или когда его выставляют зимой из собственной квартиры на улицу, что со вступлением в действие нового жилищного кодекса становится крайне актуальным) неизбежно приводит к осознанному активному сопротивлению подавляемого, тогда как подавление сексуальных потребностей предотвращает сопротивление обеим формам подавления. Вот почему реакционеры так превозносят и укрепляют структуры церкви, патриархальную авторитарную семью, веру в «низменность», «греховность» сексуальности и производную от всего этого веру в «вождя», «государство», «нацию», «расу» и т. д., вот почему для детей сегодня хотят ввести (а кое-где уже ввели) новый школьный предмет «Основы православной культуры». Сексуальное торможение так сильно изменяет структуру личности экономически подавленного человека, что он действует, чувствует и мыслит вопреки своим материальным интересам. Для революционного движения особо важна борьба с сексуальным подавлением и воспроизводящей его авторитарной идеологии. Однако эти, в общем-то, несложные положения для части российских левых (для удобства — «старых левых», «оппозиции 90-х») — не только тайна, но зачастую ещё и «крамола» и «разврат».

В многочисленных беседах с членами КПРФ (от рядовых активистов до секретарей обкомов) выяснились их крайне реакционные взгляды в вопросах сексуальности, семейных отношений и воспитания детей. Например, на организованных мною в Воронеже летом 2006 года дискуссиях даже многие молодые члены КПРФ яростно выступали за необходимость введения расстрела для гомосексуалистов, за законодательный запрет абортов и пропаганду семейной жизни по «Домострою». (Высказывания в подобном духе, но в несколько смягчённой форме, не раз исходили и от лидера КПРФ Геннадия Зюганова, что лишь подтверждает господство консервативно-реакционных взглядов в этой партии.) В таких беседах остро ощущаешь непонимание людьми из КПРФ элементарных истин. Непонимание того, что возвращение к домостроевским порядкам полностью противоречит логике истории, что оно не улучшит жизнь людей, а ухудшит, приведёт к всплескам безумного насилия и извращённой сексуальности. Прогрессивной альтернативой капитализму является не феодализм, а социализм, при котором воспитание детей будет происходить в условиях рабочей демократии с использованием последних научных достижений сексуальной энергетики, основы которой были заложены Вильгельмом Райхом.

К счастью, помимо таких «коммунистов» существуют и другие — настоящие, изучающие марксизм и с его помощью стремящиеся постигнуть сущность современной системы производственных отношений, тенденции её развития и возможности её изменения. Именно в их среде кипит настоящая жизнь, идёт бесконечный поиск и радикальный анализ ситуации в обществе, рождаются новые идеи и творчески развиваются старые. Сексуальная энергетика Вильгельма Райха, как и исследования представителей Франкфуртской школы, для российских новых левых — не пустой звук, а пища для ума, основа для творческого постижения мира, органично дополняющая классический марксизм.

Проводятся дискуссии и семинары (к сожалению, пока недостаточно часто и регулярно), на которых обсуждаются открытия австрийского учёного, их значение для науки и общества. Приятно отметить, что такие мероприятия стали проходить не только в Москве и в Петербурге, но и в регионах, например, в Воронеже, где в марте этого года состоялся семинар, посвящённый 110-летию со дня рождения В. Райха. В семинаре приняли участие студенты, аспиранты и врачи-психиатры: наравне с проблемами интерпретации сопротивления переноса и влиянием оргонной биофизики на развитие вегетотерапии в XX веке были рассмотрены и социологические исследования Райха, а также причины его разногласий с Фрейдом.

Вопреки всем трудностям, связанным с изданием и распространением литературы, в последние годы стали появляться интересные теоретические исследования в виде статей и книг, написанных российскими авторами левых взглядов с опорой на фрейдомарксизм. Особо следует выделить работу Василия Колташева. В своей последней книге «Эрос и бюрократия», вышедшей в прошлом году, он, взяв за основу своего метода фрейдомарксизм и деятельностный подход, разработанный советскими психологами, проводит исследование сексуальной жизни столь специфичного слоя общества, как российское чиновничество. Глубокий анализ сновидений, сексуальных фантазий, ритуалов ухаживания и семейного быта бюрократов, проделанный автором, а также выводы, к которым он приходит, делают книгу чрезвычайно важной как с научной, так и с политической точки зрения. Эта беспрецедентная книга, вызвавшая множество положительных отзывов у людей, ориентированных на свободу (в первую очередь у левой молодёжи), национал-бюрократическими вожаками КПРФ и СКМ (молодёжная организация КПРФ) была принята в штыки, воспринималась ими чуть ли не как личное оскорбление. Правда, как говорится, глаза колит…

Хочется надеяться, что обозначенная тенденция будет расти и через несколько лет в России появится что-то наподобие немецкого «Секспола» начала 1930-х. Трудно переоценить значение подобной организации для противодействия пропаганде реакционеров и борьбы за освобождение человечества. Организация такого рода, безусловно, нужна, тем более что в России реакция сильна как никогда и наступает буквально на всех фронтах — экономическом, политическом и культурном. Однако существуют серьёзные препятствия на пути создания российского аналога «Секспола», причём не только внешние, связанные с крайне реакционной политикой буржуазной власти, преследующей и притесняющей независимые объединения, но и внутренние, связанные с раздробленностью левого движения и нехваткой квалифицированных кадров. Не преодолев внутренние противоречия, российские левые вряд ли когда-нибудь смогут преодолеть внешние.

Сегодня для российской молодёжи в целом характерен низкий интерес к политике, однако в молодёжной среде наблюдается появление интереса к психологии, в частности к психоанализу, что само по себе похвально. Надеюсь, вскоре парни и девушки разберутся в своей душевной жизни и жизни окружающих, и у них появится стремление к общественной деятельности, направленной на духовную эмансипацию человека, которая невозможна без освобождения от экономических уз. Таким образом интерес к психоанализу породит интерес к марксизму.

Новое левое движение, набирающее силу в последние годы, свободно от разного рода догм и давно отживших табу. Нет таких вещей и явлений, которые бы не попали в поле зрения радикальной критики и не подверглись анализу современными марксистами. Марксистская мысль пробуждается от тяжёлого сна 1980-1990-х годов. Этот процесс происходит во всём мире, в том числе и в России. Пророки неолиберализма рано возвестили «конец истории». Главная партия на великой шахматной доске ещё не сыграна. Повышенный интерес к личности, к психической жизни человека, а также уважение и широкое понимание прав и свобод есть залог грядущих революционных побед. Не осознающие этого, продолжающие мыслить механически заученными позднесоветскими схемами, отечественные левые не имеют перспектив. Российское левое движение требует новых ориентиров и новых знаний. Ему не нужны картонные формулы седых партийных старцев, ему нужна реальная жизнь и творческий поиск, поиск, в том числе и в любви.

ПУБЛИЦИСТИКА

Никитинщина — смертельная болезнь КПРФ

Илья Федосеев

Мало быть коммунистом

Современных российских коммунистов (по крайней мере, членов «партии Жукова и Гагарина») отличает одна характерная особенность. Впрочем, свойственна она не столько отдельным членам КПРФ, сколько партийной идеологии в целом.

Заключается она в том, что в сегодняшней России мало быть коммунистами — просто коммунистами, большевиками. Нужно при этом быть кем-то ещё.

Кем же? Судя по всему — почвенниками, консервативными националистами. Правда, совмещать то и другое достаточно трудно — хотя бы потому, что коммунисты видят свой идеал общественного устройства в будущем, тогда как почвенники — в прошлом (при этом глубина этого прошлого может варьироваться в пределах тысячелетий). В этом случае, как правило, в жертву приносится коммунистическая идея.

Такой подход возник ещё в начале 90-х годов прошлого века (в то время он был популярен у большей части российского протестного движения). Андрей Исаев (ныне депутат Госдумы от «Единой России», а в ту пору анархист, начинавший профсоюзную карьеру) сформулировал принцип «левого консерватизма». Суть его состояла в том, что в эпоху неолиберальных реформ, когда идёт наступление на советские достижения, перед левыми стоит консервативная задача — по возможности защищать остатки этих достижений, отстаивать «островки» прошлого.

КПРФ стала наиболее полным воплощением этого принципа, причём на протяжении всей своей истории она, по сути, занималась только его развитием. В настоящее время в её «левом консерватизме» левизны уже практически не осталось, зато консерватизма — хоть свиней откармливай. И консерватизм этот относится уже не только к СССР, но и к Российской империи, и к «святой Руси» вообще.

Патриот Никитин

Подобные упрёки в адрес КПРФ звучат уже не первое десятилетие — фактически с момента её основания. Однако лишь в последние годы среди руководства этой партии появился автор, чьи писания в полной мере обнажают её идейные пороки. Зрелище, честно говоря, жутковатое.

Речь идёт о Владимире Никитине — секретаре ЦК и председателе ЦКРК КПРФ, депутате Госдумы. Одним словом, персонаж этой статьи — активный практикующий политик. Однако речь здесь пойдёт не о его политической деятельности, а исключительно о работах идеологического характера, поскольку именно они наиболее полно демонстрируют деградацию КПРФ.

Разумеется, нельзя сказать, что персонально Никитин является виновником идейного разложения КПРФ — тем более что началось оно задолго до того, как Никитин стал публиковать свои теоретические изыскания. Однако именно в его работах тенденция выражена ярче всего, поэтому не будет большой ошибкой, если означенный распад мы назовём никитинщиной.

Впервые я (и, разумеется, не только я) обратил внимание на этого автора в прошлом году, после публикации на сайте КПРФ. ру его статьи, суть которой видна из названия: «Вернём России русский дух!».

По прочтении статьи вырисовывалась довольно занятная картина. Оказывается, корень всех бед нашей страны находится на Западе. И вредит нам этот самый Запад очень интересным способом: разрушая наше национальное самосознание при помощи демократии, прав человека и чуждой русскому духу западной культуры. Задача же КПРФ — всему этому противостоять.

Не могу удержаться от того, чтобы привести здесь наиболее «вкусный» кусок (впрочем, статья практически полностью состоит из таких вот «кусков»): «Западная цивилизация, рвущаяся к мировому господству, насаждает по всему миру демократию и права человека. Демократия — это их стратегическое оружие массового поражения. А права человека — это информационное прикрытие агрессии, это «дымовая завеса», скрывающая грубое преступное нарушение Западом права народов и их цивилизаций жить в соответствии с их миропониманием и способом получения жизненной энергии». Поистине, некоторых людей не нужно пародировать — достаточно их процитировать.

Каюсь, тогда я, прочтя никитинскую статью, промолчал и никак не стал её комментировать. Зато это сделал — и гораздо лучше, чем мог бы сделать я, — ведущий коммунистический публицист Анатолий Баранов (хотя и не на редактируемом им сайте КПРФ. ру, а на принадлежащем ему Форуме. мск. ру). В статье «Революция для России — это путь к себе» Баранов всячески старался быть вежливым с Никитиным — как-никак один из вождей партии, в которой Баранов состоит. Однако и здесь он не смог удержаться от достаточно резких выпадов: «Вполне естественно в такой ситуации (когда демократическая идея отвергнута буржуазным Западом. — И.Ф.) для коммунистов отряхнуть идею демократии, принципы свободы личности от налёта буржуазности, буржуазного парламентаризма, и встать во главе борьбы людей за подлинную, а не мнимую свободу личности. Вместо этого мы, в лице депутата буржуазной Государственной Думы В.С. Никитина, пугаемся заодно и прав человека, предлагая цивилизациям «жить в соответствии с их миропониманием и способом получения жизненной энергии». Можно понять и так, что если один африканец привык получать жизненную энергию от поедания другого африканца, то и пусть продолжает это делать в соответствии со своим миропониманием, и нечего ему пудрить мозги всякими правами человека — человек это звучит вкусно!».

Нужны великаны духа

Нужно отметить, что Владимир Никитин уже далеко не в первый раз становится объектом критики со стороны людей, придерживающихся левых взглядов. Ещё в 2005 году публицист Илья Краснов отреагировал на проведённую КПРФ научно-практическую конференцию «Коммунисты и русский вопрос» довольно резкой статьёй «Компридурки и русский говновопрос». Там, в частности, Никитину были посвящены следующие строки: «Во-первых, В. Никитин обнаружил различия между марксизмом и марксизмом-ленинизмом…Он обнаружил, что у Маркса ведущим является некий «императив свободы» — гнилой и буржуазный, демократический и ненужный. Вот у Ленина — у него всё правильно, Ленин осознал глубоко русскую сущность марксизма и дал ему вместо императива свободы — плётку, унаследованную Сталиным, за что и будут они прославлены в веках благодарными патрициями вроде Никитина… Поигрывая толстощёкой стыдливо-дивчинной мимикой и ягодицами (что было видно только Зюганову), Никитин разъяснял седовласой аудитории разницу между нерусским марксизмом и русским марксизмом-ленинизмом — и все были с ним согласны на все двести. Ей-богу, хотелось бы посоветовать Владимиру Никитину ознакомиться с трудами незабвенного своего младшего товарища по КПРФ Андрюши Симонянца — который сделал более смелое и однозначное открытие: что еврей Маркс извратил марксизм. Это не шутка, это цитата».

Впрочем, публикация единичных статей Никитина, как и его разовые выступления, особой роли сыграть не могли — мало ли кто что говорит или пишет! Однако в 2007 году этот автор выпустил небольшую брошюру «Спасти Человека в человеке!», которая уже претендует на то, чтобы если и не стать новым манифестом КПРФ, то, во всяком случае, обозначить основные направления её политики.

Процитируем наугад один отрывок из этой брошюры: «Именно духовная культура стала ныне главной ареной и главным оружие в борьбе за и против человека. Для победы защитникам народа необходим синтез интеллектуального, эмоционального и духовного опыта борьбы (выделено в оригинале. — И.Ф.). Чтобы вырвать человека из ядовитой информационной паутины, нужно собрать в кулак знания, эмоции и веру в победу. Чтобы донести до сознания людей Истину, нужно продвигаться к их сознанию, чувствам и сердцу по трём ветвям постижения Истины — рациональной, эмоциональной и духовной.

Эту наипервейшую задачу могут решить только великаны духа, носители великой русской культуры. Только они могут оживить ум, душу и сердца наших людей, вернуть волю к сопротивлению и решимость сражаться за свою жизнь (выделено опять-таки не мной. — И.Ф.). Вот почему нужно сплотить и нацелить на проведение этой наступательной операции всех оставшихся в России великанов духа».

Духовная культура и Истина с большой буквы И, конечно, штуки замечательные — из них даже можно сварить варенье, надо только добавить сахару и ягод. Но, господин коммунист, хотелось бы услышать ваше просвещённое мнение о вещах гораздо более низменных. Ну, например, о собственности на средства производства. Или об эксплуатации наёмного труда. А какими темпами в сегодняшней России развивается стачечное движение, и как вы, коммунисты, намерены ему способствовать? Всё это, конечно, сущая ерунда по сравнению с Истиной и великанами духа — но всё-таки.

Совершенство против свободы

Дальше — больше. Следующую цитату прошу не читать людей со слабым сердцем и историческим образованием: «Общество дохристианской Ведической Руси состояло из четырёх сословий: волхвов, витязей, деловых людей и тружеников. Ведическая Русь жила в народоправстве. Характерно, что, зная любовь деловых людей (собственников) к обогащению, «Веды» запрещали допускать их к управлению обществом. Правителями могли стать только витязи и труженики».

Не знаю, где господин Никитин выкопал эту Ведическую Русь (я, конечно, понимаю, что настольной книгой Владимира Степановича является не «Капитал», но, надеюсь, и не труды г-на Асова). Ну и ладно — спасибо хоть не Гиперборею. Правда, я (несмотря на истфак за плечами) что-то не припомню, когда это на Руси правили труженики. Даже в наидемократичнейшей Новгородской республике они скорее были на подхвате у «деловых людей». Впрочем, не будем буквоедами.

Интереснее другое. О дохристианской Руси мы знаем очень мало, в том числе и о её социальном устройстве (первые, да и последующие тоже, летописи были именно церковными), так что тут простор для фантазии огромный. Но приведённая Никитиным схема соответствует и идеальному государству Платона (философы — воины — торговцы — работяги), и индийскому варновому строю (брахманы — кшатрии — вайшьи — шудры), и устройству средневековой Европы (духовенство — дворянство — третье сословие)…

Так что же получается? Коммунист (причём далеко не рядовой) преподносит нам в качестве идеала сословное общество? Коммунизм-то, по идее, должен быть не только бессословным, но даже и бесклассовым. А как же насчёт всеобщего равенства?

А вот и венец никитинских построений. Секретарь ЦК пишет (первая фраза, как и прежде, выделена им самим): «Запад в качестве ключевого слова своего информационно-психологического оружия выбрал привлекательное для людей слово «свобода» и добавил к этому слова «демократия» и «права человека». Для того, чтобы достойно противостоять в информационной войне ключевым словам Запада, нужно выбрать не менее привлекательное слово, вокруг которого можно выстроить победную теорию. Сибирские учёные-патриоты нашли такое слово. Это слово «Совершенство». Оно уже испытанное оружие, но, к сожалению, незаслуженно забытое. Забытое по вине тех, кто десятилетия вёл Россию к гибели. А ведь оно пять веков спасало Святую Русь от экспансии Запада. Возьмём его на вооружение, скрестим в бою русское Совершенство с западной Свободой и обязательно победим. Земля родная и народ откликнутся на заветное слово и начнут сражаться за свою жизнь».

Тут уже не знаешь: смеяться, плакать или сразу вызывать санитаров. Один из руководителей партии, в чьём названии до сих пор имеется слово «коммунистическая», в открытую призывает к войне против идеи свободы. А что такое коммунизм без этой идеи? На память приходит разве что ангсоц из знаменитого романа Оруэлла. Если ты отказываешься от идеи свободы, если она тебе чужда — ну так и называйся не коммунистом, а, скажем, совершенцем или национал-совершенцем. Оба термина дарю. А вот чего подарить не могу — так это достаточно мощного наркотика, чтобы вообразить коммуниста, размахивающего лозунгом «Долой свободу!».

Утешает только, что г-н Никитин выбрал для этой войны абсолютно тупое и бессильное оружие, способное вызвать разве что смех. За свободу, батенька вы мой, люди шли на баррикады, на каторгу, на эшафот — уж простите мне эти высокопарные слова. Что же касается некоего загадочного совершенства — кто захочет ради него хотя бы, говоря словами Вишневского, оторвать недвижимость от стула?

Красная магия

Мне могут сказать: да что ты прицепился к человеку? В конце концов, кое-какие свободы в путинской России образца 2007 года ещё остались: всякий вправе сочинять и публиковать любые глупости, какие пожелает.

Так-то оно так. Но приглядимся повнимательнее: Владимир Никитин публикует свои статьи на официальном сайте КПРФ, в своей брошюре рекомендуется как депутат Госдумы от КПРФ. Между тем никто из партийных лидеров не только не отмежевался от него, но и не сделал заявления: дескать, писания Никитина выражают лишь его частное мнение и к позиции партии никакого отношения не имеют. Это можно понять только так, что тексты Никитина, если и не отражают «линию партии», то, по крайней мере, не противоречат ей.

Если это действительно так, КПРФ и в самом деле обречена. Пороки, симптомом которых является Никитин, погубили её окончательно.

Первый из этих пороков — идеализм, причём самого низкого пошиба, на уровне шаманства. Вольно было первобытному охотнику верить, что если сегодня он проткнёт копьём изображение мамонта, то завтра это поможет ему поразить настоящего мамонта. Но сегодня-то, в начале третьего тысячелетия, мы вроде бы уже переросли эти суеверия.

Ничуть не бывало! И сегодня господин Никитин верит, что между собой борются не реальные общественные силы, а слова — наборы букв и звуков. Слово «свобода» кажется ему очень мощным заклинанием, которым могучие белые колдуны с Запада покорили нашу страну. Вот он и пытается найти ответное заклинание — более сильное. Цитируем: «Навязав нам свой язык и смысл слов, Запад изменил нашу картину мира, цели жизни и стандарты поведения, технологии и методы достижения целей. Мы стали рабами их слов и их денег. Чтобы избавить от рабства, нужно искать путь спасения в родном языке. Искать то заветное слово, которое спасало наших предков от “латинской ереси”». В качестве такого слова, как уже говорилось, Никитин предлагает «совершенство». К сожалению, он забывает указать, в какое время суток это слово нужно произносить, при какой фазе Луны, какие при этом следует делать пассы и какое животное приносить в жертву.

Второй порок, свойственный КПРФ фактически с момента её возникновения, — провинциальный консерватизм. Всё зло идёт с Запада, а потому надлежит нам всем держаться за своё, исконное, святоотеческое. Если Запад провозглашает идеи свободы и демократии — значит, и они от лукавого (недаром в прошлом году некий автор «Советской России» выражал удовлетворение тем фактом, что Интернет медленно добирается до российской глубинки: в нём, дескать, в Интернете, одна сплошная порнография, экстремизм да пропаганда чуждого жизнеустройства). А то, что из подобных идей возникло и само коммунистическое движение (по своему происхождению, кстати, тоже западное), благополучно удаётся оставить за скобками. Лежащая в основе марксистской теории идея прогресса сменяется даже не консерватизмом, а откровенной реакционностью.

Третий же порок (пожалуй, и породивший первые два) — это интеллектуальное убожество партии. В принципе, те же идеи, которые проповедует Никитин, можно было бы и развить глубже, и преподнести в более красивой обёртке. К примеру, многие из этих идей есть и в работах Сергея Кара-Мурзы. Но у него можно найти и изящество, и остроумие, и даже некоторую глубину мысли. Однако на идеологическом фронте КПРФ подвизается не он, а Никитин, способный, по мере сил, производить слово «культура» от культа египетского бога Ра.

Скажете, в КПРФ есть и другие люди — мыслящие, образованные, способные не только придерживаться марксизма, но и творчески его развивать? Конечно, есть — я сам знаком с некоторыми из них. Вот только лицо партии определяют не они, а Никитин и ему подобные.

И дело вовсе не в Никитине. Дело — в никитинщине.

УКРАИНА

Украинские левые и украинско-российские отношения. Среднесрочная перспектива

Александр Левченко, Киев

Покойный палестинский лидер Ясир Арафат незадолго до своей кончины в беседе с одной из украинских делегаций заявил, что не видит Израиля на карте мира к середине XXI века, потому что израильской военной мощи его народ противопоставит способность к деторождению палестинских женщин.

Действительно, лет через 30–40 численность палестинских арабов — граждан Израиля может сравниться с численностью еврейского населения этой страны. И хотя оружие останется в руках евреев (палестинцы не имеют права на службу в армии), гарантированные израильским арабам политические права могут быть использованы ими эффективнее танков. Если эти права, конечно, не отберут.

В отличие от национальных признаков левые убеждения половым путём, к сожалению, не передаются. Даже самые радикальные. Поэтому в политике смена поколений порой приводит к таким кардинальным переменам в сознании народов и, соответственно, к таким политическим кульбитам, что порой кажется: лучше бы политические взгляды наследовались вместе с генами предков. Степень прогнозируемости событий увеличилась бы кратно.

После распада СССР в Украине (сейчас здесь принято употреблять предлог «в», то есть «в стране») значительная часть народа, дружно проголосовав за незалежность, вдруг затосковала по «славянскому единству», которое на фоне катастрофического падения уровня жизни начало ассоциироваться с утраченными социальными гарантиями. Поэтому стремление к возрождению СССР или хотя бы к воссоединению трёх бывших славянских республик, естественно, связывалось старшим поколением с надеждами на левые партии. Увы, это только физическое зрение с возрастом чаще меняется в сторону дальнозоркости. А вот зрение политическое, как правило — наоборот.

В ожидании СССР

Конечно же, левые, оседлав эту «тоскливую» тему, поначалу принялись склеивать горшки, побитые бывшими советскими республиками. В 1993 году коммунисты и социалисты (КПУ и СПУ) едва не добились проведения референдума по вопросу об отношении украинских граждан к целесообразности воссоединения Украины и России. И ответ большинства народа был бы, безусловно, положительным, если бы не разразившаяся война в Чечне, которая наложила на этот референдум своё вето. После поражения СССР в Афганистане уже никто не хотел умирать на чужой земле за чужие интересы[10].

В последующие годы, когда стало ясно, что воссоздания Союза не хотят прежде всего в Кремле, левые стали руководствоваться высказыванием, приписываемым то лидеру украинских социалистов А. Морозу, то Владимиру Путину: «Кто не жалеет о распаде СССР, тот не имеет сердца, а кто мечтает о его восстановлении — не имеет ума». И лидеры КПУ и СПУ решили, что в условиях победившего капитализма холодный ум лучше горячего сердца.

Тем не менее, коммунисты попытались подстраховаться на случай обвинений в отказе от своих ранее заявленных принципов. Из программы КПУ видно, что партия согласна на восстановление союза бывших советских республик, но только при условии, что и в Украине, и у бывших друзей по СССР будет прежде восстановлен социализм («возрождение на новой основе союза равноправных братских народов как добровольное объединение суверенных социалистических держав»). Предпосылкой к этому должно быть «углубление интеграционных процессов в Содружестве Независимых Государств». Хотя крупный российский бизнес, предлагая Украине интегрироваться, преследует, наверно, всё-таки несколько иные цели.

СПУ же продемонстрировала окончательный разрыв между головой и сердцем. В её программе заявлено, что «СПУ — это державницька и патриотическая партия» (в смысле партия государственников), а потому она считает, что Украина должна дружить со всеми, но «выступает за приоритетные братские отношения с Россией, Беларусью и другими соседями, за консолидацию и защиту славянства». Входят ли в понятие «соседи» Казахстан или Туркмения, неясно. Зато с таким же успехом эту формулировку можно применить в отношении Польши, Венгрии или, скажем, Турции.

Что сталось с КПУ, СПУ и отколовшимися от последних «прогрессивными социалистами» (ПСПУ), вряд ли стоит подробно описывать. В левой прессе это активно обсуждается. Процесс трансформации выживших после развала Союза «традиционных левых партий» везде одинаков. КПУ и СПУ, катастрофически теряя поддержку электората, дрейфуют в сторону социал-демократии и «национал-патриотизма». А ПСПУ в поисках электоральной ниши начинает нещадно эксплуатировать два-три тезиса, вроде борьбы против НАТО, защиты православия и «восточнославянской цивилизации». Однако логика только парламентской формы «борьбы с буржуазией» как-то сама собой приводит к тому, что представители этой самой буржуазии оказываются в списках кандидатов от левых партий на выборах. Со всеми вытекающими для этих партий последствиями. В конце концов, наступает момент, когда две украинские пассионарии — бессменный лидер прогрессивных социалистов, защитница «славянского единства» Н. Витренко и время от времени национально озабоченная «газовая принцесса» Ю. Тимошенко — вдруг начинают дружить против другого такого же неестественного симбиоза олигархов Партии регионов (ПР) и «защитников эксплуатируемых» — КПУ/СПУ[11].

В общем, неисповедимы пути господни. Особенно когда речь заходит о больших деньгах. И о несовместимости ума и сердца тоже.

Новое поколение

А в Украине между тем на политическую арену начинает выходить поколение, рождённое в конце 80-х прошлого века. Ещё лет пять — и молодёжные организации (левые, естественно, не исключение) будут состоять, в основном, из тех, кто уже не споёт «Я рождён в Советском Союзе, сделан я в СССР». И, как свойственно молодёжи, эти организации, полагаю, будут руководствоваться видением своего будущего, а не чужого прошлого.

Россиянам это обстоятельство (то есть смена поколений в странах СНГ) должно представляется несущественным. Для них в 1991 году история российской государственности не прервалась. Граждане РФ воспринимают свою страну как наследницу СССР, как ядро Союза, который предали «неблагодарные соседи». А для тех, кто родился после этого года в Киеве или Минске, словосочетание «Советский Союз» уже не имеет такого сакрального значения, как, скажем, для меня. История их государства только началась. Поэтому та часть украинской молодёжи, которая болеет или — дай бог! — заболеет левизной, будет смотреть на бывших соседей по советской «коммунальной квартире» несколько иначе. Без ностальгических воздыханий. И это фактор, который нельзя не учитывать.

Конечно, причина того, что КПУ, СПУ и ПСПУ с каждым годом всё больше теряют сторонников, не только в этом. Как отметил Марк Антоненко из левого аналитического центра «Стратагема», если их избиратели раньше «преимущественно связывали свой электоральный выбор с той или иной перспективой развития страны (воссоздание СССР, проведение рыночных реформ, вступление в ЕС и т. п.)», то теперь ими всё чаще руководит «ориентация на удовлетворение текущих меркантильных интересов своей социальной группы». Избиратели стали увязывать свой выбор с оценкой потенциальной «проходимости» кандидата или партии. «В результате на сегодняшний момент сложилась парадоксальная ситуация, когда преимущественно левый электорат оказывает поддержку политической силе (Партии регионов), которая нацелена на проведение либеральной политики. С этой точки зрения, вхождение СПУ и КПУ в коалицию с ПРУ является реакцией post factum на изменившиеся предпочтения левого электората»[12].

Тем не менее, не соглашусь с теми, кто полагает, будто «традиционные левые» вскоре сойдут с политической арены. Буржуазия, думаю, сделает все, чтобы продлить им политическое существование на грани между жизнью и смертью подобно жертве мистического вампира, у которой выпита кровь. Просто потому, что хотя Украина постепенно переходит к двухпартийной системе власти, при которой страной, вероятно, будут попеременно руководить партии крупного капитала (ПР — без каких-либо «идеологических прикрас», а популисты из Блока Юлии Тимошенко (БЮТ) и её сателлитов — застенчиво прикрываясь лозунгами социал-демократии), им всё-таки нужна будет «прививка народа от социализма» в виде «традиционных левых», которые успешно встроились в политическую систему буржуазной демократии и уже не представляют для капитализма какой-либо опасности.

Менее предсказуемой пока является Прогрессивная социалистическая партия Украины (ПСПУ), которая сейчас мечется в поисках своего места в этой системе. Но ПСПУ — это партия «одного актёра». Кроме Витренко и её бессменного заместителя, других узнаваемых лиц в рядах «прогрессивных социалистов» нет, а при такой системе внутрипартийной власти и не будет. Поэтому, даже если ПСПУ и не «прислонится» открыто к псевдолевому БЮТ, который, возможно, начнёт протаскивать прогрессивных социалистов в парламент в противовес союзу либеральной ПР с КПУ/СПУ, эта партия всё равно окажется перед угрозой потери и так уже немногочисленных идейных соратников. Уже хотя бы потому, что трудно себе представить, как ПСПУ удастся совместить заявленную ранее безоговорочную поддержку идеи Единого экономического пространства в СНГ с позицией БЮТ, который эту идею отвергает.

Правда, мне это трудно представить. А БЮТ и ПСПУ, может быть, легко. Совмещает же ПСПУ в своих программах ликвидацию «разных форм эксплуатации» и, одновременно, «поддержку малого и среднего бизнеса»?

«Новые левые»

Как же оценивать все эти внутриполитические процессы в Украине? Хорошо всё это или плохо для отношений соседних славянских государств? Думаю, что хорошо. Наконец-то фигуры займут на украинской политической шахматной доске положенные им места, и все точки над i будут расставлены.

Во внешнеполитическом плане это проявится тоже в большей ясности. Судя по опыту пребывания КПУ и СПУ во власти вместе с либералами (а ПСПУ — в оппозиции к ним), тихий плач «традиционных левых» по утраченному «славянскому единству» будет переходить в рыдания лишь в те моменты и лишь в той мере, в какой это нужно будет их спонсорам из числа крупной украинской буржуазии. А они будут отстаивать «национальные интересы Украины», то есть интересы той же буржуазии, для которой тема «единства» в тот момент будет неактуальной. По крайней мере, так считают «беспартийные левые». Поэтому в своих прогнозах политологам, по-видимому, достаточно будет учитывать только бизнес-интересы элит. И не должно быть никаких иллюзий на счёт общности культуры, языка и прочего. Внешняя политика стран, управляемых крупным капиталом, окончательно перейдёт в сферу голого прагматизма, при котором интересы этого капитала будут подаваться (и восприниматься) как интересы самих государств.

В этой связи мне представляется малоинтересным анализ «молодёжной» составляющей КПУ и СПУ. Даже притом что после парламентских выборов 2006 года коммунисты значительно омолодили свои руководящие кадры на региональном уровне. По словам оппонентов, царящий в этих партиях вождизм не способствует росткам свежей мысли, а все несогласные с провальной политикой лидеров подвергаются остракизму и вынуждены покидать партийные ряды. Не знаю. Не состоял.

Вот потому-то и интересно: кто и с чем придёт на освобождающееся «традиционными левыми» поле, которое примет новые семена и даст урожай будущего.

Сейчас в Украине молодёжь, которая по тем или иным признакам причисляет себя к левому движению вне существующих партий, сосредоточилась в нескольких организациях, из которых наибольший интерес, по моему мнению, представляют четыре: это «Левая инициатива», «Украинские фальконы» («Украинские соколы»), «Новые левые» и пытающаяся объединить разрозненные марксистские группы «Организация марксистов», учредительный съезд которой прошёл в Киеве 24–25 марта (наиболее известной среди этих групп, думаю, является организация «Че Гевара»).

Как правило, лидеры и активисты этих организаций ранее состояли в КПУ и СПУ. О причинах, по которым они покинули эти партии, думаю, говорить нет смысла. Слишком уж противоречивая, даже взаимоисключающая на этот счёт информация. Мне известны и разнообразные обвинениях некоторых из этих организаций в «коррупционных методах работы», в сотрудничестве с олигархами и т. п. Это я тоже не комментирую (собственных расследований не проводил, а обвиняют они, как правило, друг друга. Хотя не исключено, что компрометирующая информация вбрасывается и извне).

Не скажу, что всё это неважно. Анализировать «внешнеполитическую составляющую» деклараций и действий бессмысленно, если организации существуют благодаря внешнему финансированию (тогда надо анализировать интересы «источников»). Но сейчас я ограничусь только тем, что лежит на поверхности — публикациями и интервью. Потому что ещё глупее будет пользоваться слухами.

Итак…

«Левая инициатива» (ЛИ), если я правильно понял, поначалу тяготела к троцкистской политической культуре. Судя по Манифесту, опубликованному на Интернет-сайте организации (2004), она позиционировала себя в качестве «украинского революционного сегмента всемирного антикапиталистического фронта глобального сопротивления», как движение антиглобалистское и антивоенное, как ядро «демократического и социалистического движения», которое строит «новую интернациональную организацию» в условиях, когда «буржуазно-националистические альтернативы оказываются бессильными перед тотальным наступлением мировых Транснациональных Корпораций». На учредительном собрании ЛИ заявила о создании оргкомитета Рабочей партии Украины.

Из бывших советских республик в Манифесте ЛИ упоминается только Россия как империалистическое государство, которое войной в Чечне доказывает «способность Кремля контролировать свои полуколонии». Украина в этом контексте является «ареной борьбы таких мощных хищников, как западноевропейский, американский и российский империалистические капиталы».

В своей деятельности ЛИ, как кажется со стороны, исходит именно из видения Украины как жертвы «мирового империализма», для противостояния которому необходимо соединить антикапиталистическую борьбу с возрождением национального самосознания украинцев. В ряде публикаций лидер организации Олег Верник высказался за возможность сотрудничества с теми правыми организациями националистического толка, которые тоже готовы бороться за освобождение всего мира «от кандалов капиталистического наёмного рабства и империалистических агрессий». По мнению Верника, антиимпериалистически настроенными правыми молодые люди в Украине становятся, как правило, «не через… внутреннее идеологическое развитие», а потому что «в Украине нет украинских левых, а роль “левых” занимают, в массовом сознании, пророссийские шовинистические силы.»[13].

Это дало основание оппонентам обвинить ЛИ в «национал-коммунизме» и даже наклеить ярлык «коммуно-бандеровцев». Думаю, это перебор. Левые партии в Украине начала ХХ века, например, содержали в себе значительный «национал-патриотический» элемент. Почему бы некоторым левым не попробовать реализовать подобные идеи уже в иной внутриполитической и международной ситуации? Жизнь покажет, кто прав. Хотя этот путь требует крайней осторожности, движения «по лезвию бритвы».

Один из пассажей О. Верника (относительно необходимости уравнять в социальных правах ветеранов Великой Отечественной войны и Украинской повстанческой армии, поскольку последние боролись против советского империализма) покоробил многих, и не только левых. Но я бы отнёс эту часть его интервью к желанию донести до читателя «по максимуму» идею самоценности антиимпериалистической борьбы. Просто О. Верник, видимо, не имел возможности почитать оригиналы документов Службы безопасности УПА, где рекомендовалось всех находившихся на территории Украины русских расстреливать на месте, а в отношении украинцев из областей, входивших в состав СССР, проводить расследование для определения степени «чистоты крови» (вряд ли документы такого рода сохранились после 1991 года и сейчас доступны).

Конечно, прошлое нельзя судить исходя из современных представлений о допустимых методах борьбы. Два поколения назад убивать «за идею» считалось нормой и у левых, и у правых. Но я, украинец только по отцу, попав в руки СБ УПА, не выжил бы. Так что будем считать, что в данном вопросе моё мнение предвзято.

Что касается «Украинских фальконов», то эта организация создавалась, думаю, как «молодёжка СПУ», рассчитанная на расширение международных связей социалистов, в том числе за счёт подкрепления членства СПУ в Социнтерне членством «фальконов» в Образовательном социалистическом Интернационале. По крайней мере, в числе проектов организации значилась «Международная информационная служба для СПУ», которая планировала вести «сбор, обработку и представление информации о деятельности СПУ и СМС[14] на регулярной основе международным организациям, посольствам иностранных государств, партнёрским политическим партиям за рубежом».

Вскоре из-за внутрипартийного конфликта «фальконы» порвали с Соцпартией и стали самостоятельной молодёжной организацией, посвятившей себя «утверждению демократических ценностей и социал-демократических идей равенства, братства, солидарности в украинском обществе; евро-интеграции Украины». При организации были созданы аналитический центр «Стратагема» и Интернет-издание «Политэ»[15] (рекомендую).

Для рассматриваемой темы, вообще-то, «Украинские фальконы» не имеют особого значения. Их внешнеполитические приоритеты очевидны, а влияние организации в молодёжной среде сократилось после отвлечения лидера на другие проекты и перехода части её членов в движение «Национальная самооборона», созданное бывшим членом руководства СПУ, а затем «оранжевым» министром внутренних дел Ю. Луценко. Здесь «фальконы» упоминаются скорее как мостик к характеристике наиболее интересного и, с моей точки зрения, весьма перспективного общественного движения «Новые левые», которое заявило о себе в сентябре 2006 года.

«Новые левые» примечательны уже тем, что в создании организации приняли участие и лидер «Левой инициативы» Олег Верник, и лидер «Украинских фальконов» Михаил Чаплыга. Среди соучредителей, пользуясь характеристикой одного из авторов contr.info Андрея Репы, «левак Виталий Кулик, социалист Юрий Романенко, национал-анархист Владимир Задирака и националист Олесь Доний» (соответственно, директор Центра исследований проблем гражданского общества и госэксперт Национального института проблем международной безопасности при Совете национальной безопасности и обороны Украины; директор аналитического центра «Стратагема» и руководитель Интернет-издания «Политэ»; видный антифашист и журналист телеканала НТН; глава Центра исследований политических ценностей, один из лидеров «студенческой революции» на заре независимости Украины), а также другие политологи, лидеры «зелёных» и ряда профсоюзов.

Не буду останавливаться на деятельности организации, поскольку сами «новые левые» стараются не особенно о ней распространяться (и, думаю, правильно делают). Достаточно упомянуть, что у них хорошая возможность стать связующим звеном между профсоюзным и левым движениями на пути к созданию новой партии.

Одной из особенностей «новых левых» является их желание не акцентировать внимание на внешнеполитических вопросах. Точнее, не ставить их во главу угла своего движения, как это делают, например, ПСПУ или правые, для которых обретение Украиной членства в ЕЭП или в НАТО и ЕС представляется чуть ли не основной целью существования. «Новые левые» взвешенно оценивают и позитивные, и негативные стороны различных интеграционных проектов, осторожно подходят к оценке возможностей Украины на международной арене. Видимо, сказывается наличие в организации аналитиков государственных институтов, работающих в интересах Совета национальной безопасности и обороны, и вынужденных, в отличие от популистов-политиков, считаться с реальностью.

Если судить по публикациям членов движения, то Россия видится ими в качестве нормального капиталистического государства, которое в силу экономического и военного потенциала неизбежно становится центром влияния на окружение, а в силу особенностей элиты — центром агрессивным и к тому же порой необдуманно грубым.

Но при этом в отличие от «национал-демократов», которые считают политику России «имперской», руководитель «Стратагемы» Юрий Романенко отмечает ряд признаков, на основании которых делает вывод, что «речь не идёт о банальном “собирании земель”». Москва, по его мнению, проводит политику скорее как «этно-национальное государство», приступив «к энергичным действиям, направленным на кардинальную деконструкцию и реконструкцию своей ближайшей периферии». Российскую власть, считает автор, «интересуют не территории с их проблемами, а инфраструктуры, которые повышают капитализацию российских ФПГ и укрепляют их положение на мировом рынке»[16].

Симптоматично, что — опять же в отличие от вечно хнычущих по поводу «имперской политики Москвы» национал-демократов — «новый левый» аналитик видит в этом потенциальный шанс «для формирования новой евразийской стратегии Украины, которая бы носила имперские элементы». Он прогнозирует, что «позиционирование Украины как второй славянской державы, русскоязычной по культуре, толерантной, с более широкими демократическими свободами, сделало бы её центром притяжения для всех “униженных и оскорблённых”, которых активно плодит Москва».

Будущее Украины «новые левые» видят только «в Европе», но обоснованно считают, что ответ на вопрос «когда» лежит больше в плоскости внутренней, а не внешней политики.

Последнее обстоятельство определило, как мне кажется, ещё два отличительных свойства «новых левых»: внимание к необходимости осознать влияние возрастных характеристик так называемой элиты на нынешнюю и будущую политику Украины, а также отказ (по крайней мере, некоторых из них) от клише в оценке своего места в спектре «традиционных идеологий».

Так, например, М. Чаплыга в статье «Крах идеологий. Третий путь возможен?», если я правильно её понял, отмечает то обстоятельство, что «чистые» идеологии уже вряд ли можно считать существенным фактором современной политики[17]. Когда политические партии (не только в Украине, но и в Старой Европе) больше подстраиваются под сиюминутные предпочтения электората, а не формируют взгляды масс, исходя из собственных идеологических принципов, то это вряд ли можно считать борьбой идей. Это борьба «за кормушку». В странах СНГ это проявляется особенно выпукло. Автор делает вывод, что в будущем в Украине лидирующей силой станет та, которая уже сейчас обратит внимание на новое, входящее в политическую жизнь поколение, не обременённое, как писал Лермонтов, «ошибками отцов и поздним их умом». Это поколение, которому требуется новая идея. Вне традиционных идеологий. Третий путь.

В аналогичном ключе пишет и Юрий Романенко, подчёркивая, что «страна нуждается в стабилизации политических и экономических процессов» и что «пора выявить те движущие социальные силы, которые будут в ближайшем будущем формировать повестку дня в Украине». В ряде публикаций и интервью Романенко подчёркивает, что пришло время смены элиты, иначе Украина вряд ли сможет выйти из перманентного кризиса, в который её завели политики и олигархи, «сделавшие себя» в условиях распада социализма и периода «дикого» капитализма. Наряду с этим особо подчёркивается созидательный потенциал «среднего класса», который, по мнению автора, в данный момент наиболее способен к осознанию единства своих интересов и интересов государства[18].

Таким образом, взгляды лидеров движения «Новые левые» можно было бы охарактеризовать как прагматичные, в стиле Realpolitik, хотя по ряду параметров они несут на себе отпечаток социал-демократической традиции, точнее, лейборизма в изложении нынешнего английского премьер-министра.

Разношёрстность движения, на которую указал А. Репа, конечно, может негативно отразиться в будущем на способности «новых левых» воплотить идеи в единство действий. Но с другой стороны, по крайней мере на определённом этапе, она даёт им широкое поле для объединения ищущей приложения сил молодёжи, поскольку захватывает значительную часть политического спектра — от «розовых» социал-демократов и сторонников «третьего пути» до «зелёных» защитников окружающей среды, включая и «оранжевый» сегмент так называемых национал-патриотов.

Украинские марксисты

Иным путём пошла «Организация марксистов» (ОМ). Российские коллеги, присутствовавшие на учредительном собрании ОМ, уже отметили, что само «название “Организация марксистов” подразумевает, что объединение происходит по идеологическому, а не по политическому признаку»[19].

Действительно, это не совсем обычный подход в наше время. Сейчас обычно собираются, чтобы дружить «за» или «против» кого-либо, чтобы провести во власть нужную политическую силу. Но мало желающих дружить «во имя», чтобы устранить власть человека над человеком в принципе. Поэтому на объединительных собраниях (левых, правых и «цветных»), дискуссии, по большей части начинаются с анализа политической ситуации и, как следствие, переходят к определению позиции собравшихся в отношении к действующей власти и оппозиции. Ответ на этот вопрос и становится основой для объединения (или, наоборот, причиной разъединения). Конечная цель остаётся в стороне. Возможно, потому что она представляется идейным единомышленникам (как они сами о себе думают) сама собой разумеющейся. Но потом оказывается, что это не всегда так.

Поэтому учредительная конференция ОМ, думаю, сделала правильно, сосредоточив внимание именно на конечной цели. Упрощая, можно сказать, что каждый из участников должен был понять, согласен ли он объединить свой труд с трудом других во имя социалистической революции и построения коммунистического общества, неизбежность которых была доказана научной теорией Маркса. И всё. Потому что остальное относится к стратегии и тактике борьбы, которые могут меняться в зависимости от ситуации в стране и мире.

Естественно, с переходом к планированию и осуществлению конкретных действий в организации и начнутся настоящие противоречия. И чем дальше, тем острее. Но стартовая позиция ОМ мне кажется более предпочтительной, чем у других левых. Особенно если организации удастся отказаться от бесплодной по сути дискуссии между так называемыми сталинистами и троцкистами, которая, по выражению руководителя организации В. Терещука, приводит к тому, что составляющие её группы марксистов пытаются идти в будущее спиной вперёд. Когда имеется согласие по конечной цели, легче найти общий подход к тому, как эту цель достичь.

Поскольку ОМ ещё не разработала программу на долго- и среднесрочную перспективу, нельзя говорить о том, какую позицию она займёт в вопросе украинско-российских отношений. Тем не менее, можно отметить тенденции, которые прослеживаются в статьях членов ОМ в журнале «Против течения», которые были опубликованы ещё до создания организации.

Так, например, будущий лидер ОМ Василий Терещук в статье «Капитализм сам выдвигает задачи классовой борьбы» (2006, № 6) ставит знак равенства между США, ЕС и Россией в том, что касается подчинения сформировавшихся в странах СНГ национальных капиталов этим «мировым империалистическим группировкам». Виктор Шапинов в статье «Так есть ли российский империализм?» (2006, № 7) на основе анализа ленинских положений о признаках империалистической стадии капитализма даёт однозначно положительный ответ на поставленный вопрос.

Косвенно о российском империализме пишет в том же номере журнала Андрей Яковенко: «…Западу и России не было разницы: Ющенко или Янукович придут к власти на Украине. Для империализма Ющенко и Янукович — одно лицо… Газовый скандал и ситуация с Черноморским Флотом в Крыму — это лишь политические игрища России и Запада перед выборами в Верховный Совет Украины»[20].

Такой же подход демонстрирует Александр Будило, который считает, что «…стратегическим партнёром США, Запада и НАТО на территории СНГ является именно Российская Федерация, а не Украина или какое-либо иное государство. Позиция [Запада] заключается в следующем: пусть Россия контролирует Украину и другие страны СНГ, а мы будем контролировать Россию. Борьба так называемых левых партий в Украине (КПУ, ПСПУ, СПУ) против НАТО, за пресловутый союз братских славянских народов, на деле есть только одна из форм борьбы тесно связанного с транснациональными корпорациями РФ крупного капитала юго-востока Украины за свои интересы»[21]. Отсюда, по мнению А.Будило, следует, что «…никакой альтернативы интеграции Украины в Европейские и западные политические, экономические и военные структуры не существует, поскольку сама Россия интенсивно движется в том же направлении»[22].

Обобщающий вывод сделан по итогам конференции «Будущее левых сил Украины» (июнь 2006 г.): «… Борьбой против НАТО или «Запада» статусные левые Украины маскируют свою поддержку российского капитала, борющегося за рынок нашей страны. Есть в левом движении и такие, кто борьбу против империалистической политики России делает поводом для поддержки более мощного империализма США и ЕС. Они снимают задачу борьбы за социализм под предлогом того, что «сначала» нужно бороться с империализмом, НАТО и т. д., а уж «потом» за социализм».

Все члены «Организации марксистов» сходятся в том, не может быть единства интересов народов «вообще»; общие интересы могут быть только между одними и теми же классами, на которые эти народы разделены. Поэтому необходимо рассматривать борьбу с империализмом как часть общей борьбы за социализм.

Предварительные итоги

Таким образом, в левом движении наметились три направления, расхождения между которыми, думаю, будут проявляться, а конкуренция за влияние на молодёжь — обостряться всё более и более по мере прихода на политическую арену Украины нового поколения.

Первое направление — нынешние КПУ, СПУ и ПСПУ, которые, как считают их оппоненты, фактически перешли на содержание крупного капитала и вряд ли смогут (и вряд ли захотят) добиться независимости от него в политике, в том числе и в сфере украинско-российских отношений.

В настоящий момент позиция этих партий в данном вопросе объективно совпадает с позицией либеральной Партии регионов, которая и далее будет пытаться играть на противоречиях между Россией и Западом, сохраняя определённую автономию от этих центров силы и получая выгоды для бизнес-интересов своей элиты. «Молодёжки» КПУ, СПУ и ПСПУ будут продуцировать внутрипартийную бюрократию с теми же взглядами, если только изменения в предпочтениях массового избирателя не заставят лидеров, подстраиваясь к обстоятельствам, вновь «поменять окраску».

Второе направление — левые «государственники» и национал-патриоты.

На ближайшую перспективу в общественном сознании спрос на «левизну» в сочетании с лозунгами в поддержку национального малого и среднего предпринимательства будет только расти. Этот процесс будет сопровождаться «модой на марксизм» в так называемом «среднем классе», который будет брать из книг Маркса только то, что ему выгодно для защиты своих интересов от натиска ТНК, игнорируя революционную сущность учения. Поэтому именно «новые левые» (не столько сами члены движения, сколько воспользовавшиеся их «идеологией» популисты) могут в среднесрочной перспективе занять лидирующее положение по степени влияния на массы, опираясь на национальный малый и средний бизнес при неявной поддержке бизнеса крупного. Не исключено, что со временем поддержка «новых левых» частью крупного капитала станет явной. Ими он попытается заменить «статусных левых», если КПУ, СПУ и ПСПУ окончательно потеряют доверие своего традиционного электората.

Можно предположить, что в среднесрочной перспективе «новые левые» будут сначала выступать с позиций защиты «национальных интересов», а затем начнут постепенно дрейфовать в сторону, выгодную тем ТНК и ФПГ — западным, российским или иным — которые одержат победу в борьбе за контроль над украинской экономикой (если, конечно, одержат. Должен же я как-то продемонстрировать патриотизм и веру в украинских олигархов?).

И третье направление — левые интернационалисты, которые на настоящем этапе, думаю, обречены на непонимание даже со стороны того класса, интересы которого они намерены защищать. Это естественно. Изменения в сознании наёмных рабочих под воздействием пропаганды марксистов будут происходить сравнительно медленно. Для этого надо, как правильно сказал на конференции ОМ Виталий Атанасов, чтобы новое поколение поняло, что ему «ничего не светит», кроме как быть наёмными работниками. Но вода камень точит.

Ситуация может быстро измениться, если действия транснационального капитала приведут к мировому экономическому и политическому кризису и, соответственно, к деградации украинской экономики. Кроме того, влияние этого направления левых в Украине может быстро возрасти, если начнётся подъём рабочего движения в ЕС (что сомнительно) или в такой самодостаточной стране, как Россия (что мне кажется более вероятным; и здесь как раз сыграет свою роль фактор исторической, культурной и языковой близости). Поэтому не исключено, что в данный момент самое слабое движение может в будущем занять лидирующее положение в левом политическом секторе. Правда, скорость такой трансформации, по моему мнению, в значительной степени будет зависеть от внешних факторов. От них же будет зависеть и та сторона стратегии и тактики «марксистов-интернационалистов», которая связана с необходимостью позиционировать себя в сфере украинско-российских отношений, особенно когда потребуется реакция ОМ не на «империализм» России в целом, а на конкретные события.

Как бы то ни было, можно с достаточной степенью уверенности предположить, что смена поколений в украинском политикуме будет иметь следствием постепенное сглаживание противоречий между регионами Украины в том, что касается восприятия их населением политики Москвы. В молодёжной среде «русскоязычных» областей получат распространение взгляды, основанные на понятии «национальная гордость». Значительная часть молодёжи будет склонна оценивать внешнеполитические акции России с точки зрения их позитивного или негативного влияния на уровень жизни в Украине, а также с учётом возможных угроз для украинской независимости и территориальной целостности (в отличие от «федерализации», распада Украины мало кто хочет и сейчас).

С бoльшим доверием молодые люди на востоке и юге Украины начнут относиться к утверждениям, что неоимпериалистический характер российской политики в ближнем зарубежье ничем не отличается от аналогичной политики Запада в отношении Украины, в том числе по своим последствиям в будущем. При этом экономическая притягательность Запада на фоне уменьшения влияния фактора культурной и языковой близости Украины и России будет способствовать тому, что значительная часть украинской молодёжи «русскоязычных» областей займёт нейтральную позицию в оценке противостояния по линии РФ-США.

В определённой степени этому будет способствовать и деятельность левых организаций. Если правые заявляют об исконной враждебности народа России по отношению к народу Украины, то левые, опираясь на тезис «неоимпериализма», косвенным образом тоже будут формировать негативный образ России, аналогичный тому, какой пока ещё существует на востоке и юге Украины в отношении США и, в меньшей степени, стран ЕС.

Остановить негативное восприятие политики России украинской молодёжью может резкий подъём уровня жизни в Российской Федерации по сравнению с уровнем жизни в Украине. В этом случае РФ станет таким же притягательным объектом, как и страны ЕС. Но такое маловероятно, тем более учитывая предстоящие в 2008 году президентские выборы, которые вряд ли будут способствовать стабильности и существенному экономическому росту России.

Таким образом, в течение последующих пяти-семи, а то и десяти лет в политике Украины за счёт прихода в неё нового поколения будет усиливаться «государственнический» и «национал-патриотический» компонент. Учитывая, что и в России уже идёт аналогичный процесс, отношения между двумя странами будут иметь тенденцию к усилению напряжённости (если российскому крупному капиталу не удастся найти приемлемый компромисс с капиталом украинским относительно совместного контроля над стратегическими сферами украинской экономики). На этом фоне активизируется сотрудничество между организациями левых интернационалистов Украины и России вплоть до перехода к той или иной форме объединения, но существенного влияния на межгосударственные отношения они в среднесрочной перспективе иметь не будут.

А вот попытаться предсказать дальнейшее развитие ситуации я бы не взялся. Слишком много будет зависеть от внешних факторов, в том числе от того, удастся или нет США изолировать Россию от Европы и вбить клин в её отношения с КНР, Индией и антиамериканской частью исламского мира. И, конечно, от того, что станется с самими Соединёнными Штатами.

Может возникнуть вопрос: стоит ли вообще принимать во внимание деятельность «внепартийных» левых организаций, численность которых вместе с активными «симпатиками» сейчас вряд ли превышает тысячу человек на всю Украину? Представляют ли они в таком состоянии опасность для буржуазии и как могут повлиять на отношения Украины и России?

В связи с этим не могу отказать себе в удовольствии процитировать Лао Цзы: «Человек при рождении слаб и гибок, а при наступлении смерти твёрд и крепок… Твёрдое и крепкое — это то, что умирает. А гибкость и слабость — признак того, что начинает жить».

В общем, как в сказке: «Бойся, враг, девятого сына!». Если, конечно, сын осознаёт, кто же его настоящий враг.

Контрафактные левые Украины

Виктор Шапинов

Если вы изготовите некачественный телевизор и шлёпнете на него лейбл известной фирмы, то вас упекут за решётку, а по вашей продукции поездят гусеничным трактором. Но если вы создадите партию или движение с социалистическим или коммунистическим названием, но будете проводить политику в интересах богатого спонсора, социализм замените парламентской говорильней, а революцию «умеренным прогрессом в рамках законности», то никто не запретит вам пользоваться левым названием и его электоральными преимуществами.

За годы «незалежности» такой контрафактной[23] левой продукции в Украине накопилось сверх всякой меры и от выборов к выборам её количество только увеличивается.

КПУ: старческая болезнь правизны в коммунизме

Если году в 1999-м кто-то из недалёких кучмистов ещё боялся Коммунистической партии Украины (КПУ) как радикальной партии, то с тех пор симоненковцы продемонстрировали такое сильное желание «договариваться» и такую незаурядную гибкость позвоночника в принципиальных вопросах, что и самые узколобые разобрались: никакой опасности для капитализма на Украине КПУ не представляет.

Двери в список компартии широко открыты для капиталистов и даже для экс-генерального прокурора Потебенько или генерала-кучмиста Герасимова. Зато рабочих и крестьян там от выборов к выборам всё меньше и меньше.

Стиль КПУ — взять худшее, из того, что было в позднем СССР и умножить это на недальновидность собственных вождей. Многих всё ещё привлекает социализм брежневского периода, хотя при современных технологиях, уровне производства и развитии левой теории можно создать куда лучшую модель социалистического общества. Но если сравнивать с сегодняшним положением дел, то и «брежневские» времена кажутся «золотым веком». Однако КПУ не сможет вернуть и того социализма, ведь бюллетень для голосования совсем не средство для изменения жизни. Лидеры КПУ это прекрасно понимают и, продолжая публично говорить о социализме, предпочитают договариваться с капиталистами в кулуарах Верховной Рады, а не вести с ними классовую борьбу. Коммунисты сидят в парламенте, а всё идёт своим чередом — реформы, приватизация.

Даже правильно нажать кнопки у контрафактных коммунистов не всегда получается (видимо, тому есть и некоторые причины материального плана). Но я не майор Мельниченко, разговоры не записываю, поэтому утверждать со стопроцентной уверенностью не могу. Почему-то же на президентских выборах 1999-го, имея тысячи фактов нарушений, коммунисты не устроили свой «Майдан», а согласились с избранием Кучмы на второй срок? Никаких доказательств сговора верхушки КПУ с капиталистами у нас, конечно, нет, но, тем не менее, как говорил опытный политолог Винни-Пух: «Это ж-ж-ж — неспроста!»

КПУ, как и многие постсоветские левые, представляет собой типичный пример деградации от лозунга «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» к лозунгу «Самодержавие, православие, народность». Предел мечтаний руководства партии — это объединение «славянских республик» в рамках Единого экономического пространства (ЕЭП) под сенью путинских монополий. Партия полностью капитулировала под давлением религиозного сознания и открыто выступает политическим лоббистом УПЦ (Московского патриархата). Газета ЦК «Коммунист» помещает на своих страницах поздравления «С Рождеством Христовым!», гороскопы и способы святочных гаданий. Зато в «Коммунисте» нельзя найти, например, методик по созданию профсоюзов. Видимо, вслед за церковью, КПУ считает, что лучшая жизнь для трудящихся наступит только на том свете, а на этом следует ограничиться молитвой, постом и голосованием за КПУ на очередных выборах. Дальше по этой наклонной плоскости скатилась только Прогрессивная социалистическая партия Украины (ПСПУ) Натальи Витренко.

Во внутрипартийной жизни КПУ сохраняется обрядность поздней КПСС с её секретарями, референтами, бюрократической субординацией, отсутствием дискуссий и т. д. То, что было, возможно, неэффективно, но хотя бы солидно для правящей партии, выглядит анахронично для оппозиционной КПУ. Образ партии Симоненко — это гражданин в костюме-«тройке» на пляже, описанный Ильфом и Петровым.

Всё это делает КПУ весьма непохожей на передовой отряд борцов за лучшую жизнь. И это впечатление правильно. Руководство КПУ вполне удовлетворено депутатской зарплатой, квартирами и привилегиями, а низовой состав слепо следует за руководством, не видя другого пути.

Официальная «правильная» позиция ЦК «против всех» в ходе выборов 2004 года сопровождалась попустительством агитации за Януковича. Так, газета с радикальным названием «Рабочий класс» и её редактор, он же руководитель Всеукраинского союза рабочих, депутат КПУ Александр Бондарчук призывали голосовать за ставленника эксплуататоров рабочего класса Восточной Украины — Януковича. И за нарушение решения ЦК Бондарчука не наказали, а поощрили: включили на проходное место в список на будущих выборах. Кроме этого «чёрного дела», марксист на словах Бондарчук сделал ещё одно: помог верхушке КПУ избавиться от левой фракции в партии и исключить из КПУ её лидера Василия Терещука.

Такова Коммунистическая партия Украины. Неудивительно, что результаты КПУ от выборов к выборам снижаются — избиратель всё меньше доверяет контрафактным коммунистам.

СПУ: еврокапитализм и теория заговора мирового еврейства

Социалистическая партия Украины (СПУ) Александра Мороза создалась на два года раньше КПУ и имеет более длинную историю предательств своей социальной базы и компромиссов с крупным бизнесом. Хоть руководители двух партий и недолюбливают друг друга, у них есть одна общая черта: СПУ так же далека от социализма, как КПУ от коммунизма.

При этом СПУ даже честнее: открыто провозглашает реформизм и опору не на наёмных работников, а на «средний класс» или «мелких и средних собственников».

Её выступления на стороне крупнейших собственников иногда даже циничны. Когда во время «оранжевой революции» КПУ пыталась сохранить лицо и не выступила открыто на стороне Януковича, СПУ поддержала противоположный клан крупного капитала. Представители СПУ вошли в правительство Ющенко-Тимошенко, а партия поддерживала «народного» президента и «честную» власть. Достался контрафактным социалистам и самый «социалистический» портфель — пост министра внутренних дел. Он так понравился одному из лидеров партии Юрию Луценко, что тот даже отказался войти в предвыборный список социалистов в Верховную Раду.

СПУ входит в международное объединение контрафактных левых — Социнтерн, что с истинно провинциальной гордостью постоянно подчёркивают её лидеры. В Социнтерн, куда входят лейбористы Тони Блэра, покорявшие вместе с американцами Ирак и Афганистан; социал-демократы Герхарда Шрёдера, которые провели у себя в стране такие неолиберальные реформы, что не снились не только немецким правым, но и Чубайсу с Гайдаром; Испанская соцпартия, вырастившая генсека НАТО Хавьера Солану…

Аффилированная с партией газета «Сельские вести» щеголяет своим антисемитизмом и печатает статьи националистических профессоров о всемирном еврейском заговоре. Из этих публикаций труженики села могут узнать, что «миллионы украинцев были уничтожены НКВД, которым руководили лидеры сионизма», а «большинство так называемых “погромов” на самом деле были подавлением большевистских восстаний против украинской власти».

В предвыборном списке СПУ также можно найти деятелей от крупного капитала — «красного директора» Мариупольского металлургического комбината Ильича Владимира Бойко и представителя американских инвесторов, претендующих на северодонецкое производственное объединение «Азот», Алексея Кульченко. Есть в списке, как заявил сам Александр Мороз, и другие «промышленники и предприниматели», например, один из руководителей харьковского объединения «Турбоатом». В список Соцпартии входит и Андрей Деркач, сын бывшего главы Службы безопасности Украины и приближённого Кучмы Леонида Деркача. Пока отец перебивался министерским окладом, сын успел стать одним из самых богатых людей Украины, а теперь, наверное, проникся народными бедами и стал социалистом. Чего только на свете не бывает! А ещё Андрей Деркач — поборник «канонического» (то есть Московского патриархата) православия, единства с Россией, которое он провозгласил задолго до Януковича. Так, что СПУ вполне может ещё сделать финт ушами, повернуться от еврокапиталистов «с человеческим лицом» к Москве и твёрдо стать на «евразийский путь». Но как бы ни бегали глазки социалистов, к простым украинцам они всегда повёрнуты спиной.

Витренко: Все за батюшку-царя под знамёна Октября!

Прогрессивная социалистическая партия Украины (ПСПУ) Наталии Витренко, этот откол от Соцпартии Мороза, громогласно критикует СПУ и КПУ за «оппортунизм». Эта критика (оппортунизм-то настоящий!) позволила ПСПУ один раз перешагнуть 4-процентный барьер и составить собственную фракцию в Верховной Раде. Только критика оказалась не настоящей, а такой же — контрафактной.

Ведь главная претензия ПСПУ к своим более удачливым коллегам не в том, что они недостаточно быстро организуют трудящихся Украины на социалистическую революцию, недостаточно радикально выступают против частной собственности и разоблачают происки финансовой олигархии. Вовсе нет! Оказывается СПУ и КПУ просто недостаточно преданы идее объединения Украины и России, «славянскому единству», а их лидеры слишком редко бывают на церковных мероприятиях и плохо защищают «канонического православие».

У Наталии Витренко все эти вещи получаются гораздо лучше. Ещё бы, ведь она делает это в компании «Русского блока», «Единого Отечества», «Русского казачества», попов из УПЦ-МП и других подобных «пролетарских борцов», которые составляют массовку митингов партии. Похвальное желание гнать трудящихся дорогой к храму казачьими нагайками сочетается в ПСПУ со специфической формой «социализма», у которого, по словам самой Витренко, «нет идейных разногласий с тем бизнесом, который хочет и может работать в Украине».

Что это за бизнес, стало понятно в ходе «оранжевой революции», когда партия Витренко поддержала ставленника стальных королей Востока Украины — Януковича. Впрочем, «голубые» отплатили ей чёрной неблагодарностью, так и не включив в список Партии регионов, о чём Наталия Михайловна публично мечтала.

Теперь злые языки поговаривают о деньгах Модеста Колерова из администрации президента Путина, на которые (по слухам) Витренко сколачивает свой блок «Народная оппозиция». В состав блока вошёл также Русско-украинский союз Ивана Симоненко (раньше входил в «Русский блок»). В таком миксе социализма будет ещё меньше, а пророссийского «патриотизма» — ещё больше.

Впрочем, Наталья Витренко любит не только президента Путина. «Украинская правда» рассказывала, ссылаясь на прослушку разговоров в кабинете Кучмы, сделанную майором Мельниченко, о связях лидера ПСПУ с Леонидом Даниловичем. В кабинет к Кучме Витренко водил якобы глава СБУ Леонид Деркач (отец сына-«социалиста»), а вела себя Наталья Михайловна на этих свиданиях, «как послушная пионерка». Всё это, конечно же, злобная провокация, не имеющая отношения к действительности. И Наталья Михайловна тоже всё отрицает.

Украинский националист на содержании Путина

Теперь речь пойдёт о маргиналах, «технических» левых, которые существуют только для того, чтобы оттянуть голоса у более крупных контрафактных собратьев. Таких левых растят, что называется, «в пробирке», и, как правило, это политпроекты одноразового использования. В эту категорию попадают и Компартия Рабочих и Селян Моисеенко, и ряд других мелких левых контор. Сейчас наиболее заметен на этом поле Дмитрий Корчинский со своим «Братством». Недолго думая, Корчинский «слизал» фирменный лево-правый стиль российской Национал-большевистской партии и газеты «Лимонка» и стал создавать организацию украинских националистов.

Дмитро начал свою политическую карьеру с надписи «Геть москалiв!» на здании киевского главпочтамта ещё в 1989 году. Затем он возглавлял организации боевиков-националистов, которые воевали в Приднестровье за Смирнова, в Абхазии — за Джабу Иоселиани, в Чечне — за Басаева, а также устраивали провокации против Александра Лукашенко. В Украине корчинцы нападали на коммунистические демонстрации в начале 90-х, избивали китайских студентов в киевском Политехе и организовывали расистские кампании против мигрантов из стран Азии. В 1999-м Корчинский организует «Щит Батькивщины» — боевой отряд партии Юлии Тимошенко, а на последних выборах работает на «пророссийского» Януковича и даже вступает в союз с ПСПУ Витренко.

Этот «солдат удачи» от украинского национализма также читал лекции пропутинскому молодёжному движению «Наши», отличившемуся нападениями на левых активистов.

Остальные представители клана «пробирочных» и «технических» левых не так интересны, но, как правило, тоже отличаются политической «принципиальностью» и «верностью социалистическим идеалам». Корчинский лишь честнее говорит о своей продажности. «Мы бы хотели, чтобы нас побольше финансировали те же Медведчук и Янукович… Тех денег, которые доходят к нам с их стороны, катастрофически не хватает. К Ахметову же мы готовы стучаться день и ночь, пока не откроет», — заявил Дмитро на одной из пресс-конференций.

Чем хуже, тем лучше!

Всех контрафактных левых объединяет одна общая черта: они представляют собой нечто совсем не левое, существующее по совсем не левой логике, но покрытое более или менее толстым слоем левой «позолоты». Достаточно поскрести этот слой — и взгляду откроется ржавчина оппортунизма, соглашательства, сговоров с властью, национализма, религиозного мракобесия.

Все контрафактные левые примешивают к левой идеологии чуждые ей элементы национал-патриотизма, рыночной ориентации и т. п. в пропорции, достаточной, чтобы левый элемент не мешал подстраиваться под интересы той или иной группировки финансовой олигархии.

Никто из контрафактных левых не добился реального улучшения жизни народа, не говоря уже о продвижении к сообществу, которое называется «социализм». Это даже не бесхарактерные или теоретически безграмотные «меньшевики», подобные тем, которых разоблачал Ленин. Это сознательные мошенники, рядящиеся в левые одежды, чтобы достигать не левые цели.

Поэтому, чем быстрее исчезнут с политического горизонта Украины эти лево-правые химеры, тем лучше пойдут дела и у украинских трудящихся, и у тех, кто действительно хочет бороться за социализм. В отношении контрафактных левых верен лозунг: чем хуже им, тем лучше нам! Сейчас красные цветы революции не могут пробиться через сорные травы фальшивых левых, заполонившие украинскую политическую грядку. Её нужно прополоть и перепахать.

Если вы разоблачаете фальшивомонетчика, разве это бьёт по финансовой системе?

Лидеры фальшивых левых партий и некритически мыслящие члены КПУ, СПУ, ПСПУ скажут, что даже если факты соответствуют действительности, такое выступление только ударит по левому движению в целом. Что разоблачение контрафактных левых играет на руку правым.

Нет, нет и нет. На руку правым играет как раз существование контрафактных левых, их господство в левом политическом спектре. Кому ещё полезна правая политика под левым названием? На руку правым играет и то, что политика контрафактных левых не разоблачается достаточно активно. Задайте себе вопрос: если вы разоблачаете фальшивомонетчика, разве это бьёт по финансовой системе?

В интересах правых и то, что контрафактным левым не противопоставлена мощная организация, стоящая на действительно левых позициях.

Революционные левые-интернационалисты Украины пока слабы, но они уже обретают свой собственный голос: это и журнал «Против течения», это и организация «Че Гевара» с её газетой «Новая волна», и кружки марксистской философии в Киеве, и сайты «Контр. инфо» и «Коммунист. ру», и группы коммунистов-интернациона-листов в большинстве крупных городов страны, и молодёжь, экспериментирующая в области левой культуры. Эти организации и группы идут к идее о необходимости объединения в общественное движение, которое станет ответом фальшивым левым. Название объединения — Организация марксистов, учредительная конференция ОМ прошла 24–25 марта 2007 года в Киеве.

Работа революционных марксистов Украины уже вызвала реакцию со стороны контрафактных левых: появились проплаченные публикации в буржуазной прессе с целью дискредитации самой идеи создания политического субъекта левее КПУ, а также персонально тех, кто ведёт работу по объединению марксистов. Но подобные амальгамы имеют не больший успех, чем старая сказка о том, что В.И. Ленин и большевики были немецкими шпионами, запущенная контрафактными левыми того времени — меньшевиками и эсерами. С другой стороны, сами попытки провокации в отношении ещё не созданной Организации марксистов — свидетельство успехов революционного направления в украинской левой.

ИНТЕРВЬЮ

«Левые в России находятся на докружковой стадии»

На вопросы «Левой политики» отвечает известный социолог, содиректор Центра новой социологии и изучения практической политики «Феникс» Александр Тарасов. Интервью взял Алексей Козлов.

Что, на ваш взгляд, называется левым движением? И кто такие левые?

Мы можем довольно чётко очертить границы. Те движения, которые выступают против капитализма, расового или национального неравенства, царства частной собственности, отчуждения и эксплуатации человека человеком, являются, безусловно, левыми. Это — обязательный набор. Если что-то из этого набора выпадает, вы имеете дело уже не с левыми, даже если они сами себя так маркируют.

В этом смысле на мировой арене левых много. Левых много и в России. Но в отличие от Запада, движения у нас нет. Люди есть, а движения нет.

Существуют ли какие-то черты и характеристики, которые отличают левых в России от левых на Западе?

Нет. Какой-то специальной российской «левизны» нет и быть не может. В противном случае мы выпадем из традиционного для нормальных левых представления об общих категориях. Пример: интернационализм. Так же, как западные социал-демократы и лейбористы независимо от своего прошлого и названия, конечно, не левые (поскольку они не против капитализма и частной собственности на средства производства), так и КПРФ — не левая, поскольку она — не интернационалистская партия.

В прессе часто можно встретить материалы о «современном левом движении в России». Вы говорите, что такого движения у нас нет. По каким причинам оно не сформировалось?

В России сложилась патологическая ситуация, когда всякое явление, даже мелкое, называется «движением». У нас говорили: «движение диссидентов». Позвольте, диссидентов была такая жалкая кучка, что на движение они никак не тянули. Когда Андропов поставил себе целью их раздавить, он сделал это «с полпинка».

Движение должно носить массовый характер и быть более или менее структурированным. Иметь чёткие цели и задачи и некоторую, пусть и не писанную, но осознаваемую программу.

Что же является причиной того, что такое движение не формируется в стране? Почему отдельные группы действуют разрозненно, зачастую находясь в жёсткой оппозиции друг другу и не объединяясь?

Это касается не только нашей страны, но всего постсоветского пространства — зоны, где произошёл переход от «второго мира» к «третьему миру», где рухнули режимы, которые официально назывались «реальным социализмом», а в антисоветской и антисоциалистической риторике — «коммунистическими».

До сих пор не изучена сама практика перехода от режимов советского типа к режимам периферийного капитализма. Если эта практика не изучена, то это — теоретическая целина. Её надо сначала исследовать, а потом за этим говорить о выводах.

Кроме того, надо иметь в виду, что у нас непосредственно в период бурных изменений в конце 80-х — начале 90-х годов существовало довольно массовое антикапиталистическое движение, представленное разными отрядами. Мы можем спорить, левыми они были или нет, но существовало довольно массовое сталинистское движение, существовало анархистское движение, лево-экологистское. В эти движения было вовлечено много людей, и силы были достаточно структурированы, они могли друг с другом взаимодействовать. Но поскольку они были порождены «перестройкой», когда сверху было разрешено разномыслие и общественная активность, то когда «перестройка» закончилась, закончилось и время этих движений. Впрочем, они уже в момент образования были устаревшими. Но они ещё долго существовали, медленно загибаясь, потому что они были из предыдущей идеологической эпохи. Атлантида под названием «Советский Союз» затонула. И она не всплывёт. Но вместо того, чтобы строить корабли и искать новую землю, новый материк, выжившие рассеялись по уцелевшим островам и стали ждать, когда она всплывёт. Они тем самым были обречены на деградацию.

Самый крупный обломок — это КПРФ, который претендует на то, что он якобы левый, являясь на самом деле популистско-националистическим. Он до сих пор существует, и занимает достаточно серьёзное место на общественной арене…

Сохранению серьёзных позиций КПРФ на общественной арене во многом способствует инерционность электората…

Не только электоральная привязанность, но иллюзия, что проще работать с готовыми структурами. Вместо того чтобы создавать что-то другое и анализировать реальную ситуацию. Вместо того чтобы опробовать новые методы экспериментальным путём. Вместо того чтобы осваивать все те наработки, которые были сделаны западной левой мыслью за весь период с 30-х годов. То, что у нас практически неизвестно.

Кто в России этим сейчас занимается? Кто-то пытается вскрывать реальные блоки проблем или, может быть, уже есть схемы необходимых действий?

Занимаются отдельные люди по отдельным сегментам. Они сидят на отдельных делянках. Каждый свою знает достаточно хорошо. Он пытается её проанализировать, пытается сделать выводы, наметить перспективы, предложить прогнозы. Чтобы это выглядело по-другому, нужна некая крупная исследовательская структура, с хорошо подготовленными кадрами. Чтобы была структура, нужны деньги. Чтобы были кадры, нужно чтобы они выросли и воспитались. На старые кадры никакой надежды нет. Эти советские профессора, оставшиеся в наследство от СССР, по определению не способны с такой работой справиться. Весь их жизненный опыт этому противоречит. Всё, чем они занимались, даже если считали себя левыми, — это такой специфический случай изучения «от и до», в рамках дозволенного и с «фигой в кармане». Они имели, допустим, доступ к спецхрану, читали спецхрановские тексты, и потом протаскивали что-то из этих текстов к себе в работы — это и была их «фига в кармане».

Но для того чтобы заниматься настоящей теоретической работой, нужно уметь думать своей головой. А не пересказывать «раскавыченно» то, что прочитали у западных — и, как правило, не социалистических — авторов. Тем более что западные авторы писали это всё 30–40 лет назад, и это точно неприменимо к сегодняшней России.

Вы описали целый круг острых проблем, которые сейчас стоят перед потенциальным левым движением, высказали критику. Но я знаю, что у вас есть своя система взглядов не только на то, что мы имеем, но и как должно быть.

Все революционные движения проходили одни и те же этапы. Докружковый этап, кружковый, объединение кружков в единую организацию. И не обязательно в партию. Я не уверен, что партия является той формой, которая сейчас себя оправдает.

Так вот: мы сейчас объективно находимся на докружковой стадии. Если мы находимся на этом этапе, то нужно сначала его пройти, доработать его до конца.

Что происходит на докружковом этапе? На этом этапе появляются самые первые аналитики и теоретики, которые закладывают основы, адаптируют предыдущую теорию, осовременивают её, вырабатывают элементы, которые можно использовать для новой революционной теории. Они изучают действительность, анализируют, делают выводы. Создают новые протоструктуры для изучения, обучения, пропаганды. Затем эти наработки используются в кружках. Кружки возникают путём освоения теоретического опыта, дают некоторую минимальную численность, базу будущих революционных организаций. Людей, достаточно теоретически подготовленных для того, чтобы каждый потом сам мог основать кружок. Затем эти кружки налаживают между собой связи, начинают координировать свои действия и непосредственно влиять на какие-то политические события. Докружковая деятельность — дополитическая. Кружковая деятельность уже политическая. Потому что вы создаёте протоструктуру будущей политической организации.

Можно сказать, что нам сильно не повезло. Мы попали в такой период, который можно назвать «ямой», когда предыдущий этап закончился и надо начинать фактически с нуля. Это естественный процесс, в котором я не вижу ничего уникального. А вот существующее у многих желание сразу оказаться политической партией, играть в парламентские игры и выступать как некая мощная политическая сила — это всё от тщеславия, самолюбия и желания видеть себя на телеэкране.

Проблема в том, что параллельно с этим докружковым уровнем ещё существуют организации, которые уцелели от предыдущего исторического периода. Они такие же мастодонты, какими были феодальные социалисты в момент написания «Манифеста Коммунистической партии». Или монархические организации, существующие в современной Франции. Их много, но толку от них нет, поскольку ясно, что никакую монархию во Франции, ни в ближайшем будущем, ни в отдалённом, они не восстановят.

Может быть, есть ещё что-то, что мешает развитию левого движения в России? Ещё какие-то преграды?

Конечно, есть. Начнём с того, что у нас ещё не завершён процесс классообразования. У нас не устоялась окончательно социальная структура, типичная для капитализма, — когда социальный статус наследуется и, за исключением небольшого процента людей, из одной социальной категории в другую перейти невозможно. В России до конца ещё не закрыты каналы социальной мобильности, в том числе и вертикальной. Значит, существуют варианты самореализации, которые официально прокламированы властью как допустимые, желательные. Они будут оттягивать на себя определённую часть активной молодёжи.

С другой стороны, как во всякой стране капиталистической периферии, на нас давит такой фактор, как отток кадров в страны «первого мира». Это тоже — форма самореализации.

Кроме того, существует отработанная система манипуляций, в том числе идеологических, с помощью СМИ. И это абсолютно не та ситуация, с которой сталкивались большевики в 17-м году. Это надо понимать. Что было в 17-м? Тогда вы имели одну газету и другую, которые между собой соревновались. Или вы имели митинг. Сколько человек он мог привлечь? Сотню или тысячу. Дальше начиналось соревнование ораторов: кто говорит красивее, убедительнее или доходчивей для аудитории. Это честное соревнование. Даже если у правящих слоёв существовал такой механизм охвата максимальной аудитории, как церковь, то в любом случае помещение церкви вмещает ограниченное количество людей. Способности священников к проповедям тоже ограничены. Выдающихся ораторов очень мало.

Сейчас ситуация совершенно иная. С одной стороны, вы имеете журналы, газеты, листовки с небольшим тиражом. А с другой стороны — телевидение, которое покрывает практически всю аудиторию и работает круглосуточно. Это несопоставимые условия. Но никто из наших левых не хочет понимать это. Все норовят двигаться привычным маршрутом: тогда делали газету «Искра» — и мы сделаем.

Наконец, существует прямое подавление. Поскольку мы живём в условиях диктабланды, то есть мягкой, ограниченной диктатуры, то механизмы подавления оппозиции у нас более откровенны, более прямо выражены, чем в условиях буржуазной демократии. Там тоже оппозиция подавляется, но не так грубо. Там власти прибегают к методам либо более мягкие, либо более изощрённым, либо более скрытым. Могут и убить, но убийство будет тайное, тщательно замаскированное. Не так, как у нас, когда к вам прибегают ОМОНовцы, выламывают двери и куда-то вас тащат. Замаскированное убийство не запугивает окружающих.

С начала двухтысячных вы отмечали, что левые идеи становятся всё популярнее, в первую очередь, конечно, в молодёжной среде. Эта тенденция сохранилась?

Тенденция сохранилась. Но здесь всё сложнее. Не просто левые идеи становятся популярнее, а неолиберальные идеи полностью себя дискредитировали. Как только это произошло, начались поиски альтернатив. Поэтому у нас сейчас одновременно происходят несколько процессов. Во-первых, в молодёжной среде всё популярнее становятся левые идеи, во-вторых, ещё большую популярность набирают крайне правые идеи, в-третьих, молодёжь охватывают идеи эскапизма. Причём если собрать вместе и левых и правых молодых активистов, их не хватит, чтобы составить и десятую часть молодых эскапистов. Тех, кто играет в компьютерные или ролевые игры, ушёл в мир наркотиков, религии — их гораздо больше, чем политизированной молодёжи.

Да, растущая популярность левых идей — это плюс. Но если представить общую картину, становится понятно, что это плюс на фоне нескольких больших минусов.

И всё же может эта сохраняющаяся тенденция роста интереса к левым идеям способствовать каким-то положительным сдвигам? Может как-то повлияет на властные структуры? Или это может через какое-то время повлиять на развитие левого движения?

По логике, это должно когда-то породить аутентичное левое движение, количество перейдёт в качество. А властные структуры и сейчас реагируют, пытаясь перехватить инициативу. Когда под флагом «Справедливой России» бегают люди, утверждающие, что они поклонники Че Гевары, как это можно назвать? Только не говорите, что «использование раскрученного брэнда Че». Почему не использовать другой?

Например?

Кого угодно. Хоть Минина и Пожарского.

В качестве примера использования левой символики и риторики вы привели «Справедливую Россию». Однако в эту партию кроме каких-то одиозных личностей, сегодня приходят реальные активисты социальных движений — левых, профсоюзных, протестных. Они увидели в «Справедливой России» возможную альтернативу «Единой России», инструмент для решения конкретных региональных проблем.

«Справедливая Россия» и задумывалась как «левая рука власти». У неё две цели. Ослабить позиции КПРФ, с которой надо постоянно договариваться в каждом конкретном случае, потому что это — не проект Кремля. В то время как со «Справедливой Россией» договариваться не надо. С другой стороны, власть создаёт иллюзию существования многопартийной системы. И оттягивает на себя таким образом население, в том числе часть политически неграмотной молодёжи, которая в иной ситуации ушла бы в серьёзную оппозицию. Тех, кто глуп и не понимает, что уличные акции в современной России ничего не меняют. Тех, кто хочет бегать по улицам, махать флагами, полагая, что эта деятельность и есть «настоящая борьба».

Я понимаю, о чём вы говорите. Однако именно в эти дни в «Справедливую Россию» идут не только отдельные активисты социальных движений, лидеры мнений, но и организации целиком: различные жилищные комитеты, противники точечных застроек — все они начинают сотрудничать с этой партией.

Все эти жилищные комитеты и обманутые дольщики — это группы сугубо реформистские, их цель — решение частных вопросов. Эти вопросы при капитализме в принципе решаемы. Просто в условиях российского путинского произвола, в том числе и произвола предпринимателей, эти вопросы не решаются, потому что это покушение на сверхприбыли. И как только вопросы будут решены, эти организации перестанут быть протестными.

Можно вспомнить в связи с этим митинг обманутых дольщиков на Горбатом мосту. Они проводили там митинг-пикет с переходом в палаточный лагерь. И тут вдруг все наши левые активисты по всем рассылкам начали посылать письма «Срочно все на Горбатый мост! Поддержим!». А что поддержим? Люди там написали письмо Путину: «Горячо любимый, обожаемый, наш многоуважаемый президент, мы от вас без ума, помогите нам!». Что же они к левым активистам не обратились? А те сами к ним побежали.

На деле это было выступление мелких собственников, мелких буржуа, которых крупный капитал «кинул». Достаточно распространённая коллизия между мелким и крупным капиталом. И они лишь хотят вернуть свой статус мелкого буржуа и собственника. После чего они вас с вашими левыми идеями пошлют куда подальше. Зачем вы им нужны? У них конкретный частнособственнический интерес. И они это не скрывали. И нужно быть последними идиотами, чтобы в это лезть, считая, что этих людей можно каким-то образом разагитировать.

У нас сегодня мало кто знает, что у разгромленного Сталиным Коминтерна была дочерняя структура — Интернационал квартиронанимателей. Он боролся за права квартиросъёмщиков, за то, чтобы существовала законодательно ограниченная верхняя планка квартплаты, за то, чтобы квартиросъёмщиков не могли выбросить на улицу, за соблюдение квартирными хозяевами санитарно-гигиенических норм, за развитие коммунального и кооперативного жилищного строительства. Кое-где, между прочим — в Чехословакии, в Данциге, который тогда был «вольным городом», — этот Интернационал добился выдающихся успехов. В его действиях был чётко виден классовый подход. Не то что сейчас.

То есть теперь население должно, грубо говоря, наесться этим капитализмом. И только после того, как у большинства произойдёт осознание, что пришло новое общество с иными отношениями — социальными и экономическими — можно будет приступать к мобилизации населения?

Во-первых, осознание социальных процессов всегда запаздывает по сравнению с самими процессами. Во-вторых, правящие слои всегда объединяются раньше и лучше, чем угнетаемые. Объединения промышленников, например, возникли раньше, чем возникли профсоюзы. Для того чтобы начались коренные изменения, должно вырасти следующее поколение. Не просто существующее должно осознать, что всё, ничего другого не будет — как мы жили внизу общества, так мы там и останемся. Должно вырасти поколение, которое скажет своим родителям: «Вы прожили жизнь в дерьме и так там и останетесь, а мы так не хотим!». Всё это требует времени. Это будут совсем другие люди. С другим социальным опытом. А точнее — те, кто не имеет социального опыта, но и не хочет перенимать социальный опыт родителей и старших братьев.

Принципиальным для любой политической деятельности является наличие масс-медийных инструментов. Как вы оцениваете современные левые СМИ? Чего им не хватает?

В прямом смысле слова масс-медийных инструментов у левых в руках нет. Что такое средство массовой информации? Это средство, которое способно охватить какой-то заметный процент потенциальной аудитории — скажем, 5-10 процентов. Сегодня для левых понятие СМИ сузилось до электронных СМИ. У левых наибольшую аудиторию покрывают интернет-ресурсы. Что касается газет, журналов, то они играют роль фактически внутрипартийной прессы. Но поскольку реально мы находимся на докружковом этапе, то большего пока и не надо. Поскольку не выработан тот комплекс идей и предложений, лозунгов и доказательств, с которым можно выходить на массовую аудиторию, то и нет смысла на неё выходить.

Если принять вашу точку зрения, что ещё нечего транслировать аудитории, не считаете ли вы, что хотя бы ради передачи альтернативной точки зрения нужен некий общий массовый медийный проект? Пусть это будет информационно-аналитический портал. Или это не нужно до тех пор, пока само движение не появится и не вырастет?

Конечно, вы правы, такие проекты нужны. Дело в том, что донесение альтернативной точки зрения и просто правдивой информации само по себе является пропагандистской политической ценностью. Но это пока ещё не инструмент мобилизации, консолидации сил и политического строительства. Это инструмент создания той социальной среды, в которой могут более или менее комфортно себя чувствовать потенциальные сторонники или будущие соратники. Тем людям, которые чувствуют тяготение к левому флангу, это позволит находить созвучные себе мысли, чувства, аргументы.

«Искра», про которую Ленин говорил, что это «коллективный организатор», зародилась тогда, когда закончился кружковый этап и начался этап партостроительство. И она работала на это партостроительство.

Но эти проекты не должны быть постоянными повторами пройденного, тиражированием одного и того же, созданием вместо одной скучной и убогой газеты 40 таких же скучных и убогих. Нужно искать новые формы, подходы и подходить к проекту с высокими требованиями — на докружковом этапе по-другому просто нельзя.

В левой среде уже довольно давно муссируется идея создания единой политической организации, которая смогла бы объединить разрозненные группы. Какая форма, если для политической партии ещё рано, сегодня всё-таки возможна? И нужна ли она?

Дело не в том, что рано. Дело в том, что на разных исторических этапах успешными и перспективными показывали себя разные формы политической организации революционеров. Самыми первыми были клубы во времена Великой французской революции. Почему именно клубы? Потому что это была форма публичного выражения политической мысли в открытом общественном пространстве. До этого политика была скрытой, подковёрной. Все проблемы решались в кулуарах. И когда этой форме революционеры противопоставили открытую политическую дискуссию, их противники не смогли им ничего противопоставить: у них не было такого опыта. Но оказалось, что с клубами справиться легко: их можно просто запретить.

Революционеры нашли другую форму — тайные подпольные организации, карбонарские венты. Именно поэтому карбонарские революции в начале 20-30-х годов XIX века были столь успешны. Противник не знал, что противопоставить карбонариям. Карбонарские венты оправдывали себя до тех пор, пока не нашли способ борьбы против них: создание не одной, а нескольких мощных тайных полиций.

Революционное движение в течение долгого времени не могло ничего этому противопоставить. Пока не были рождены открытые массовые политические партии — рабочие, социал-демократические. Опять противник оказался в тупике, потому что это была не тайная организация, с ней невозможно было бороться путём арестов и засылки провокаторов. Запреты таких партий, как во времена Чрезвычайных законов против социалистов в Германии, показали, что это не работает. Организацию запретить можно, но поскольку она массовая и идеологически самодостаточная, она просто теряет в численности и уходит в подполье. Чрезвычайные законы против социалистов провалились, когда обнаружилось, что в условиях запрета социал-демократической партии за неё проголосовало гораздо больше избирателей, чем до запрета. Тогда противник нашёл метод противодействия: создание массовых политических партий, но пробуржуазных. И когда этот путь был найден, массовая левая партия перестала себя оправдывать. Потому что в классово разделённом обществе не один и не два класса, а много классов и социальных слоёв. И если вы одной левой партии противопоставите десять разной степени правизны, то суммарно последние оттянут на себя большее число голосов, чем эта одна. Они выражают реальные интересы реальных достаточно крупных социальных слоёв. Они могут играть с вами на вашем электоральном поле. А раз партия действует легально, она ориентирована на парламентскую деятельность. А парламентская система выстроена буржуазией не для того, чтобы потерять власть, а для того, чтобы её сохранить.

Тогда с большим временным лагом левые выработали следующую форму организации — это автономная вооружённая организация. Партизанское движение. Эта форма оправдала себя на Кубе, в Никарагуа. После этого левые не породили ничего нового, что привело бы к успеху. Работает ли эта последняя форма? Не знаю. Нужно изучение опыта Тимора и Непала.

Создание партии — это устаревшая парадигма. Парламентская политическая партия давно исчерпала себя. Вопрос в том, устарела ли следующая форма. Если и партизанские движения устарели, надо искать новые варианты. Весь этот процесс происходит эмпирически. Но никто из наших левых не хочет рассматривать ситуацию в развитии, никто не хочет выстроить эту цепочку. Это свидетельствует об очень серьёзном теоретическом невежестве наших левых.

Как вам кажется, в каком направлении следует двигаться?

Во-первых, нужно разобраться с опытом партизанских движений. А затем нужно тщательно изучить актуальный опыт латиноамериканских стран — Венесуэлы, Боливии, Эквадора, Бразилии. Стран, где массовые социальные движения привели к власти левые режимы. Со всеми плюсами и минусами. С бразильскими минусами, когда оказалось, что массовое движение может привести к власти Лулу, а он может просто обмануть это движение. Поскольку сохранены парламентская система и игра по парламентским правилам. С неоднозначным эквадорским опытом. И вообще с анализом и чётким пониманием, распространяется ли эта практика только на страны периферии или на страны полупериферии тоже. Потому что Россия претендует на то, что она полупериферия капитализма. Я не знаю, насколько эта претензия обоснована.

Этот опыт надо изучать ещё и потому, что это — действительно новый опыт. Победившие массовые социальные движения в Латинской Америке — это новые социальные движения, движения социальных низов, до того вообще не участвовавших в политике, тех, кто действительно на дне общества. А старые, традиционные левые, в том числе те, кто выступает от лица «пролетариата», провалились. В Боливии и Эквадоре они вообще сидели в парламентах и были против социальных движений. И были этими движениями сметены.

…новыми левыми движениями, которые пришли на волне экономического спада и популизма. Ведь во многом это произошло именно так, потому что голосовала деревня либо не очень образованные люди.

Давайте без наклеивания ярлыков. Крестьяне, индейцы, шахтёры, безработные и временно занятые — это социальные низы. А левые всегда выступали защитниками социальных низов. Эти люди необразованны и некультурны не потому, что они такие уроды, что ненавидят культуру и образование, а потому, что существующая система их к культуре и образованию не подпускала…

Да, понимаю, но вопрос с популизмом и заигрыванием с толпой остаётся — это было неотъемлемыми компонентами почти всех латиноамериканских кампаний, где побеждали левые.

Это — результат неолиберальных реформ. Я напомню, что Латинская Америка, так же как и Великобритания и США, была первым полигоном неолиберальных реформ. Они там начались с середины 70-х годов. Не с середины 90-х, как у нас. С точки зрения элит, которые проводили эти реформы, всё вышло замечательно. Они за этот период получили грандиозные сверхприбыли, разрушили предыдущие формы солидарности и предыдущие левые организации, нанесли мощный удар по профсоюзам — за счёт того, что основные категории трудящихся из постоянно занятых, членской базы профсоюзов, перешли во временно занятые. Это был грандиозный успех неолибералов. А с точки зрения обездоленных — форменный кошмар. Резко увеличилось расслоение, увеличилась зона нищеты, чудовищным образом распространилась прекарная занятость, случайные заработки. Постоянной работы лишились две трети населения. В Латинской Америке ситуация дошла до такого состояния, когда уровень отчаяния зашкалил, и «новые пострадавшие» слои оказались способными на активные действия и на объединения на новых принципах.

Обратите внимание: успехи и достижения левых, о которых мы знаем, наблюдаются в странах «третьего мира». Не «первого», где ситуация отличается — где всеобщее среднее образование, более высокие культурные стандарты и стереотипы поведения. Там успехов у левых нет. В частности, ещё и потому, что статус «первого мира» сейчас — это статус паразитический. Там потому высокий уровень жизни, что материальные блага и капиталы перетекают из «третьего мира» в «первый». Это стабилизирует социальную ситуацию, и это будет продолжаться до тех пор, пока не будет полностью демонтировано социальное государство в «первом мире», к чему, собственно, всё и идёт. И это обрекает так называемых левых в «первом мире» либо на полный неуспех, либо на полное перерождение в формальных левых — как это произошло, например, с лейбористами. Лейбористы переродились не потому, что они «продались», а потому, что изменилась реальная социальная структура общества, из которого почти исчез пролетариат. И лейбористы оказались перед выбором: либо стать выразителем интересов новых паразитических слоёв, либо стать маргиналами. Они выбрали первое. И, как и все европейские «левые», перестали быть левыми. Интересы, как и предсказывал Маркс, опять победили идеалы. Хороший урок — для всех.

Легко ли торговать книгами?

На вопросы «Левой политики» отвечает владелец известного в левой среде книжного магазина «Фаланстер» Борис Куприянов.

Интервью взял Илья Будрайтскис.

Магазин «Фаланстер» изначально планировался как магазин, созданный на внутренних принципах, отличных от принципов капиталистического производства. Но в то же время магазин никогда не позиционировал себя как левый или социалистический магазин по своей направленности. Существует ли здесь противоречие и чем оно обусловлено?

Когда магазин создавался, он создавался на социалистических принципах, он строился как полноценный кооператив. Такой была наша позиция изначально. Мы обозначали себя в силу своей идеологии. Я позиционировал себя как человек левых взглядов, я общался с левыми. Самое главное, что мы хотели сделать и что у нас получилось, — это то, что мы сделали магазин свободным, свободным от каких-либо предрассудков. Мы к этому стремимся: мы делаем максимально синкретическое место, продаём любую литературу. Главным нашим принципом было: литература должна быть такой, чтобы заставляла, как минимум, думать, не была бы праздной. Например, Булат Окуджава — достаточно праздная книга. С другой стороны, это книга, которая минимально соответствует нашим вкусовым понятиям, не является вопиющим примером. Хотя есть исключения. Мы с удовольствием торгуем книжками, например, такими, как «Гламурный фашизм». Это книжки, которые должны продаваться, потому что они демонстрируют новые государственные технологии и вызывают определённые вопросы. Собственно, это то, чего мы хотели добиться в самом начале. Поэтому я лично противоречия не вижу.

Второй момент: создать левый магазин в России, подобно магазинам в Берлине или в Лондоне, невозможно. Выходит не так много левых книг, и не все левые книги попадают в магазины. Это основная причина. Мы поставлены в коммерческие условия и вынуждены выживать. Мы не можем выживать, торгуя только левой литературой. Мы стараемся делать низкие наценки на книги и пр. Основные наши покупатели не являются левыми, к тому же в России, к несчастью, не так много левых, которые были бы способны обеспечить выживание магазина. Нам пришлось бы продавать левую символику, какие-то другие вещи. Сейчас у нас более 10 тысяч наименований изданий. Скажем, Бодрийяр — это левый? Или Фуко? Ну ладно, а Гидденс? Он левый? Или он левый до какого-то определённого момента? Так что здесь такая не очень чёткая градация.

Ну, а вот вообще вопрос об эффективности. Как известно, великий английский утопист Оуэн ещё до того, как стал социалистом, создал фабрику в Шотландии, которая, несмотря на то что принципы её организации были отчасти гуманистические, отчасти самоуправленческие, противоречили тогдашней практике капиталистического предприятия, неожиданно стала феноменально успешной в коммерческом отношении. Можно ли провести аналогию и сказать, что магазин, основанный на принципах работы, входящих в очевидное противоречие с существующими, вопреки им, демонстрирует определённый успех?

Что касается Оуэна, то это отдельная тема. Такие же отдельные темы — успешность предприятия и самоуправления на предприятии. Я Оуэном достаточно давно занимаюсь. Самоуправления на фабрике не было. Другое дело, что предприятие было коммерчески успешным, но оно было успешно не с точки зрения буржуев, с точки зрения других шерстеобрабатывающих контор. Потому что если вы зарабатываете, скажем, 10 фунтов, а человеку из этого платите 10 пенсов, то вы более успешны, чем Оуэн, который зарабатывает 15 фунтов, а платит рабочим 6 из них. Поэтому коммерческий успех — скользкий вопрос.

Но ведь производительность труда была выше?

Да, выше, но что вообще является мерилом успешности? Мы живём в такое время, когда мерилом успешности считается бабло, положенное в карман. Не процесс работы, не то, как предприятие функционирует, что оно делает, как организует вокруг себя пространство, а количество бабла, которое дядя Вася или дядя Боря кладут себе в карман. Вот с этой точки зрения ни Оуэн, ни мы не являемся успешными, потому что у нас задачи другие. Наша успешность — это выполнение таких задач, как самореализация и наслаждение от работы. Мы изначально стремились к тому, чтобы предприятие нормально функционировало в рыночных условиях без всяких льгот и внешних субсидий. Ну вот мы добились того, что предприятие нормально функционирует, само себя окупает, строит вокруг себя определённый мир, кормит людей, которые в нём работают. Они, конечно, не ездят в «мерседесах», но при этом довольны жизнью. Создаётся определённый проект жизни через работу. Для нас этот проект абсолютно успешный, он работает. Но для большого «серьёзного» банкира или олигарха «Фаланстер» не будет успешным. Потому что на выходе ничего не остаётся, кроме того, чтобы самим потреблять. Поэтому здесь вопрос нужно ставить по-другому.

Мы всё-таки построены на альтернативных началах. Эти альтернативные начала не настолько проговорены, не так хорошо артикулированы. Мы не стремимся к какому-то расширению. Могу привести пример, скорее метафору. На нашей улице был очень старый московский ресторан «Место встречи», он существовал лет 15. Являлся ли он коммерчески успешным с точки зрения сетевого монстра «Му-Му»? Нет, не являлся. Ресторан закрылся, и на его место теперь коммерчески успешное «Му-Му», это сетевая контора, там совершенно другие деньги зарабатываются, совершенно по-другому распределяется прибыль и т. д. Является ли успешным азербайджанский ресторан «Версай» у нас во дворе? С точки зрения сетевой ресторанной конторы, не является, а с точки зрения хозяина, людей, которые там работают, и посетителей, конечно, является. Люди, которые привыкли туда ходить, получают там настоящую не очень дорогую еду, а не целлофановый бигмак. Это такие места странные. Я не зря взял такую метафору, никак не связанную ни с литературой, ни с искусством, ни с чем-то культурным. Потому что такие места как раз и являются основными точками сопротивления глобализации, потому что не хотят развиваться в сеть, не хотят укрупняться, стандартизироваться.

Они хотят сохранять в себе свою внутреннюю особенность, свою внутреннюю кухню. Это не кухня «Му-Му», софт русской кухни. Это определённая своя кухня, своё определённое настроение, которое невозможно клонировать. Нас, тоже, в общем-то, не очень можно клонировать. Конечно, есть какие-то вещи, которые отличают нас от любого другого коммерческого предприятия. И то, что мы декларируем, то, что делаем, сильно разнится с любой другой идеей книжного магазина. Если спуститься на уровень ниже и сравнивать нас с сетевыми конторами, то самым принципиальным, понятно, является целеполагание: для чего всё делается — это, собственно говоря, тот же вопрос, которым задавался Оуэн. А делаем мы это для чего? Для того чтобы заработать много денег? Наверное, это не самый интересный способ зарабатывания денег. Лучше на Форексе играть. Мы ищем другие причины, нам интересно жить в этой ситуации, нам интересно общаться с людьми, нам интересно заниматься тем, что нам нравится. Это вполне естественно, другое дело, что такое целеполагание считается очень странным. Я, например, с удовольствием читаю книжку Минаева и понимаю, что он просто в принципе не может понять, что люди делают что-то, кроме как не за деньги, то есть они не могут быть кем-то ещё, кроме как потребителями. Отчуждение вводится не просто как абсолют, а уже как чёткая аксиома. Мы пытаемся с этим отчуждением бороться. Вот и всё.

Среда, которая существует в «Фаланстере» и вокруг него. Как её можно охарактеризовать? В какой она динамике находится? Очевидно, что за время существования магазина она претерпела некоторые изменения. И насколько эту среду можно политически, мировоззренчески, культурно определить?

Прежде всего, мы считаем наш проект максимально открытым. Не только мы являемся участниками проекта, но и люди, которые ходят к нам, принимают участие в каких-то мероприятиях, способные и желающие вести диалог. Как можно охарактеризовать этих людей? Наверное, как людей, которые не являются только потребителями, у которых есть какие-то другие, может быть, устаревшие мысли о том, как надо жить, или, может быть, другие, новые идеи. Но они не универсальные потребители. Универсальному потребителю у нас тяжело. Он не может найти то, что ему нужно. Даже если необходимая ему книга у нас есть, он не сможет её физически найти — у нас книги по-другому структурированы. Мы пытаемся построить некий барьер между потреблением и книгами, хотя, это, конечно, совершенно бесполезное дело, так как теперь книги являются товаром. Но как-то обозначить конкретно «нашего» человека очень сложно.

Это может быть студент, безработный, пенсионер, гуманитарий, учёный; это может быть олигарх, банкир, крупный или мелкий менеджер — в общем, самые разные люди. Вопрос не в том, что здесь комфортно или некомфортно, а в том, что они смотрят на такое странное образование, как магазин «Фаланстер», и им оно интересно. Они приходят сюда именно поэтому. Они таких книг не видят нигде в другом месте, они могут случайно столкнуться с кем-то, могут произойти какие-то важные события. Это такая старая европейская идея 60-х годов, что книжный магазин — не просто магазин, а в нём ты можешь рассчитывать на чудо: на важную встречу, интересное знакомство, ты можешь познакомиться с совершенно необычными людьми… То есть примерно как в больнице, когда попадаешь в жёсткий социологический срез общества, только здесь он отфильтрованный, вряд ли ты нарвёшься на какого-нибудь совсем неприятного тебе человека, причём агрессивно настроенного. Но вообще-то это очень сложный вопрос и ответить на него однозначно я не могу.

Когда я захожу в обычный московский книжный магазин в каком-нибудь торговом центре, то он как раз и представляет собой такой очень чёткий срез общества, демонстрацию общественного вкуса и настроения — и в этом плане его можно сравнить с больницей или тюрьмой. Там есть отдел художественной литературы, совершенно точно известно, что там стоит на полках; есть отдел истории, где стоят книги про Третий Рейх и фашистов. И есть такие магазины, как «Фаланстер» и некоторые другие московские магазины. Насколько чётко можно выделить, что за тип людей их посещает? Есть же определённый общекультурный тип человека — участника того процесса, к которому все относят «Фаланстер».

Не хотелось бы выделять и делить людей. Дело в том, что коммуникация между работниками магазина и его посетителями упрощена. Если они не друзья или близкие знакомые, то, по крайней мере, здороваются на улице при встрече. С другой стороны, мы всё-таки пытаемся замедлить этот страшный переход от книги к товару. К несчастью, таких магазинов в Москве очень мало, их должно быть значительно больше. По моим подсчётам, в Москве их должно быть как минимум сорок. А сейчас, по самым оптимистическим подсчётам их не больше десяти, а на самом деле пять. Это ненормальная ситуация. Книга — не колбаса, да люди и колбасу покупают не в каждом попавшемся магазине. Книга подразумевает определённое настроение, атмосферу, которую мы должны создавать. И мы стараемся, несмотря на то, что всё давно решено за нас, пытаемся доказать, что книга — это что-то большее, чем просто товар. Это старая просвещенческая идея, она появилась ещё задолго до появления левых. В супермаркете всё просто: вы сталкиваетесь с определённой структурой товаров: здесь продаются носки, здесь — еда, здесь — книга, а здесь — автомобиль. Автономия — очень важный момент. Что, собственно, является созданием автономии? Есть классические левые объяснения автономии, есть другие.

Капитализм создаёт множество абсолютно идентичных товаров. Вы можете купить себе двести телефонов, которые, в принципе, функционально друг от друга ничем не отличаются. Мы же, не только «Фаланстер», многие, например тот же самый «Версай», пытаемся, напротив, создать не множество, а различие. Можно купить телефон, а можно патефон. Всё множество книг внутри себя различно. Этот парадокс между множеством и различием, который я, возможно, не очень чётко формулирую, и есть самый принципиальный парадокс нынешнего времени. Между внешними различиями, но идентичные внутри, и внешней идентичностью и отличиями внутри, может, немного областей осталось, которые ещё пытаются это сделать: книги, музыка — всё, что связано с искусством. Хотя всё меньше и меньше получается, на мой взгляд. И я вижу весь этот процесс как внутри энтропийного поля, в поле полного разбегания вдруг появляются какие-то сгустки, они ничтожно малы, но поле даёт на этих маленьких крупицах некоторые завихрения, оно несколько изменяется, меняя монохромность, к которой стремится. Чем больше будет таких точек — магазин «Фаланстер» или ресторан «Версай», минимально отличающихся от общей энтропии — тем лучше.

Мы не делаем ничего героического, не совершаем подвига, мы дружно, понимая это или не понимая, просто пытаемся немножко замедлить эту чудовищную энтропию. Уже переходя непосредственно к левым, непосредственно к борьбе, вывод следующий: если не будет этих точек, не будет никакого перехода, его просто не на чем будет сделать. Потому что темп разбегания не будет нигде замедляться, и здесь совершенно неважно, что это: Музей кино или какой-то альтернативный музыкальный клуб, книжный магазин или та же самая чебуречная на Сухаревской.

Очевидно, что в сегодняшнем российском обществе само по себе чтение, отношение к книге и вообще к тексту как к какому-то важному познавательному ресурсу год за годом подвергается мощнейшему процессу уничтожения. Не является ли уже сегодня чтение как таковое маргинальной сферой?

Этот вопрос очень разноплановый, в нём есть тысячи разных подвопросов. С чтением, с книгами происходит масса различных и очень сложных фактов. Перечислять все я не буду, но несколько важных моментов могу отметить. По моим наблюдениям, во-первых, с чтением у нас сейчас ситуация лучше, чем, скажем, десять лет назад. Потому что есть, по крайней мере, больше книг, чем в 90-е годы — годы так называемой абсолютной свободы. Во-вторых, происходит самое страшное — это то, что книги дико дорожают. Мы по цене на книгу уже достигли уровня Восточной Европы и Америки, ещё чуть-чуть и догоним Западную Европу. Вот, например, «Письма» Густава Малера — достаточно специальная книга, не для всех, не всем она интересна, я бы ни за какие деньги эту книжку не купил, хотя, быть может, пройдёт 20 лет, и я с удовольствием буду её читать. У нас в магазине она стоит 720 рублей, в магазине «Москва» она стоит 1000 рублей — вполне европейская цена. При нашем уровне зарплат это совершенно непотребно, тем более что сейчас книги начинают выпускаться маленькими тиражами, цены повышаются и книги становятся менее доступными во всех смыслах, чем были в советское время. Они дороже и порой просто не доходят до регионов. Из-за этого книги фактически не попадают в библиотеки. Элементарный пример, даже, скорее, антипример: то, что было с Ги Дебором, книжка которого сознательно была относительно дешева. Первый тираж закончился за год, второй тираж, выпущенный через 5 лет, также закончился за один год. Хорошо ещё, что Дебора можно найти в Интернете. Поэтому чтение, к несчастью, превращается в своего рода форму роскоши. Я постоянно общаюсь с людьми, которые покупают у нас книги, и вижу, что многие из них действительно их читают, но для них это форма огромной интеллектуальной роскоши. При отсутствии библиотечной культуры в стране и отсутствии хороших библиотек — всё это, конечно, трагедия. Поэтому говорить о маргинальности в данном случае, мне кажется, неправильно.

То есть чтение сейчас приобретает скорее классовые контуры?

К несчастью, да. И как бы мы себя ни вели, какую бы мы ни делали наценку (у нас она составляет от 25 % до 33 %) — это очень мало для книжного бизнеса. Нигде таких наценок нет. Но если книжка стоит 700 рублей, то разница между 700 рублей и 900 рублей психологически меньше, чем между 15 и 19 рублями. И человек, у которого нет лишних 700 рублей, не будет покупать мемуары Густава Малера, а если у него есть лишние 700, то и 900 тоже найдутся. Ситуация приобретает очень чёткий классовый характер, развивается так же, как всё наше общество.

И всё-таки возвращаюсь к левым. За всё время существования «Фаланстера» шло некое постоянное соприкосновение с левой средой, обмен мнениями, идеями, репликами, зачастую критическими по отношению друг к другу. Можно ли сказать, что, во-первых, существование «Фаланстера» каким-то образом повлияло на левую среду, а во-вторых, в какой мере левая среда со своей стороны повлияла на «Фаланстер»?

На «Фаланстер» левая среда влияет очень сильно, потому что она влияет на участников, на Алексея, на меня, на всех, потому что мы стараемся жить в этой ситуации. Насколько велико наше влияние? Нам очень хотелось бы думать, что мы влияем на левую среду. Я, к сожалению, не могу говорить об этом с уверенностью. Нам хочется сделать так, чтобы левая среда, частью которой я всё-таки себя считаю, не замыкалась, чтобы была более открыта к диалогу. Я не призываю левую среду к диалогу с совсем не левыми, но нам хотелось бы, чтобы левые были более подвижны. Чтобы мы, левые, могли учиться не только у левых классиков, но и у других.

Я не пошёл смотреть на «Русский марш», туда пошли мои друзья из одного известного левого издательства и потом мне пересказывали. И меня разбирала страшная злоба, потому что эти ребята, которые мне не симпатичны, смогли сделать то, что левые не могут сделать уже очень и очень давно: они смогли построить организацию на совершенно другой основе, на совершенно ином техническом уровне взаимодействия. Мы, к сожалению, этого сделать не можем. Нам нужно учиться, пусть даже у таких уродов, как они. Нам бы хотелось, чтобы левая среда была более восприимчива ко всему, что происходит в мире. Это не значит, что она должна быть более конъюнктурна. Напротив, мне кажется, что в нынешней ситуации левая среда очень конъюнктурна. Чтобы она была более действенна и работала. То, что делает, например, движение «Вперёд», — это очень хорошо, очень важно, но мы призываем к ещё большей открытости. Возможно, моя позиция неверна с научной точки зрения, но мне кажется, что левая не будет приватизирована кем-то одним, но будет постоянно изменяться, расти, отметая старые догмы, приобретая новые и т. д.

Должно быть движение. Если оно есть, тогда власть не сможет его поиметь, не успеет. Если мы будем догматиками, неважно, кто или что при этом является основополагающим камнем, то ситуация будет, как на Западе, и у нас, в общем-то, тоже: левые спокойно встраиваются в капиталистическую модель общества, им находится определённая ниша. Чтобы этого не произошло, мы должны изменяться, должны выкидывать какие-то странные, необъяснимые для власти процессы. Поэтому я призываю к старому, совершенно марксистскому лозунгу: «Мысли глобально, действуй локально!».

ЛЕВЫЕ В МИРЕ

Хроника социальных форумов

Алла Глинчикова

Вступление

С распадом Советского Союза мир стал другим. И дело не только в том, что рухнула огромная страна, важная точка опоры, много лет поддерживавшая мировой баланс сил. Нам никуда не деться от того, что все эти годы в глазах миллионов людей и на Западе, и в «третьем мире» Советский Союз рассматривался как «левая альтернатива» миру капитализма. Крушение этой системы, так до конца не понятое и не осознанное по-настоящему, поставило перед современным левым движением целый ряд важных вопросов, на которые оно пока не смогло ответить. Не в последнюю очередь перманентный кризис современных левых, из которого они никак не могут выбраться начиная с 60-х годов прошлого века, обусловлен именно этим фактом. И центральный вопрос здесь: как поставить государство под контроль общества в условиях социализма? Когда после сталинских репрессий в начале 50-х годов этот вопрос впервые был поставлен, в левом движении началась паника. Одни стали тут же говорить, что никакого контроля над «общенародным социалистическим государством» вовсе не нужно и пусть оно продолжает в том же духе, когда «лес по-прежнему рубят, а щепки по-прежнему летят». Всё лучше, чем капитализм! Другие же вместо поиска ответа предпочли отмежеваться от советского социализма: мол, это кризис вовсе не социализма, а того дикого варианта социализма, который сложился в России. Или это вообще госкапитализм. А к нам, на Западе, всё это не относится, так что пусть сами и разбираются, не наша-де это европейская проблема. Мы же пока будет бороться в рамках капиталистической системы за улучшение положения трудящихся, благо здесь государство не «общенародное», капиталисты у власти и сразу понятно, с кем воевать и кого контролировать. В общем, «надо беречь старую крысу», как сказал один классик.

Но «старая крыса» неожиданно вступила в эпоху второй молодости и в начале 80-х годов «обновившийся», в отличие от социализма, капитализм снова перешёл в наступление на общество. Причём он взял тот самый лозунг, с которым так и не смогли справиться левые: «неэффективное бюрократическое государство под контроль»! И победил. Причём победил повсеместно. Пока левые Востока, Запада и Юга никак не могли договориться относительно общих целей и вообще не были уверены в необходимости какой-либо стратегии и совместных действий, капитализм вернулся, собрав под свои знамёна всех недовольных сталинизмом и «неэффективным государством всеобщего благосостояния» — от полуфашистов до сторонников демократии и гражданских свобод. Конечно, он поставил государство вовсе не под контроль общества, а под свой собственный антисоциальный контроль, под контроль корпораций, частных, разрушительных для общества интересов. Но мы должны признать, что капитализм победил именно потому, что никакой внятной альтернативы бесконтрольному неэффективному монстру государственно-бюрократического социализма со стороны «левых» так и не было предложено.

Нельзя сказать, чтобы не возникали новые идеи и не делались попытки предложить эту альтернативу. Но для успеха этого дела новым, демократическим левым Востока, Запада и Юга надо было как-то встретиться, узнать друг друга, чтобы создать общий фронт против надвигающейся опасности. Тогда, в 60-е, этому помешал «железный занавес», и мы все проиграли. А что сегодня?

Предложенная читателю серия политических зарисовок, не претендующих на теоретические обобщения, предлагает задуматься о путях возвращения активистов из Восточной Европы в международное левое движение, о необходимости этого возвращения как для России, так и для мира, о трудностях этого возвращения и о тех теоретических вопросах, которые по-прежнему стоят перед всеми нами. Это по существу личные записки, почти дневники. Начиная с 2005 года, будучи регулярной участницей Всемирных и Европейских социальных форумов, я получила возможность составить некоторое представление о том, как развивались события. Не пытаясь дать всестороннюю картину и детальный анализ процесса, я рассказываю о том, что видела и как видела.

I. Начало. Бомбей

Всё начиналось с великих замыслов. В январе 2005 году мы с Борисом Кагарлицким, заняв у знакомых денег на мой билет, отправились на Всемирный Социальный Форум в Бомбей. Сказать, что это была авантюра чистой воды, значит не сказать ничего. До того русских на социальных форумах насчитывалось две-три персоны, волею судеб заброшенные в эту зарождающуюся всемирную «тусовку» новых социальных движений.

В России тогда ситуация с левым движением была грустная. Во-первых, никто не мог понять, кто «левый» и что значит теперь быть «левым». Медленно и долго умирал «гениальный политпроект» под названием КПРФ. Новые социальные движения стремительно элитизировались и торопились откреститься от всего «левого». Оставалась только молодёжная часть КПРФ, социально активная, но очень мало подходившая на роль демократических левых сил, способных стать альтернативой авторитарной партии. Сбитое с толку общество, измученное десятилетиями принудительной «социальной активности» советской эпохи и десятилетием циничных манипуляций в экономике и социально-политической жизни, было готово заниматься чем угодно, только не политикой.

Тогда нам казалось, что если и надо с чего-то начинать, то с восстановления моста между нами и миром. Нет, не между элитами. У них с «мостами» всё было в порядке. Связи не прерывались ещё с советских времён и по мере исчезновения «железного занавеса» только крепли. Но как восстановить и развить связи между нашими обществами?

Так родился проект международного левого журнала, способного прорвать информационную блокаду на левом фронте как «у нас», так и «у них». Мы искали людей, которых заинтересует опыт посткоммунистического мира и которые захотят вести диалог с посткоммунистическим обществом в поисках новых путей единения и обновления современного левого движения.

Сначала был Дели, более чопорный и прохладный. В аэропорту много военных, да и пресловутый «средний класс» тоже как-то всё больше напоминал военных однообразием одежды и поведения. И вот, наконец, Бомбей, или Мумбай, как принято сейчас его называть.

Первые впечатления

Бомбей встретил нас удушающей жарой, несмотря на то что стояла зима. Ещё на подлёте к городу мы с интересом наблюдали за странными особенностями архитектуры. Было любопытно, что это за огромные кварталы, выстроенные в стиле поп-арт и состоящие из разного размера квадратных строений, которые по форме напоминают большие коробки…

Экзотика началась прямо с такси. Перед поездкой в Индию знающие люди предупредили: руками ничего не трогать, воду не пить, а зубы чистить исключительно минеральной водой из бутылки. Такси представляло собой нечто среднее между машиной и маленькой тележкой, только без лошади. Сходство с тележкой особенно усиливал своеобразный декор: сзади у машины был нарисован хвост, а впереди глаза. Когда мы выехали на шоссе, стало очевидно, что это общая тенденция. Может, таким образом индийцы пытаются «оприродить», «вдохнуть жизнь» в того страшного индустриального монстра, который обезображивает и пожирает их жизненное пространство? Дышать было совершенно нечем: воздух настолько загазован, что даже волосы и кожа мгновенно покрылись слоем какой-то влажной копоти. Впрочем, водитель отнюдь не унывал и вопреки нашей гигиенической опасливости достал откуда-то с пола машины тряпку, вытер ею стекло и часть салона, а затем высморкавшись в неё, деловито бросил куда-то под сиденье. При этом он всё время кашлял (как выяснилось впоследствии, такой кашель становится неотъемлемым следствием пребывания в этом индустриальном аду).

Вторым открытием стали для нас «кварталы поп-арта». Это оказались самые настоящие картонные коробки, огромные кварталы картонных коробок, населённые людьми. И, как мы выяснили впоследствии, обладатели этих «жилищ» без воды и света вовсе не принадлежат к беднейшему классу. Это ещё счастливцы, у которых есть крыша над головой и какое-то подобие домашнего очага. Кстати, аренда места под такую коробку стоит немалых денег, и цена особенно возрастает, если место расположено недалеко от продуктовой помойки или проезжей части. Помойка служит важным источником пищи, а проезжая часть — источником милостыни. Как только образуется автомобильная пробка, а образуется она постоянно, толпы нищих обитателей трущоб облепляют машины с «хвостами» и «глазами» и начинают просовывать руки в окна, подносить истощённых детей… Подходят больные, прокажённые, много инвалидов, детей-уродов, родившихся в этой противоестественной и несовместимой с жизнью среде. Иногда предлагают какие-то белые бумажные цветы в обмен на деньги, и всё время показывают на рот: мол, нечего есть. А вокруг расклеены плакаты с изумительными красотками из индийских фильмов, с рекламой суперсовременной косметики, компьютеров, бытовой техники, умопомрачительных машин… Рекламные щиты со здоровыми и жизнерадостными лицами предлагают купить средство для… очистки организма от последствий грязного воздуха.

Но вот мы, наконец, и добрались до места, где нам предстоит жить. Не бог весть что, но не коробка и уже потому — рай. Там есть вода и даже «кондиционер» в виде огромного прикрученного к потолку пропеллера… Только не открывать окна! Включаю пропеллер. Завтра форум…

Наша ситуация

Что такое Социальный Форум, я представляла с трудом. Мой предыдущий опыт участия в массовых международных действах ограничивался московской Олимпиадой, оставившей тяжёлое воспоминание обилием чекистов, перед которыми нам, студентам разных вузов, работавшим на Олимпиаде переводчиками, надо было в чём-то постоянно отчитываться. Отчитываться было не в чем, но при этом мы, в отличие от чекистов, падали с ног от усталости: работали практически круглосуточно.

Посмотрим, что же такое Всемирный Социальный Форум? Это какая-то необычная, ещё неизведанная форма активности, объединения людей. Это что-то новое. Интересно было понять, что это — «серьёзное мероприятие» или просто «баловство», тусовка, фестиваль… И что это за люди, съехавшиеся сюда со всего мира, зачем они здесь, что их объединяет? И ещё хотелось понять, сумеем ли мы, русские, найти какое-то место на этом всемирном форуме социальных движений и современных левых. Как учёному, мне было интересно, чего ждут «левые» от современной России, как вообще отозвалась, отразилась на мировом левом движении катастрофа «реального социализма», есть ли у нас шанс начать диалог на новой основе и какой может быть эта «новая основа». Но особенно хотелось увидеть этих людей. Ведь не секрет, что именно от мирового левого, точнее, демократического левого движения мы были отрезаны в эпоху «социализма» в наибольшей степени. Если Гэлбрейта даже переводили и печатали, если Бжезинского можно было найти в спецхране (пусть и по особому разрешению), то еврокоммунистов читать уже не рекомендовалось, не говоря уж о «новых левых», о которых можно было узнать только из тщательно отцензурированной разоблачительной литературы. Был ряд людей, проверенных товарищей, которым разрешено было «ведать левыми» и о них писать и, даже, возможно, кое-что и читать. Попасть в их число было сложно, одного научного интереса при этом явно не хватало.

В таком особо опасливом отношении к современным левым со стороны правящей советской бюрократии заключался несомненный резон, поскольку острие левой критики было направлено именно против бюрократии, против её вырождения в господствующую, «властвующую» антиобщественную силу. И даже в описании бездушной Системы, против которой было направленно восстание, советские начальники узнавали самих себя.

У нас тоже было подобное течение. Только у нас оно позиционировало себя не как «неомарксизм», а как «истинный», «настоящий», «очищенный» марксизм. Люди эти в брежневские времена подвергались травле со стороны власти, находились под её бдительным надзором и не допускались ни до широкого общества, то есть ни до студентов, ни до коллег за рубежом. Эти учёные писали книги, собирались вместе, но были надёжно изолированы от широкого влияния усилиями власти и травлей со стороны коллег. Условия игры были изначально неравными: ни общество, ни международная научная и социальная среда не могли их защитить. Но идеи, выдвинутые ими, были очень важны. Они писали о том, как развивать теорию, о том, как в теории с необходимостью должно появляться новое, иначе она гибнет. Что постоянное обновление есть форма жизни теории. Что мышление и творчество могут развиваться лишь в соответствующей социальной среде, которая предполагает открытость, свободу информации и обмена мыслями, свободу убеждений, плюрализм и толерантность. Что существование такой среды несовместимо с той системой тотального духовного контроля, которая господствовал в то время. Что социальная деятельность является необходимым моментом духовного развития личности. Что коллективизм не заключается в подавлении и разрушении индивидуальности, а, напротив, может быть высшей формой её проявления. Что преодоление эксплуатации не ограничивается национализацией средств производства, а требует дальнейшей демократизации всех сфер управления общественным хозяйством, всё более широкого участия общества в принятии экономических и политических решений. Именно их концепции сделали главной темой марксистского анализа сущность и развитие творческой индивидуальности.

Все эти вопросы, только в иных концептуальных рамках, ставили и международные левые… Но тогда в 60-е и 70-е диалог «новых левых» советского и западного мира не произошёл. И когда спустя более 30 лет пала Берлинская стена, казалось, что наступил миг «встречи» постсоветских и западных новых левых течений, той самой встречи, которой так долго мешали полицейские, политические преграды.

Мы чётко понимали, что именно разрыв международного диалога на уровне общества и интеллектуальных сред был главным ноу-хау не только длительного послевоенного господства авторитарной бюрократической элиты, но и основной причиной поражения демократических сил в эпоху «перестройки». Хорошо интегрированная, обладающая всем объёмом информационных, управленческих и политических преимуществ советская бюрократия легко перехватила у общества политическую инициативу и перешагнула из одной формы авторитарного господства в другую, не менее патерналистскую, хотя и отличную по ряду параметров. А для общества был спешно сколочен особый «политический» проект под названием КПРФ, который отвечал всем необходимым требованиям элиты. Он ассоциировался с «социалистическими идеалами», следовательно, мог аккумулировать вокруг себя обманутое и обнищавшее общество. Он был авторитарен и традиционен по своей структуре и идеологии и, следовательно, не мог предложить современной социалистической альтернативы и привлечь к себе наиболее образованные и демократически, антиавторитарно настроенные слои, отталкивая их либо к правым, либо вообще от политики. И кроме того, этот проект был жёстко ориентирован на «национальную специфику». Этим убивали сразу двух зайцев: с одной стороны, КПРФ замыкала на себя часть националистов, с другой стороны, она закрывала всякую возможность интернационального взаимодействия, удерживая российское общество в рамках социального гетто. Были у этого проекта и иные пиар-задачи, но самая главная — консервация общества в политически и социально недееспособном состоянии. Похожую миссию на рабочем фронте выполняли наследники советских профсоюзов.

Форум

Открытие Форума было красочным, ярким и скорее напоминало социальный карнавал. Борис уже многих знал, поскольку давно вращался в левой тусовке. Я же была новичком и шла за ним, стараясь не потеряться в шумной толпе с барабанами, флагами, марширующими колоннами или просто мечущимися в поисках друг друга индивидами.

Внезапно перед нами вынырнул Мика Бёк — я уже знала его по организации встречи в Москве с Пеккой Химаненом, автором нашумевшей «Финской модели информационного общества». Мика укусило какое-то экзотическое индийское насекомое, и половина лица у Бёка была интенсивно-красного цвета. На мой вопрос, кто это был, Мика легкомысленно отмахнулся, сказав, что в пылу подготовки семинара библиотекарей как-то не заметил, кто именно его укусил. Впрочем, сказал он, врачи обещали, что через месяц всё пройдет… Только тут я обратила внимание, что солнце уже начало садиться, а укусы комаров становились всё более агрессивными. Время от времени в толпе появлялись люди со странного вида поражениями кожи ног, рук и лица. Как впоследствии мы выяснили, это была проказа, весьма распространённое в Индии заболевание. Впрочем, нам сказали, что люди с «активной формой» всё-таки по улицам не ходят. Мне захотелось в отель. Но Борис, пристыдив меня за малодушие, смело протискивался вперёд в поисках «значимых фигур». Он собирался меня им представить, чтобы я могла начать переговоры по журналу. Проклиная свой по-европейски легкомысленный наряд (открытые руки!) я продиралась за Борисом.

Первая «значимая фигура» была обнаружена на огромной мешковине, расстеленной неподалёку от центральной площадки, где и проходило основное действо. Как выяснилось впоследствии, человек в странной шляпе слившийся со средой — лидер английских троцкистов известный профессор Алекс Каллиникос. Я была представлена ему, после чего он повернулся ко мне спиной и начал увлечённо обсуждать с Борисом ключевые проблемы политического момента. Поскольку все мои попытки не только втиснуться в разговор, а хотя бы вынырнуть из-за широкой спины Алекса оказались безуспешными, я решила побродить вокруг и посмотреть на представление. Стало совершенно ясно, что самое большее, что мы можем ждать от открытия, — встречи Бориса, восстановление его личных контактов, выяснение, «какие тут есть семинары»… На основании этой предварительной рекогносцировки нам предстояло вечером составить программу на весь будущий форум.

Задача была не из простых. Во-первых, конечно же, не было никаких «наших» русских семинаров. Откуда? Семинары стоят денег, требуют большой подготовительной работы, в которой должны участвовать люди, уже имеющие хоть какой-то вес в этой среде. Денег у нас не было, а из людей, «имеющих вес», в наличии был только Борис. Этого мало. К тому же наш институт тогда только образовался. Было название и, кажется, небольшое помещение недалеко от Центрального телеграфа в Москве. Во-вторых, Социальный Форум — событие принципиально незабюрократизованное: это значит, что узнать, что, где и когда будет происходить, а также кто и где будет выступать, практически невозможно, если ты не приглашён в семинар заранее и не списался с людьми по электронной почте. Конечно, теоретически существует программа форума со всеми семинарами… Но её надо ещё найти! И даже если вам посчастливилось обнаружить программу, нужно быть готовым к тому, что указанные в ней данные часто уже устаревают. Кроме того, на момент открытия мы ещё не знали о самом страшном факторе местного Социального Форума под названием «бомбейское такси». Впрочем, об этом речь впереди.

Прошла вечность, когда, наконец, из разноголосой толпы вынырнул Борис. Он был очень доволен: «всех нашёл», со всеми договорился, и теперь нам предстояло срочно ехать по первому адресу на «вечеринку» Транснационального института. Этот международный институт, расположенный в Амстердаме, объединяет представителей левых научных кругов и активистов из разных стран, преимущественно с Запада и из Латинской Америки (но есть там и Африка, и представители Индии). Конечно, речь шла не об обычной вечеринке. Это был очень важный момент — моё первое появление. От успеха моего «ввода» целиком зависел наш будущий журнал.

Мероприятие происходило в дорогом отеле. Здесь всё уже было иначе. Здесь собрались люди, с которыми мне предстояло общаться. Разговор зашёл о России, о левых в России, о марксизме… Я говорила о необходимости развивать научные и политические контакты на уровне обществ, о том, что надо преодолевать разрыв между «левыми», сложившийся после Второй мировой войны. Говорила и о том, что это будет трудно, поскольку марксизм и коммунизм серьёзно скомпрометированы в глазах общества как «недемократические», «тоталитарные» учения. Меня слушали и спрашивали о России, о «реформах». Я объясняла, что информационный голод на международном левом фронте нужно преодолевать и для этого надо делать международный левый журнал по линии Восток-Запад. В целом реакция была положительной. Мы возвращались в наш скромный отель на стареньком, видавшим виды такси и радовались первой победе. Назавтра нам предстояло посетить ряд семинаров, возможно, там выступить и пообщаться с людьми.

Была уже глубокая ночь, когда мы решили немного прогуляться по городу: только в это время спадает жара и немного рассеивается невыносимый смог. Мы вышли из отеля и увидели странную картину. На всём протяжении дороги на тротуаре в темноте лежали… люди. Не десять, не двадцать, а сотни. Женщины, дети, мужчины, старики… Они были во что-то замотаны, и кое у кого под головами можно было видеть подобия подушек из всякого тряпья. Мимо бегали крысы, тут же спали собаки… Такого шока я не испытывала никогда. Вот она, реинкарнация в реальности! Границы между людьми и животными больше нет! Вернее, граница между людьми и животными проходит здесь внутри рода Homo sapience. Так вот в чём дело, вот что поставлено на кон! Вот куда мы все сегодня идём — кто-то быстрее, а кто-то медленнее, но все туда! Теперь ясно, о чём надо говорить завтра. Посмотрим, какова будет реакция…

Наутро, после нескольких часов мучительных блужданий по городу на такси (как выяснилось впоследствии, многие таксисты неграмотны и просто не могут читать названия улиц на карте, а на домах табличек тем более нет за ненадобностью), мы прибыли на форум. И немедленно заблудились. Среди многочисленных павильонов было трудно сориентироваться, семинары переносились, к тому же мы безнадёжно отстали от графика намеченных встреч. Тогда мы выбрали другую тактику. Мы поняли, что в таком положении оказались не только мы, но вообще все. И единственное, что оставалось, — положиться на судьбу. Мы просто двинулись в толпе, переходя наугад из одного павильона в другой. Как ни странно, такая «восточная» тактика немедленно дала положительный результат — мы попали на семинар ТНИ, посвящённый демократии участия. Вела семинар Хилари Уэйнрайт, член ТНИ и редактор известного журнала «Red Pepper» (Красный перец). Хилари была для нас очень важна, потому что именно с ней мы планировали начать журнальный проект. Разговор, состоявшийся накануне, был не очень обнадёживающим: с чисто английской практичностью Хилари интересовалась: зачем ещё один журнал, в Европе их и так много? Но главный корень её сомнений показался мне в другом: кому сейчас в Европе может быть интересна Россия? Нужно ли «утяжелять» и так слабый левый европейский «дискурс» темой «провалившегося» коммунизма? К сожалению, последующий ход событий во многом подтвердил основательность моих догадок.

Но тогда мы питали иллюзии, что сможем убедить собеседников в необходимости возвращения России в европейскую левую среду. На семинаре у Хилари нам дали слово. Мы говорили о том, что при всём своеобразии разных регионов и культур задача современных левых — сохранить и отстоять общность основных принципов, среди которых главное место занимает принцип «универсальности человеческой природы». Недопустимо рассматривать лежащих на улицах людей как одно из проявлений «социальной экзотики» и «национальных особенностей» региона, продолжали мы, потому что проведение границы между людьми и внутри человеческого рода становится тенденцией всего мира. И если мы не объединимся, чтобы дать этому отпор сегодня, то завтра это придёт в Россию и в Европу. Разве не по этому пути двинулась Россия, где растёт число нищих и бездомных людей, лишённых элементарного права на человеческое существование? Разве в Европе, да и во всём мире, не происходит разделение на граждан «первого» и «второго» сорта? Что современные левые могут противопоставить этому процессу «социальной сегрегации»?

На счастье, именно во время нашего выступления включился микрофон, и поэтому оно вызвало большой отклик. Мы задели очень важную тему, которая, может быть, столь остро была видна именно из России.

Впоследствии я вновь и вновь убеждалась, как далеко зашёл внутри левых сил тщательно скрываемый процесс энтропии, взаимного отчуждения. Конечно, этому есть объяснения, и их немало, но тогда я ещё не видела весь масштаб проблемы: казалось, стоит только объяснить, как важна интеграция, — и энтропия закончится.

Наша эйфория заражала, мы были всем интересны. Возможно, и у западных левых появилась некоторая эйфория под влиянием нашего энтузиазма. Мы участвовали во многих семинарах, почти во всех, куда попадали. Встречались с такими идеологами движения, как Самир Амин, Иммануил Валлерстайн, Уолден Белло.

И, казалось, везде встречали поддержку нашему начинанию и нашим усилиям.

Итоги Бомбейского Форума были головокружительны. Не имея ни одного заранее запланированного семинара, мы выступили и приняли участие в более чем десяти. Мы договорились о начале проекта по журналу (после нашего выступления на семинаре Хилари стала более снисходительно относиться к этой идее).

Мы возвращались в Москву окрылённые. Теперь предстояло выйти на новый рубеж: организовать приезд русской делегации на Европейский Социальный Форум в Лондон и, что не менее важно, перейти от случайных выступлений на чужих семинарах к организации и проведению собственных.

II. Европейские социальные форумы

С европейскими форумами всё было иначе. Начнём с того, что это гораздо дешевле. До Бомбея или Порту-Алегри автобусом не доедешь. А традиционная для европейских левых ориентация на «третий мир» предполагает, что ВСФ неизменно должен проходить в каком-нибудь экзотическом месте, далёком крае, куда «только самолётом можно долететь». Парадоксальным образом это выявляет как раз европоцентризм западных товарищей. Ведь проведение форумов исключительно в Латинской Америке, Азии и Африке делает их недоступными не только для активистов из Восточной Европы, но и для представителей многих стран «третьего мира», которым не так легко добраться, скажем, из Египта в Венесуэлу или из Боливии в Индию. Лететь приходится через ту же Европу, что делает путешествие в два раза дороже. Зато сами европейские левые без проблем отправляются в Африку или Азию. У них есть не только средства, получаемые в значительной части от государства, но и развитая система политических организаций и неправительственных учреждений, опираясь на которые, можно организовать поездку.

Впрочем, к тому времени и у нас в Москве уже возник Институт проблем глобализации (позднее превратившийся в Институт глобализации и социальных движений). Мы провели целый ряд семинаров, форум «Будущее левых сил», начала складываться команда сотрудников. И на Европейском Социальном Форуме в Лондоне мы поставили себе задачу, во-первых, провести хотя бы несколько своих собственных семинаров, а, во-вторых, привезти из России делегацию. До Лондона можно доехать автобусом. А опыт уже был: российские делегации участвовали в протестах против встречи «Большой Восьмёрки» в Генуе в 2001 году и на первом Европейском социальном форуме во Флоренции.

Лондон

В Лондоне нам помогли две вещи — хорошие научные связи с представителями оргкомитета и сама атмосфера лондонского форума, которая, как выяснилось позднее, была уникальна. И то и другое было особенно важно, потому что мы — Россия, а значит, «не вполне Европа», что значило проблемы с визами, со стоимостью проезда, с необходимостью получения транзитных виз… Но главная трудность состояла в том, чтобы изменить уже устоявшийся стереотип участия восточных европейцев вообще и русских в частности в подобного рода мероприятиях. Нам предложили вливаться в уже организованные западноевропейскими левыми семинары. Такой стиль участия не давал возможности поставить проблемы именно в том ключе, который был интересен нам, русским и делегатам из Восточной Европы. В общих семинарах, в реальности организованных западными европейцами, которые не знакомы с нашими проблемами, мы могли в лучшем случае стать периферийной экзотикой, а в худшем вообще оказаться вне поля дискуссии. Ведь мы, левые Востока и Запада Европы, так долго развивались отдельно, нам ещё только предстояло нащупать общие точки для диалога, для дискуссии, найти поле, на котором мы могли бы сопоставлять наши проблемы и подходы. Не сразу, но всё-таки удалось убедить оргкомитет в необходимости семинара «Европейские левые: диалог Восток-Запад». Остальное время ушло на поиск партнёров. Именно в этот период и начала формироваться будущая рабочая группа левых из стран Центральной и Восточной Европы. В нашем первом семинаре принимали участие румыны, турки, поляки, англичане, итальянцы и мы от России. Уже позже в рабочую группу вошли чехи, венгры, восточные немцы, австрийцы, французы.

Проблем был миллион — начиная от языка (наши активисты плохо владели языком и не могли самостоятельно ориентироваться в водовороте семинаров, а в Лондоне русские переводчики были редкостью) и кончая финансово-организационными трудностями. Но мы справились. Все работали очень слаженно, солидарно.

В целом же Лондон был для нас удачей. Семинар прошёл отлично. Выступления были интересными, и, что самое главное, это был разговор, а не сумма монологов. Народу пришло много. Неожиданно выяснилось, что наибольший интерес вызвали российские активисты, приехавшие из провинции. Их выступления вызвали множество вопросов. Выяснилось, кстати, что многие восточноевропейские коллеги русский язык по-прежнему понимают лучше, чем английский. Через полгода это открытие подвигло их к тому, чтобы сделать русский язык ещё одним официальным языком Европейского Социального Форума.

Именно к лондонскому форуму вышел первый номер «Евротопии», того самого общеевропейского журнала, который мы задумывали ещё в Бомбее. Он вышел как приложение к журналу Хилари Уэйнрайт «Red Pepper». Увы, это был первый и последний раз, когда журнал действительно мог быть журналом диалога левых Востока и Запада. Но это стало ясно позднее. А тогда успешно прошла презентация журнала, вызвавшего неподдельный интерес, казалось, что «Берлинская стена» между левыми тоже пала вслед за «Берлинской стеной», разделявшей наши элиты. Ничто не предвещало тех трудностей, с которыми мы столкнулись при подготовке к следующему Европейскому Социальному Форуму в Афинах.

Афины и подготовительные ассамблеи

На следующем ЕСФ в Афинах мы поставили себе задачу не просто организовать свой семинар, а провести серию семинаров с участием как можно большего числа представителей российских социальных движений и левых групп. Если лондонский семинар мы готовили в основном по Интернету, то для реализации новых задач на афинском форуме нам предстояло более основательно погрузиться в организационный процесс, с тем чтобы иметь возможность отстаивать и защищать наши семинары на всём протяжении подготовительного периода.

Надо сказать, что ЕСФ выработал более демократическую процедуру подготовки, чем Всемирные Форумы. Если все вопросы организации ВСФ решаются недоступным оргкомитетом, принципы формирования которого остаются загадкой даже для его участников, то Европейские Форумы после Лондона готовятся через достаточно представительные встречи национальных делегаций. Эти встречи получили название EPA — European Preparatory Assemblies — Европейские подготовительные ассамблеи, причём сами они являются чем-то вроде мини-форумов.

Мы должны были участвовать в разработке стратегии и программы предстоящего форума, работать на заседаниях различных сетей (образование, профсоюзы, молодёжь, Европейская конституция, война и терроризм, экология и другие), чтобы наши семинары были приняты в возможно большем количестве сетевых групп. Задача оказалась сложной не только потому, что мы не могли обеспечить достаточного количества участников подготовительных ассамблей (вопрос опять упирался в деньги) и работать приходилось одному-двум людям. На этом этапе появились новые проблемы.

Если в Лондоне европейскую принадлежность России никто особенно не оспаривал, то к Афинам эта проблема стала вопросом обсуждения. И дело здесь было не только в деньгах (мы привозили наши делегации частично на деньги фонда солидарности, собиравшегося западноевропейскими левыми для Восточной Европы). Вопрос встал шире и острее: где проходят границы современной Европы?

В это время Европа переживала трудные последствия «воссоединения». Причём социальные последствия воссоединения двух столь различных в экономическом, политическом и социокультурном плане частей континента особенно остро переживала как раз «левая Европа», поскольку именно на общество легла основная расплата за геополитические выгоды элит. Дискуссии между восточными и западными частями европейских левых принимали иногда очень острый оборот. И это всё при том, что и с той, и с другой стороны существовало чёткое понимание необходимости диалога и сближения. В этой ситуации включение в диалог России, казалось, только осложняло процесс европейского единения левых сил. В результате появилась опасная тенденция ограничить альтернативную Европу и Европейский Социальный Форум границами Евросоюза. Тенденция эта явно не проговаривалась, но выражалась во всё больших трудностях с приглашением русской делегации для участия в подготовительных ассамблеях. Ссылались на проблемы с визами, на то, что «приезд одного русского стоит столько же, сколько визит 10 румын», учитывая удалённость России от Европы. Были также попытки приравнять Россию к таким «сателлитам» Европы, как Марокко, Алжир, страны Передней Азии.

Дело дошло до того, что накануне важнейшей предпоследней подготовительной ассамблеи в Австрии нам отказались высылать приглашения для виз, мотивируя это тем, что Россия — не член Евросоюза. Наше появление в Вене с обращением от левых и независимых профсоюзов России и Украины вызвало очень острую дискуссию, в которой нас поддержал ряд западноевропейцев (преимущественно французы и итальянцы). Но самую активную поддержку мы, неожиданно для себя, получили от восточноевропейских коллег, которые, казалось бы, больше других были заинтересованы в том, чтобы ограничить доступ к фонду солидарности. Именно левые активисты из Восточной Европы решительно выступили против нового раздела по линии границ Евросоюза. Чехи, поляки, венгры, румыны, восточные немцы говорили о том, что Россия является неотъемлемой частью альтернативной Европы, что без её участия в невозможно действительно прочное воссоединение и обновление европейских левых. И это понятно: ведь нас, современных восточноевропейских левых, не разделяли, а объединяли события 1968 года в Праге, 1956 года в Венгрии, расстрелы рабочих демонстраций в Польше… Сближало нас и сходство наших проблем переходного периода, и наше прошлое, и те социальные ценности, которые не сводились лишь к «тоталитаризму», а означали особый тип солидарности общества в противостоянии тоталитаризму, которого не знала Западная Европа. Так мы вернулись в «социальную Европу» — и не только вернулись: в ходе этой дискуссии нам удалось отстоять русский как ещё один официальный язык Европейского Форума.

Но отстоять удалось не всё. «Евротопию» мы потеряли. Возобладала тенденция «замыкания» Европы. Впрочем, мы ушли во многом сами, поскольку видели, что журнал всё больше отводит нам (да и восточным европейцам в целом) подчинённое и периферийное место, и поэтому таким образом теряет для нас интерес. Утратив общеевропейскую специфику, «Евротопия» становилась всё менее яркой и всё больше сливалась с морем аналогичной западноевропейской литературы. Финансовый вопрос тоже сыграл важную роль. Мы не нашли спонсора для русского издания, а когда он появился, было уже слишком поздно.

Так мы пришли к Европейскому Социальному Форуму в Афинах. Несмотря на все трудности, включая возникший в последний момент раскол внутри нашего института, мы всё-таки вывезли русскую делегацию в составе более 90 человек. Попутно была организована отправка автобуса с Украины. Однако визы украинцы получили с опозданием и до Афин не добрались. Вместо этого украинская делегация направилась в Вену, где происходил фестиваль солидарности с Латинской Америкой, на встречу с Уго Чавесом и Эво Моралесом.

В Афинах мы провели более 15 семинаров. Обсуждали проблемы образования, профсоюзов, диалога Восток-Запад, экологии, женского движения. Наши представители выступали практически на всех крупных мероприятиях. Вопрос о том, является ли Россия частью современной «левой» Европы, больше не поднимался.

Тем не менее, именно после этого мероприятия стало ясно, что дальнейшее продвижение российских левых в европейскую среду потребует очень серьёзной работы внутри самой России по развитию и интеграции современных демократических левых сил.

По итогам афинского Форума было принято решение о проведении следующего социального форума через два года. Это значит, у нас есть время.

III. Всемирный форум возвращается в Латинскую Америку: Каракас

Путь на Всемирный Социальный Форум в Каракасе начинался точно так же, как знаменитое произведение Корнея Чуковского: у меня зазвонил телефон. Только на том конце провода оказался не слон, а советник президента Венесуэлы Уго Чавеса Алекс Майн. Алекса я не знала, но в Бомбее во время одного из мучительных прорывов сквозь толпу манифестантов мы столкнулись с Максимилианом, молодым парнем из Латинской Америки, советником Чавеса. Борис был с ним знаком, и завязался разговор. Майн с воодушевлением рассказывал о революционных процессах в Венесуэле, о тех новых, нетрадиционных формах народной демократии и самоуправления, которые лежат в основе современного латиноамериканского процесса. Тогда это ещё не называлось «социализмом XXI века», но было очевидно, что всё к этому идёт. Разговор шёл на испанском; стояла немыслимая жара, и мы сидели на огромном барабане посреди шумной, многоголосой и многоязыкой толпы, пытаясь докричаться друг до друга. Кажется, именно тогда я и оставила свою визитку Максимилиану. Я ещё пошутила, не в честь ли Робеспьера он назван. Оказалось, что именно «в честь»…

С тех пор прошло больше года — и вот звонок. Выяснилось, что да, именно Максимилиан порекомендовал обратиться к нам для… помощи в организации встречи президента Венесуэлы Уго Чавеса с российской общественностью во время предстоящего визита в Россию. Разумеется, моим первым побуждением было адресовать венесуэльцев в МГИМО или Дипломатическую академию, которые всегда организуют подобные мероприятия, имеют опыт и огромный штат сотрудников для осуществления таких дел. Я пыталась объяснить, что мы всего лишь независимая общественная организация, работающая на энтузиазме и не имеющая ни опыта проведения подобных протокольных мероприятий, ни специального штата для их осуществления. Но Чавес хотел, чтобы это сделала именно такая, по-настоящему общественная организация. Он революционер и не боится идти непроторёнными путями.

Как мы осуществили эту грандиозную затею в Институте философии, знает только господь бог! Честно говоря, я даже не подозревала, что популярность Чавеса в России окажется так велика. Два огромных актовых зала института были набиты битком. Люди стояли в проходах. В последний момент неожиданно появилась делегация из МИДа. Встреча прошла с большим успехом, вопреки всем трудностям, техническим неувязкам и опасениям, которые всегда сопровождают новые начинания.

Встреча с Венесуэлой

Итак, новая встреча с Латинской Америкой, уже в Каракасе.

Нужно сказать несколько слов о Венесуэле. До того я никогда не была в Латинской Америке. Эта земля сразу поражает своей мощью. Синий океан, горы, покрытые пышной экваториальной растительностью, жара, влажность, какое-то необычно яркое небо… Мы едем по бесконечному серпантину — единственной дороге из аэропорта в город, оставшейся после недавнего внезапного обрушения моста. Дорога тянется бесконечно, вот уже шестой час мы стоим в пробках после двадцатичасового перелёта. В какой-то момент пропасть, над которой в надвигающихся сумерках и тумане нависает наша машина, перестаёт пугать. О да, эта земля должна учить терпению и пренебрежению к смерти!

Кстати, об отношении к смерти и жизни. Когда впоследствии в индейской лавке я выбирала сувенир — вазочку с замысловатым рисунком какого-то речного божества, невозмутимый хозяин порекомендовал взять вазочку поменьше, поскольку-де эта была для меня великовата… Как выяснилось, «вазочки» предназначались для захоронения праха индейца, погибшего вдали от Родины… Смерть здесь — такая же естественная часть бытия, как и всё остальное. Любопытно, что и отношение к женщине в своей естественности здесь очень напоминает отношение к смерти — никакой легкомысленной куртуазности. Женщина — часть природы, такая же неумолимая и неизбежная, как жизнь и смерть. А вот для мужчины здесь, похоже, важны невозмутимость, терпение и мужество. Мрачновато, но честно. Конечно, есть ещё и испанская составляющая и африканская, но, да простят меня потомки испанцев и африканцев, индейская культура и ментальность здесь очевидно бросаются в глаза своей мощью и необычностью.

Второй важной особенностью Венесуэлы является какая-то удивительная «несовестливость» богатых по отношению к бедным. Кажется, в высших классах общества полностью отсутствует чувство стыда за нищету, невежество и убожество собственного народа. Вообще, есть серьёзные сомнения в том, что они воспринимают себя как часть этого народа. Всё-таки какой колоссальной варваризацией европейского сознания обернулся колониализм! Какой ощутимый и чудовищный шаг назад по сравнению с основополагающими принципами европейской цивилизации — свободой, равенством и братством!

Но вернёмся к Форуму. Всемирный Социальный Форум отличается от европейского не только своими масштабами. Если на Европейском Социальном Форуме Россия занимает пока периферийное место в «иерархии причастности» в силу своей сомнительной европейскости и реального нахождения вне политических рамок Европейского Союза, то на Всемирном Социальном Форуме в этом смысле все равны. Более того, именно на Всемирном Социальном Форуме Россия вызывает огромный интерес и понимание со стороны постколониального мира, в чём-то нам очень повезло. Эта близость проявляется и в незавершённости трансформации общества из традиционного в гражданское, и в стремлении к осознанию своей социально-культурной особости по сравнению с западной моделью, и, самое главное, в какой-то особой мудрости, гибкости и толерантности в отношении «иных культур» и «иных ценностей». Привыкшая быть «общечеловеческим эталоном» для всего остального мира, западная система ценностей страдает порой удивительной негибкостью, неспособностью к социально-культурной толерантности в условиях мультикультурного мира, хотя сама же этот идеал мультикультурности и провозглашает. Конечно, левые и новые демократические социальные движения Запада стоят в авангарде преодоления подобной нетолерантности, порождённой эпохой колониализма, но для западного менталитета в целом это ещё очень большая проблема. Больше того, западная культура, выработав собственные представления о «мультикультурной норме», жёстко навязывает их представителям обществ, которые исстари жили в условиях мультикультурности и имеют о ней собственные представления.

В этом смысле Россия могла бы сыграть очень важную роль моста между постолониальным и западным миром, учитывая, что исторически она является уникальным сочетанием проблем и достижений «первого», «второго» и «третьего» миров.

«Третий мир» и мы

К сожалению, именно там, где мы можем принести пользу развитию мирового демократического левого движения своим уникальным опытом и ошибками в построении «социализма», у нас меньше всего возможностей. Если на ЕСФ мы можем рассчитывать на пусть и небольшой, но всё-таки фонд солидарности, создаваемый нашими западноевропейскими коллегами, то на ВСФ это невозможно — здесь большинство стран ещё беднее России. Более того, после крушения Советского Союза стало непонятно, к какому миру мы принадлежим. Так, территориально мы относимся к благополучному Северу, которому не только не полагается никакая помощь, но на него не распространяются даже льготы по оплате семинаров и регистрационных взносов. «Третий мир» по инерции воспринимает нас, как «доноров» левого движения и не осознаёт, что мы давно стали частью его самого, того самого «Юга. Нечего и говорить, что остальные страны Восточной Европы практически выпадают из ВСФ по тем же причинам. В результате мы не способны вырваться из социального гетто в международном социальном движении, поскольку не можем поставить те вопросы и проблемы, который являются значимыми для постсоциалистического мира. Конечно, обсуждение вопросов, ставящихся европейцами, тоже небесполезно и интересно. Но этого мало для преодоления пропасти между нами и для выхода из кризиса современного левого движения.

Каракасский Форум не мог не нести на себе отпечатка общего латиноамериканского революционного подъёма новой волны. Революционный энтузиазм в обществе, давно подзабытое в других регионах мира единение народа и новой революционной власти, эта удивительная, в чём-то подкупающая и в чём-то настораживающая наивная восторженность общества в восприятии политических перемен.

Наш семинар о социализме XXI века, в котором мы участвуем вместе с венесуэльцами, другими латиноамериканцами, а также немцами, французами, англичанами, канадцами и индийцами, очень актуален. В Венесуэле впервые снова открыто заговорили не просто о противостоянии неолиберализму, а именно о социализме как альтернативной модели. Только вот каким должен быть этот социализм после развала Советского Союза, никто не знает. Западные коллеги говорят о демократии, латиноамериканцы — о суверенитете и борьбе с Бушем и имперскими амбициями Америки, прикрывающимися лозунгом демократии…

Как соединить эти две вещи, неясно. Конечно, теоретически истинный социализм вполне совместим с «властью народа и посредством народа», что, собственно, и называется демократией. Заминка только в этом самом народе… Как быть в том случае, когда все эти привычные и естественные для Запада формы власти «посредством народа», как-то: многопартийная система, выборы, парламенты — не могут реально использоваться народом для защиты не только своих социальных, но и национальных интересов перед лицом коррумпированных компрадорских элит и мировой глобальной элиты? Как быть, если институты представительной демократии всё меньше способны обеспечить реальное народовластие даже в тех регионах мира, где население поголовно грамотно, социально защищено, а уровень социального разрыва между бедными и богатыми несопоставимо ниже? Какое народовластие и равные политические возможности может обеспечить представительная демократия в регионах, где огромная часть населения безграмотна и пребывает в глубокой нищете, а элита полностью зависит от своих иноземных покровителей и рассчитывает на их поддержку в защите от собственного народа?

Так что, в этих условиях демократия — непозволительная роскошь? Забудем о демократии, и да здравствует железная рука народного вождя, способного навести порядок и защитить общество от иностранных спецслужб? И вот снова возникает до боли знакомая дилемма: демократия или суверенитет…

Конечно, в Венесуэле есть Чавес, и он понимает, что железная рука на горле общества не может быть надёжной опорой для национального суверенитета. Поэтому такое огромное значение здесь придаётся новым, непосредственным формам народного участия в управлении политическими и социально-экономическими процессами на региональном и локальном уровнях. И вот уже в Латинскую Америку, не замутнённую издержками традиционного парламентаризма, устремляются многочисленные апостолы партисипативной демократии (демократии участия), находя здесь идеальные условия для того, чтобы начать всё с чистого листа. Восторженное общество, поддерживающее реформы… Но разве не проходили мы всё это уже в России? Разве не обернулся для нас опыт отказа от представительной демократии и переход к более непосредственным формам политического участия страшной катастрофой сталинизма, брежневизма и, наконец, современности, когда общество во имя ложно понятого государственного суверенитета позволило пожертвовать своим общественным суверенитетом, своим правом контролировать власть и политическую элиту? Так что же делать, если представительная демократия недостаточна для народовластия, а непосредственная демократия участия на региональном и локальном уровне не способна обеспечить защиту общественного суверенитета от возможного вырождения народной власти в антинародную диктатуру с последующей приватизацией и монополизацией национальных ресурсов в руках правящей элиты?

Вот он, главный вопрос социализма XXI века: как защитить народный суверенитет, как соединить принцип социализма и право общества на самозащиту от собственной элиты, а принцип коллективизма — с неприкосновенностью индивидуальности, её материальных и моральных прав.

Вокруг этого, собственно, и идёт разговор. Но акценты разные. Для нас важен общественный суверенитет, для латиноамериканцев — государственный. Им кажется, что общественный суверенитет (демократические свободы) не проблема, был бы государственный суверенитет. Наши слова о том, что государственный суверенитет превращается в химеру, как только общество оказывается беззащитно перед беззакониями своего собственного государства, не кажутся им серьёзным предостережением. Это не про нас, говорят в Венесуэле. Что ж, дай бог, чтобы это было так…

Наши в Каракасе

Вообще-то, русских в Каракасе мало. Надо бы больше. Может, мы не всегда говорим то, что от нас хотят услышать, но то, что мы говорим, очень важно, наш опыт «социализма» очень важен именно сейчас, хотя и страна была другая и время иное. И всё же…

Но как многое нам здесь понятно и близко! И единение, и вера в народного лидера, и стремление к экономической и национальной независимости, и чувство собственного достоинства, возвращённое революцией каждому, и вера в принципы равенства и социальной справедливости. Только для нас это всё было вчера. Не то чтобы сегодня для нас это было неважно, просто мы знаем, что всё оказалось не так просто, и не хотим снова наступать на грабли. Мы более осторожны. Мы больше никогда и никому не позволим жертвовать жизнью и свободой своих сограждан во имя любых, даже самых высоких политических целей, будь то «социализм», «коммунизм» или, тем более, «цивилизованный капитализм».

Всемирный Социальный Форум поражает разнообразием своих семинаров. Здесь нет «практики слияния» семинаров с близкой тематикой, принятой на Европейском Социальном Форуме. Это и хорошо, и плохо. С одной стороны, меньше заорганизованности, больше разнообразия. С другой — трудно порой что-либо найти в таком потоке семинаров, собраний, манифестаций, презентаций, дискуссий. Карнавальный элемент всегда есть. Но если на ЕСФ он имеет второстепенное значение, то здесь он важнее и выражен в гораздо большей степени. Встречаются активисты, учёные, политические деятели со всего мира. Здесь есть свои кумиры, «отцы-основатели» типа Самира Амина, Уолдена Белло, Сьюзан Джордж, Иммануила Валлерстайна, Франсуа Отара, Жозе Бове и других. На их выступления всегда собирается много народу, поэтому все стремятся заполучить знаковые фигуры в свои семинары. Но не менее интересно наблюдать и за появлением новых имён, новых тенденций и идей. Атмосфера настолько демократична, что в обсуждении любого вопроса может принять участие каждый, правда, в пределах регламента. Слушатели и выступающие легко переходят с семинара на семинар, и наиболее успешным становится то обсуждение, которое способно собрать наибольшее количество публики и удержать её внимание дискуссией. Разговор идёт на всех языках мира, но доминируют, конечно, испанский (в Латинской Америке), английский (в Индии), французский (в Африке). Впрочем, в мировой левой среде ещё довольно часто можно встретить людей, понимающих и даже говорящих по-русски.

В Каракасе у нас ещё не было своих семинаров, мы пока по-прежнему вклинивались в уже идущие дискуссии. Но тот интерес, который вызывали голоса русских участников, свидетельствовал о том, что пришло время организовать свой, хотя бы один. семинар в рамках Всемирного Социального Форума. Именно этот шаг нам и предстояло сделать на следующем ВСФ в Кении.

IV. Африка

ВСФ в Найроби был так подробно описан Борисом Кагарлицким, что сочинять что-то новое, не опираясь на его отчёт, просто нет необходимости. Тем более, у Бориса передо мной — одно огромное преимущество. Он был свободен от организационных дел, которые обрушились на меня со всей тяжестью. Провести свой семинар оказалось непросто, особенно при полном отсутствии собственных финансовых ресурсов и минимальных организационных возможностях. Материальную и техническую помощь обещали товарищи из Левой фракции Европарламента, однако очень скоро обнаружилось, что они готовы оплатить некоторые счета, но делать всё приходится самим.

Пока я билась с поисками помещения, связывалась с участниками, прибывавшими в Найроби с разных концов мира (причём не обязательно в ожидаемые сроки), другие участники форума имели возможность выступать и слушать чужие выступления, обсуждать теоретические и практические вопросы антикапиталистической стратегии, спорить о текущем моменте. Короче, я была как та кошка из английской баллады:

Что повидала при дворе? Видала мышку на ковре.

О Кении

Отчёт Бориса Кагарлицкого о ВСФ в Кении был опубликован на сайте «Глобальная альтернатива» в конце января 2007 года.

В Найроби ожидалось более ста тысяч участников, и местная пресса радостно повторяла эту цифру. Судя по тому, что творилось на стадионе Казарани (Kasarani), где проходил форум, людей было в самом деле очень много. Насчёт ста тысяч, конечно, преувеличение. Но, как заметил один из французских делегатов, если газеты пишут, что нас тут сто тысяч, давайте не будем с ними спорить! В отличие от других стран, пресса вообще здесь относилась к форуму достаточно положительно, ведь его успех укреплял репутацию Кении как места, где можно проводить серьёзные и большие мероприятия. Тем более что приезжие оставляют в стране валюту. Тоже вклад в развитие!

Основную массу участников составляли европейцы — итальянцы, французы, немцы и англичане, хотя были и многочисленные делегации из Южной Африки и других соседних стран. В отличие от прежних форумов было меньше представителей Латинской Америки и Азии.

Из Венесуэлы в Найроби приехала большая делегация — 62 человека. На форумах, проходивших в Латинской Америке, президент Чавес был главной звездой. На сей раз, однако, Венесуэла была представлена не политическими лидерами, а активистами социальных движений. Денег на поездку у них тоже не было, а правительственная бюрократия в лучших демократических традициях отказала им в помощи: раз организации общественные, значит, тратить казённые деньги на них нельзя. Решение нашёл Уго Чавес, предоставивший в распоряжение делегации списанный военно-транспортный самолёт времён Второй мировой войны. Держаться в воздухе он мог не более четырёх часов подряд. Тем не менее, совершив множество промежуточных посадок, венесуэльцы добрались до Восточной Африки.

Собственно, часть этой делегации ехала как раз на наш семинар, и её трудности оборачивались для нас серьёзными переживаниями. Венесуэльцы опоздали на три с лишним дня, но успели как раз к семинару.

Трудности, впрочем, были не только у нас.

Кенийские активисты жаловались, что им не по карману оказывалась плата за регистрацию. Те, кто не смог попасть на официальные мероприятия, организовали собственный альтернативный форум. Подобное уже имело место в Бомбее, но там альтернативный форум был затеян ультралевыми группировками, осуждавшими реформизм официального ВСФ.

На сей раз политические разногласия не играли особой роли, дело было в деньгах. Скандал разразился 21 января, когда делегацию жителей трущоб не пустили на форум, поскольку они не могли заплатить. Цена регистрации была равна недельному заработку кенийского бедняка. Позднее, правда, контроль свели к минимуму, и все желающие могли проникнуть на стадион безо всякой регистрации, но ущерб делу был уже нанесён. Особенно возмущена была делегация Южной Африки. В знак протеста южноафриканцы сами большой толпой отправились в трущобы. Если бедняки не могут попасть на форум, форум придёт к ним сам.

Как и положено, с расписанием была полная неразбериха: программу раздали участникам только на второй день, а Интернет заработал на третий. Когда же наконец его подключили, делегаты обнаружили, что их к компьютерам не пускают: доступ к сети был организован только для прессы. Делегаты, поворчав, отправлялись в центр города искать интернет-кафе.

Социальный конфликт на Социальном Форуме

Как отмечает Кагарлицкий, информация была налажена безобразно. Но самым удивительным было то, насколько форум превратился в источник дохода для частных предпринимателей. Корпоративные спонсоры открыто демонстрировали своё присутствие, размещая свою рекламу рядом с призывами уничтожить капитализм. Платить приходилось буквально за всё. Перед началом своего выступления я обнаружил, что двое рабочих мрачно сворачивают провод микрофона и уносят динамики. Как выяснилось, за звукоусиление надо было платить отдельно. Поскольку организаторы семинара об этом не знали или не нашли денег, микрофон отключили.

Обеды в разбитых под открытым небом кафе для участников форума стоили дороже, чем в городе, вода и кока-кола тоже. На третий день толпа возмущённых кенийцев снесла ворота стадиона и ворвалась на пресс-конференцию. Правда, выяснилось, что примерно в двадцати метрах имелись другие ворота, которые были открыты, и там их поджидал представитель оргкомитета, чтобы провести внутрь. В ходе шумного разбирательства обнаружилось, что можно было на форуме раздобыть и дешёвую пищу и бесплатную воду, только об этом почему-то никто не знал, как и об открытых воротах. Утренний скандал не прошёл бесследно. Сразу же после него цена обедов в кафе странным образом упала почти вдвое. Наглядный урок того, что социальный протест может быть эффективен.

К возмущению кенийских делегатов обнаружилось, что лучшее кафе принадлежало министру внутренней безопасности. На третий день форума оно было захвачено революционной толпой кенийцев и южноафриканцев, которые провозгласили национализацию пищи и раздали её бесплатно пришедшим с ними детям. Правда, еда быстро кончилась.

Надо сказать, что акция по захвату ресторана была организована блестяще. Сначала туда по одному стали заходить люди, усаживаясь за столики, как будто в ожидании пищи. Все они были в африканских национальных одеяниях, но на форуме вряд ли можно было кого-то этим удивить. Некоторые привели с собой детей. Кто-то принёс тамтамы. Внезапно все вскочили, зазвучала музыка, и считанные минуты всё пространство под тентом было занято возбуждённой толпой, выкрикивающей лозунги под бой тамтамов. «Даёшь бесплатную пищу! — скандировала толпа. — Долой министра!» Слово министр они произносили как «mini-star», объясняя, что ему никогда не стать настоящей звездой. Кто-то притащил палестинский флаг, который тут же взвился над толпой за неимением другого знамени. Повара и официанты взирали на это действо с подчёркнутым равнодушием, менеджеров, пытавшихся навести порядок, бережно вытолкнули наружу, а подошедшая полиция растерянно взирала на происходящее, не решаясь вмешаться. Началась раздача пищи.

На первый взгляд всё это говорит о неудаче форума. Но всё не так просто:

Несмотря ни на что, здесь царила радостная атмосфера. Демонстрации, постоянно проходившие вокруг стадиона, перемежались выступлениями танцоров и музыкантов. Да и сами демонстрации напоминали пляски. По африканской традиции участники шествий не столько шагали, сколько прыгали и пританцовывали, распевая на ходу свои лозунги.

Здесь обсуждалось всё — война в Ираке, общие проблемы глобализации, экология и трудовые права рабочих транснациональных корпораций, борьба с расизмом и социализм XXI века. Были и очень прагматические дискуссии, причём с конкретными результатами. Так фермеры из Бразилии и нескольких других стран Африки и Азии договорились создать в Венесуэле общий банк семян, чтобы не зависеть от транснациональных корпораций. Наибольшую пользу из происходящего извлекали именно африканцы. Делегации из различных стран региона активно общались, обменивались информацией, спорили между собой. Но главное, они почувствовали уверенность в себе. Для них форум, несмотря на все его слабые стороны, был очевидным успехом. Даже противостояние, вызванное дороговизной регистрации, оказало мобилизующее воздействие на жителей трущоб. Если задача ВСФ в Найроби состояла в том, чтобы способствовать развитию социальных движений в Африке, то она была выполнена.

Европейцы были настроены куда более скептически. Если в Африке движение только поднимается, то в Европе оно уже прошло немалый путь, и можно подвести промежуточные итоги. То и дело слышались слова о необходимости стратегической дискуссии. Недостаточно просто призывать изменить мир, надо иметь более или менее внятную программу. Элементы этой программы уже вырисовываются, причём речь идёт о достаточно простых вещах, казавшихся само собой разумеющимися лет тридцать назад: бесплатное здравоохранение и образование, доступное жильё, дешёвый общественный транспорт, государственные гарантии социальных стандартов. Люди хотят прекращения приватизации, политики, нацеленной на создание рабочих мест, укрепления общественного сектора в экономике. Однако даже такая минимальная программа пока чётко и последовательно не сформулирована.

Заканчивая свой отчёт, Кагарлицкий пишет:

С некоторых пор критиковать социальные форумы стало модно в среде самих левых активистов. И в самом деле, огромная масса участников, рассеянная по множеству семинаров и мероприятий, не может объединиться вокруг ведущей темы, коллективная энергия распыляется, а идеология остаётся размытой. В Бамако группа интеллектуалов, возглавляемая известным экономистом Самиром Амином, призвала исправить положение, укрепив организацию и политизировав форум, который должен был бы превратиться в своего рода новый Интернационал. Однако такой подход вызвал серьёзные возражения, причём не только среди представителей неправительственных организаций, но и со стороны политических активистов. Форум невозможно отделить от политики, но он не может стать политической организацией и не может её заменить. Политическая работа должна быть сделана, и если пока получается плохо, это ещё не повод переносить её на социальный форум, предназначенный для совершенно других целей.

Форум действительно перестал толкать движение вперёд. Но, как выразился американец Джеймс Эрли, здесь мы видим социологию движения. Форум отражает ту ситуацию, которая объективно сложилась. Люди не просто могут тут встретиться, обменяться информацией и даже договориться о сотрудничестве, но, общаясь с активистами из других стран, получают эмоциональный заряд, который был бы невозможен, если бы на месте нынешних форумов проходили более эффективно организованные встречи интеллектуалов и лидеров.

Однако, так или иначе, работа продолжается. The show must go on! И хочется верить, что на следующих социальных форумах активисты из России и других стран Восточной Европы, несмотря на все проблемы с организационными и материальными ресурсами смогут сыграть более заметную роль.

Заключение

Сегодня мы много говорим о национальных интересах, и это правильно. Потому что нация — это прежде всего народ, это общество, осознавшее свою ценность, ценность своих экономических, социальных и политических прав. Нация — это народ, связанный чувством уважения друг к другу и ответственности за свою судьбу. Нация — это народ, уважающий другие народы. Нация — это народ, способный взаимодействовать с другими обществами, развивать народную дипломатию. Наконец, нация — это народ, способный контролировать цели и задачи своего государства, влиять на их постановку и решение в рамках демократических законных институтов. Все ли народы стали такими нациями? Кто-то стал, кому-то это ещё предстоит. Но главный урок современности — то, что даже те, кто когда-то стал нацией, рискуют утратить это качество под натиском… глобализации. Глобальный капитализм разрушает не только суверенитет государств, он разрушает суверенитет обществ, причём даже там, где этот суверенитет удалось на какое-то время утвердить. Он принципиально и фундаментально антидемократичен. Поэтому так причудливо переплетается сегодня тема национального самоопределения и интернациональной социальной солидарности, которую нам во многом ещё предстоит создавать заново.

Своё собственное лицо, своеобразие своей культуры и особенности своего национального самосознания нам предстоит отстаивать на глобальном уровне, на основе социальной солидарности и интернационализма. И в этом, собственно, состоит главный урок социальных форумов.

Rifondazione Comunista голосует за войну

Марк Васильев

Утраченные иллюзии

Итак, множество тех, кто симпатизировал Партии Коммунистического Возрождения Италии (Rifondazione Comunista), пребывает в состоянии шока и дезориентации. Депутаты парламента и сенаторы от этой партии — члены правящей «левоцентристской» коалиции «Союз» — окончательно проголосовали за финансирование военной операции в Афганистане с участием итальянского воинского контингента, за посылку итальянских войск в Ливан, а также за неолиберальный бюджет, рекомендованный Евросоюзом и предусматривающий сокращение до 50 тыс. рабочих мест в сфере образования, и снижение бюджета сферы здравоохранения почти на 4 млрд евро.

Rifondazione являлась не просто одной из возрождённых в 90-е годы компартий; в 2001–2002 годах она была тесно связана с массовым протестным движением, включавшим в себя сотни тысяч активистов, протестующих против наступления неолиберализма, войны и разрушения социальной сферы. Сегодня для тех из нас, кто принимал участие в массовых протестах в ходе саммита G8 в Генуе или в полумиллионной антивоенной демонстрации во Флоренции 2002 года, кто видел улицы итальянских городов, заполненные красными флагами с серпом и молотом в центре и надписью Rifondazione, наступило время утраченных иллюзий. Ещё недавно известный западный марксист и политический деятель Алекс Каллиникос в популярном в России «Антикапиталистическом манифесте» отводил Rifondazione фактически центральную роль в рядах современного «социалистического антикапитализма». «Основанная меньшинством, которое отвергло трансформацию старой коммунистической партии в некое подобие “третьего пути” левых демократов, — писал Каллиникос, — Rifondazione сумела избежать погружения в сталинистское болото и сумела утвердиться как массовая партия, имеющая представительство в парламенте и поддержку со стороны мощных профсоюзов». В 1996–1998 годах Rifondazione получила первый опыт парламентской деятельности, участвуя в правящей коалицией с ХДП. На 4-м съезде партии в марте 1999 года руководство подверглось серьёзной критике со стороны троцкистской тенденции «Коммунистический проект» (Proposta), входящей в Rifondazione на автономных началах. В вину партии ставились отсутствие серьёзного анализа империалистической природы правящей коалиции, увлечение «приматом политики» перед социальными проблемами. Увы, уже в 2004 году лидер Rifondazione Фаусто Бертинотти снова взял курс на долгосрочный безусловный альянс с христианскими демократами, имевший целью свергнуть правительство С. Берлускони, который в глазах итальянцев был не только открыто правым, но и открыто проамериканским. На 5-м партийном конгрессе 2005 года Бертинотти задавал риторический вопрос: «Может ли какой-либо политик претендовать на существование в реальной политике Италии без того, чтобы осознать главное требование народа — избавиться от Берлускони. Те, кто не в состоянии осознать это, исчезнут с политической арены и потеряют всякую связь с массами». Аргумент кажется весомым, и автору этих строк приходилось неоднократно слышать выказывания в защиту такой предвыборной политики, в том числе и от близких ему товарищей. Тем не менее, уже тогда было ясно, что альянс Rifondazione с христианскими демократами является безусловным принципом только для одной из сторон. Романо Проди, как лидер предполагаемой коалиции «центра», выдвинул для потенциальных союзников 12 условий, среди которых было соблюдение достигнутых Италией международных договорённостей, в том числе и в рамках блока НАТО, сохранение курса на «реструктуризацию» социальной сферы Италии по лекалам Евросоюза. В конце концов, эти условия были приняты «союзниками», что ещё до выборов сильно размывало различия между «правительством» и «оппозицией». Без сомнения, масса рядовых членов и многие региональные лидеры Rifondazione восприняла такой альянс без энтузиазма, но, в партийных верхах вопрос «можно ли изгнать беса силами Вельзевула», видимо, был благополучно замят.

В апреле 2006 года коалиция «Союз» в составе ХДП и левых партий, включая Rifondazione, победила на выборах, отстранив от власти Сильвио Берлускони. Апологеты теории «наименьшего зла» могли праздновать победу. Впрочем, торжество омрачилось очень маленьким перевесом «левоцентристов» над «правыми», По подсчётам, из 47 млн голосов избирателей Проди со товарищи набрал лишь на 25 тыс. больше, чем Берлускони. Это создавало весьма нестабильную ситуацию в обеих палатах парламента. А поскольку особенности итальянской политической системы, в частности, выборы президента и премьер-министра, предполагают согласие обеих палат, то становилось ясно, что без подковёрной борьбы — закулисных переговоров с оппозицией, посулов, переманиваний — дело не обойдётся. Собственно говоря, таким компромиссом, когда перешедшие в оппозицию сторонники Берлускони дали себя уговорить, явилось избрание президентом Италии 81-летнего Джорджо Неаполитано, выдвинутого Романо Проди. Хотя должность президента в Италии скорее декоративная, в случае кризиса правительства именно президент берёт на себя роль верховного арбитра. Иметь на этом посту своего человека, таким образом, немаловажно. А депутаты-коммунисты тем самым обрекли себя на статус фигурантов политических игр.

Борис Кагарлицкий был один из первых среди российской левой, кто откликнулся на драматические события в Италии, развернувшиеся с участием Rifondazione. Он саркастически заметил: «Давно известное правило буржуазного общества: если коммунисты или социалисты создают слишком много проблем, им надо дать несколько министерских постов, и они тут же успокоятся. Нет даже нужды уступать сколько-нибудь значительные кабинеты. Обычно бывает достаточно нескольких должностей в министерствах культуры, образования или социальной защиты. Пусть сами оправдываются перед разъярёнными пенсионерами, интересующимися, куда делись их льготы»[24].

Ситуация в Италии после победы Проди оказалась, впрочем, значительно хуже для коммунистов-парламентариев. Под постоянным давлением союзников с одной стороны, оппозиции — с другой, каждый из них, кто вольно, кто невольно, были обречены на то, чтобы шаг за шагом проводить в жизнь 12 принципов Романо Проди, как в области внутренней, так и внешней политики. Это наглядно проявилось в конце прошлого года, когда парламент обсуждал новый неолиберальный бюджет и финансирование итальянского контингента в Ливане, действующего под флагом ООН. Особенно в незавидном положении оказалась Sinistra Critica, ассоциированная с «Объединённым Секретариатом IV Интернационала» — единственная из троцкистских тенденций в составе Rifondazione, которой было позволено иметь депутатов в парламенте. Два её сенатора проголосовали «за», лидер фракции С. Каннаво с голосования ушёл, продемонстрировав тем самым свою непричастность.

21 февраля 2007 года, тем не менее, разразился правительственный кризис. Тогда во время повторного голосования в сенате по вопросу о внешней политике, два левых сенатора от Rifondazione — Франко Туриллиатто, член Sinistra Critica, и Фердинандо Росси, член Партии Коммунистов Италии — воздержались. Но даже такой исход при очень шатком преобладании «левоцентристов» в сенате оказался провальным. Воздержавшихся засчитали высказавшимися «против», и консенсуса не получилось. Далее события развивались с калейдоскопической быстротой. Романо Проди в тот же день подаёт президенту страны прошение об отставке. Дж. Неаполитано (сам в недавнем прошлом — выдвиженец Проди) отставку не принимает, выдвигая вновь кандидатуру Проди на обсуждение обеим палатам парламента. Проди соглашается, но с условием, что останется на посту премьера при абсолютном вотуме доверия своему курсу. Начинаются интенсивные парламентские консультации. За несколько дней до повторного голосования руководство Rifondazione исключает Франко Туриллиатто из партии за «нелояльность», несмотря на то что тот в публичном обращении к своим сторонникам, авансом дал кредит доверия правительству Проди. 28 февраля при голосовании в сенате Проди получает абсолютную поддержку, позже подтверждённую нижней палатой. И уже при единодушном одобрении лидер ХДП возвращается на премьерский пост. 28 марта сенат одобряет финансирование итальянского контингента в Афганистане. Таким образом, Афганистан (а также Ливан и сектор Газа) становится одной из основных статей расходов, предусмотренных правительственным декретом о внешней политике.

«Исторический компромисс 70-х» и современность

Что же всё-таки произошло? Один из лидеров «Объединённого секретариата» Ален Кривин (чьи сторонники в Италии попали в весьма незавидное положение) заметил: «Если мы голосуем против правительства Проди, этим открываем дорогу к возврату Берлускони. Вся пресса и СМИ гадают, будут ли троцкисты причиной возврата Берлускони». Да, к сожалению, ситуация «или-или» в политике случается. Другой вопрос, должна ли она заставать участников врасплох, или же политика как искусство возможного предполагает социальный и политический прогноз, равно как и выработку альтернативных вариантов действия если не на годы, то хотя бы на месяцы вперёд. Но даже в этой внешне полубезвыходной ситуации можно задать ещё один риторический вопрос: что лучше для левых — проиграть на выборах правым или остаться у власти и вместо правых проводить правую политику?

В этой связи примечателен пример, приведённый Борисом Кагарлицким в отношении Социалистической левой партии Норвегии, которая, будучи меньшинством в коалиции, фактически заставила большинство принять и даже исполнять свою избирательную программу под угрозой выхода из коалиции. «Если приватизация и отмена социальных льгот — требование правых, пусть правые эту политику и проводят»[25]. В Италии этого не произошло. И дело не в характерологической разнице между норвежцами и итальянцами и не в суровом протестантизме скандинавов, а в конкретной политической традиции Итальянской коммунистической партии, из рядов которой по большей части вышла руководящая верхушка Rifondazione.

Итальянская коммунистическая партия с послевоенных лет была крупнейшей компартией капиталистического мира и едва ли не самой крупной по численности партией в Италии. Но Rifondazione Comunista голосует за войну с тех же времён, когда в рамках Потсдамских договорённостей сталинское руководство удерживало активность подконтрольных ему компартий в фарватере геополитических интересов кремлёвской правящей верхушки, ИКП отводилась роль не детонатора, а стабилизатора капитализма в Италии. В начале 70-х годов лидер ИКП Энрико Берлингуэр, ссылаясь на переворот Пиночета в Чили, разработал концепцию долговременного сотрудничества ИКП и христианских демократов. Такая политика обосновывалась тем, что общество чрезвычайно поляризовано, что опасность военного переворота и правой диктатуры реальна. «Пусть лучше у власти будут находиться умеренные буржуа, чем правые гориллы».

«Исторический компромисс» между ИКП и ХДП должен был гарантировать стабильность обществу, нейтрализовать и «изолировать неофашистских фанатиков, прежде всего климатом общественной стабильности». Причём сама компартия никогда не входила ни в одно из правительств (что вполне устраивало СССР) но обеспечивала христианским демократам прочное большинство. Политика «исторического компромисса» была на практике продолжением политики «классового сотрудничества» и «борьбы с фашизмом», унаследованной от Народного Фронта 30-х годов. Вместе с тем неофашизм в Италии никогда не был изолирован от правых партий и от государственного аппарата. Функционеры ХДП, возглавлявшие государство, не могли не знать об этом. А некоторые из них были вовлечены в сотрудничество с правыми. Впрочем, и политический, и экономический курс Италии в то время всё больше смещался в сферу влияния США.

В 1977 году ИКП было предложено неофициальное сотрудничество с правительством. В марте 1978 года компартия официально присоединилась к парламентскому большинству, хотя коммунисты вновь не вошли в состав правительства. Известно, что именно на фоне этой политики ИКП в Италии произошла активизация ультралевых группировок, в первую очередь «Красных бригад», вполне справедливо рассматривавших ИКП как подпорку империализма в Италии.

Именно в политике «исторического компромисса» следует искать корни современного альянса ХДП и Партии Коммунистического Возрождения. Правда, стоит уточнить: ИКП поддерживала христианских демократов без надежды войти в правительство. В современных условиях такая надежда для Rifondazione обрела вполне реальные контуры.

Другой особенностью итальянской левой традиции всегда являлся автономизм, получивший законченное выражение в теоретических трудах Антонио Негри. В работе «Пролетариат и государство» Негри отводил революционную инициативу безработным, студентам, деклассированному элементу, врагами которого являются «обуржуазившиеся профсоюзы, коммунисты и социалисты». Испытав существенное влияние анархизма и «левого коммунизма», теоретики автономистского течения ставили под сомнения многие марксистские тезисы, в особенности тезис о государстве, не разделяли подходов к партстроительству и принципам «демократического централизма». В течение последних десятилетий автономизм приобрёл существенную популярность в ряде стран Европы и Америки и стал существенным фактором «антиглобалистского движения». А. Каллиникос в упомянутом ранее «Антикапиталистическом манифесте» указывает: «Автономизм во многом черпает свою силу из особого стиля — стиля децентрализованной “коалиции коалиций”, организующей выступления протеста на основе согласия, достигаемого множеством различных способов».

Вдумчивый анализ ситуации в итальянском левом движении с учётом изложенных выше позиций нам встретился в источниках британской Социалистической рабочей партии (Socialist Workers Party). Меган Траделл (Megan Trudell) пишет: «Существует параллель между 70-ми годами и сегодняшним днём, хотя при этом и большие различия. Rifondazione, в отличие от ИКП, не только не пренебрегала массовыми протестными движениями, но, и напрямую участвовала в них. В то же время спад протестного движения в 2003–2004 годах, принятие идеологии автономизма позволили Бертинотти выставить «левоцентристское» правительство Проди политическим выражением протестного движения. Призыв «Остановим правых» был главным аргументом в пользу присоединения к Проди, а страх перед реваншем Берлускони в случае падения коалиционного правительства — главным фактором оправдания его постоянно сдвигающейся вправо политики. Rifondazione утверждала, что правящий класс стремится к широкой правоцентристской коалиции, а предотвратить сползание «центриста» Проди к этому можно только давлением слева. В реальности молчаливое согласие Rifondazione с неолиберальной политикой могло только усилить правых, так же как в конце 70-х — поддержка Э. Берлингуэром правительства «национальной солидарности». В то же время этот сдвиг Rifondazione вправо подтолкнул многих автономистов, ассоциированных с Rifondazione, к восприятию союза с Проди как предвыборной стратегии вытеснения Берлускони. Уступка автономистским настроениям и влияниям была особенно выражена в рядах молодёжных секций Rifondazione[26].

Тем не менее, присоединение к правительству Проди не было логическим следствием участия Rifondazione в массовых движениях. Партия могла сконцентрировать усилия на формировании сильного внепарламентского движения, способного составить действительную альтернативу Берлускони, и уже изнутри бороться за политическую чистоту. Такое движение, а отнюдь не увлечение предвыборными раскладами, могло пробудить больший энтузиазм и по поводу смещении Берлускони, и по поводу строительства реальной альтернативы политике Проди. Оно могло также придать бы новые силы антивоенному движению.

Однако правительство Проди вместо того, чтобы «открыть движению путь для “строительства другого мира, который возможен”», быстро перекрыло ему все возможности. И в этих условиях поддержка Rifondazione могла только повредить, породив разочарование тех, кто изначально верил в то, что является членом партии нового типа, привести к пассивности и принятию реформистских позиций.

С другой стороны, вовлечение в массовое «антиглобалистское» движение, не являющееся антикапиталистическим по сути, обнажило и новые противоречия внутри Rifondazione, и те противоречия, которые не были изжиты ранее. Внутри партии так и не родилась традиция теоретических дискуссий, которые были бы способны проанализировать пути развития и тактику империализма и неолиберализма. Уроки прошлого, в частности, стратегия и тактика ИКП, не были переосмыслены. Повернувшись лицом к массовому движению, Rifondazione, в свою очередь, впитала в себя много автономистских и реформистских идей. В частности, Rifondazione оказалась неспособной переломить распространённое среди активистов представление, что «антикапиталистическое движение должно быть не идеологическим», Это представление повлекло за собой ряд негативных последствий — в первую очередь отсутствие дискуссий о современном империализме, о важности когерентного, координируемого на национальном уровне антивоенного движения. Отсутствие теоретической ясности в отношении природы и роли ООН способствовало тому, что депутаты Rifondazione смогли легко оправдать необходимость голосования за направление итальянских контингентов в Афганистан и Ливан «под флагом ООН».

Неприятие внутри Rifondazione теоретических дискуссий также унаследовано от ИКП. В результате внутри партии полностью воспроизвелись идеологические различия внутри антикапиталистического и антивоенного движения, которые делали её членов восприимчивыми к реформистским и автономистским взглядам. Конечно, неправильно отождествлять Rifondazione со старой ИКП, но тем не менее, многие члены этой партии долгое время состояли в рядах ИКП и продолжают её традиции.

Но вместе с тем было бы несправедливо мазать всех одной краской. Выше мы уже упоминали о дискуссии 1999 года на 4-м съезде Rifondazione, которую пыталась инициировать троцкистская тенденция Proposta. Её лидерами тогда же был подготовлен большой текст под названием «За коммунистический проект». Интересно то, что этот документ содержит концентрированный анализ печального опыта участия Rifondazione в первом коалиционном правительстве под руководством ХДП в 1996–1998 годах, в результате чего Италия стала полноправным членом зоны евро, «итальянская буржуазия стала, без сомнения сильнее, а движение рабочего класса и бедных слоёв общества ослабло». Идея «Проекта» в том, что Rifondazione, вместо того, чтобы стать «конструктивной оппозицией», должна сосредоточить свои усилия именно на массовом, внепарламентском движении рабочего класса и других протестных масс, имея цель создать альтернативный социальный блок и возродить мотивацию рабочего класса за создание независимого от политиков и верхушечной профбюрократии рабочего движения. Признавая неспособность «центристской коалиции во главе с ХДП» к смещению влево, авторы в то же время подчёркивали, что борьба против правых не может быть отделена от антикапиталистической борьбы, что должно по определению исключить альянс Rifondazione с либерализмом. Кроме того, в «Проекте» выдвигался комплекс вполне конкретных переходных требований по рабочему вопросу, студенческому движению, а также требование коренного пересмотра принципов партийной жизни и партийного строительства. К сожалению, проект оказался гласом вопиющего в пустыне.

«Баллада о чистых руках»

А я умываю руки!

И ты умываешь руки!

А он умывает руки,

Спасая свой жалкий Рим!

И нечего притворяться — мы ведаем, что творим!

А. Галич

История Rifondazione и её связь с массовым протестным движением позволяет утверждать, что в случае разрыва с правительством Проди партия могла остаться на левых позициях. Но необходимым условием для этого было бы наличие сплочённого идеологически выдержанного левого течения внутри Rifondazione, которое бы не подверглось погружению в реформизм и автономизм. К сожалению «революционная левая» внутри Rifondazione сделала немало трагических ошибок. Особенно печально, что члены Sinistra Critica оказались в числе тех депутатов и сенаторов, которые, несмотря на обилие левой риторики, голосовали за поддержку военной миссии в Афганистане или в лучшем случае воздерживались, снимая с себя ответственность за мерзости коллег по парламенту. Основная проблема левых состоит в том, что на протяжении лет они не сумели создать в партии центр притяжения, — и их поражение, заключавшееся в предоставлении кредита доверия правительству, сделанном, чтобы не остаться в изоляции, тому свидетельство. Давление, которому подверглась Rifondazione, войдя в коалицию «Союз», полностью передалось на «крайне левых» внутри партии, особенно тех, кто получил доступ к предвыборным спискам.

В феврале прошлого года, когда стало ясно, что Rifondazione войдёт в новое правительство Проди, Proposta приняла решение о выходе из партии и строительстве новой коммунистической организации рабочего класса — Движения за создание Коммунистической партии рабочих (Movemento Constitutivo del Partito Comunista dei Lavoratori). Известно, что движение провело в апреле 2007 года свою первую ассамблею, в которой участвовало 530 делегатов. По разным оценкам, в новой организации от 1300 до 2 тыс. человек, что, хотя и немного, но сопоставимо с такими активными левыми организациями, как Labour Party of Pakistan или Socialist Party в Великобритании. В мае этого года, по данным Википедии, Движение участвовало в региональных выборах в 11 регионах Италии, набрав в общей сложности 0,76 % (от 0,1 до 6,8 % в зависимости от региона). Как пойдут дела у новой партии, покажет будущее, но на настоящий момент, по крайней мере, ясно, что бывшие члены Rifondazione из состава Proposta проявили принципиальность и верность своим партийным установкам, выстраданным за эти 8 лет. А может, не побоимся высоких слов, спасли репутацию хотя бы части коммунистического движения страны.

Sinistra Critica пошла иным путём. Сенатор-диссидент Франко Туриллиатто в преддверии своего исключения из Rifondazione за воздержание при голосовании в сенате опубликовал открытое письмо своим сторонникам, распространённое широко по каналам «Объединённого Секретариата». Письмо начиналось так: «Дорогие друзья и товарищи! В настоящий момент я ожидаю, что Сенат примет моё прошение об отставке, которое я не отозвал и не отзову назад. Вместе с тем в дни (этого ожидания. — М.В.) я должен дать “кредит доверия” правительству Проди. Я должен объяснить причины, побудившие меня дать это «кредит доверия», которые я могу определить как “технические” (!?), но, я при этом отвергаю все “12 пунктов” Проди. И я объясню очень ясно в Сенате, что они не могут рассчитывать на моё одобрение миссии в Афганистане…» После ряда сентенций, что его акт не был «политическим жестом» или «желанием вызвать правительственный кризис», Туриллиатто добавил: «Если сенат отвергнет мою отставку, то в течение всего времени. Пока я буду в Сенате, я буду голосовать против войны, так как “Нет войне!” и связь с рабочим движением являются движущей силой моего политического действия и всегда были “альфой и омегой” классовой и антикапиталистической перспективы». Как голосовал Туриллиатто 28 марта, выяснить нам пока не удалось, но факт, что Сенат не принял его отставки. На момент написания этой статьи веб-сайт Сената Итальянской республики сообщает, что сенатор Ф. Туриллиатто, перемещённый после исключения из Rifondazione в другую сенатскую фракцию, является членом четырёх сенатских комиссий, в числе которых — комиссия по юстиции и по политике Евросоюза. Другой лидер Sinistra Critica, Сальваторе Каннаво, неоднократно воздерживался, но 28 марта наконец проголосовал против финансирования военных мероприятий в Афганистане. Правда, необходимы два уточнения. Первое. После вынесения парламентом вотума доверия Проди располагал абсолютным большинством, и на этом этапе спасать честь революционера было поздно. И второе. Каннаво являлся депутатом нижней палаты, где правящая коалиция и так преобладала, поэтому его «диссидентство» руководство партии восприняло снисходительно, оставив без организационных последствий.

В связи с этим можно понять А. Кривина, французского единомышленника Туриллиатто и Каннаво, когда он воскликнул: «Это невыносимая ситуация, и, слава богу, что я не в Италии». Думается, человек с революционным опытом 1968-го года понимает, что значит соединить несоединимое: сохранить одновременно чистые руки, революционную совесть марксиста и в то же время верность верхушечным партийным раскладам, смысл которых имеет прямо противоположную логику. Но всё же в ноябре 2006 года, когда т. Кривин высказывал это в Москве на съезде Социалистического движения «Вперёд», ситуация в Италии ещё не достигла точки кипения. Может быть, стоило поехать именно туда, попытаться повлиять на что-то, что-то изменить? Как будто предвидя, что его спросят об этом, Ален Кривин пояснил: «Это сложный вопрос. В любом случае у Четвёртого Интернационала нет централизации. Между нами идёт дискуссия, но мы занимаем чёткую общую позицию лишь тогда, когда есть опасность предательства. Что касается тактических выборов, то организация страны должна решить, что ей делать, поскольку она лучше знает проблемы этой страны». Сомнений нет, критиковать со стороны легче, чем делать самому. Но будем надеяться, что дискуссия о том, где кончаются тактические выборы и начинается предательство, будет проведена в «Объединённом Секретариате» с участием итальянских товарищей. Позволю выразить своё личное мнение: автономистский организационный принцип децентрализации, принятый в Rifondazione и в значительной степени усвоенный «Объединённым Секретариатом» хорош для «социальных форумов», где «дискуссии — всё, а общее решение — ничто». Хорош он для строительства «непотопляемых» интернациональных движений, где каждая организация в сети — «вещь в себе», полупроницаемый микрокосмос. Но, этот принцип перестаёт работать в той ситуации, когда надо принимать политические решения, этот принцип (по крайней мере, в том виде, в каком он существовал в Rifondazione и был усвоен Sinistra Critica) был явным тормозом на пути политических дискуссий, в результате чего комбинации взяли верх над идейными принципами.

В середине апреля 2007 года 1000 членов Sinistra Critica собрались на ассамблею в Риме, результатом которой должен стать «пакт социальной оппозиции» правительству Проди. Незадолго до этого «Объединённый секретариат» развернул международную кампанию протеста против исключения Туриллиатто из Rifondazione. «Мы воспринимаем решение партии как коллективное изгнание всей нашей тенденции и выражаем открытое несогласие с этим действием», — было написано в его заявлении. В то же время на ассамблее было оговорено, что она не означает превращения Sinistra Critica «в маленькую политическую партию», а представляет собой «более амбициозный проект восстановления классовой и альтернативной левой». Значит ли это, что Sinistra Critica остаётся в рядах Rifondazione? По крайней мере, прямых известий о её выходе нам не встретилось. Веб-сайт сохраняет сведения о принадлежности к Rifondazione Comunista. А если так, то «амбициозный проект» скорее всего, ожидает судьба «конструктивной оппозиции» с оглядкой в той или иной мере на верхи партии. Кстати говоря, этот демарш Sinistra Critica — самый крупный, но отнюдь не первый. Судя по веб-сайту Inprecor, с апреля прошлого года Sinistra Critica по меньшей мере, дважды заявляла о намерении консолидировать левых, оппозиционных правительству Проди… Пока не наступало голосование.

Вне всякого сомнения, массы рядовых членов Rifondazione недовольны политикой верхов. Многотысячная демонстрация у военной базы США в Винченце, где участвовало множество членов Rifondazione, это доказывает. Другой вопрос, насколько межеумочное состояние Sinistra Critica и имидж мученика, придаваемый Туриллиатто, будут восприняты партийными низами. Лично у меня рука бы не поднялась надеть мученический венец на сенатора-коммуниста, сначала воздержавшегося при голосовании за военные кредиты, потом «по техническим причинам» давшего вотум доверия правительству, которое эти кредиты продвигает. Утрируя, как бы выглядели римские рабы, принявшие в качестве спасителя не распятого Иисуса Христа, а… умывшего руки Понтия Пилата, которого император Тиберий, как известно, сместил-таки с поста прокуратора Иудеи?

Возможно, оппоненты скажут: «Не судите, да не судимы будете». Туриллиатто, в отличие от Понтия Пилата, не имел такой власти, чтобы изменить ход истории. Допустим. Тогда встречный вопрос: какая власть была у пятерых диссидентов, вышедших в 1968 году на Красную площадь, протестуя против ввода войск в Чехословакию? Они тоже не изменили тогда хода истории, но на многие годы создали героический образ диссидентского движения в СССР, который сохранялся даже тогда, когда его внутреннее содержание очень сильно отошло от первоначального. Почему-то во время прочтения на Inprecor статьи об ассамблее Sinistra Critica, выдержанной в мажорных левых тонах, мне вспомнилась баллада А. Галича:

Над кругом гончарным поёт о тачанке

Усердное время — бессмертный гончар.

А танки идут по вацлавской брусчатке,

И наш бронепоезд стоит у Градчан!

А песня крепчает: — «Взвивайтесь кострами!» -

И пепел с золою, куда ни ступи.

Взвиваются ночи кострами в Остраве,

В мордовских лесах и в казахской степи.

… Видимо, потому, что военные суда с итальянским контингентом пока всё ещё движутся в сторону Афганистана.

Массовые протесты студентов в Греции

Тодорис Пападопулос

Высшее образование — греческая молодёжь против коммерциализации

С весны 2006 года вся Греция охвачена молодёжным протестом. Студенты и учащиеся не согласны с планами правительства разрешить создание в стране платных университетов. Появление частных вузов, по мнению неолиберальных министров партии «Новая демократия» и «социал-демократов» из ПАСОК (Всегреческое социалистическое движение), должно «оздоровить национальную систему образования», сделать её «современной и адекватной запросам рынка». Однако ни один из приводимых в защиту частного образования аргументов не вызвал поддержки в массах учащейся молодёжи.

Чего в действительности хочет правительство? Такой вопрос задали себе сотни тысяч студентов, учащихся профессиональных училищ и школьников, узнав о намерении «Новой демократии» «обновить систему греческого образования». Этот вопрос недолго оставался без ответа. Власти сами помогли молодёжи понять, что происходит. Частные компании, органы ЕС и партии, выражающие их интересы, считают, что в современном общество система образования должна быть приспособлена к запросам глобального рынка. Она больше не может оставаться статьёй социальных расходов государства. Должен быть открыт доступ в сферу образования для частных компаний, а государственные вузы ещё больше подстроятся под заказы корпораций.

В греческой системе образования действительно существует кризис. Развитие науки и рост производительности труда требуют всё больше специалистов. Выпускники учебных заведений должны владеть знаниями в своей области не только в теории. Необходимо уметь применить эти знания на практике, понимать производственный процесс изнутри. Проблема современной системы образования в том, что она, с одной стороны, не может подготовить таких специалистов, а с другой — уже имеющиеся специалисты в значительной массе не востребованы: одни без работы, другие трудятся за двоих.

Однако корпорации и государство видят решение проблемы не в том, чтобы обеспечить людям занятость и нормальные условия труда (для этого необходимо, наконец, подчинить интересы капитала интересам общества и увеличить расходы государства на науку и образование минимум до 15 %). Подход корпораций принципиально иной. Они хотят получать от университетов и училищ меньше универсальных специалистов и больше узких. Для этого «Новая демократия» и стремится ввести в стране частные вузы. Либеральные аналитики уже прогнозируют колоссальный выигрыш, который получит экономика, когда на рынке образования развернётся настоящая конкуренция. Тогда, по их мнению, государственные университеты тоже будут вынуждены приспособиться к запросам предприятий и перестанут готовить «бесполезных интеллектуалов».

Десятки тысяч молодых людей, поднявшихся на борьбу в последние полгода, не согласны с таким сценарием. Для них появление частных университетов и дальнейший переход образования в сферу рынка означает снижение уровня образования, новые преграды для студентов из малообеспеченных семей, полное подчинение науки текущим запросам крупного бизнеса. В этом случае ухудшатся трудовые отношения, ещё больше затормозится рост заработной платы. Осознание всего этого толкает массы студентов и учащихся Греции на борьбу против подчинения образования рынку и за единое (без разделения на техникумы и вузы) бесплатное государственное высшее образование.

Правительство пропагандирует «благие» реформы в сфере образования уже несколько лет. Ему уже удалось добиться: приравнивания греческого университетского диплома к диплому бакалавра (который выдают в европейских странах после трёхлетнего узкоспециализированного обучения), изменений в образовательных программах многих факультетов, приравнивания дипломов университетов к дипломам технических училищ без повышения уровня.

Но действительно массовый протест действия правительства вызвали только недавно, когда министры и депутаты «Новой демократии» и ПАСОК решили пересмотреть статью 16 Конституции Греции, допускающую в стране только государственное высшее образование. В феврале этого года вопрос об «устаревшей статье» был поднят ещё один раз.

Всегреческий координационный центр студенческих собраний — так называется структура, объединяющая борцов против реформы образования, возникла по предложению «Панспудастики», студенческой фракции, поддерживаемой КНЕ (греческим комсомолом). Основой центра являются студенческие собрания, делегирующие своих представителей. На Центр ориентируются все прогрессивные студенческие силы. Его главная задача — сплотить массы учащихся и организовать их в единой борьбе. «Образование — социальное право каждого», — считают активисты. Оно не может являться товаром на рынке и должно быть бесплатным и общедоступным.

За прошедший год по всей Греции прошли сотни акций протеста, организованных Центром студенческих собраний. Среди них — несколько общенациональных демонстраций, в которых приняли участие не только студенты, учащиеся технических образовательных вузов (ТИ), рабочие, но и школьники. Компартия Греции (ККЕ) провела начиная с января 2007 года трёхмесячную политическую кампанию против коммерциализации образования. Кроме разоблачения «благотворной реформы», ККЕ призвала усилить противодействие проникновению капитала в сферу науки и образования.

Борьба греческой молодёжи с «Новой демократией» идёт с переменным успехом. Правительство то имитирует отступление, то снова возвращается к вопросу образования. В январе 2007 года студенты, школьники и учащиеся ТИ вновь вернулись на улицы, перекрыли дороги, вышли на демонстрации. Студенты захватили университеты и школы. В течение 10 января прошло две волны демонстраций, каждая продолжительностью более 6 часов, которые охватили свыше 40 греческих городов. По приблизительным оценкам, в них приняло участие до нескольких сот тысяч человек.

17 января в Афинах и многих других городах страны вновь прошли массовые демонстрации. По решению студенческих собраний было захвачено более 300 факультетов. Многие преподаватели поддержали инициативу молодёжи. В борьбе участвовали также и школьники. Было в очередной раз выдвинуто требование не отменять статью 16 Конституции. Протестующие объявили, что считают проводящуюся «Новой демократией» реформу наступлением на свои права и атакой на государственное высшее образование в ЕС в рамках Болонского процесса. События января ещё раз показали буржуазной власти, что молодёжное движение решительно противится приватизации науки и образования.

За несколько месяцев до массовых январских выступлений правительство согласилось с предложением ПАСОК и отложило пересмотр в парламенте 16 статьи Конституции, во время которого планировалась её отмена. Отсрочка «пересмотра» 16 статьи была вызвана желанием буржуазных партий дождаться спада молодёжного протеста. Однако надежды сторонников образовательного рынка ещё раз не оправдались. «Во время Рождества, — сообщает сайт КНЕ (www.kne.gr), — молодёжное движение проводило символические акции протеста и готовило общие собрания, которые прошли уже через два дня после открытия университетов и школ». Этот массовый ответ открывает новый цикл протестной мобилизации.

14-15 февраля в Греции состоялась двухдневная акция протеста. В Афинах и других городах страны прошли митинги и шествия против пересмотра 16 статьи Конституции. За неделю до этого, 8 февраля, в Афинах была проведена всегреческая встреча представителей более 100 студенческих советов. В своём заявлении Всегреческий координационный центр студенческих советов и комитетов захвата призвал студентов и учащихся по всей стране перейти к следующему раунду общих собраний, чтобы развернуть новую волну протеста: организовать митинги и недельные захваты факультетов.

КНИГИ

Реабилитация планирования

Дмитрий Левыкин

Alternativen aus dem Rechner. Fur sozialistische Planung und direkte Demokratie. Koln: PapyRossa Verlag. 2006 (англ. Towards a New Socialism).

История создания книги

Авторы сами рассказывают, что идея написания книги возникла у них в 1983 году после выхода труда Алека Ноува «The economics of the feasible socialism». Алек Ноув — земляк Кокшотта и Коттрелла, гуру западной советологии, сам не чужд левых идей. В упомянутой книге он, используя все свои знания и обширнейший фактический материал, попытался убедительно доказать, что социалистическая экономика не может существовать, не опираясь на рынок.

Одновременно книга являлась ответом на неолиберальную политику правительства Тэтчер, которая набирала обороты в Англии в то время. Поэтому авторы полемизируют с одним из духовных отцов неолиберализма Фридрихом фон Хайеком. В целом книга написана в конце 80-х — начале 90-х, когда СССР ещё существовал, но его кризис был очевиден.

«Towards a New Socialism» вышла первым изданием в 1993 году, после чего пережила английское переиздание и была переведена на несколько европейских языков. Авторы вносили в книгу небольшие исправления, чтобы учесть бурный прогресс компьютеров и коммуникационных технологий.

Планирование на новом уровне

Основной целью данной книги является попытка доказать, что современные технические средства позволяют построить социалистическую экономику на базе трудовой стоимости без использования рынка. Давайте посмотрим, насколько это удалось авторам.

Рынок является регулятором капиталистической экономики. Если рынка нет, то встаёт вопрос: как определять обменные соотношения продуктов?

Авторы предлагают путём расчётов установить содержание труда, который измеряется временем, в каждом продукте[27]. Они показывают, что с помощью современных технических средств это возможно, даже учитывая всё множество связей в экономике. Современная техника позволяет рассчитать количество овеществлённого прошлого и живого труда и производить расчёты с числами более 10 за несколько секунд, чтобы устанавливать количество труда в продукте.

Возникает вопрос: труд бывает очень разный — квалифицированный, неквалифицированный, качественный, некачественный, — как это учесть в планировании трудозатрат?

Тут предлагается несколько механизмов. Довольно оригинальна, но, похоже, так же непрактична идея «амортизации образования». Смысл её заключается в том, что обученный специалист переносит прошлый труд на результат свой работы, то есть количество часов, потраченных на образование, через определённый коэффициент переносится на время работы по профессии. Допустим, если кто-то потратил на обучение 5 лет и проработал по профессии 25 лет, то коэффициент переноса прошлого труда будет равным 0,2 (примем для простоты количество часов обучения и работы в неделю за равное). Причём по окончании этого «периода амортизации» специалист перестаёт переносить прошлый труд, и его труд оказывается приравненным простому труду. Авторы тут предлагают посылать человека на переобучение для овладения новой профессией. Поскольку оплата труда производится из расчёта 1 трудовая квитанция за один час простого труда, сразу становится выгодным учиться как можно дольше, а работать по профессии как можно меньше, чтобы увеличить коэффициент «амортизации» и как можно чаще менять профессию. Поскольку данное предложение учитывает продолжительность образования, но не учитывает текущей производительности, можно себе только представить, какие сложности вызвало бы его практическое применение в планировании затрат.

Учитывать качество труда планируется делением рабочих на категории. Авторы говорят о трёх: A, B, C. Но этого явно мало. Допустим, категорий будет больше. Рабочий будет сдавать норму и распределяться в определённую категорию. У рабочего категории В один час труда будет идти за один, у рабочего А — за 1,5, а у рабочего С — 0,5. Исходя из этого, предлагается осуществлять планирование затрат труда в экономике. Дело в том, что в каждой отрасли труд имеет свои характеристики, и в том, что очень сложно создать сквозную межотраслевую классификацию работников. Предложение выглядит недозрелым и рождает множество вопросов.

Общеэкономическое планирование

Планирование осуществляется на основе таблиц «затраты-выпуск». Определяются необходимые для производства товары и услуги, а затем авторы показывают, что современные компьютеры способны исчислить весь объём затрат в детальном разрезе в масштабе всей экономики с миллионами видов товаров и миллионами взаимозависимостей.

Применяется метод последовательных приближений, который позволяет получить значение трудовой стоимости для продукта с точностью до 4 знаков после запятой, что превышает, как утверждают авторы, точность, даваемую рынком.

Математические методы, которые применяют авторы, не новы и они сами это признают. То, что современные компьютеры способны на многое, знает каждый, кто хоть чуть-чуть интересуется техникой. Методологические вопросы, которые подробно обсуждают авторы, были бы решены при реальном построении социалистической экономики без лишнего шума в рабочем порядке. Поэтому самым интересным из всего описания является то, что Кокшотт и Коттрелл показывают, что на компьютере уровня 2000 года с ресурсами обычного сетевого сервера расчёт затрат для одного товара, учитывающего его взаимосвязи со всей экономикой и оперирующий числами порядка 1000, займёт пару секунд. А если плановые компьютеры объединены в сеть, допустим через Интернет, и обсчитывают задачу параллельно, то технических преград для создания социалистической экономики, работающей в таком режиме, нет.

Предложение выглядит заманчиво в том случае, если нам известна точная структура конечного продукта. А вот тут возникают большие сложности. Именно определение конечного продукта представляет собой более сложную теоретическую и практическую задачу, нежели расчёт всех затрат экономики на его производство.

«Финансовая» система

В социалистической экономике, которую нам рисуют авторы, отсутствуют деньги. Их замещают трудовые квитанции, которые выражены в часах труда. Работники получают их за свой труд пропорционально количеству отработанных часов. Допустим, 1 квитанция за 1 час труда. Трудовые квитанции в отличие от денег непосредственно выражают трудовую стоимость. Трудовые квитанции не обращаются, они сгорают после использования. Они имеют также дату истечения. Но авторы предвидят возможность обмена их на сберегательные сертификаты для того, чтобы трудящиеся могли иметь сбережения. Интересно, что Кокшотт и Коттрелл представляют себе пенсионное обеспечение на базе накопительной системы.

Трудящиеся будут оплачивать трудовыми квитанциями (которые будут существовать только в электронном виде — оплата будет производиться с помощью пластиковых карт) потребительские товары и услуги. Квитанции, как упоминалось выше, можно использовать для сбережения. Причём за счёт сбережений Кокшотт и Коттрелл предполагают выдавать потребительские кредиты. Не совсем ясно, будут ли на них начисляться проценты. Учитывая, что это не деньги, а трудовые квитанции, это было бы нонсенсом. В качестве главного стимула для потребительского кредита авторы видят покупку дома. Да, не удивляйтесь. В социализме от Кокшотта и Коттрелла разрешена собственность на личные дома. В этом опять заметно, что авторы отталкиваются от типичного западного стиля жизни, когда большое количество населения живёт в личных домах. Причём как альтернативу частному дому авторы видят съём жилья у государства. Здесь мы можем отчётливо видеть, что шотландцы совершенно не знакомы с тем, как жилищный вопрос решался в СССР, где квартиры предоставлялись населению бесплатно и на весь срок жизни. Очевидно, что собственность на дом рождает неравенство: кто-то унаследует дома от родственников, будет их сдавать и в какой-то момент сможет вообще жить только на доходы от сдачи жилья. Кто-то же всю жизнь будет мыкаться по государственному съёмному жилью.

Государство будет финансировать свои расходы — инвестиции, социальные выплаты, расходы на государственный аппарат из налогов. Налогов предусматривается два: основной источник дохода государства — подоходный налог, второй налог — за землепользование. Авторы не готовы дать окончательное решение, кто его должен выплачивать: определённо в сферу его действия попадают владельцы личных домов, которые должны платить за землю, на которой стоит их дом. Но можно понять, что предлагается облагать таким налогом все предприятия, которые пользуются землёй, а также природными ресурсами[28]. Это мотивируется тем, что «без арендных платежей есть тенденция, что общественная собственность на землю превратится в частную собственность тех, кто ею распоряжается»[29]. На это можно возразить, что предприятие, которое пользуется землёй, совсем ею не распоряжается. Это как раз и является залогом общественной собственности на землю.

Концепция финансирования общественных расходов через налогообложение предлагается в данной книге по той причине, что авторы хотят таким путём избежать эксплуатации. Для этого они предлагают закрепить за трудящимся право получать полную стоимость произведённого продукта. Потом трудящиеся добровольно передают обществу часть полной трудовой стоимости через налоги, величина которых устанавливается демократическим путём через всенародное голосование.

Рынок потребительских товаров

Авторы не обходятся в своих построениях без рынка. Хотя здесь есть большой вопрос: а рынок ли это? В книге это называется сначала «рыночным алгоритмом»[30], а потом, простоты ради, рынком.

Итак, рынок в данной системе существует для потребительских товаров. Каждый товар имеет свою точно исчисленную трудовую стоимость в часах. Один час равен одной трудовой квитанции. Для потребительских товаров устанавливается цена рыночного равновесия. Авторы упоминают о том, что нахождение равновесной цены a priori — сложная задача. Предлагается искать её методом проб и ошибок. Как видно из дальнейшего изложения, это фактически означает утверждение сложившейся рыночной цены[31].

Авторы выступают против монополизации. Они сознают, что создавать одно огромное предприятие-монополиста, снабжающего своим товаром всю страну, неэффективно, поскольку соревнование стимулирует.

Как известно, в советской экономической модели предприятия не имели стимулов руководствоваться спросом на их продукцию, что порождало множество недостатков. В качестве решения предлагается ввести в качестве универсального критерия оценки общественной эффективности того или иного товара коэффициент, получаемый как соотношение рыночной цены и математически исчисленной трудовой стоимости, то есть чем больше частное от деления цены на стоимость, тем эффективнее общественное производство, и наоборот. На те продукты, у которых соотношение цена/стоимость выше 1, центральное закупочное бюро (Zentrale Marketingbehorde в нём. переводе. — Д.Л.) должно повышать заказы, на те, у которых меньше — снижать. Цель — свести вышеупомянутое соотношение у всех продуктов к 1. В общеэкономическом плане соотношение цена/стоимость должно тоже быть на уровне 1 с небольшими колебаниями, зависящими от изменения сбережений.

Противоречивость в концепции стимулирования предприятий

Итак, соотношение цена/стоимость — основной критерий оценки предприятий, к тому же это основной ориентир для экономики в удовлетворении спроса. Однако в этой концепции заложена слабость подхода авторов книги. Основная нерешённая проблема советской экономики в удовлетворении спроса заключалась в том, что существовал конфликт между интересами предприятия, для которого выполнение планы было законом, и потребительским спросом, точно учесть который план был не в состоянии. По Кокшотту и Коттреллу, предприятия будут заинтересованы выпускать продукцию с высоким соотношением цена/стоимость, так как это им будет выгодно. К сожалению, авторы очень кратко рассматривают этот важнейший вопрос. Вскользь упоминается, что предприятия будут получать таким путём дополнительные средства, с помощью которых они смогут стимулировать своих работников. Вероятно, имеется в виду, что предприятия получат разницу между ценой и стоимостью. Уже даже здесь на основании советского опыта возникают вопросы, потому как оставление части прибыли предприятиям не решает само по себе проблемы стимуляции. А разница между ценой и стоимостью играет здесь ту же роль и что и прибыль, на что указывают сами авторы[32]. Главное противоречие заключается в том, что предприятие заинтересовано в том, чтобы производить товар с наибольшим значением вышеупомянутого соотношения, а плановые органы, по рекомендации Кокшотта и Коттрелла, будут вынуждать их расширять производство до тех пор, пока рыночная цена по причине роста предложения не снизится до уровня стоимости, то есть пока соотношение не вернётся к 1. Следовательно, с точки зрения предприятия, плановики будут настаивать на мерах, ведущих к ухудшению материального положения данного предприятия. Как известно из советской практики, это бесперспективно: предприятие, не мытьём, так катаньем протолкнёт свои интересы и в ущерб себе работать не будет.

Причём, если система обращения государства, о которой мы ещё поговорим, будет находиться в равновесии, при котором номинал находящихся на руках трудовых квитанций равен общей стоимости потребительских продуктов и услуг, то отклонения от значения 1 соотношения цена/стоимость должны взаимоуничтожаться. Проще говоря, общественная «эффективность» одних товаров будет вынужденно обусловлена «неэффективностью» других товаров.

Альтернативным вариантом является проведение инфляционной или дефляционной политики, когда денежная масса перекрывает или не полностью перекрывает товарооборот. Однако это вряд ли имелось в виду нашими авторами.

Против подхода авторов рецензируемой книги говорит и то, что связь материального положения работников и удачной работы предприятия очень слабая. Кокшотт и Коттрелл критикуют материальное поощрение как пережиток товарно-денежных отношений. Они выступают против премирования работников за успехи и вообще против связи материального поощрения с результатами труда. Ведущую роль должно иметь моральное поощрение и карьерные возможности.

Планирование и управление экономикой

Однако вернёмся к проблемам планирования. Кокшотт и Коттрелл называют несколько технических предпосылок эффективного управления плановой экономикой и приходят к выводу, что все они на сегодняшний день имеются. Первое — система кодирования всех продуктов. Уже сейчас очень широко применяется машиночитаемое кодирование со штрих-кодом. Второе — надёжная система коммуникаций, связывающая всю страну. С развитием Интернета эта задача тоже решена. Третье — у авторов это не артикулировано отчётливо, но просматривается — доступность технологического оборудования. Сейчас техническая база уже существует — персональные компьютеры и несколько суперкомпьютеров, связанные через Интернет, уже могут взять на себя задачу планирования экономики.

Для управления экономикой авторы предлагают воспользоваться проектным методом, в отличие от территориально-отраслевого, применявшегося в СССР. Причём под проектом авторы понимают любую «скоординированную деятельность, которая направлена на то, чтобы произвести однозначно полезный результат». Никаких иных критериев того, что есть проект, а что уже нет, не даётся.

Но фактически любой из проектов можно разбить на ещё более мелкие проекты, а их в свою очередь, на ещё более мелкие и т. д. В конце концов, получается дикая путаница. Я думаю, что на практике, попытайся кто-нибудь воплотить это в жизнь, плановые органы очень быстро потеряли бы ориентацию среди всех этих проектов. Упорядочивание их вынуждено привело бы к возрождению территориального и отраслевого принципов. Кроме того, проектный метод в том виде, в каком он предложен авторами, на данный момент обладает рядом других недостатков: проекты плохо взаимосвязаны между собой.

Идеологическое обоснование данной схеме кроется в попытке авторов нарисовать картину будущего общества, избавленного от всяческой иерархии. Именно потому мы имеем ризомную массу множества проектов, которые с системной точки зрения являются одноуровневыми явлениями и находятся в одинаковых отношениях с плановым органом.

Кстати, у читателя, наверное, уже возникал вопрос: если предприятия, производящие потребительские товары, оцениваются по показателю цена/стоимость, то как обстоит дело с теми, кто не имеет соприкосновения с конечным потребителем? Здесь шотландцы предлагают исчислять эффективность использования средств производства или полуфабрикатов, перенося на них значения показателя цена/стоимость конечных продуктов. Это ведёт к тому, что производитель промежуточных продуктов будет полностью зависеть от качества работы производителя конечного продукта.

Лазейки для капитализма

В сельском хозяйстве производством будут заниматься и коллективные, и семейные предприятия. Здесь сразу заметно, что, отталкиваясь от ситуации в Западной Европе, где ещё значительная часть сельхозпродукции производится на семейных предприятиях, авторы не видят в их сохранении ничего плохого. Однако это не единственная лазейка для капитализма в данной концепции.

Например, авторы не собираются окончательно запрещать частное предпринимательство[33]. Как считают авторы, некоторые виды работ лучше всего осуществлять на индивидуальной основе. Например, ремонт или установку домашнего оборудования. Однако не это самое главное: авторы признают, что, допуская индивидуальное предпринимательство, они допускают и рынок труда, и эксплуатацию, потому как формальный предприниматель-индивидуал может быть в реальности работником другого предпринимателя. Они планируют избежать этого тем, что легализуют наём в частном секторе, но законодательно обяжут предпринимателей выплачивать работнику полную стоимость его труда.

«Ищи дурака!» — процитируют предприниматели классическую фразу из «Буратино». И будут правы. А на что они будут жить, как не за счёт присвоения части стоимости, созданной своими работниками? Или предприниматели будут создавать рабочие места из альтруистических соображений?

Бедные шотландские профессора! С типично британской наивностью они пишут, что работник сможет потребовать выплатить ему полную стоимость труда по суду.

Политическое устройство

Представления Кокшотта и Коттрелла о политическом устройстве социалистической страны нельзя назвать обыденными. Авторы являются поклонниками классического греческого полиса и хотели бы перенести его политическую систему на будущее социалистическое государство. Основной упор они делают на критике выборов как принципа. Выборы сами по себе порождают отчуждение от власти. Выборы, по своей сути, направлены на выделение лучших — aristoi, пишут авторы. И далее они клеймят выборы как аристократичную процедуру. В случае выборов политика становится уделом политиков, а не народа. Авторы сравнивают принцип замещения должностей в греческих полисах и в современном государстве: в Греции все гражданские посты замещались по жребию и только на военные — с помощью выборов, потому как на этих постах нужна только компетентность. В наше время наоборот: политиков избирают, а военных назначают.

По Кокшотту и Коттреллу государство должно управляться множеством советов, сформированных по жребию из тех людей, которых область ведения данного совета затрагивает материально. Авторы оправданно утверждают, что все граждане в принципе обладают способностью к политическим суждениям. По этой причине только те посты, на которых необходимы специализированные знания, должны замещаться не по принципу жребия.

Однако в своей критике выборов авторы иногда заходят слишком далеко. Нельзя согласиться с тем, что выборы сами по себе — инструмент классового господства[34]. Это утверждение противоречит марксистскому пониманию классов. Потому мы не согласны и с критикой демократического централизма ленинского образца, всей системы советов, которые отвергаются только по той причине, что делегаты избирались, а не выявлялись по жребию.

Не совсем понятно, как именно будут замещаться должности, на которых требуются специальные знания. Авторы приводят в пример плановый орган, который будет контролироваться советом из простых граждан, выбранных по жребию. Не совсем понятно, как непрофессионалы будут контролировать профессионалов.

Итак, мы видим опять концепцию, в которой авторы попытались избежать всяческой иерархии: любой гражданин может попасть в совет любого уровня — от местного до национального. Каждая область деятельности находится под управлением своего совета, финансово независимых друг от друга. В книге имеются два примера: совет, управляющий школой, и совет, заведующий системой здравоохранения всей страны. В первый попадают жители того района, в котором живут ученики этой школы. Совет решает вопросы управления этой школой, прежде всего определяет её бюджет. Национальный совет по здравоохранению формируется из жителей всей страны, он управляет всей системой охраны здоровья, в своих финансах он руководствуется планом, основные показатели которого утверждены всенародным электронным голосованием.

Это голосование проводится по всем важнейшим вопросам жизни государства. Граждане осуществляют его с помощью специальных приставок для голосования по телевизору. За гражданами закреплено право доступа к этим «голосовальным» телевизорам. Голосование будет производиться после того, как граждане просмотрят дискуссию по телевизору, где им опишут суть голосуемой проблемы.

В целом, идеи, изложенные в отношении политического устройства, заслуживают внимания. Критика в какой-то мере обоснованная. Однако ни один из принципов не стоит преподносить как панацею: ни выборы, ни жребий. Дьявол прячется в деталях, как говорят немцы.

Предложенная система, безусловно, не разработана. Например, неясно, смогут ли эффективно взаимодействовать все советы без общего руководства? Кто будет определять общую политику страны?

Кокшотт и Коттрелл обсуждают в книге торговлю с капиталистическим миром. Значит, предполагается, что он всё ещё существует. Однако возникает сомнение, будет ли такое рыхлое государство, у которого не предусмотрено ни одного руководящего органа, соответствовать ситуации, в которой существуют резко враждебные внешние силы, которые будут всячески подпитывать внутреннюю реакцию? Нам кажется, что такое государство будет адекватно только после победы социализма в мировом масштабе.

Выводы

В книге не имеется рассмотрения такого важнейшего вопроса, как участие самих трудовых коллективов в планировании и оперативном управлении предприятиями.

Ничего не сказано и о взаимоотношениях между предприятиями. Между тем это одна из ключевых проблем социалистической экономики. Советскую модель можно назвать «рынком продавца». Продавец был здесь решающим звеном, а не покупатель. Продавец мог навязывать покупателю любую продукцию, покупатель обычно не имел выбора.

У Коттрелла и Кокшотта данный вопрос тоже не находит своего освещения, хотя западная советология, от которой они отталкиваются, уделяла данной характеристике советской экономики значительное внимание.

Каждый автор, пишущий о планировании в социалистической экономике с использованием компьютеров, должен критически переработать опыт той страны, которая далее всего продвинулась в этом вопросе, — СССР. Если же вы взглянете на список литературы рецензируемой книги, вы с удивлением обнаружите всего лишь одну публикацию на эту тему. Помимо этого упомянуты только две книги англоязычных авторов о развитии компьютеров в СССР. В книге не упомянут ни один советский учёный, применявший математические методы с помощью ЭВМ в планировании. Вывод однозначен: вне поля зрения авторов остались целые научные школы, которые произвели на свет огромную литературу и добились некоторых важных результатов (АСПР, отраслевые АСУ, проект ОГАС).

Положительным является то, что книга несёт в себе идеи, которые уже получили признание в левой среде, и это приведёт к ещё большему их распространению и укреплению. Например, то, что уже буквально через несколько лет после революции можно будет отказаться от денежного обращения, что в масштабах всей экономики возможны будут отказ от рынка как механизма определения стоимости и расчёт стоимости на основе затрат труда.

Особенно важно, что книга, которая пытается дать целостную картину будущего социалистического общества, вышла во многих странах Европы (Великобритания, Германия, Швеция, Чехия), а выход книги на испанском в Венесуэле в конце июня обеспечил прорыв к читателю из Латинской Америки. Более того, до конца года планируются публикации в Мексике и в Индии.

Политкорректный бестселлер

Илья Будрайтскис

Эдуард Багиров. Гастарбайтер. М.: Популярная литература, 2007.

«Гастарбайтер», первый роман Эдуарда Багирова, вышел огромным по нынешним меркам тиражом 100 тысяч экземпляров и с самого начала сопровождался агрессивной рекламной кампанией. Биллборды в красно-чёрных тонах с провокативным слоганом «Слава России» украсили, по некоторым свидетельствам, более сотни улиц Москвы. Сам Багиров, тридцатилетний красивый мужчина с низким голосом, стал героем телешоу и модных вечеринок. Как и полагается, у него есть «Живой журнал». Секрет успеха и главный рефрен кампании — «правдивый рассказ», «всё так и было». «Моя книга — это история человека, который приехал в Москву и пытался здесь как-то выжить и по возможности остаться человеком. Моя книга — это на 90 процентов реальная история, моя автобиография», — объясняет Багиров. Герой, практически полностью тождественный автору, близок и понятен массовому читателю. Причём внятность героя обеспечивается почти физической близостью: ему можно задать вопрос, позвонить или набить морду. Этот персонаж вовсе не писатель, биография которого полна неочевидных мотиваций, а душевная организация — загадок и парадоксов. Исчерпывающая информация содержится в самой книге. Прочитай, и всё поймёшь.

Итак, отец у него — азербайджанец, мать — русская. Семья жила в Туркмении. Потом отца посадили, он умер, а мать с детьми уехала в Нижегородскую область. Это уже всё было в начале 90-х. Время было тяжёлое, работы не было. Герою вроде бы повезло — устроился в местный ресторан барменом, но там не сложилось, поссорился с местным начальником (который, пьяный, обозвал его чуркой), после чего уехал в Москву. А Москва — большой злой город, но работу в нём найти легко. Торговал массажёрами, потом офис открыл, потом прогорел, потом занимался автобусными перевозками, потом ремонтом квартир, а ближе к концу — уже заведовал строительными объектами. Всё это давалось непросто, постоянно приходилось преодолевать препятствия в виде ментов и бандитов. Герой уверенно пробивался наверх: сначала снимал угол у старушки на окраине, затем переселялся всё ближе к центру — жил и на Новослободской, и даже на Садовом кольце.

Евгений Алиев (он же Эдуард Багиров) переживает и первую большую любовь. У девушки Иры есть муж, который часто уезжает в командировки. Она мужа вроде любит, но Евгений настойчив, красиво ухаживает. Муж подозревает. Ира долго не может сделать выбор, но потом всё-таки бросает любовника. Однако с мужем отношения уже не те: его выгоняют с работы, он пьёт и бьёт Ирину — не может простить ей неверности. Героиня забеременела, и Алиев забирает её, попутно набив мужу морду. У неё рождается мёртвый ребёнок — и поэтому психологический кризис, все дела. В общем, они с Евгением всё-таки расстаются навсегда. Евгений же продолжает упорно работать и повышает свой достаток. И всё же человек он тонкий, чувствующий, любит Бетховена и литературу. Осваивает Интернет — там много интересного, в частности Литпром. ру (действительно есть такой сайт, можете проверить!). И вот на этом сайте многие люди с непростой судьбой размещают свои художественные тексты. Евгений знакомится там с Олегом, литератором, который ещё занимается ремонтом квартир. Евгений тоже начинает заниматься этим бизнесом и быстро выходит на высокий уровень. Он отвечает за несколько объектов, на которых работают гастарбайтеры из Молдовы. Подмосковные бандиты требуют денег, и перед героем встаёт серьёзная нравственная проблема: заплатить бандитам и спасти свою жизнь, или рабочим — и спасти свою совесть. Евгений делает выбор в пользу второго варианта.

Прочитав книгу за пару часов, я поймал себя на мысли, что, вероятно, в ней действительно нет ни единого слова неправды. И гастарбайтеры, и москвичи-расисты, и менты-фашисты, и чиновники-взяточники, и бизнес дикий, и регистрация, и стремление, вопреки обстоятельствам выжить и остаться. «Эта книга близка миллионам», — говорит обложка, и с этим трудно поспорить. Текст насыщен подробностями — вот знакомая станция метро, вот под вымышленным именем чей-то общий знакомый. Герой посещает бар «Дуэт», который и я очень хорошо помню. Возможно, несколько лет назад мы с Евгением-Эдуардом сидели за соседними столиками, слушали одну и ту же популярную песню, заказывали пиво у одного официанта. Жизнь в Москве — сложная штука, складывается она по-разному, раскидывая жителей соседних квартир по разным социальным и политическим корзинам. Эдуард Багиров — гастарбайтер, полуазербайджанец без российского гражданства — выбивается в люди, уважает сильных и отверженных, ненавидит ментов и фашистов. Дмитрий Нестеров, автор другой отшумевшей физиологической книги «Скины: Русь пробуждается», москвич из простой рабочей семьи, решил посвятить себя борьбе против гастарбайтеров и инородцев, и уважает только русских «с района». И «Скины» — тоже «книга, которая близка миллионам». Выводы каждого автора неотделимы от окружающих их вещей, от того, что каждому из них довелось увидеть, услышать, потрогать. За пределами этого исчерпывающего опыта — чёрная бездна незримой взаимосвязи тысяч подробностей, случайных встреч, неподслушанных бесед за соседним столиком в кафе. Между тем именно выявление этой связи, выход за пределы самого себя и составляет предмет литературы с большой буквы, литературы, остающейся в истории монументом своей эпохи. Переживание времени начинается именно там, где заканчивается «голая жизнь», не соотносимая с большой жизнью человеческой общности. Необходимо определённое отстранение, способность, оставаясь внутри реальности, уметь в то же время встать немного над ней, чтобы по-настоящему рассказать о своём времени. Писатель не должен изучать мусор повседневности под микроскопом, но должен уметь найти в нём то что нужно, самое общее, самое характерное, самое обыденное, а потому самое главное.

Чудовищная социальная катастрофа капиталистической реставрации, пережитая всеми и каждым по отдельности, брутальные рыночные отношения, уничтожающие само представление о ценности человеческой жизни, не оставили большинству ничего, кроме существования на уровне ощущений. Так же, как и физиологическая литература, у нас широко распространена «физиологическая» политика — политика, основанная на тупости, деньгах, примитивных рефлексах. Так же, как и в литературе, в её мотивациях мало лжи — ведь её задача тоже в том, чтобы «быть близкой миллионам». Ведь для того, чтобы понять меру своего угнетения, разглядеть корни неравенства и нищеты, сознательно встать на путь борьбы с несправедливостью окружающего мира, нужно оторвать свой взгляд от пола и немного перестать доверять тому, что кажется очевидной правдой.

О журнале

Левая Политика № 2. Левые в России

Аналитический журнал

Выходит четыре раза в год

Председатель редакционного совета

Борис Кагарлицкий

Заместитель председателя

Василий Колташов

Ответственный секретарь

Анастасия Кривошанова

Редакционный совет

Алексей Козлов

Илья Будрайтскис

Дизайн

Владимир Беляков

Вёрстка

Евгений Бурлуцкий

Корректура

Валерия Ахметьева

Адрес редакции: Москва, 115191, ул. М. Тульская, д. 2/1, стр. 19

Телефон: (495) 958 13 98

E-mail: leftpolicy@gmail.com

SkypeName: leftpolicy

Тираж: 999 экз.

Примечания

1

Барт Р. Мифологии. М., 2004. С. 274.

2

Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства, или Конец социального. Екатеринбург, 2000. С. 94.

3

Каллиникос А. Антикапиталистический манифест. М., 2005. С. 21.

4

Klein N. Reclaiming the Commons// New Left Review. 2001. II. 9. P. 87.

5

Каллиникос А. Антикапиталистический манифест. М., 2005. С. 19.

6

Данилин П.А. Новая молодёжная политика: 2003–2005. М:, Европа, 2005.

7

Ярким примером является программа Армянской Революционной Федерации «Дашнакцутюн», принятая Четвёртым съездом партии в 1907 году. В советской, а подчас и в современной российской, публицистике «Дашнакцутюн» традиционно называют «националистической», однако на самом деле она является «народнической», а с 1970-х годов — социал-демократической. Текст данной Программы можно найти, например, в Интернете: http://kavkaz.memo.ru/encyclopediatext/encyclopedia/id/523856.html

8

Дюверже М. Политические партии. М: «Академический проспект», 2003. С. 199–201.

9

См., например: Семёнов А.Л. Май 1968 года во Франции // Левый в Европе 20 века: Люди и идеи. Под ред. Н.П. Комоловой и В.В. Дамье. М.: Институт всеобщей истории РАН, 2000. С. 236–238.

10

Впервые предлагая вниманию левого сообщества статью о перспективах влияния левых партий на отношения между бывшими республиками СССР, считаю необходимым заметить, что она представляет собой не столько анализ, сколько пока лишь беглый взгляд на эту проблему со стороны человека, который основную часть жизни занимался вопросами внешней политики и политики международной безопасности, а не «партийным строительством» в собственной стране. Поэтому мои комментарии относительно идеологических аспектов деятельности левых партий и организаций вряд ли можно считать достаточно компетентными. Кроме того, работу над данной темой начал недавно. Поэтому выводы делаю пока лишь на основе публикаций, а также бесед с некоторыми лидерами и активистами. Без социологических исследований, проведённых внутри партий и организаций.

11

См.: http://pravda.com.Ua/news/2007/4/2/56697.htm

12

http://www.politics.in.ua/index.php?go=News&in=view&id=8119

13

Верник О. «Мы за признание УПА на государственном уровне» (http://www.politics.in.ua/index.php?go=News&in=view&id=7831)

14

Союз молодых социалистов.

15

http://www.politics.in.ua

16

См.: Неимперский синдром (http://www.politics.in.ua/index.php?go=News&in=view&id=7809)

17

См.: http://www.politics.in.ua/index.php?go=News&in=cat&id=2&page=10

18

См., например, цикл статей «Государство, революция и средний класс» (http://www.politics.in.ua/index.php?go=News&in=cat&id=2)

19

См.: Кагарлицкий Б. Конференция марксистов Украины (первые впечатления) // Коммунист. ру. 2007. 23 марта (http://communist.ru/root/archive/politics/org.marx.bk).

20

АВТОР??? Химера патриотизма и классовая война // Против течения. № 7.

21

АВТОР??? Да здравствует союз братских славянских народов? Нет! Пролетарии всех стран, соединяйтесь! // Там же.

22

Будило А. Создан антифашистский фронт от олигархов до коммунистов. Что дальше? (К вопросу о политическом кризисе в Украине) // Коммунист. ру. 2007. 10 апреля (http://communist.ru/root/archive/politics/oligarkhy.communist).

23

Контрафактная продукция — продукция, выпускаемая предприятием с нарушением исключительных прав патентообладателей, дизайнеров товарных знаков, авторских прав на тиражирование аудиовидеопродукции, программного обеспечения, баз данных и т. п.

24

www.vz.ru/columns/2007/2/26/70028.html

25

Там же.

26

См. www.isj.org.uk.

27

Идея, кстати, очень не нова. Она выдвигалась ещё в 50-60-е гг. XX в. советскими нетоварниками. Например, в книге И. Малышева «Общественный учёт труда и цена при социализме» (М., 1960) предлагалась методика расчёта трудовой стоимости с помощью статистических методов. Но наши авторы, конечно, с идеями советских экономистов не знакомы, как и вообще со многим другим в советской жизни.

28

Cockshott W. Paul, Cottrell Allin. Alternativen aus dem Rechner. Fur sozialistische Planung und direkte Demokratie. Koln: PapyRossa Verlag. 2006. S. 258.

29

Ibidem. S. 254.

30

Ibid. S. 117.

31

Ibid. S. 155.

32

Ibid. S. 160.

33

Ibid. S. 253.

34

Ibid. S. 224.

Content

Мережко Александр и др Левая Политика. Левые в России

Содержание номера

Состояние движения

АНАЛИЗ

Марксофобия

Марксизм и современные левые: возвращение в политику

Левые сегодня: жизнь в двух измерениях

Шаг из тени. Молодёжное левое движение в России — тенденции и перспективы

Революционеры в эпоху стабильности

ТЕОРИЯ И ИСТОРИЯ

Вильгельм Райх и Красная Реконкиста

ПУБЛИЦИСТИКА

Никитинщина — смертельная болезнь КПРФ

УКРАИНА

Украинские левые и украинско-российские отношения. Среднесрочная перспектива

Контрафактные левые Украины

ИНТЕРВЬЮ

«Левые в России находятся на докружковой стадии»

Легко ли торговать книгами?

ЛЕВЫЕ В МИРЕ

Хроника социальных форумов

О Кении

Rifondazione Comunista голосует за войну

Массовые протесты студентов в Греции

КНИГИ

Реабилитация планирования

Политкорректный бестселлер

О журнале

Примечания