Евгений Сухов

Связной

Глава 1

Попались, голубчики!

Дверь открылась, и в кабинет к начальнику третьего отдела государственного управления контрразведки «СМЕРШ» полковнику Утехину седой старшина доставил арестованного.

— Побудь пока за дверью, — распорядился полковник, — когда будешь нужен, позову. А ты, — обратился он к арестованному, — садись вот на этот стул.

Арестованный сел на указанный стул, положив на стол большие крепкие руки, сцепленные наручниками. Был он высок, крепок. Взгляда не прятал, смотрел прямо, ожидая вопроса. В нем не было ничего такого, что могло бы вызвать антипатию, скорее наоборот, его внешность была весьма располагающей. Такие люди умеют нравиться, легко входят в доверие, и немецкое руководство прекрасно разбирается в людях, зная, кого следует отправлять за линию фронта. Диверсанту было под силу влюбить в себя неискушенную девчонку, найти кров у обездоленной вдовы, истосковавшейся по мужскому вниманию. У мужчин его внешность также вызывала расположение: выглядел он мужественно, руки имел сильные, привыкшие к тяжелой работе. От его облика так и веяло надежностью.

Арестованный чуть распрямил спину. Вот она и проснулась, спесь. Парню совершенно невдомек, что достаточно полковнику щелкнуть пальцами, как от его горделивой осанки останется только сгусток боли.

Пока не стоит горячиться, все зависит от того, как сложится разговор. Утехина заверили, что арестованный будет покладистым. Но для начала собеседника нужно к себе расположить, даже если это матерый враг. Пусть расслабится, почувствует себя в безопасности, а там и уязвимое место найти нетрудно.

Диверсант смотрел прямо в лицо Утехину, ожидая вопроса, и он последовал:

— Как зовут?

— Николай.

— Фамилия?

— Зотов.

— Звание?

— Старший сержант.

— Где тебя арестовали, Зотов?

— Под Загорском. Два дня назад.

— Как попал в плен?

Неопределенно пожав плечами, диверсант заговорил прежним, слегка размеренным тоном: ни дрожи в голосе, ни страха на лице, ничего такого, что отличало бы труса от солдата. Даже странно, что такой представительный экземпляр сидит по другую сторону стола в качестве заключенного. Его легко представить в окопе с противотанковым ружьем.

— Невеселая история, можно сказать, что не по своей вине.

— Как ни послушаю, вы все не по своей вине в плену оказались. И все-таки расскажи.

— Под Гродно это было, — после некоторого молчания заговорил Зотов. — В самом начале войны. Город взяли уже на второй день, а наш гарнизон просто рассыпался по лесам, толком не знали, в какую сторону идти, всюду немцы! Потом нас человек десять осталось, на всех только два автомата, и то трофейные, в которых по несколько патронов осталось… Вышли к одному селу, вроде бы пустое, никого нет, только женщины у колодца ведрами грохочут. Ну, я и сказал двоим, чтобы сходили в село и обстановку разузнали. Вышли они на окраину села, осмотрелись, вроде бы немцев нет. Вот и машут нам рукой, подходите. Зашли мы в одну хату, чтобы несколько картофелин на брата попросить, а тут мужики со всех сторон набежали: кто с дробовиками, кто с колунами. Понятно стало, что с такой оравой не справишься. Сказали нам: или мы складываем оружие, или они нас всех положат! Что тут делать? Отложили мы оружие в сторону, а они накинулись на нас всей гурьбой и давай дубасить чем ни попадя! Повезло мне тогда, живой остался, но голова после этих побоев месяц трещала… Потом связали нас всех и немцам передали.

— А дальше что было?

— Сначала привели в лагерь под Гродно. Потом отвезли в другой, большой очень. Назывался он фронтовой сборный пункт. Жрать нам там не давали, пить тоже… Даже не знаю, как и выжил. Судьба, наверное, многие там полегли… Дальше был пересыльный лагерь под Минском.

— Кто был начальником этого лагеря?

— Штурмбаннфюрер СС Шенеман. Меня записали в активисты.

— Что это давало?

— О! Преимущества были большие. Во всяком случае, появилась надежда выжить. Мы прошли двухмесячный медицинский и политический карантин, дальше была сортировка. Офицеров, способных к агентурной работе, отправляли в лагерь под Минск. Кавказских активистов — в особый предварительный лагерь в город Аушвиц. Уроженцев Средней Азии — в особый предварительный лагерь в Легионово.

— А ты куда попал?

— В Смоленскую диверсионную школу.

— Где она размещалась?

— В четырех километрах от города. Располагалась в бывшей машинно-транспортной станции.

— Кто был начальник школы?

— Начальником школы был зондерфюрер Обух. Та еще сволочь! Любил поговорить по душам, перековать в свою веру… И у него это получалось неплохо.

— Что его интересовало?

— Родные, биографические данные. Самолично все это записывал в личные дела.

— Как оформлялась вербовка агентуры?

— В первый же день заполняли специальную анкету, где указывали полные автобиографические данные. Потом под всем этим подписывались. Подразумевалось, что задания германского командования выполняются добровольно. Все разговоры с ним должны были хранить в строжайшей тайне.

— Как проходило обучение в вашей группе?

— Обыкновенно… Очень напоминает армию. Изучали диверсионное дело, стрелковое. Объясняли, как вести себя в тылу противника. В каждой группе два человека проходили подготовку на радистов.

— Назови преподавателей.

— В нашей группе занятие вел унтерштурмфюрер СС Шальке, а лекции читал штурмбаннфюрер СС Шлоссер.

— Как долго шла подготовка?

— От двух до четырех месяцев. У нас было два с половиной.

— Какую форму носила агентура во время учебы?

— Форму солдат войск СС, — прямо посмотрел Зотов.

— После школы куда попал?

— В «Абвергруппу-103», подчиненную «Абверу-1», немецкой военной разведке.

— Как экипировалась агентура перед заброской в глубь советской территории?

— По-разному, кто уходил в гражданской одежде, кто переодевался в военную форму.

— Какие у вас с собой были документы?

— Все зависело от поставленных задач… Справка из госпиталя, удостоверение личности комсостава, командировочные предписания, продовольственные аттестаты, выписки из приказов о переводе из одной воинской части в другую, выписки из госпиталей и отпуска после ранения, партийные и комсомольские билеты, наградные книжки, временные удостоверения о наградах. Да много чего… все сразу как-то и не упомнишь!

— Придется посидеть и подумать.

— Вспомню, — хмыкнул Зотов. — Теперь вроде бы торопиться некуда.

— Твоя задача в советском тылу?

— Их много. Внедриться на железнодорожную станцию близ Москвы. Сделаться там своим, чтобы ни у кого не вызвать подозрения. А потом наблюдать за передвижениями поездов.

— На что нужно было обратить особое внимание?

— На резервы, перебрасываемые к линии фронта. Отслеживать перемещение воинских эшелонов и всевозможных грузов.

— Режим агентуры в вашей школе?

— Ничего особенного. Размещались в казармах группами и ротами. Если нам вместе забрасываться в советский тыл, так и держаться старались вместе. Дисциплина жесткая, особо не побездельничаешь. Кто не выдерживал учебу, направляли обратно в лагерь. А туда не хотелось никому… Я до войны в техникуме учился, так вот, хочу сказать, я в техникуме столько не учился, сколько в разведшколе.

— Жить, значит, хотелось?

— Поначалу жизнь-то не особенно и ценишь. Думаешь: убьют, ну и ладно! На войне к смертям привыкаешь… А вот когда судьба предоставляет шанс выжить, так уже на смерть смотришь по-другому. За малейшую возможность хватаешься, чтобы хотя бы еще денек пожить. Просто так этого не понять, это нужно пережить…

— Ты мне вот что скажи: сколько групп было заброшено во время твоей учебы и куда?

— Таких группы было три, — немного подумав, ответил Зотов. — Первая группа — обершарфюрера СС Фридриха Яроша. Но куда их забросили, я могу судить только по косвенным данным… Вся информация была строго засекречена. Группа состояла из семнадцати человек, в основном в ней были эстонцы, среди них две девушки. Одна, кстати, весьма ничего… Я полагаю, что их сбросили где-то в районе Псковской области, думаю, что для каких-то террористических акций или диверсий.

— Откуда такая уверенность?

— Скажу так… У меня с одной из девушек был краткосрочный роман. Не хочу сказать, что у нас для любви было много времени, просто несколько раз удалось остаться вдвоем, вот она мне и шепнула, что скоро отправится домой, а ее дом в Пскове!

— Понятно. А твое увлечение никто не заметил? Там с этим строго.

— Может, кто и заметил, так помалкивал. Там один пытался язык распустить, так я подловил его в сортире и так башкой о стенку саданул, что сразу мозги ему на место вставил.

— Кто руководил второй группой?

— Вторая группа — ротенфюрера СС Иоганна Брынски. В ней было человек шестнадцать. Они как-то отдельно от нас держались. В их составе было три девушки, лет двадцати — двадцати двух. Имен я их не знаю, потому что все пользовались псевдонимами.

— Чем они собирались заниматься?

— Думаю, что тоже диверсиями. Слишком много времени в обучении уделялось диверсионному делу, а потом, в соседнем лесу они так гремели взрывчаткой, как будто бы собирались приступом Москву брать, — усмехнулся Зотов. — Думаю, что они сейчас где-то на железной дороге.

— Где предположительно? — поднял полковник со стола карандаш.

— Сказать навскидку сложно, но как-то в кабинете у Брынски я заметил участок железной дороги Индра — Двинск, и, видимо, это не случайно, в последние месяцы там как раз активизировались боевые действия.

Полковник Утехин сделал несколько пометок на листке бумаги.

— Что ж, все может быть. И какая третья группа?

— Третья группа состояла из двадцати литовцев. Руководителем этой группы был штурмбаннфюрер СС Озолиньш. Держались они от нас, русских, особняком, в беседы никогда не вступали. Собственно, и мы к ним тоже с разговорами не лезли. У них на роже было написано, как они нас не любят. Мне даже порой казалось, что, была бы их воля, они бы всех нас к стенке поставили. Так что еще немцам нужно спасибо сказать, что они между русскими и литовцами были. Себя считали белой костью, все очень идейные, все советское просто ненавидели, даже на красный цвет с презрением смотрели.

— Чем они занимались?

— Все тем же, диверсионной работой! Прилежания в этом деле им было не занимать. Готовились так, как будто собирались воевать с передовыми частями советской армии.

— А может, и в самом деле с передовыми?

— Не уверен, на этот счет у меня собственное соображение имеется. Думаю, их готовили, чтобы они организовали партизанское движение. Немцы прекрасно понимали, что прибалтийские территории им не удержать, и потихонечку внедряли туда свою агентуру.

— Возможно, так оно и есть.

— Мне сохранят жизнь? — сглотнув, спросил Зотов.

— Все зависит от того, как пойдет наше сотрудничество. Все сказанное мы самым тщательным образом перепроверим. Если увидим, что ты был с нами, скажу так, не до конца искренен… я ничем не сумею тебе помочь.

— Поверьте мне, я все сказал, что знал.

— Разберемся.

— И еще… Неделю назад я случайно услышал телефонный разговор начальника школы с каким-то бароном… Речь шла о том, что в Томилино, в лесной массив, завтра ночью должны сбросить двух агентов.

— Их задание?

— Они должны устроиться на железнодорожной станции в Люберцах и собирать информацию по проезжающим поездам. А также организовать диверсии на железнодорожных узлах.

— Если информация подтвердится, это тебе зачтется. — Вызвав караульного, полковник распорядился: — Старшина, уведи арестованного!

Оставшись один, он поднял трубку и набрал номер:

— Старший лейтенант Романцев?

— Так точно, товарищ полковник!

— Мне тут поступила информация, что в районе Томилино, в квадрате двадцать четыре, — это там, где лесной массив, — завтра будут сброшены два диверсанта. Их задача — организация диверсий на железных дорогах и сбор информации. Прими меры к их задержанию.

— Есть, товарищ полковник! Сделаем все как надо.

— И поаккуратнее там, мне они нужны живыми, — предупредил полковник и положил трубку.

Взглянув на настенные часы с кукушкой, висевшие над самым столом, Тихон поднялся — подошло время обхода железнодорожных путей. Привычно закинув карабин на плечо, он вышел из сторожки и неспешно зашагал по насыпи, слегка подволакивая покалеченную ногу. Несмотря на летнюю погоду, было по-осеннему свежо. Вокруг было тихо, лишь под сапогами негромко похрустывал гравий.

Ранение, полученное под Киевом в первые же дни войны, давало о себе знать при каждом шаге: раздробленная ступня болела, а кроме того, нестерпимо ныла голова — последствие тяжелейшей контузии.

После каждого обхода боль лишь усиливалась. Единственное, что его спасало, так это небольшой стопарик водки, после которого она как будто притуплялась, а в иные минуты даже казалось, что оставила его совсем. И только когда действие алкоголя проходило, болячки вновь напоминали о себе с новой силой.

Рука невольно потянулась к фляжке за очередной порцией «обезболивающего», но Тихон усилием воли сдержал желание, осознавая, что от обильного возлияния лучше не становится. Следовало перетерпеть и сделать следующий глоток, когда будет совершенно невмоготу.

Работенка у него была нехитрая — обходчик железнодорожных путей, благо, что этим же ремеслом он занимался еще до войны. Так что, можно сказать, вернулся на свое рабочее место. Первое, на что обращал внимание, — это на верхнее строение пути и земляного полотна. В прошлом месяце из-за нарушения искусственного сооружения с рельсов сошел товарный поезд, и неисправность пришлось потом устранять целой бригадой. Подобные нарушения часто связаны с диверсией, а потому следовало быть настороже, в какой-то степени железнодорожные пути — тоже линия фронта. Тихон шел медленно, постукивая по рельсам молоточком, проверяя их целостность. Особое внимание уделял крепежам узлов, стыкам.

В этот день все было обычно: ровным счетом ничего такого, что выбивалось бы из нормы. Правда, ночь благодаря полнолунию была несколько светлее, что значительно облегчало работу.

Уже возвращаясь в сторожку, Тихон услышал нарастающий гул самолета. Тяжелый, протяжный, какой бывает только у транспортных самолетов. И уже через минуту над лесом появился «Ли-2» без всяких опознавательных знаков, именуемый в войсках «Дугласом». Странно было то, что этот участок дороги размещался вдали от летных трасс. Даже если самолеты и пролетали, то, как правило, на очень большой высоте, совершенно не досаждая нарастающим гулом. Этот же летел буквально над верхушками деревьев, как если бы чего-то высматривал. Совершив круг над лесом, самолет вновь развернулся, словно искал подходящее место для посадки или для десантирования парашютистов. Не отыскав подходящего, полетел в глубину лесного массива. Некоторое время был слышен только гул двигателей, в зависимости от порывов ветра то резко нарастающий, а то вдруг звучавший откуда-то издалека, пока наконец не утих совсем.

Задрав голову вверх, Тихон попытался разглядеть удаляющийся самолет, но он уже исчез в черноте облаков, будто всего лишь привиделся. Странно все это…

Вернувшись в сторожку, Тихон записал в дежурный журнал о небольшом провале на железнодорожном пути, который можно было поправить собственными силами, и, подумав, написал также о странных маневрах самолета без опознавательных знаков.

Завтра об этом происшествии нужно будет сообщить в НКГБ, пусть они разберутся, что да как… Если ничего не выявится — хорошо! Но бдительность во время войны терять не следует.

Дождавшись сменщика, задержавшегося, по обыкновению, ровно на десять минут, Тихон поплелся в сторону трехэтажного желтого здания с белыми колоннами, где размещался Люберецкий горотдел НКГБ и третий отдел «СМЕРШ» по борьбе с агентурой.

— Куда? — строго спросил у него хмурого вида боец с карабином за плечами, стоявший у самого входа, когда он ступил на каменную ступень парадного крыльца.

— Мне бы к начальнику…

— Что за дело?

— Самолет тут подозрительный над лесом все летал. Думаю, что он диверсантов сбросил.

— Четвертая комната на втором этаже, — подсказал красноармеец, посчитав, что информация важная, и охотно отступил в сторону.

— Разберусь, — сказал Тихон и зашагал в открытую дверь.

Двое красноармейцев с небольшими котомками за плечами неспешно пересекли железнодорожное полотно и, поскрипывая галькой, попавшей под подошвы сапог, вышли к зданию вокзала.

Один боец был высоким брюнетом лет двадцати восьми в старой шинели и выцветшей гимнастерке. Другой — росточком пониже и белокурый — сержант лет двадцати пяти, в вылинявшей гимнастерке, на которой красовались орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Потоптавшись немного на перроне и раскурив по папироске, они направились к центру города.

— Служивые! — негромко окликнул их молодой безногий мужчина на костылях.

— Чего тебе? — дружно обернулись солдаты.

— Папироской не угостите?

— С превеликим удовольствием… Где ногу-то потерял? — участливо спросил белокурый, доставая из кармана галифе пачку «Казбека».

— Ах, это, — отмахнулся калека, — на Волховском фронте оставил. Осколком зацепило. Можно было ногу спасти, но как-то не до того было, немец на нас напирал со страшной силой, не было даже возможности голову поднять. Потом гангрена пошла, вот и оттяпали… Эскулапы! Ладно, что хоть живой остался.

— Тоже верно… Держи, — протянул сержант две папиросы.

— О, благодарствую! А вторую за что?

— За героизм и за то, что живой остался.

— Вот оно что… Первую папироску я сразу искурю, а вторую припрячу — не каждый день меня «Казбеком» угощают. Но я вижу, что ты сам парень геройский. Где медаль «За отвагу» получил? — чиркнул мужичок трофейной зажигалкой.

— Еще в начале войны дело было, — не сразу ответил тот.

— Видно, было за что, тогда не очень-то наградами разбрасывались, — подытожил безногий.

— Под Оршей дело было, в сорок первом, — уточнил сержант, — на Западном фронте. Против танкового взвода выстояли. Даже сам не знаю, как уцелел.

— Под Оршей? — удивленно протянул мужичок на костылях. — Уж не под командованием ли маршала Тимошенко?

— Точно так. Мы тогда предприняли наступление в Лепельском направлении, потом под Витебск отступили.

— И мы туда же! Я тогда в первой Московской мотострелковой дивизии служил. Там же и контузию получил… — Инвалид показал на две красные полоски на кителе. — Это потом меня на Волховский направили. Так вы из госпиталя?

— Из госпиталя. А как догадался? — удивился брюнет, стоявший прежде молчком.

— Ну-у, как вам сказать, глаз-то у меня уже наметан. Те, кто с фронта, выглядят по-другому.

— Это как же по-другому?

— Взгляд у них дерзкий, отвечают раздражительно, а вы вот даже папиросками угостили. А потом, они все худые, а вы, как я посмотрю, даже сальцо на щеках наели. Видно, долго лежать пришлось.

— Да уж… пришлось! Половину желудка вырезали.

— А сейчас куда?

— В комендатуру. Нужно отметиться по прибытии, а дальше опять на фронт.

— Ну, ладно, служивые, потопаю я. Спасибо за табачок.

Кивнув на прощание, инвалид заковылял в сторону привокзальной площади. Уже отступив на достаточно большое расстояние, он обернулся. Красноармейцы неторопливо шагали по улице, мало чем отличаясь от таких же солдат, как и они сами. С интересом посматривали на девушек, шедших им навстречу, несколько лениво, как и следовало фронтовикам, отдавали честь тыловым офицерам, одетым в до неприличия отглаженную форму. Один из красноармейцев что-то сказал проходившим мимо барышням, и те громко и заливисто рассмеялись, привлекая к себе внимание прохожих.

Дождавшись, когда красноармейцы свернут за угол, безногий заковылял в сторону трехэтажного здания с массивными белыми колоннами.

Старший лейтенант военной контрразведки Тимофей Романцев занимал небольшой кабинет на втором этаже. Единственное преимущество от прочих комнат заключалось в том, что окна выходили на центральную улицу, особенно многолюдную по вечерам, и он, имея привычку выкуривать сигарету у окна, всегда с интересом наблюдал за прохожими. О том, что в войне наметился перелом, чувствовалось в настроении людей, в их разговорах, даже в том, как они одевались, в некоторой расслабленности, чего не было еще с год назад. И это не могло не радовать.

Сейчас старший лейтенант выкурил две сигареты подряд, но желаемое успокоение так и не пришло. А все потому, что накануне вечером ему позвонил полковник Утехин и сообщил о том, что в залесенном массиве близ поселка Томилино, в квадрате двадцать четыре, должен быть выброшен немецкий десант, который следовало «принять» живым. Времени, чтобы основательно подготовиться к предстоящей операции, не оставалось: взяв с собой взвод автоматчиков, он немедленно выехал на место. Однако самолет так и не появился, данные оказались недостоверными.

Так или иначе, день считался провальным. Целую ночь Романцев со взводом автоматчиков рыскал по лесу в надежде отыскать следы ожидаемых диверсантов и, не обнаружив таковых, не возвращаясь домой, явился утром на службу. Самое время, чтобы завалиться на постель и поспать хотя бы пару часиков, но такой возможности ему не представилось. Уже минут через сорок позвонил рассерженный полковник и спросил, почему он не докладывает о результатах задержания диверсантов. И когда Романцев поведал о своих злоключениях близ поселка Томилино, тот малость пообмяк и велел, чтобы в дальнейшем немедленно докладывал о малейших ЧП. Не исключено, что десантирование произошло на соседней площади.

Потом подходили начальники подразделений и докладывали об обстановке в районе. Собственно, город и прилегающие территории поживали спокойной тыловой жизнью, мало отличающейся от других провинциальных городов России. И все-таки не следовало забывать, что Люберцы — крупный железнодорожный узел, и противник вряд ли откажется от затеи внедрить в его персонал своего человека.

Докурив сигарету, Тимофей потушил огненный ободок о донышко стеклянной пепельницы и отошел от окна.

Дверь после короткого стука приоткрылась, и Романцев увидел в узком проеме молодого безногого мужчину в гимнастерке и галифе, уверенно опиравшегося на костыли.

— Можно? — осторожно поинтересовался неожиданный гость, выжидательно посмотрев на старшего лейтенанта.

— У вас какое-то дело?

— Да.

— Проходите.

— Это ведь военная контрразведка? — с некоторым недоверием посмотрел безногий на эмблему танковых войск в петлицах Романцева.

— Именно так. Или вас что-то смущает?

— На петлицах у вас… танки.

— Ах, это, — понимающе кивнул Тимофей. — В прошлом году у меня на петлицах были пропеллеры… Однако это не меняет сути дела, мы все равно остаемся военной контрразведкой. Просто носим знаки различия той части, к которой прикреплены.

— Ну да, конечно…

— Садитесь. — Посетитель, поставив рядышком костыли, послушно сел. — Так что там у вас? Только представьтесь сначала.

— Меня зовут Степан Пахомович Селиверстов. Еще полгода назад рядовой пехоты.

— Два ранения? — посочувствовал Романцев, увидев знаки за ранение.

— Да, тяжелые…

— Где живете?

— На Пархоменко, четырнадцать.

— Итак, что вы хотели сообщить?

Селиверстов неуютно поерзал на стуле, после чего уверенно заговорил:

— Минут пятнадцать назад мне повстречались двое красноармейцев…

— И что?

— Вели они себя как-то очень странно… Мне кажется, что они — немецкие диверсанты.

— Вот как? И в чем заключается эта странность?

— Ну, например, пока я за ними наблюдал, они прошли мимо двух пивных и ни в одну не заглянули.

— Может, там очередь была? — нерешительно предположил старший лейтенант.

— Да не было там никакой очереди, — в сердцах отмахнулся Селиверстов. — А если бы даже и была? Что тогда? Мы фронтовиков без очереди пропускаем. Да со всем почтением! А эти двое как будто бы избегали людных мест.

— Может, они просто покоя хотели? Знаете, все-таки фронт, передовая, мало ли, что на душе у человека творится…

— Не так это! Фронтовик хочет наболевшим поделиться, просто среди людей постоять. Гражданской жизни немного похлебать, по себе знаю. А уж там можно и на фронт! Только ведь они и на фронтовиков-то не похожи. Морды так раскормили, как будто каждый день калачи с салом жрали! У нас даже в больничках таких рож не наедают! Не наш это харч!

— Та-ак, интересное наблюдение, — согласился старший лейтенант. — Что еще заметили?

— Я тогда к ним поближе подошел и папироску у них стрельнул.

— И что?

— Двумя папиросками «Казбек» угостили… Не пожадничали. А только когда он коробочку-то с папиросами достал, я увидел на ней печать минского ресторана «Нива». Вот только откуда у них эта пачка взялась, если сейчас Белоруссия под немцами? — слегка прищурился Селиверстов.

Неужели это те самые диверсанты, которых Тимофей пытался отыскать?

— А ты глазастый, — уважительно протянул он.

— Не без того.

— Как они выглядели? — стараясь сохранять хладнокровие, спросил Романцев.

— Один высокий такой, чернявый. Жилистый очень, — принялся вспоминать Селиверстов. — На физкультурника похож. Как-то он нехорошо все по сторонам посматривал. А другой поменьше росточком, стрижка у него короткая, сам белобрысый весь, даже брови у него белесые. Такие волосы бывают, когда на солнце выгорают. На носу веснушки крупные, лыбился все время, будто бы понравиться хотел. В основном я с ним говорил, а второй все больше помалкивал. И еще тут один момент имеется…

— Что за момент? — насторожился Романцев.

— У белобрысого медаль «За отвагу» на груди висела. Говорил, что под Оршей получил в сорок первом… А только медалька-то у него не с красной лентой, как раньше давали, а на пятиугольной колодке. Новая совсем! С нее даже серебристый блеск не сошел. В сорок первом году таких не было.

— Куда они пошли?

— Куда-то к центру подались.

— Узнать их сумеешь?

— Конечно! — охотно откликнулся Селиверстов.

— Дежурный! — громко выкрикнул Романцев. На его зов, громко стуча каблуками, заторопился старшина с кобурой на поясе. — Вот что, Сидорчук, возьмешь с собой двух автоматчиков — и жди меня у входа.

— Есть, товарищ старший лейтенант, только я хотел доложить, что к вам посетитель пришел.

— Что еще за посетитель? — слегка нахмурился Романцев. Не самое подходящее время заниматься посетителями.

— Говорит, что по поводу диверсантов. Звать его?

— Пусть заходит, — распорядился старший лейтенант. — Вот что, Сидорчук, бери машину и автоматчиков и с товарищем Селиверстовым покружи по району, пока я тут буду разговаривать. Может, отыщете этих диверсантов. Если найдете, без меня ничего не предпринимать! — Крепко пожав руку Селиверстову, добавил: — Ну а вам, Степан Пахомович, персональное спасибо.

Кивнув, Селиверстов бойко застучал костылями, направляясь к двери. Ему навстречу вошел уже немолодой человек, лет пятидесяти, сухой, как выжженная на солнце древесина, лицо тощее, покрытое мелкими морщинами, дряблые щеки уныло обвисли.

— Можно? — спросил он, перешагнув через невысокий порожек.

— Проходите. Представьтесь, пожалуйста, — попросил Романцев, указав на свободный стул по правую сторону от себя.

— Тихон Валентинович Гаврилов. Работаю обходчиком на Люберецкой станции. Работа несложная, обхожу участок, смотрю, чтобы все было в порядке, — принялся перечислять посетитель. — Мало ли чего бывает… Может, рельс где лопнул, а может, обвал какой-нибудь произошел. Еще смотрю, чтобы все узлы в порядке были. За линией связи слежу, а то, бывает, провода обрываются… Чтобы шпалы на дрова не растаскали. А то в нашем хозяйстве и такое случается…

— Так что вы хотели сообщить?

— Ну так вот, когда я в очередной раз обход совершал, уже за полночь было, в небе самолет увидел.

— Что за самолет?

— «Ли-2».

— Откуда такая уверенность? — засомневался Тимофей.

— А как тут не узнать? — искренне удивился обходчик. — Я его по звуку среди тысяч других узнаю! На фронте я целый год механиком на аэродроме работал. Потом пришлось уйти, контузию тяжелую получил, до сих пор не могу восстановиться. Вот пришлось обходчиком устроиться. Спасибо, что взяли, не отказали… «Ли-2» даже гудит как-то по-особенному, басовито что ли, мы его на аэродроме «Дугласом» называли.

— Хорошо, — кивнул старший лейтенант. — Что там дальше было?

— Присмотрелся я к самолету, а на крыльях никаких опознавательных знаков: не то наш, не то немецкий, не то еще какой… поди разбери! Я еще тогда подумал, если самолет немецкий, чего он тогда не бомбит? А он вдруг снизился над самым лесом и стал как-то непонятно кружить.

— И что вы думаете по этому поводу?

— Это ведь военно-транспортный самолет, а не истребитель какой-нибудь. На нем ведь десант сбрасывают! Вот он за лесок улетел и кого-то там сбросил. Только я уже не рассмотрел, далековато было.

— А еще что-нибудь подозрительное обнаружили?

— Кажись, ничего более. Я потом еще раза три на обход выходил, время-то тревожное, но ничего такого не заприметил.

— Спасибо за бдительность, Тихон Валентинович, — поднялся старший лейтенант. Когда гость ушел, он позвонил в оперативную часть: — В городе два диверсанта, сколько у нас бойцов сейчас свободно?

— Семнадцать человек, — уверенно ответил дежурный. — Прибыли на комплектование.

— Хорошо, больше не нужно, пусть подойдут в Красный уголок, я сейчас спущусь.

Еще через несколько минут в небольшой комнате, используемой под Красный уголок, собралось пятнадцать красноармейцев. Его встретили внимательные понимающие взгляды.

— Разбиться на три группы по пять человек. Старшими назначаются сержанты Анисимов, Круглов и Муртазин. Ищем двух сержантов-красноармейцев. Один — высокий брюнет, стриженный очень коротко, другой — поменьше ростом, белобрысый. По предварительным данным, немецкие диверсанты. Проявляйте бдительность и будьте начеку, враг вооружен и может выкинуть все, что угодно. Первая группа возьмет площадь и прилегающие улицы. Вторая — выезд из города. Третья — цементный завод с улицами, а я с остальными бойцами, как комендантский патруль, посмотрю в центре. Ну, чего сидим? Выполнять! — прикрикнул старший лейтенант.

В сопровождении двух красноармейцев Романцев шел по центральной улице, цепляя строгим взглядом каждую военную форму, оказывавшуюся в пределах видимости.

Первых трех красноармейцев они увидели около пивного павильона с кружками в руках. Прибыли явно с фронта, что было видно по их усталым осунувшимся лицам. Самый рослый из них, стоявший в центре, был гладко выбрит, а вот на щеках остальных отчетливо просматривалась трехдневная щетина. Выбравшись из-под опеки командиров в местечко, где не свистят пули и не разрываются снаряды, они чувствовали себя в относительной безопасности, посматривая на мужиков в гражданской одежде с откровенной неприязнью. На лицах так и было написано: почему мы воюем, жизни кладем, а ты за бабий подол прячешься?

Не отставляя в сторону кружки с пивом, они проводили хмурыми взглядами комендантский патруль, прекрасно осознавая, что дальше фронта их все равно не отправят. Старший лейтенант невольно отвел взгляд, встретившись с их сумрачными глазами. У парней всего-то пару дней, чтобы дождаться нового назначения, а дальше — опять передовая. Красноармейцы, закаленные боями, даже на комендантский патруль смотрят как на манекены с винтовками, годные только для того, чтобы стоять в карауле у административных зданий. И потому проверка документов не вызовет у них ничего, кроме кривых улыбок и ядовитого скепсиса. Он и сам был таковым всего-то полгода назад, пока не определили в военную контрразведку.

Уважительно козырнув, Романцев прошел мимо: пусть бойцы отдыхают. Заслужили!

Свернув на улицу Луговую, небольшую, как выдернутый из туловища аппендикс, упиравшуюся в железнодорожное полотно, старший лейтенант вдруг увидел молодых красноармейцев, стоявших у серого, промытого непогодой деревянного заборчика, и о чем-то между собой разговаривающих. Романцев даже не успел рассмотреть их лица, но каким-то чутьем вдруг сразу сообразил, что это именно те, кого они ищут.

— Будьте наготове, — не поворачиваясь, негромко произнес он. — Кажется, это диверсанты.

Бойцы не повернулись в сторону комендантского патруля — роскошь, которую могут позволить себе только фронтовики, недавно пришедшие из окопов.

— Комендантский патруль, старший лейтенант Романцев, — козырнув, представился Тимофей. — Предъявите документы.

Брюнет слегка повернулся. Мускулы на его шее напряглись, жилы натянулись до предела и грозились лопнуть, как это случается с плохо настроенным струнным инструментом. Белобрысый взирал безучастно, вот только пальцы нервно и без особой нужды отряхивали с папиросы воображаемый пепел. Он понимающе кивнул, всем своим видом демонстрируя, что подобная процедура для него привычная: прежде чем добраться в подмосковный городок, не однажды пришлось подвергнуться подобной проверке. В карман полез без особой спешки, как сделал бы на его месте всякий фронтовик, с некоторым пренебрежением ко всякому тыловому. Вытащил военный билет с вложенной в него справкой и протянул старшему лейтенанту.

Брюнет, напротив, охотно расстегнул верхнюю пуговицу накладного кармана гимнастерки и извлек из него военный билет с выпиской из госпиталя.

На первый взгляд проверяемая парочка походила на тысячи других бойцов, у которых по долгу службы приходилось проверять документы. Вот только разве что гимнастерка на них была чуток поновее, сапоги не столь разношенные, даже пилотка — не новая и не старая, но смотрелась так, будто никогда не знала пыли.

Старший лейтенант открыл военный билет белобрысого. Обложка выглядела невероятно свежо, да и сама бумага была немного иной, более качественная, что ли…

— Откуда направляетесь, товарищи? — равнодушным голосом спросил старший лейтенант, переворачивая страницу.

— В выписке из госпиталя все написано, товарищ старший лейтенант, — ответил белобрысый.

— Написано… Но мне бы хотелось услышать от вас.

— В отпуск по ранению, а через неделю в свою часть, — нахмурился сержант.

— Подлечились, стало быть, — перевернул Романцев еще одну страницу, внимательно вчитываясь в записи.

— Да, подлечились. Теперь как новенькие.

— А куда ранение получил? — посмотрел Тимофей на блондина.

— В ногу. Может, показать?

— Не нужно, — ответил старший лейтенант и положил военный билет в планшет.

— Что-нибудь не так? — встревоженно спросил белобрысый.

— Все так, товарищ Неволин, а только военный билет и выписка пусть пока у меня полежат.

— А вы, значит, товарищ Абрамов? — внимательно посмотрел Романцев на брюнета.

— Точно так, товарищ старший лейтенант.

Тимофей осторожно принялся перелистывать его военный билет.

— Уже год воюете?

— Да, с апреля сорок второго.

— И где же начинали?

— На Волховском фронте.

— При товарище Мерецкове?

— Именно так. А вы там бывали?

— Доводилось. Вот только что это у вас у обоих скрепки блестящие на военных билетах? — неожиданно спросил Романцев.

— А нам почем знать? — удивился белобрысый. — Ведь не мы же их себе выписывали. Какой дали, такой и взяли.

— Разумеется, вам выписывали… А вот я сейчас вам объясню, — поучительным тоном сказал старший лейтенант, посмотрев на патрульных, предусмотрительно отступивших на шаг. Теперь под их прицелом находились оба задержанных. Парни стояли грамотно, указательные пальцы покоились на спусковом крючке, в любую секунду они готовы вскинуть автомат. Вот один из них слегка качнул автоматом в сторону брюнета: можно не сомневаться, что в случае сопротивления «красавчик» умрет первым. Служба в комендатуре не прошла для них бесследно. — На советском военном билете скрепки из простого и недорого металла, непригодного для фронта. Из него лишь крыши латать да вот еще набойки на сапогах делать. А такой металл, как этот, блестящий да красивый, идет на фронт! Из него льют стволы для пушек, чтобы они точнее били врага. Вот только в Германии этого почему-то не знают и делают из него скрепки на военных билетах для своих диверсантов. И еще, в апреле сорок второго Волховский фронт был упразднен, поэтому руководить им Мерецков в это время никак не мог. Фронтовик это должен знать! Руки! — мгновенно выдернул старший лейтенант из кобуры «ТТ», заметив, как слегка распрямился белобрысый. — Выше подними!

Задержанные послушно вскинули над головой руки.

— Вы еще извинитесь за этот произвол, — пообещал чернявый.

— Вот даже как, — внимательно посмотрел на него Романцев. — Сержант, — обратился он к стоявшему рядом красноармейцу, — свяжи им руки.

— Есть, товарищ старший лейтенант! Не впервой! — Сержант подступил к брюнету и строго скомандовал: — Руки за спину! — Когда тот повиновался, ловко обмотал ему запястья веревкой, затем столь же расторопно связал белобрысого. — Ну что, попались, голубчики! Потопали! Чего стоим?

В этот же день Романцев привел Селиверстова в свой кабинет для опознания диверсантов. Посадил рядом с собой.

— Сидорчук, давай за задержанными. Произведем опознание.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — охотно отозвался старшина и быстро вышел.

Еще через несколько минут в сопровождении часового он привел задержанных Абрамова и Неволина.

— Что скажете, товарищ Селиверстов? — обратился Романцев к инвалиду. — Они это или какие-то другие?

— Они самые! — скрипнул тот зубами. — Я этих фашистских тварей и через двадцать лет узнаю!

— Что же ты нас «фашистскими тварями» называешь, браток? — обиделся белобрысый. — Мы ведь тебя папиросами угостили.

— А только твой табачок-то на немецкой фабрике сделан!

— Вижу, что вы признали друг друга. Это хорошо. Признание будете делать? — посмотрел Романцев на диверсантов.

— Нам не в чем признаваться. Мы — бойцы Красной армии, — уверенно ответил блондин.

— Вижу, что разговор у нас пока не клеится, — с некоторым сожалением произнес старший лейтенант. — Ладно, у нас будет еще время поговорить. Старшина, уведи их. А тебе спасибо, солдат, за помощь.

Оставшись один, Романцев позвонил полковнику Утехину:

— Здравия желаю, товарищ полковник! В Люберцах мы задержали двух диверсантов. Не исключено, что это те самые, которые должны были десантироваться в двадцать четвертом квадрате.

— Все возможно… Ты их разговорил? — спросил полковник.

— Пока молчат.

— Вот что, старший лейтенант, у нас нет времени, чтобы дожидаться, когда они наконец соизволят разродиться. Идет война, каждый день гибнут люди, поторопи их! Или не знаешь, как это делается? Прими самые жесткие меры, никто тебя за это ругать не станет!

— Я все понял, товарищ полковник, — живо отозвался Романцев.

— Вот и славно, жду от тебя подробного доклада.

Подняв телефон внутренней связи, Романцев спросил:

— Что там с диверсантами, Сидорчук?

— Сидят, как кроты, — весело отозвался старшина. — Каждый в своей камере.

— Собери их в одной, — распорядился старший лейтенант, — я сейчас подойду.

— Сделаю, товарищ старший лейтенант!

Поднявшись из-за стола, Тимофей быстро вышел из комнаты и заторопился в подвал, где размещались камеры. У зарешеченной двери стоял красноармеец, который мгновенно отомкнул дверь:

— Проходите, товарищ старший лейтенант.

Старшина Сидорчук стоял в коридоре и дожидался Романцева.

— В какой они камере?

— Вот в этой.

— Открывай! — распорядился Романцев.

Старшина тотчас открыл дверь, туго заскрипевшую.

В центре каменного холодного помещения стояли диверсанты и выжидательно смотрели на вошедших.

— Вы думаете, что мы здесь с вами шутить станем? — произнес старший лейтенант. — Будем ждать, когда вы соловьями запоете? Не будем, игры закончились! Ждать я не намерен. Много чести! Вы для меня — никто. Предатели родины! Грязь под ногами… Даю вам минуту… Если за это время вы не заговорите, одного из вас мы расстреляем. Если не заговорит и второй, расстреляем и его. — Посмотрев на часы, Романцев объявил: — Ваше время пошло… Пятнадцать секунд… Тридцать секунд прошло… Осталось двадцать секунд… Десять… Теперь не обижаться… Старшина, расстрельная команда на месте?

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

— Вот этого расстрелять, — показал он на брюнета, — а этот белобрысый пойдет со мной. Выводи своего.

— Есть!

— А этого я сам приведу.

Романцев привел арестованного в кабинет и приказал:

— Подойди к окну.

Белобрысый немедленно повиновался.

К кирпичной стене подвели брюнета с завязанными за спиной руками, потом подошел старшина с тремя красноармейцами, вооруженными карабинами, и просто скомандовал:

— Готовьсь!

Красноармейцы взяли на изготовку.

— Пли!!

Три выстрела слились в один. Брюнет, сбитый ворохом пуль, ударился о кладку и тотчас свалился на землю. Его правая нога неестественно согнулась, руки раскинулись по сторонам. Гимнастерка тотчас намокла от брызнувшей крови.

— Вот и все… У нас здесь все по-простому, — спокойно проговорил старший лейтенант. — Уговаривать не будем, вы люди взрослые.

Привычно, как это проделывали уже не однажды, бойцы уложили убитого на носилки и понесли в распахнутую дверь. Руки брюнета, безвольно свисавшие с носилок, раскачивались в такт шагов, как будто расстрелянный намеревался приподняться.

— И где его похоронят? — неожиданно спросил диверсант слегка подсевшим голосом.

— А что это тебя вдруг заинтересовало? — удивленно спросил Романцев. Белокурый лишь неопределенно пожал плечами. — Похоронных маршей не будет. Отвезут на грузовике до ближайшего оврага, там и закопают. Вот и все похороны! Говорить будешь? Или опять станешь играть в молчанку?

Блондин посмотрел на пистолет в руке старшего лейтенанта и прохрипел:

— Я все расскажу.

— Вот и славно. А теперь садись.

Романцев не торопился начинать допрос: пусть диверсант поерзает на стуле, помучается сомнениями, поразмышляет о собственной незавидной участи, посмотрит через окно на кирпичную стену, испещренную пулями. А когда вконец осознает, что дальше этой стены для него дороги не существует, вот тогда можно будет и поговорить.

Он делал записи по текущим делам, вдумчиво просматривал документы, по которым следовало писать докладные; перелистывал присланные записки, а когда заметил, что задержанного изрядно приперло, отодвинул от себя бумаги и задал первый вопрос:

— Твое настоящее имя?

— Копылов Геннадий Анисимович. Меня расстреляют?

— Все зависит от твоих ответов, Копылов. Если пойдешь с нами на сотрудничество, тогда, может быть, тебя помилуют. Если откажешься… тогда у тебя нет ни малейшего шанса остаться в живых.

— Понимаю.

— Кто в вашей группе радист?

— Я.

— Когда ты попал к немцам?

— В феврале сорок второго. Сначала попал в окружение под Вязьмой. Получил тяжелую контузию. Я мало что помню с того времени. Помню только, что меня несли на руках, потом сумел как-то очухаться, оказался в концентрационном лагере для военнопленных, а немногим позже меня перевели в сборный лагерь для военнопленных под Минском.

— Что это за лагерь?

— Обыкновенный сборный лагерь для военнопленных. Начальником его был гауптштурмфюрер СС Якоб Шиллер. Тот еще тип! Музыку любил, в особенности Вагнера. Так что я эту музыку на всю оставшуюся жизнь наслушался!

— Я бы на твоем месте так далеко не заглядывал, тебе бы до завтрашнего утра дожить. Как ты попал в сборный лагерь?

— Просто жить захотелось… Нас как-то выстроили на плацу и расстреляли каждого седьмого. Я оказался шестым… А потом спросили, кто хочет послужить великой Германии. Ну, я и согласился… Нас таких с десяток набралось. Думал, что при первой же возможности к нашим перебегу, однако не все так просто оказалось. Затем переправили меня в разведывательно-диверсионную школу в местечко Яблонь.

— Где это?

— На территории Польши, близ Люблина. Красивое такое местечко, яблонь там действительно очень много. Когда деревья зацветали, так благоухала вся округа. Местечко ухоженное, живописное, со старинным замком, никогда не думал, что в таком порядке люди могут жить.

— Ближе к делу, Копылов, — перебил старший лейтенант. — Что это за школа? Кого готовили?

— Готовили агентуру, в основном из русских. Активисты размещались в бывшем замке графа Замойского. Официально школа именовалась «Гауптлагерь Яблонь» или «Особая часть СС».

— Сколько человек было в этой школе?

— Где-то около двухсот активистов.

— Кто был начальником лагеря?

— Штандартенфюрер СС Рихтер фон Ризе. Он и сейчас там служит.

— Штандартенфюрер? Однако… Большой чин! Для начальника лагеря — это нехарактерно, наверное, его начальство очень ценит. Что тебе о нем известно?

— Известно мало… Знаю, что он из прибалтийских немцев. Отлично говорит по-русски. Я бы даже сказал, что он и мыслит как русский. Но вот русских ненавидит люто! Под Кёнигсбергом у него большое имение.

— Чем вы там занимались?

— Изучали ведение разведки в советском тылу, подрывное дело, радиодело.

— Как долго продолжалось обучение?

— Мы учились четыре месяца, но некоторые до шести. Было и два месяца… Все зависело от сложности программы.

— Куда направляетесь по окончании курсов?

— В группы «Абвер-2». Мы с Абрамовым попали в «Абвергруппу-204», размещавшуюся в Харькове, где тоже проходили подготовку.

— Каков ее распорядок?

— Он мало чем отличался от Красной армии. Мы были распределены по взводам, одевались в форму красноармейцев, вооружены были советским оружием. Даже в советский тыл нас забрасывали на самолетах «Аэрофлота»! В курс обучения входили подрывное, стрелковое дело, строевая подготовка и тактика. Потом нас разбивали по группам и отправляли в командировку на советскую территорию. Группы состояли от двух до пяти человек. В каждой группе непременно должен быть радист с аппаратурой.

— Куда вас забрасывали?

— Главным образом в район Москвы и Подмосковья. Знаю, что последние несколько групп были переброшены под Ленинград. Еще две группы на Урал.

— Какова их задача?

— Совершать диверсионные акты на железной дороге и оборонных предприятиях.

— А какова цель вашей группы?

— Мы должны были обосноваться в Люберцах. Завести знакомства с персоналом железнодорожной станции, а затем установить наблюдение за продвижением воинских эшелонов по Московско-Рязанской железной дороге.

— Что еще?

— Создать резидентуру из антисоветски настроенных граждан, работающих на железной дороге, а также среди тех, кто имеет непосредственное отношение к воинским перевозкам…

— Что у тебя там еще, не тяни! Или мне клещами из тебя все вытягивать? — раздраженно проговорил Романцев, заметив в глазах Копылова сомнение.

— В ближайшее время должен десантироваться отряд, нам следует его встретить.

— Вам сообщат по рации о его прибытии?

— Да.

Тимофей Романцев вспомнил, что с месяц назад в Люберцах работала радиостанция, но запеленговать ее так и не удалось: радиопередачи прекратились так же неожиданно, как и начались. Возможно, агент что-то почувствовал.

— Еще кто-нибудь, кроме вас, здесь есть?

— Резидент… В какой-то степени мы отправлены к нему на помощь, но где он и как выглядит, мы не знаем. Нам объяснили, что он сам нас найдет.

— С кем вы должны вступить в контакт?

— С одним чиновником… Он работает в аппарате Народного комиссариата путей сообщения. Весьма влиятельная фигура.

— Кто таков?

— Бургомистров Павел Андреевич, — ответил Копылов. — Хотели его привлечь к сотрудничеству. Его родной брат был завербован немецкой разведкой и сейчас проходит службу в «Абвергруппе-303».

— И как же вы собирались надавить на этого Бургомистрова?

— Показать фотографию его брата в военной немецкой форме. Он не посмел бы отказать в просьбе.

— Фотография при тебе?

— Да. За подкладкой гимнастерки.

— Давай ее сюда!

Вывернув наружу полы гимнастерки, Копылов нащупал небольшой картонный прямоугольник, аккуратно разодрал подкладку по швам, затем бережно извлек фотографию.

— Вот, — положил он на стол снимок.

Тимофей взял фотографию, с которой на него смотрел молодой мужчина в немецкой полевой форме армейского пехотинца и в пилотке на круглой голове. Взгляд настороженный, подозрительный, слегка затравленный. Он явно не походил на те плакатные фотографии, с которых молодые солдаты призывали соотечественников сражаться за идеалы рейха. Он был другой. Неужели этого не сумели рассмотреть сами немцы? Не было никакой гарантии в том, что парень после десантирования тотчас не явится в комендатуру. За время службы в контрразведке Романцев постоянно сталкивался с подобными случаями.

— А тебя не предупредили, что он может сдать тебя в «СМЕРШ» вместе с этой фотографией?

— Такой вариант не исключался, — сдержанно согласился диверсант. — Только ведь это еще не все. Его отец на Тамбовщине был крупным кулаком. Этот факт Бургомистров от Советской власти скрыл, а она обмана не прощает. А когда на Тамбове начались волнения, его отец примкнул к мятежникам. Есть несколько фотографий, где он запечатлен на групповом снимке с самим Антоновым.

— И где же сейчас отец?

— Неизвестно. По одним данным, он был взят в заложники подразделениями Тухачевского и расстрелян. По другим — перебрался куда-то в Сибирь. А вот один из его сыновей сумел сделать весьма неплохую карьеру в Наркомате путей сообщения.

— Каким образом вы должны были передавать добытые сведения?

— По радиосвязи в разведцентр.

— Когда ближайший сеанс?

Копылов посмотрел на настенные часы и сказал:

— Через тридцать минут…

— Где находится рация?

— В лесу, я ее надежно спрятал.

— Когда резервный сеанс?

— В это же время, через сутки.

Романцев достал папиросу, пустил прямо перед собой облако серого дыма. Еще через секунду оно уменьшилось в объеме, сделалось прозрачнее, а потом, вытянувшись в длинную кривую змейку, потянулось сквозняком в сторону окна.

Времени было достаточно, чтобы подготовиться к следующему радиосеансу. С немцами можно устроить радиоигру: для начала радист сообщит о своем благополучном приземлении, а потом можно будет подсунуть дезинформацию о переброске советских войск и военной техники. Немецкое руководство должно по достоинству оценить расторопность своих воспитанников.

— Думаешь, они тебе поверят, если ты запоздаешь с радиосвязью? — осторожно спросил он, взвешивая все шансы «за» и «против».

Затея выглядела весьма привлекательно.

— В нашей ситуации может случиться всякое, — разумно заметил Копылов, — поэтому и дается запасное время для выхода на связь. А потом, немцы мне доверяют…

— Чем это ты заслужил такое доверие? — стараясь скрыть откровенную неприязнь, спросил Романцев.

— Тут другое… Я ведь сам с Белоруссии, из оккупированной территории, и, по их разумению, должен вести себя примерно, потому что мать с отцом в Барановичах в качестве заложников остались. Правда, батя у меня своенравный мужик, Советскую власть не привечал. До сих пор удивляюсь, как его в лагеря не отправили…

— Было за что?

— Тут за один язык могли в Сибирь отправить! В нашем районе после двадцатых годов только одна церквушка осталась, да и ту потом разрушили. Вот он однажды при всех и сказал: «Пришли Советы, так даже помолиться негде!»

— А он верующий, что ли?

— Как сестра померла пять лет назад, очень сильно уверовал.

— А к немцам он как?

— А никак! Не скрою, немцев ждали. Всем хотелось каких-то перемен, потому что жилось очень плохо. И тут они объявились… Только хуже стало! Было одно ярмо на шее, а теперь сразу с пяток повесили. И если прежде свои как-то погоняли, так теперь еще и чужие. Признаюсь, у него на немцев большие надежды были, рассчитывал, что будет так, как при царе-батюшке. Он ведь зажиточным крестьянином считался. Мельницу имел… К нему со всей округи приезжали. А при Советской власти мельницу разрушили, только одни камни на берегу остались.

— А как он немцев встретил?

— Так же, как и многие у нас на селе… С почетом! Немцы приехали на мотоциклах, на машинах. А с ними бабы расфуфыренные были… Жены, наверное. Детишки с ними… Тут поселковые выскочили и орут: «Панночки приехали! Панночки приехали! Теперь жизнь наша наладится, совсем другой станет». Народ к ним навстречу вышел, и отец мой вместе с ними: в руках полотенце, хлеб-соль. Некоторые икону несли… А они построили всех, штаны сняли, облили всех из своих шлангов с головы до ног, похохотали, сели на свои мотоциклы и укатили… Вот такие нынче развлечения у новой власти. Поди пойми их шутки! Возможно, что в Германии это и смешно, вот только старикам и старухам, что вышли их встречать, как-то не до смеха было. Многие после того случая как-то сразу разочаровались в новой власти.

— Твой батя тоже?

— Он — один из первых.

— Интересные ты вещи рассказываешь, Копылов.

— Когда меня в разведшколу направили, так много пришлось о себе рассказать, о семье, об отце. Проверить им было несложно. Вот они и решили, что я именно тот человек, который им нужен.

— Ладно, разберемся, что к чему, — буркнул Романцев. — Караульный! — Когда в дверях предстал рослый красноармеец с карабином за спиной, он скомандовал: — Вот что, сержант, позови трех автоматчиков. Пусть обождут у входа.

— Слушаюсь! — взял под козырек дежурный и вышел из кабинета.

— Ну, чего сидишь? Поехали за рацией! Далеко отсюда?

— На машине где-то минут сорок будет.

До леса добрались за сорок пять минут. «Хорьх-108» показал себя с лучшей стороны. Дважды он мог крепко завязнуть в грязи, но всякий раз, напрягая цилиндры, выбирался из ямы. Далее двигались по едва заметной проселочной дороге, пока наконец Копылов не объявил:

— Дальше лучше идти пешком. Машина не пройдет, там начинается густой ельник.

— Сколько идти?

— Минут десять, — уверенно произнес диверсант.

— Далековато ты запрятал, — буркнул Романцев, отирая со лба пот.

Сначала повстречалась небольшая и светлая поляна, заросшая васильками, а вот дальше частоколом начинался густой ельник. Забравшись в самую глубину, Копылов вдруг остановился у поломанной пихты и произнес:

— Вот под этим лапником, — показал он на ворох сучьев. И принялся уверенно разгребать его руками.

Ранцевый общевойсковой приемник хранился в небольшом металлическом ящике с замками. На тыльной стороне закреплены кожаные мешки, весьма удобные при транспортировке. Вес рации небольшой, килограммов двадцать. Одна из последних разработок немецкой военной радиопромышленности.

Романцев посмотрел на часы. Время для связи было упущено.

— Чего стоим? Погрузили рацию в машину и поехали.

Один из бойцов, закинув автомат за спину, аккуратно взял рацию и уложил ее на заднее сиденье автомобиля.

Глава 2

Стреляйте на поражение!

Старший лейтенант Романцев после некоторого колебания набрал номер полковника Утехина. Звонил он ему нечасто, лишь по крайней необходимости, сейчас был как раз тот самый случай. Столь значительные и осведомленные диверсанты попадались редко, вне всякого сомнения, немцы им доверяют, именно поэтому возложили на них серьезные задачи.

Представившимся шансом следовало воспользоваться.

Так уж сложилось, что с Утехиным Георгием Валентиновичем у Тимофея Романцева сложились особые отношения — именно он полтора года назад привел его в Особый отдел НКВД двадцать третьей армии Северного Ленинградского фронта, откуда Тимофей впоследствии перешел в «СМЕРШ».

— Слушаю, — прозвучал ровный голос Утехина.

— Товарищ полковник, это вас старший лейтенант Романцев беспокоит.

— Так… Что у тебя?

— Я по поводу диверсантов… Одного пришлось ликвидировать…

— Причина?

— Идейный оказался. Не хотел говорить. К сожалению, по-другому было нельзя. Зато второй после показательного расстрела разговорился.

— Что он сказал?

— Рассказал про Бургомистрова, который работает в Народном комиссариате путей сообщения…

— Что с ним не так? — перебил Утехин.

— Его родной брат был завербован в плену немецкой разведкой и сейчас находится в «Абвергруппе-303».

— Что ж, информация полезная, — в задумчивости проговорил полковник. — За ним ничего такого не наблюдается, он на хорошем счету, но присмотреть за ним стоит. Что еще?

— Мне думается, что второго диверсанта можно использовать для дезинформации немцев.

— Вот что, Тимофей, ты буквально застал меня врасплох. Я сейчас убегаю на совещание к начальнику Главного управления контрразведки, а как приеду, так мы с тобой поговорим об этом более обстоятельно. Ты вот что, давай подъезжай ко мне. Думаю, что, когда ты приедешь, я уже буду на месте. Абакумов не любит долгие совещания.

— Понял, товарищ полковник, — охотно отозвался Тимофей, — уже выезжаю!

Сначала следовало заехать домой — предупредить Зою. Возможно, придется задержаться в Москве (помнится, три месяца назад приехал в наркомат всего-то на два часа, а пришлось остаться на целую неделю). И дело тут даже не в подписях и согласованиях, которые приходится дожидаться довольно длительное время, просто возникают вопросы, решаемые непосредственно в главке.

Закрыв кабинет на ключ, Романцев вышел из здания, где у крыльца стоял трофейный «Хорьх-108». Машина перепала ему полгода назад при отступлении немцев и принадлежала штабному полковнику вермахта. Бросив впопыхах автомобиль, застрявший в лесу, полковник пересел на танк, посчитав, что в боевых условиях броня будет понадежнее. Собственно, подобная предусмотрительность спасла ему жизнь. Наверняка он сожалел о фотографиях, оставленных в отсеке для перчаток, на которых была запечатлена его многочисленная семья: четверо мальчиков и три девочки. Жена была миловидная, но немного располневшая. Немцы предпочитают именно таких. Со снимков, сделанных где-то в гористой местности на фоне большого дома, смотрела счастливая улыбающаяся семья. Вряд ли жена и дети подозревали о том, что только случайность помогла полковнику выжить. Но, как бы там ни было, автомобиль исправно продолжал служить советскому офицеру, как совсем недавно — немецкому полковнику.

Устроившись в мягком высоком кресле, старший лейтенант повернул ключ зажигания. По проводам пробежал электрический разряд, и машина тотчас завелась, пустив клубы черного дыма. Возможно, что кому-то такой автомобиль покажется большим и тяжелым, но Тимофей полюбил его тотчас, как взял в руки плетеный руль. Пожалуй, лучше этой машины в прифронтовых условиях подобрать трудно. Восемнадцатидюймовые колеса уверенно набирали скорость и, въехав на бездорожье, легко преодолели наезженную промоину. С такой машиной без особых сложностей можно и до Берлина добраться. Знай себе, дави на газ!

Тимофей подъехал к школе, оставив машину у самых ворот, к ней тотчас подбежала вездесущая ребятня и принялась с восторгом осматривать автомобиль.

— Дяденька, прокатишь? — спросил самый шустрый из них, паренек лет четырнадцати.

Дашь этим пацанам волю, так они на шею сядут, так что следовало приструнить.

— Разумеется… до самой милиции! — охотно отозвался Романцев, строго посмотрев на паренька. — Ты мне вот что скажи, Зоя Михайловна в каком кабинете?

— А вы ее муж? — с интересом спросил паренек.

— Угадал.

— Ух ты! Она в девятнадцатом. Только сейчас у нее урок идет.

— А ты почему не на уроке?

— А мне неинтересно, в следующий раз пойду.

Романцев невольно задержал взгляд на пареньке. Наверняка вся школа считала его озорным и бедовым, но вот только из таких хулиганистых пацанов получаются самые отчаянные бойцы.

— Смотри, больше не прогуливай, а то ведь можно и вылететь из школы. А нам в светлом будущем нужны образованные люди. А то, может, в НКГБ пойдешь? Шпионов будешь ловить.

— Я подумаю, — крикнул паренек в спину удаляющемуся Романцеву.

Поднявшись на второй этаж, старший лейтенант без труда отыскал девятнадцатый кабинет — из-за двери пробивался знакомый голос суженой, кажется, она рассказывала про нашествие Наполеона на Москву. По телу растеклась теплота, прежде ему не доводилось слушать ее уроки, а знал он ее иной — нежной, мягкой, никогда не повышающей голоса.

Приоткрыв дверь, Тимофей увидел Зою, стоявшую у доски. Она тоже заметила его и слегка смутилась. Стараясь скрыть некоторую растерянность, обратилась к школьникам:

— Вы тут посидите тихо, я приду через минуту, — и уверенной походкой быстро вышла из класса.

— Что-нибудь случилось? — встревоженно спросила Зоя.

Вот она, его суженая: желанная, милая, уютная. Лицо слегка встревоженное, немного сконфуженное, на щеках небольшой румянец. От нее пахло домом, сдобными пирожками и кулебяками, которые она выпекала необычайно вкусно, а еще легким ароматом духов «Красная Москва», подаренных ей на день рождения.

Хотелось произнести что-то ласковое, доброе, признаться в том, как она ему нужна, рассказать, как он ее любит, вот только подходящие слова отчего-то не находились, так и лезла на язык банальность из прочитанных романов.

— Все в порядке, — улыбнувшись, ответил Тимофей. — Просто захотелось тебя увидеть.

— Неужели соскучился? — Ее голос прозвучал слегка игриво.

— Есть такое дело. — Рядом с женой он забывал обо всем на свете. Даже здесь, в стенах гулкого прохладного школьного коридора, чувствовал себя в ее присутствии невероятно уютно. — Все так… Вот только сегодня я уезжаю в Москву.

— Надолго? — с тревогой спросила Зоя.

— Думаю, что нет. В крайнем случае переночую в Москве. Так что придется тебе ночевать без меня.

В классе нарастал гул. Воспользовавшись отсутствием учителя, школьники сполна вознаграждали себя за вынужденное молчание. Среди многих голосов выделялся один — ломающийся басок, явно претендующий на всеобщее внимание.

— Валька шалит, — растерянно произнесла Зоя. — Бедовый мальчишка растет. Вот вернусь в класс, я ему задам! Хотя строго с ними тоже нельзя… В прошлом месяце у него отец погиб.

Ее растерянность усиливалась: Зоя не терпела расставаний, даже если приходилось разлучаться всего-то на день. Сейчас она напоминала беззащитную девочку, которую хотелось утешить, и руки сами собой потянулись к ее ухоженной головке, коснувшись мягких каштановых волос, Тимофей притянул жену к себе.

— Не надо, — смущенно воспротивилась Зоя, — ведь здесь же школа. Могут увидеть.

— Неужели я не могу обнять свою законную жену? — вполне искренне удивился Тимофей.

— Как-то неудобно, — все-таки сумела высвободиться из его объятий Зоя. — Мне нужно идти, а то ребятня совсем расшалилась, в соседней комнате кабинет директора, неловко получится, если он выйдет их успокаивать. Давай сделаем вот что: возвращайся поскорее из Москвы, и мы все с тобой наверстаем… что упустили за это время.

— Хорошо, договорились, — не без сожаления сдался Тимофей. — Пока, — чмокнул он жену в щеку и уверенным шагом заторопился по коридору, гулко отсчитывающего его быстрые шаги.

— Тимофей! — неожиданно позвала Зоя.

— Да? — обернулся Романцев.

— Ты береги себя. У меня, кроме тебя, больше никого нет. Если с тобой что-нибудь случится, я этого не переживу.

— Все будет хорошо, Зоя, — попытался заверить Тимофей. — Не переживай.

Тимофей Романцев проехал по улице Дзержинского, где размещалось Главное управление контрразведки «СМЕРШ», и повернул в сторону Замоскворечья. Машину он оставил неподалеку от красивого пятиэтажного здания с колоннами, в котором располагалось одно из подразделений третьего отдела «СМЕРШ». Таких зданий в столице не одна сотня, особенно много их в Замоскворечье, богатом на разного рода греческие изящества. А этот когда-то принадлежал графу Карницкому, нередко бывавшему по службе в Москве. Граф посетил свой дом в последний раз перед самой революцией, в семнадцатом году, потом эмигрировал, так что офицеры «СМЕРШа» чувствовали себя в брошенном доме по-хозяйски. В опочивальне графа, где сохранился итальянский паркет из широких дубовых плашек, теперь размещался кабинет полковника Утехина.

Показав удостоверение часовому, стоявшему у самого входа, старший лейтенант Романцев прошел в здание. Внутри было так же помпезно, как и снаружи. Противоположную стену украшали барельефы из белоснежного мрамора, в которых можно было угадать сценки из греческой мифологии. На пятнадцатиметровой высоте был закреплен живописный цветной плафон из фарфора с изображением парящих древнегреческих богов в легких хитонах. Оконный свет заливал комнаты, ярко отражался в многочисленных зеркалах и создавал иллюзию дополнительного пространства. Лестница, выложенная из белоснежного мрамора с розовыми прожилками, разбегалась от широкого пролета слегка изогнутыми крыльями на верхний этаж. На перилах возвышались вазы из оникса, невольно задерживающие взгляды.

Сотрудники деловито поднимались по лестнице, не обращая внимания ни на античные статуи, расставленные по углам помещения, ни на прочие древнегреческие изыски, что делают обычную жизнь праздной. Деловой шаг офицеров раздавался в разных концах коридора.

Старший лейтенант уверенно прошел по длинному коридору и, остановившись перед высокой дверью с большой медной ручкой, перевел дыхание. Невольно отметил, что кровь начала бежать быстрее, едва он приблизился к кабинету Утехина. За черной дверью, где сидело высокое начальство, Тимофею приходилось бывать не однажды. Следовало уже давно привыкнуть как к разносу, так и к милости, однако волнение все-таки брало верх.

Выждав секунду, Тимофей коротко постучался и вошел в кабинет.

Полковник сидел за длинным столом, поверхность которого была выложена белоснежным мрамором, и что-то энергично писал на листке бумаги. Стол красивый, дорогой, тоже, наверное, доставшийся от прежних хозяев. Утехин молча показал на стул, стоящий по правую сторону от себя, и обронил:

— Письмо нужно срочно дописать… Обожди несколько минут.

Романцев приготовился к ожиданию и принялся рассматривать лепнину под самым потолком. Наконец письмо было дописано, уложено в конверт, и полковник громко позвал:

— Прохор!

Из соседней комнаты вышел тощий и нескладный красноармеец с бугристым лицом.

— Отправь письмо в штаб фронта, — протянул Утехин конверт.

— Есть, — энергично отозвался боец и скорым шагом вышел из кабинета.

— Давно приехал? — посмотрел полковник на Тимофея.

— Только что.

— И я вот несколько минут назад… Докладывай, с чем приехал. Кто готовил диверсантов, в какой диверсионной школе они учились.

— Учились они в разведывательно-диверсионной школе «Гауптлагерь Яблонь».

— Ого! «Особая часть СС»… — понимающе кивнул Утехин. — Начальник школы — штандартенфюрер СС Рихтер фон Ризе. Лично я с ним незнаком, но слышать приходилось. Два раза он ушел у нас из-под носа… Интересная, надо сказать, личность, все жду случая познакомиться с ним поближе.

— Потом они попали в «Абвергруппу-204» и были переправлены в Люберцы. Ну, а здесь мы их и приняли. Задач у диверсантов несколько. Первая — они должны создать резидентуру на железной дороге, вторая — встретить группу, которую десантируют в ближайшее время, и третья — связаться с резидентом, который действует где-то в нашем районе. Кто он такой и как выглядит, они не знают, резидент должен выйти на них сам.

— Вижу, ты хорошо поработал… — удовлетворенно проговорил Утехин. — Я недавно пришел с расширенного совещания у Абакумова. Виктор Семенович сказал, что в последнее время в Московской области весьма активизировалось соединение «Бранденбург-800». Весьма серьезная организация! В своих действиях для достижения цели они не знают никаких ограничений: убивают женщин, детей, пытают пленных… Как правило, в плен не сдаются, если есть угроза такового, применяют яд. В ней действуют очень подготовленные агенты, просто так туда не попадают. Командир этого соединения — генерал-майор Александр Пфульштайн. Мне приходилось с ним встречаться еще до войны… так что имею о нем собственное представление. Трудно найти человека, который бы так ненавидел Советский Союз, с выбором командира руководство абвера не прогадало. У нас есть информация, что они собираются забросить к нам в тыл в район Люблино большую группу агентов, и среди них будут питомцы барона фон Ризе. Люблино — это ведь твой участок?

— Так точно, товарищ полковник.

— Так что держи ухо востро… В их задачу входит подорвать оборонительные сооружения, в том числе мосты, по которым мы планируем подтянуть к фронту резервы. Задача по их выявлению предстоит непростая. Раньше они брали в свое подразделение исключительно немцев, сейчас привлекают белоэмигрантов и вербуют красноармейцев из лагерей, способных к агентурной работе. Есть сведения, что три такие группы уже находятся на территории Московской области. Готовится что-то крупное, возможно, немцы рассчитывают взорвать стратегически важные объекты. Вот я и думаю, а не связаны ли твои двое с «Бранденбургом-800».

— Думаю, что нет, товарищ полковник, они прибыли из абвера.

— Здесь все сложнее, старший лейтенант, — постучал карандашом по столу Утехин. — «Бранденбург-800» нередко проводит диверсии и разведку по заданию абвера. Берутся за такие задания, на которые абвергруппы просто не способны. Я вот вспоминаю случай, произошедший на Северном Кавказе во время нашего наступления. Около сорока диверсантов в форме бойцов Красной Армии проникли каким-то образом в наш тыл и взорвали мост в районе Минеральных Вод, чтобы сорвать организованный отход наших войск. Тогда немало бойцов погибло.

— Их сумели изловить?

— Не всех… Большая часть растворилась среди отступающих… Другая группа захватила мост под Пятигорском и успешно удерживала его до прихода немецких танковых частей. Все это на моих глазах происходило, я тогда был откомандирован в Северо-Кавказский округ. Так что у меня с «Бранденбургом-800» старые счеты… И знаешь, кто руководил этими операциями?

— Нет.

— Штандартенфюрер СС барон Рихтер фон Ризе. Он тесно связан с «Бранденбургом-800».

— Ах вот оно что.

— Такой штучный товар, как диверсанты «Бранденбурга-800», нам попались живыми всего лишь дважды. Оба диверсанта были из белоэмигрантов, очень идейные, ничего так и не сказали… Пришлось их расстрелять в назидание другим. Так что будь готов к любым неожиданностям.

— Мы готовы, товарищ полковник, у нас подготовка не хуже. Каждый боец прошел учебу в школах «СМЕРШа», неожиданностей мы не боимся.

— Очень бы хотелось взять их живыми… Какие твои соображения насчет диверсанта?

— Его стоит привлечь к радиоигре. Завтра у него резервный день в шесть часов вечера. Можно поместить его на квартиру под присмотром опытных контрразведчиков. Ведь как-то надо вычислить резидента!

— Мысль неплохая, — согласился полковник. — Правда, времени для тщательной подготовки у нас немного… но упускать такую возможность тоже нельзя… Сделаем вот что: я сейчас наведаюсь в Генеральный штаб, посоветуюсь там кое с кем, а потом решим, как нам поступать дальше. Кстати, ты где остановился? Может, дать пропуск в межведомственную гостиницу?

— Я рассчитывал завтра вернуться на службу…

— Ну что ж, желаю хорошей дороги, — сказал полковник, пожав Романцеву на прощание руку.

Тимофей вышел из кабинета и заторопился по улице, где под присмотром караула стоял трофейный «Хорьх-108». Почувствовал, что очень устал. Теперь домой, а обратная дорога всегда короче.

Полковник Утехин раздумывал недолго, накинув шинель, вышел во двор, где его дожидался служебный «Форд».

— Куда ехать, товарищ полковник? — спросил сержант-водитель, когда Утехин разместился на заднем сиденье.

— Вот что, сержант, давай в Генеральный штаб!

— Есть, товарищ полковник! — охотно отозвался водитель, заводя машину.

Вчера вечером полковнику Утехину позвонил заместитель начальника Генерального штаба генерал-майор Соколовский Василий Владимирович, с которым он был знаком еще с сентября 1941 года, когда тот возглавлял штаб Западного фронта, и попросил к нему зайти, как только тот найдет время. «СМЕРШ» напрямую подчинялся Народному комиссариату обороны, и отношения между Генеральным штабом и военной контрразведкой были весьма тесными. Генеральный штаб разрабатывал свои многоходовые военные операции, используя при этом агентуру и разведданные «СМЕРШа», чтобы дезинформировать германскую сторону.

В этот раз планировалось нечто чрезвычайное.

Генерал-лейтенант Соколовский принял полковника в своем небольшом, но очень уютном кабинете. На стене висела большая карта, на которой красными флажками была помечена линия фронта.

— Может, чаю, Георгий Валентинович, — предложил Соколовский, — а то на улице нынче прохладно.

— Не откажусь, — охотно ответил Утехин, вешая шинель на вешалку.

Еще через несколько минут пришел ординарец и, поставив кружки с чаем и небольшую вазочку с печеньем на стол, неслышно удалился. Пили неторопливо, вспоминая прошлые встречи.

— Ты знаешь, для чего я тебя пригласил? — неожиданно спросил Соколовский.

— Могу только догадываться, — улыбнулся Утехин, допивая чай.

— Давай подойдем к карте… Немцы планируют в районе Курской дуги провести стратегическое наступление. Название этой операции «Цитадель». Они хотят развернуться на северном и южном направлениях Курского выступа и рассекающими ударами окружить нашу группировку. Наша задача — сорвать наступление немецких войск или хотя бы ослабить их первоначальный удар с помощью неожиданной артиллерийской контрподготовки, а потом перейти в решительное наступление. Придумано даже название операции: «Полководец Румянцев».

— Вижу, что вы все хорошо продумали.

— Очень надеемся на это… Вот только немцы начинают что-то подозревать: слишком много техники стянуто на западном направлении. Твоя задача заключается в том, чтобы через свою агентуру дезинформировать немцев. Предположим, сообщить, что мы будем наступать не на западном направлении, а на Ленинградском фронте, с целью разгрома немецкой группировки армии «Север». Было бы очень неплохо, если бы часть своих дивизий они сняли с западного направления и переправили на северо-запад.

— Вчера в Люберцах были захвачены два диверсанта. Мы затеваем радиоигру. Через этот канал можно будет провести дезинформацию.

— Идея неплохая, держи меня в курсе, — попрощался Соколовский. Взглянув на массивные напольные часы, стоявшие в самом углу, добавил: — Через полчаса должен подъехать начальник Генерального штаба, вот я ему и доложу о нашем разговоре.

Вернувшись на рабочее место, полковник Утехин набрал номер старшего лейтенанта Романцева. Несмотря на поздний час, тот оказался на месте.

— Тимофей, я получил «добро» от Генерального штаба. Затевай радиоигру.

— Какое оперативное название радиоигры?

— Название? — призадумавшись, протянул полковник. — Пусть будет «Связной».

— Понял.

— Ты должен убедить немцев, что главное направление Советских войск — северное, это первое. Второе — отыщи для своего агента какую-нибудь неприметную квартиру на окраине. Пусть походит по городу, потолкается, может, на него и выйдет резидент. Но всегда держи диверсанта под наблюдением. О результатах доложишь завтра же!

Переговорив с полковником Утехиным, Тимофей вышел из кабинета и быстро спустился по лестнице на улицу. Еще через несколько минут он подъехал к зданию тюрьмы НКВД, располагавшейся на окраине города, в прежние годы здесь был мужской монастырь. Ветхий забор вокруг храма разрушили, а на его месте поставили высокий, из такого же красного кирпича, окутав его колючей проволокой по периметру. По углам стояли караульные вышки с прожекторами, на которых бдительно несла службу вооруженная охрана. Кельи приспособили для служебных помещений, в них также размещались арестанты.

Припарковавшись подле забора, Тимофей потопал к служебным помещениям. Позвонив в железную дверь, стал ждать. Тяжелая дверь открылась, и в проеме с автоматом за плечами показался боец из взвода охраны. Показав удостоверение, Романцев представился:

— Оперативный уполномоченный контрразведки «СМЕРШ» старший лейтенант Романцев. А вот и разрешение на посещение тюрьмы… Подписано начальником отдела контрразведки «СМЕРШ» дивизии.

— Нам уже звонили по вашему делу, — уважительно отступив в сторону, сказал красноармеец.

— Вот и прекрасно. Лебедев у себя?

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

— Провожать не нужно, доберусь сам, дорога знакомая. Ты лучше вот что сделай… приведи в комнату для допросов Копылова.

— Есть! — козырнул надзиратель.

Дорога к начальнику тюрьмы Лебедеву проходила по длинному коридору, разгороженному на отсеки металлическими решетками, в каждом из которых Романцеву пришлось предъявлять разрешение на посещение тюрьмы. Добравшись до кабинета начальника, он негромко постучал.

— Входите.

Открыв дверь, старший лейтенант вошел в тесный кабинет. В прежние времена эта была келья настоятеля монастыря. Единственное, чем она отличалась от прочих, так это несколько большими размерами, да и оконце, встроенное едва ли не под самый потолок, было немного пошире.

В комнате ничего лишнего — скромно, как у схимника. Там, где располагалось ложе, стояли три стула. Место для молитвы занимал старомодный неуклюжий шкаф, а стол размещался под самым окном, за которым сидел майор НКВД Лебедев. Вместо иконы, как и полагается, портрет Сталина. Да и сам начальник тюрьмы напоминал монаха — был сухощав, с небольшой седенькой бородкой, но выбрит наголо по армейской моде. Биография у него была богатой, в ней совершенно отсутствовала святость, и теперь он воспринимал полученную должность как компенсацию за пролитую кровь и за многие лишения, что испытал в череде последних войн.

— Старший лейтенант Романцев? — спросил начальник тюрьмы. Приподнявшись, он протянул сухую мускулистую ладонь.

— Он самый. Майор Лебедев?

— Точно так.

Романцев крепко пожал протянутую ладонь.

Майору было немногим за сорок лет, служба в армии научила начальника тюрьмы не только командовать, но и подчиняться, а за тремя небольшими звездочками на погонах молодого офицера скрывались возможности, коими не обладал он сам. Тем более что в табелях о рангах старший лейтенант «СМЕРШ» приравнивался к званию майора в Красной Армии.

— Мне уже звонили из управления военной контрразведки. Так что я исполнил все, что полагается.

— Где у вас двор для прогулок? — посмотрел старший лейтенант в окно.

— Следующая дверь выходит во двор.

— Вам объяснили, что нужно делать?

— Так точно, уже все готово.

— Проводите.

— Пойдемте. — Майор прошел по коридору и толкнул соседнюю дверь. Взгляд уперся в каменную стену. — Это и есть двор для прогулок… Места, конечно, немного, но прогулки совершать можно.

Двор и в самом деле был небольшим — несколько десятков шагов по периметру. При действующем монастыре здесь размещались хозяйские постройки. Их снесли, остались лишь толстые каменные стены, выщербленные временем.

— Хорошо. Сейчас я пойду в комнату для допросов.

— Может, вас нужно как-то подстраховать, мало ли чего?..

— Не нужно, — заверил старший лейтенант Романцев. — Придерживайтесь плана.

— Все понял, — с готовностью отозвался майор. — Тогда позвольте, я вас провожу.

Распахнув широкую дверь, он пропустил вперед Романцева.

— Тут находятся служебные помещения, — быстрым шагом зацокал он по каменному полу. — Вот по этому небольшому коридорчику. — Остановившись у небольшой двери, подле которой стоял надзиратель, он объявил: — Мы пришли. Прошу вас!

Старший лейтенант Романцев прошел в такую же тесную комнатенку со сводчатыми стенами, из которой вышел несколько минут назад. Те же самые выщербленные красные кирпичи, толстые метровые стены с зарешеченными окнами. Единственное отличие от первой комнаты заключалось в том, что в центре был привинчен небольшой стол, за которым сидел Копылов. Увидев вошедшего Романцева, он поднялся и сконфуженно улыбнулся.

— Оставьте нас, — посмотрел Романцев на майора. — Нам есть о чем поговорить.

Едва кивнув, начальник тюрьмы вышел из комнаты.

— И как тебе здесь, Копылов? — спросил Тимофей, присаживаясь на стул с противоположного конца стола.

— Жаловаться грех, — ответил Геннадий, — прогулки каждый день. Вчера вот на ужин рыба была… Вполне сносно приготовлена. Признаюсь, даже не думал о таком отношении.

— Знаешь, что эта за тюрьма?

— Понятия не имею, — пожал плечами Копылов.

— Специальная тюрьма НКВД. Просто так сюда не попадают. Ты содержишься на облегченном режиме… Значит, говоришь, рыба была?

— Так точно!

— Это хорошо… Распоряжусь, чтобы завтра принесли яблок. Витамины тебе нужны.

— Даже не знаю, как и благодарить вас, това… гражданин начальник, — смущенно произнес Копылов.

— Отблагодаришь своим усердием. Значит, сегодня резервное время для связи? В шесть?

— Да.

— Вот что сделаем, а давай мы с тобой прогуляемся во внутреннем дворике. Что-то ты выглядишь бледновато, — сочувственно произнес старший лейтенант. — И воздух тут какой-то затхлый! Неудивительно, все-таки тюрьма.

— А нас пропустят? — с сомнением посмотрел Геннадий на Романцева.

— Не переживай, со мной где угодно пропустят, — усмехнулся старший лейтенант. — Ну, чего сидишь? Потопали! Ты по свежему воздуху не соскучился?

Вышли в коридор. Надзиратели с равнодушными лицами, завидев старшего лейтенанта с арестованным, предусмотрительно открывали двери. Вышли к короткой лестнице, выводившей во внутренний двор, и под присмотром бдительного начальника караула, молодого парня с лейтенантскими погонами, ступили на гранитную брусчатку.

Романцев задрал голову. Вверху двор был перекрыт металлической решеткой, а по периметру двора на толстых стенах с автоматами за плечами размеренно прохаживалось двое надзирателей. Все было сделано таким образом, что не возникало даже мысли совершить побег. Наверняка заключенными, проведшими здесь не один месяц, овладевало чувство безысходности. Их можно было понять.

— И как тебе здесь? — неожиданно спросил старший лейтенант, кивнув на караул, размеренно прохаживающийся по каменной кладке. — Не тесно?

— Было бы трудновато, если бы не было никакой надежды… А так ничего, справляюсь.

Неожиданно распахнулась соседняя дверь. Четверо бойцов с карабинами за плечами под командованием строгого капитана вывели немолодого мужчину с завязанными за спиной руками и поставили у противоположной стены, на которой можно было рассмотреть отметины от пуль.

— Да, я тебе забыл сказать, — продолжал старший лейтенант Романцев. — Здесь еще приводят в исполнение приговоры. Приговоренных привозят едва ли не со всей области. Место удобное, малолюдное, не расстреливать же их в Лефортово! А здесь как-то сподручнее.

Вошел капитан и, не обращая внимания на Романцева с Копыловым, скомандовал:

— Становись!

Бойцы привычно выстроились в линию в нескольких шагах от арестованного.

— Заряжай!

— Ты знаешь, кто это такой? — неожиданно спросил Романцев, повернувшись к побледневшему Копылову.

— Ни малейшего понятия, — выдавил тот из себя.

— Вот как… А я думаю, что вы знакомы. Это ведь хозяин явочной квартиры. Надумал с нами хитрить? Но такие вещи не проходят. Война, братец! Становись с ним рядом!

— Постойте, не нужно, — вцепился Копылов в рукав Романцеву, — это не хозяин явочной квартиры, вы что-то путаете! Хозяин явочной квартиры совсем другой человек!

— Так, значит, хозяин явочной квартиры все-таки имеется? А ты нам про него ничего не рассказывал. Становись к стене, рядом с ним!.. Чего стоим? — повернулся старший лейтенант к расстрельной команде. — Связать предателя родины и к стенке!

Подскочившие красноармейцы расторопно перетянули запястья Копылова веревками, накинули ему на голову мешок и поволокли к месту расстрела.

— Позвольте, я все скажу! Я сделаю все, что нужно!

— Готовьсь! — привычно произнес капитан, отступив в сторону.

Солдаты вскинули карабины.

— Богом прошу!..

— Богом, говоришь… Отставить! — приказал Романцев. — Снимите с него мешок, — показал он на Геннадия Копылова. — А другого увести обратно в камеру.

Подскочивший боец сорвал с головы Копылова мешок.

— Так мы будем говорить?

— Да, — трясущимися губами произнес диверсант.

— Что ты мне забыл сказать?

— Нам показали фотографию связника, и мы должны были встретиться с ним в этот же день.

— Так почему же не встретились?

— Нас арестовали!

— Где находится явочная квартира?

— В частном доме на Приозерской, восемнадцать. Я должен был сначала постучать три раза в дверь, а когда он откроет, назвать пароль.

— Что за пароль?

— «Вам письмо от Машеньки». Ответ: «А на словах она ничего не хотела передать?»

— Твоя забывчивость чуть не стоила тебе жизни, Копылов!

— Я не забыл. Просто… просто жаль его стало. Уверяю вас, больше такого не повторится.

Посмотрев на часы, Романцев произнес:

— Жалостливый, значит… Это неплохо. Но чтобы в последний раз… А сейчас на сеанс связи. Какой у тебя позывной?

— «Бобер».

— Хм, «Бобер», говоришь? Весьма симпатичный зверь… Надеюсь, Бобер, в твоей радиограмме не будет никаких неприятных сюрпризов для нашей контрразведки?

— Не будет.

— Вот и отлично! Капитан, я забираю у тебя этого Бобра на пару часиков под свою ответственность. Не возражаешь?

— Конечно же, нет, товарищ старший лейтенант. Он ваш!

— И еще вот что, дай мне пару молодцев, пусть они проводят нас до НКГБ.

— Ерофеев, Звонарев! — окликнул капитан бойцов. — Поступаете в распоряжение старшего лейтенанта.

— Есть!

— Ну, чего застыли? — спросил Романцев. — Ведите его к машине, не за шиворот же мне его тянуть! А то, я вижу, у него ноги в землю вросли от страха. Если надумает бежать… стреляйте на поражение!

Громко стуча сапогами, прошли в кабинет. Указав Копылову на рацию, стоявшую в углу, Романцев скомандовал:

— Начинай. Посмотрим, что ты за «пианист»!

Геннадий Копылов привычно щелкнул замками, открыл корпус. Повернув большую черную ручку, включил радиостанцию. Отрегулировал амплитудный модуль, избавившись от импульсивных помех. Лампы передатчика замигали, приготовившись к работе, и он в ожидании посмотрел на старшего лейтенанта.

— Вот тебе текст… — положил Романцев перед Копыловым лист бумаги.

Прочитав содержание, тот удовлетворенно кивнул, быстро зашифровал и взялся за телеграфный ключ:

«Юпитеру. Прибыли благополучно. На явочную квартиру не пошли, хозяин вызывает подозрение. Он не похож на человека с фотографии. Сняли квартиру недалеко от железнодорожной станции. Наблюдаем за передвижением состава. Установили знакомство с двумя служащими с железнодорожной станции. Бобер».

— Готово. Вот только как по поводу знакомства с двумя служащими? Центр может потребовать серьезную информацию.

— А ты не переживай, информация будет, — усмехнулся Романцев. — И пусть знают, что вы способны устанавливать контакты со служащими, представляющими интерес для разведки. Как скоро будет ответ?

— В течение нескольких минут, как только расшифруют текст. — Прижав плотно к голове наушники, Геннадий возбужденно заговорил: — Кажется, вышли в эфир, передают мои позывные… — Взяв со стола карандаш, принялся быстро записывать на листке бумаги. — Вот, — протянул он листок бумаги.

Романцев внимательно прочитал:

«Бобру. Постарайтесь узнать о судьбе хозяина явочной квартиры. Действуйте осторожно. Расширяйте контакты со служащими железнодорожного ведомства. Юпитер».

Радиоигра «Связной» началась, и, кажется, вполне успешно.

— Уведите арестованного, — распорядился Романцев.

— Встать! Руки за спину! — приказал один из красноармейцев. Копылов поднялся, послушно сложил за спиной руки. — На выход!

Оставшись один, Тимофей поднял трубку телефона:

— Майор Лебедев?

— Он самый.

— Это старший лейтенант Романцев беспокоит.

— Слушаю вас.

— Поместите Копылова в карцер.

— Сделаем, — охотно отозвался майор.

— Пусть узнает, что такое немилость.

— Это мы умеем, — рассмеялся начальник тюрьмы.

— Не сомневаюсь. — Романцев положил трубку.

Глава 3

Что передать на словах?

Явочная квартира находилась на окраине города в небольшом деревянном доме, принадлежавшем двум семьям. Окна первой половины были крепко заколочены крест-накрест обыкновенными серыми досками и свидетельствовали о том, что хозяева съехали надолго, а вот в трех других теплился желтый свет. Судя по теням, что просматривались через занавески, в комнате находились двое. Как высказались соседи, «живет милая семейная пара, поселившаяся в доме незадолго до начала войны».

— Вот что, Сидорчук, действуем строго по плану, — произнес негромко Романцев. — Я называю пароль, представляюсь Копыловым, затем прохожу в дом. Попробую выведать у них максимум информации, а потом слегка приоткрою занавеску. Это знак! Заходите сразу, не мешкая. Кладем хозяев на пол и производим обыск. Все понятно? — строго посмотрел он на старшину.

— Вы не переживайте, товарищ старший лейтенант, — заверил Сидорчук. — Сделаем все, что нужно. Не впервой! Все бойцы проверенные, с передовой. — Не подведут! Только и вы уж постарайтесь поаккуратнее, кто знает, что там может ждать.

— Это в моих интересах — остаться в живых, — хмыкнул Тимофей. — На ближайшие пятьдесят лет у меня серьезные планы.

Он был одет по-простому и мало чем отличался от остальных горожан: на голове фуражка-восьмиклинка, чуток сдвинутая на лоб, на плечах темный просторный пиджак, черные брюки заправлены в лайковые сапоги, как того требовала мода. Встретишь такого простака на улице, так даже не обернешься. Но на душе было отчего-то неспокойно, и вот причину этой тревоги Тимофей никак осмыслить не мог. Вроде бы не в первый раз в логово к врагу, и ситуации бывали куда серьезнее нынешней, а пробирает так, что мурашки по коже.

— Ладно… Я пошел!

Приоткрыв калитку, неприятно скрипнувшую в ночи разбуженной птицей, Романцев уверенно зашагал к дому. Поднялся по дощатому крыльцу, ощутив ступенями, что одна из половиц заметно прогнулась, и, как было условлено, негромко трижды постучался в закрытую дверь.

Откуда-то появилось ощущение, что за ним наблюдают. Невольно повернулся к затемненному окну, выходившему во двор, и заприметил, как слегка дрогнула занавеска. Некоторое время было тихо, погас даже свет в крайнем окне, потом вдруг в горнице послышались тяжеловатые мужские шаги.

— Кто там? — недружелюбно прозвучало из-за двери.

— Свои, — бодро отозвался Романцев, коснувшись кармана, в котором был припрятан «ТТ». Ощущение оружия придало заметную уверенность.

— Свои по ночам не шастают.

— Вам письмо от Машеньки, — назвал Романцев пароль.

— А на словах она ничего не хотела передать?

Тимофей потоптался у порога, почувствовав, что доска под его каблуками прогнулась еще больше. Не хватало еще провалиться куда-нибудь в подпол. Хозяин отчего-то медлил. Может, почувствовал неладное?

Вжикнула по металлу тяжелая щеколда, разбудив тем самым уснувшую ночь, и в приоткрытую дверь Романцев разглядел мужчину лет пятидесяти пяти, с небольшой ухоженной седенькой бородкой и густой русой шевелюрой. Взгляд у него был колючий, пронизывающий, недоверчивый, в котором угадывалась решимость к активным действиям. Таких людей следовало избегать, вот только в этот раз судьба столкнула их на узкой дорожке — тут уж не разминуться, кто-то из них должен отойти в сторонку.

И хозяин дома отступил:

— Проходи. Только негоже по ночам в дверь молотить. Могут и соседи услышать, а они у нас ой какие любопытные!

Романцев перешагнул невысокий порожек, тотчас оказавшись под светом электрической лампы, буквально бившей по глазам из-под самого потолка. Впереди, отгороженная пестрой ширмой, была вторая часть комнаты, за которой улавливался нечеткий силуэт. Очевидно, там скрывалась стеснительная хозяйка. И тут Тимофей почувствовал — что-то пошло не так: не то дверь захлопнулась слишком торопливо, не то скрип половицы был слишком громкий, но когда он повернулся, то увидел перекошенное от злобы лицо хозяина, заносившего над его головой топор. Боковым зрением успел рассмотреть, что ширмочка слегка дрогнула, и в образовавшуюся щель на него взирали внимательные глаза немолодой женщины. В его распоряжении оставалась сотая доля секунды: вытащить пистолет из кармана он не успеет, отскочить в сторону — маловероятно, по сторонам громоздкие тяжелые стулья. Оставалось единственное: отклонившись назад, он ударил ногой хозяина в живот. Потеряв равновесие, тот отступил на шаг, и удар топора, рассекшего воздух, пришелся на стоявший рядом табурет. Раздался треск сломанного дерева. Вырвав из кармана пистолет, Романцев бросился на мужчину и, сбив его с ног, оседлал, ткнув ствол пистолета прямо в перекошенное злобой лицо.

Ширма распахнулась, и Тимофей увидел, как прямо на него, в черном длинном платье и в такой же черной косынке, повязанной под самым подбородком, устремилась женщина лет сорока пяти. В руках у нее было ружье, которое она держала на удивление умело.

— Назад!! Я его убью! — заорал Тимофей, пытаясь остановить женщину. И тотчас осознал, что с такими глазами не останавливаются, она уже приняла решение. В следующее мгновение картечь разнесет его голову и нашпигует тело металлом. Промелькнуло сожаление по поводу предстоящей кончины. Совсем не так он рассчитывал встретить смерть! Хотел, чтобы она его подстерегла во сне и в глубокой старости. А тут придется помирать от рук обезумевшей тетки… Нескладно как-то выходило. На передовой сумел уцелеть, а помирать придется в мирном городе, находящемся за сотни километров от линии фронта. А самое скверное, что он не успел обмолвиться с Зоей. Вот сейчас высказал бы все те слова, что когда-то недоговорил и которые в полной мере раскрыли бы его сильное чувство. Ему же осталось единственное: взирать на черный зрачок ствола, дожидаясь огненной вспышки.

Разбуженное подсознание зафиксировало звон разбитого стекла, сыпанувшего осколками по струганому полу, и в следующее мгновение бабахнул выстрел, опрокинув женщину на стену. Какой-то момент, напоминая бабочку-махаона, пришпиленного к бумаге, она стояла у белоснежной стены, распластав по обе стороны руки, а потом медленно сползла на пол, оставляя на штукатурке кровавый след.

— Суки!! Что же вы делаете! Бабу-то зачем убили?! — в истерике запричитал хозяин.

— Молчать, тварь! — наотмашь рубанул рукоятью пистолета Романцев. — Кто ты?! Кого ждал?! Говори, если не хочешь отправиться вслед за бабой! Говори! — дернул он его за отворот рубахи, тотчас разошедшейся по швам.

— Я всего лишь хозяин явки, — зашевелил разбитыми губами мужчина. — Я ничего не знаю, сказали, что должны прибыть двое, но их почему-то не было…

— Как ты догадался, что я не тот, за кого себя выдавал? — продолжал трясти хозяина за отвороты рубахи Тимофей. — Ну?! Должно быть какое-то ключевое слово? Так? Говори!

— Я видел тебя в городе в форме. Отпустите меня, я ничего не знаю, — взмолился хозяин.

— Кто тебя забросил сюда?! Как давно ты здесь живешь?!

— Я из «Абвергруппы-101», был переброшен в Советский Союз в мае сорок первого.

— Позывные твоей группы!

— «Пума» и «Аллигатор».

— Где сосредоточена «Абвергруппа-101»?

— При дивизиях и корпусах одиннадцатой армии.

— Кто проводил вербовку в вашей группе?

— Русские сотрудники. Их возглавлял ротмистр Пуллуй.

— Как ты оказался в этой группе? Твое настоящее имя?

Взгляд диверсанта остановился на убитой женщине. Сжав зубы, он негромко застонал:

— Что же вы наделали…

— Ты будешь следующий, если не скажешь. Как твое настоящее имя?!

— Я — уроженец Тирасполя, из дворян, зовут меня Василий Антонович Зеконий. В девятнадцатом году служил в офицерском батальоне Дроздовского полка. Потом перебрался в Польшу, через пять лет в Германию. Там я был завербован Пуллуем, которого знал еще по России, а затем по заданию незадолго до войны перебрался в Николаев, откуда добрался до Люберец.

— Твое задание?

— Велено было осесть здесь, на явочной квартире.

Тимофей Романцев поднялся. Его окружали примолкшие бойцы. Немного в сторонке сосредоточенно курил старшина. Двое оперативников, разбив небольшие комнаты на квадраты, проводили обыск. Подступив к шкафу с книгами, тщательно проверяли каждый лист.

— Тут, значит, остался, — хмыкнул Романцев. — И ты ни с кем никогда не встречался?

— Нет… Сказали, жди, к тебе придут.

Оперативники откинули ковер, под которым была небольшая дверца с кольцом, и подошедший старшина потянул за кольцо.

Из подвала дохнуло застоявшейся сыростью.

— Посмотри, что там, — сказал он красноармейцу, стоявшему рядом.

Подсвечивая лестницу фонариком, тот спустился вниз.

— Товарищ старший лейтенант, — прозвучал через минуту из глубины подвала молодой голос. — Тут взрывчатка!

Тимофей быстро спустился вслед за ним. В углу подвала в обыкновенном металлическом тазу были аккуратно уложены куски тола, в каждом из которых отверстие для вворачивания запала.

— Сколько же здесь килограммов? — невольно задался вопросом старший лейтенант.

— Сложно сказать, — неожиданно отозвался красноармеец. — Думаю, что килограммов сто будет. — И, подняв одну из шашек, добавил: — Вот здесь так и написано, двести граммов. Одной такой тротиловой шашкой можно железнодорожный мост повредить.

— Ты сапер, что ли?

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Точнее, на фронте им был…

— А там что? — показал Тимофей на сундук, стоявший в самом углу. — Проверил?

— Еще не успел.

— Давай посмотрим.

Открыв крышку сундука, старший лейтенант не без удивления увидел немецкие саперные заряды «Amatol», аккуратно сложенные в ряд, весившие по одному килограмму. На упаковке запечатлен герб Третьего рейха: черный орел, держащий в лапах стилизованный венок со свастикой в центре.

Взяв тротиловую шашку, Романцев поднялся в комнату, где на стуле с завязанными за спиной руками сидел хозяин дома.

— Что это, по-твоему?

— А мне почем знать? — отвернулся хозяин. — Может, кусок хозяйственного мыла, а может, еще что-нибудь.

Пододвинув к себе стул, Тимофей сел напротив связника.

— Остроумно… Хвалю! Вот только отчего-то смеяться мне совсем не хочется. А вот я тебе сейчас объясню, что это такое… У тебя в подвале больше ста килограммов взрывчатки. Этого вполне достаточно, чтобы вдребезги разнести половину города. Откуда у тебя взрывчатка, да еще в таком количестве? — Отвернувшись, хозяин молчал. — Кого ты ждал? Диверсионную группу? — Вытащив пистолет, Романцев взвел курок и приставил ствол к его голове: — Я ждать долго не буду!

Закрыв глаза, связник спокойно произнес:

— Ну, что тянешь? Стреляй! Мне все равно конец. Так пусть он раньше придет, меньше буду мучиться.

— В машину его! У нас еще будет время с ними потолковать.

Хозяин явочной квартиры оказался куда крепче, чем можно было предположить вначале. О происхождении взрывчатки он так ничего и не рассказал, но признал, что в ближайшее время к нему должны подойти два человека, которым он обязан помочь с трудоустройством на железной дороге. Где проживает резидент, тоже не знал, лишь сообщил о том, что тот заявляется к нему не чаще чем один раз в месяц. Его хотели допросить на следующий день, но не случилось: в камере он расколотил себе голову о кирпичную стену и через два дня скончался в горячке.

Тимофей подошел к распахнутому окну. На улице хмурилось, небо заволокло темными тучами, беременными дождем, от которых так и тянуло холодом и продолжительной непогодой. Вот уже который час тучи кружили над городом, пугая грядущим проливным дождем, но, кроме раскатов грома, раздававшихся откуда-то издалека, ничего не происходило. Стылость выстудила помещение, и стало очень зябко. Передернув плечами, Романцев закрыл створки.

Сегодня он придет домой пораньше, на радость супруге. В соседнем магазине продавали шоколадные конфеты, которые Зоя очень любит, и Тимофей хотел успеть до закрытия.

Одевшись, Романцев вышел из кабинета и зашагал к выходу. В некоторых комнатах горел свет, а в дальнем конце коридора кто-то бойко отстукивал на печатной машинке.

— Вы уже домой, товарищ старший лейтенант? — вышла навстречу младший лейтенант Рита Горбунова, секретарь-шифровальщик отдела контрразведки «СМЕРШ».

Около года назад их связывали романтические отношения. Два раза, соблюдая полнейшую конспирацию, она даже переночевала в его холостяцкой квартире, оставив на подушке следы от губной помады. Помнится, отношения развивались настолько стремительно, что должны были перерасти в нечто серьезное. Но в этот момент к нему пришла настоящая любовь — Зоя, с которой он познакомился в Доме офицеров перед самым Новым годом. Хрупкая, изящная, в белоснежном платье, словно невеста, она тотчас привлекла его внимание. И когда объявили вальс, он немедленно пригласил ее на танец, опередив всех остальных кавалеров. С того самого времени они больше не расставались. Прошедшие несколько месяцев пролетели как один день, напоминая волшебную сказку. Прежде Тимофей даже не подозревал, что может быть так хорошо с любимой девушкой. А поход в кино он воспринимал как исключительное событие: забравшись на последний ряд, они безудержно целовались, забывая следить за тем, что происходит на экране. Так что последующая близость, случившаяся на второй месяц знакомства, воспринималась ими как продолжение крепкой дружбы.

Все его прежние душевные привязанности после знакомства с Зоей как-то сразу подзабылись, показались совершенно несерьезными и выглядели всего лишь подготовкой к настоящему чувству, и вот когда оно явилось, Тимофей просто затопил Зою в своей любви.

Столкнувшись с Ритой в коридоре, он невольно прислушался к себе — от прежней влюбленности не осталось и следа. Даже как-то странно, что когда-то мечталось о близости с ней. Дело было не в Рите, в нем самом, наоборот, девушка еще более расцвела, а небольшая полнота только подчеркивали ее женственность. Впрочем, у самых глаз наметились две небольшие черточки. Помнится, раньше их не было. Но вряд ли это результат каких-то переживаний — такие морщины появляются только от смеха.

— Домой, — просто ответил Романцев.

— К жене, наверное?

— К жене, я ведь теперь семейный человек.

По слухам, Рита не осталась одна: несколько месяцев назад она сошлась с капитаном Камрановым. Только представить их вместе было затруднительно. Рита — высокая, стройная, очень видная, в чуток раскосых глазах угадывалась степная кровь. А капитан Камранов — росточка небольшого, лысоват, с заметным животиком, с настороженным колючим взглядом. Форма на нем сидела мешковато, как если бы он носил на пару размеров больше. Встречаясь с ним глазами, отчего-то становилось не по себе. Оставалось только удивляться столь странному союзу. Хотя любовь и не такие коленца выделывает!

— Боитесь, что заругает? — улыбнулась Рита.

— Не заругает, она у меня смирная.

— А вам, товарищ старший лейтенант, только смирные нравятся?

— Совсем нет… Помнится, у меня была очень бойкая девушка. Она мне нравилась… Очень! Но мне известно, что сейчас она не одна и счастлива не менее, чем я.

Рита слегка нахмурилась, на самой переносице появилась небольшая морщинка.

— Кажется, я знаю эту девушку, просто… она устала быть одна. По-своему она счастлива… Ну, я побежала, товарищ старший лейтенант, мне еще в шифровальный отдел нужно зайти.

— Не смею вас задерживать, товарищ младший лейтенант, — с готовностью ответил Тимофей.

Не удержавшись, обернулся на удаляющуюся девушку. Рита уверенно прошла до конца коридора, широко распахнула дверь шифровального отдела и скрылась, даже не взглянув в его сторону.

Тимофей хмыкнул и зашагал к выходу. Все равно с Ритой ничего бы не получилось. Козырнув на прощание дежурному, он сел в свой «Хорьх-108» и покатил к дому.

Сегодня был тот редкий день, когда Тимофей приехал раньше времени. В какой-то степени для Зои его появление будет некоторым подарком. Не так уж часто они видятся в дневное время, все больше при свечах. Оно, конечно, романтично, но все-таки хотелось бы полюбоваться женой и при дневном свете, ведь она такая красавица!

Оставив машину у подъезда, он поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Из-за двери благоухало наваристым борщом. Наверняка все соседи истекли слюной от такого знатного варева. Завидуйте, вот такая мне досталась суженая!

Как было заведено между ними, пренебрегая звонком, Тимофей негромко постучался. Дверь распахнулась сразу же, словно Зоя стояла у самого порога. Раскрасневшаяся, в цветастом переднике, она показалась ему невероятно красивой.

— Ты сегодня пришел раньше, — засветилась Зоя. — Но ничего, борщ уже готов!

— Я это почувствовал, когда подходил к дому, — заулыбался Тимофей. — Запах на весь квартал.

Пройдя в прихожую, Тимофей невольно обратил внимание на пальто, висевшее на вешалке.

— А я не одна, — неожиданно объявила жена, — ко мне пришла подруга.

— Вот как, — постарался скрыть разочарование Тимофей. Ему хотелось побыть с Зоей вдвоем, а тут такая незадача!

Шагнув в комнату, он увидел девушку лет двадцати двух — двадцати четырех, весьма привлекательную. Смущенно улыбнувшись, гостья произнесла:

— Зоя мне столько про вас рассказывала. Теперь я понимаю, что она нисколько не ошибалась. Меня зовут Люся, — протянула она узкую хрупкую ладошку.

— Тимофей, — пожал Романцев пальцы, тонкие, будто веточки.

— Очень приятно было с вами познакомиться, но мне нужно идти.

— Может, останешься? — не очень уверенно предложила Зоя.

— Да, правда, — поддержал Тимофей, — и борщ к тому же уже готов.

— Знаете, в следующий раз я непременно останусь, — заторопилась к прихожей Людмила, — но сейчас мне нужно идти. Завтра рано утром я уезжаю, мама у меня прихварывает.

— Ну, если так, — развел руками Тимофей, — задерживать не смею. Все аргументы уже бессильны.

— Как-то неловко получилось, — смущенно произнесла Зоя, когда подруга ушла. — Надо было настоять, предложить чаю.

Тимофей приобнял жену. Теплая. Желанная.

— Она просто не хотела нам мешать. Мы как-нибудь обязательно специально пригласим ее в гости.

— Было бы очень здорово, — прижалась Зоя к его груди. — У меня ведь ты есть, а у нее совсем никого. Я бы пирогов напекла, солянку приготовила…

— Хорошая идея! Нужно будет определиться со временем… Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучился! Все думал о том, как перешагну порог, как войду в квартиру, как обниму тебя…

Зоя быстро накрыла стол. Получилось очень красиво. Она умела создавать уют даже из малого. В центре в небольшой кастрюле дымился борщ, источая мясной дух. На широкой тарелке, расписанной «под хохлому», аккуратные кусочки хлеба; нарезанная селедка, до которой Тимофей был невероятно охоч, лежала горделивой барыней отдельно.

Вытащив из комода глубокие тарелки, Зоя налила в них борщ.

— Вот если бы ко всему этому еще и стопочку, — мечтательно протянул Романцев, — тогда было бы совсем хорошо.

— Ну как я могу тебе отказать? — пожала плечами Зоя, доставая из шкафа бутылку «белоголовой».

— То, что нужно, — вымолвил Романцев, наливая водку в стопку. Опрокинув ее одним махом, удовлетворенно произнес: — Вот теперь я понимаю, что такое счастье. — И принялся за борщ. — А борщ какой горячий! Это хорошо. Люблю именно такой. Ты у меня настоящая мастерица!

Зоя счастливо улыбалась и, подперев ладонью голову, с интересом наблюдала за Тимофеем, расправляющимся с борщом ложка за ложкой. Он отдувался, пыхтел, покрякивал, обмахивал себя ладонями, но приятное занятие прекращать не намеревался. А когда была проглочена последняя капля, устало откинулся на стул и произнес:

— Ух, наелся! Говорят, что переедать вредно.

— Ничего, тебе все полезно, ты еще молодой. А потом, когда ты ел в последний раз? — И заметив, как Тимофей призадумался, добавила: — Ну, вот видишь, даже и не вспомнишь.

— А ты чего не ешь?

— А я уже поужинала. Тебе ведь чай покрепче? — с готовностью спросила Зоя.

— Конечно. Ты знаешь мои вкусы.

— Посмотри, что у меня есть, — достала она из комода лимон. — Купила сегодня на базаре. И совсем недорого!

— Теперь мы шикуем.

— Вот чай с тобой я попью обязательно.

Зоя отрезала от лимона две тонкие дольки и положила их в чашки, после чего залила их свежезаваренным чаем. В небольшой стеклянной вазочке лежали колотые куски сахара. Пили вприкуску, макая твердый и белый, будто мрамор, сахар в горячий чай. Слов не требовалось, достаточно было лишь смотреть друг на друга.

Когда с чаем было покончено, они поднялись из-за стола и направились в комнату с небольшой узкой кроватью, на которой им никогда не было тесно.

Глава 4

Как мой подопечный?

Едва Тимофей перешагнул кабинет, как тотчас трескуче зазвонил телефон. Подняв трубку, он произнес:

— Старший лейтенант Романцев.

— Это полковник Утехин. Уже на службе?

— Так точно, товарищ полковник!

— Когда следующий радиоэфир?

— Сегодня в шесть часов вечера.

— Очень хорошо. Возьми карандаш и записывай. В радиограмме должны быть такие слова…

Пододвинув к себе листок бумаги с карандашом, Тимофей с готовностью отозвался:

— Слушаю, товарищ полковник!

— «На станции Люберцы находятся два эшелона с танками. Из разговоров с машинистом выяснено, что эшелон направляется на Ленинградский фронт. В Егорьевске наблюдается значительное скопление красноармейцев. По моим данным, это 217-я пехотная дивизия. Квартируют в городе уже три дня. В ближайшее время ждут передислокации в Тихвин». Записал?

— Записал, товарищ полковник.

— Пока этого достаточно. Немедленно сообщи, как получишь ответ.

Подняв трубку, Тимофей набрал номер начальника тюрьмы НКВД:

— Как там мой подопечный, товарищ майор?

— С ним все в порядке, сидит как миленький. В штрафном изоляторе не шибко-то побалуешь.

— Я его забираю, будет находиться под нашим наблюдением.

— Хорошо, товарищ старший лейтенант. Надеюсь, бумаги будут оформлены?

— С бумагами все в порядке, они уже подписаны.

— Тогда полный порядок. Жду!

Особняк из красного кирпича на улице Московской, в котором размещалась небольшая двухкомнатная квартира, подведомственная НКГБ, находился на самой окраине города. Ходили слухи, что прежде он принадлежал самому боярину Ромодановскому, использовавшему глубокие подвалы здания в качестве пыточной. Как бы там ни было, здание стояло на отшибе и для встреч с агентами представлялось идеальным местом. Над самой крышей, расправив каменные крылья, парил двуглавый орел, символ царского самодержавия и былого величия империи. Судя по многим отметинам на его оперении, герб пытались неоднократно сбить, но гордая птица, не желая сдаваться Советской власти, продолжала парить и буквально вросла в каменную кладку. В конце концов символ царской власти оставили в покое, и теперь орел хмуро посматривал на всех, кто проходил в дом, покалеченным левым глазом. Видно, с Советской властью у него были собственные счеты.

Подняв трубку телефона, Тимофей Романцев произнес:

— Вот что, дежурный, позови мне младшего лейтенанта Никифорова и сержанта Муртазина.

Через несколько минут в комнату сдержанно постучали:

— Разрешите?

— Проходите!

Первым прошел младший лейтенант Никифоров. Следом, укрывшись за широкой спиной сослуживца, протиснулся Муртазин.

— Никифоров, ты бывал на Московской в нашей оперативной квартире?

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Сегодня из следственного изолятора я забираю Копылова. Он будет находиться в квартире под вашей охраной. Так что, если вдруг что-то пойдет не так… Вдруг он сбежит или еще что-нибудь эдакое выкинет, с каждого из вас спрошу строго. Вам понятно?

Младший лейтенант взгляда не отвел. Сухощавое лицо вдруг разодрала неуклюжая мальчишеская улыбка:

— Так точно, товарищ старший лейтенант, никуда он от нас не денется. Не в первый же раз.

— Вот и славно, Никифоров. Возьми рацию, — показал он на компактный ящик с ремнями, стоящий в углу кабинета, — и за мной в машину, — заторопился Романцев из кабинета.

В следственном изоляторе его уже ждали. Едва он представил бумаги дежурному офицеру, как тот понимающе кивнул и произнес:

— Майор Лебедев уже ожидает вас.

Еще через несколько минут в сопровождении охраны привели Копылова. Следом, заложив руки за спину, храня на лице деловую задумчивость, протопал начальник тюрьмы.

— Теперь он ваш, товарищ старший лейтенант.

— Снимите с него наручники, — распорядился Романцев.

Один из надзирателей проворно подскочил к арестованному и расстегнул наручники.

— Даже и не знаю, кому за это спасибо сказать, — растирая занемевшую кожу, произнес Геннадий.

— Здесь спасибо не говорят, — хмуро отозвался Романцев. — Ты свои грехи перед родиной будешь замаливать. И смотри, — постучал он ладонью по кобуре, висевшей на поясе, — если надумаешь шутить, мне для тебя пули не жалко. Ну, чего застыл? Топай к двери!

Копылова повели к «Хорьху», стоявшему недалеко от ворот.

— Его на заднее сиденье, — сказал Романцев. И когда арестованного с обеих сторон зажали Никифоров с Муртазиным, продолжил: — С этой самой минуты тебя больше нет. И я вправе поступать с тобой так, как мне вздумается. Если мне не понравится твоя работа, сам знаешь, что я с тобой сделаю.

— Гражданин начальник, — едва ли не обиженным голосом ответил Геннадий Копылов, — разве ж я не понимаю? Я ведь и в разведшколу пошел, чтобы нашим помочь.

— Это о каких «наших» ты говоришь? — прищурился Романцев. — О немцах, что ли?

— Почему о немцах… о советских, — слегка оторопев, глухо отозвался Копылов.

— Слово «наши» забудь, его еще заслужить нужно.

Машина мягко тронулась, распугав стайку воробьев, слетевшихся к углу дома. А далее, набирая скорость, автомобиль выехал на проезжую часть, пересек центр города, проехал мимо горотдела НКГБ и покатил по узкой полоске асфальта на окраину.

— Вы меня что… расстреливать, что ли, везете? — хмуро поинтересовался Копылов. — А не проще это было сделать в тюрьме? К чему такие сложности? Завели бы куда-нибудь в тупичок и пальнули бы в затылок. Кровищу смыли бы водой из шланга, труп закинули бы на грузовичок, а потом скинули бы куда-нибудь в овражек.

— Спасибо за совет, — усмехнулся Романцев, — только у нас другие планы на твой счет. А расстрелять мы тебя всегда успеем! В лес едем… Передашь там радиограмму своим, чтобы никто ничего не заподозрил. Не хочется из-за случайностей «палиться». Нас ведь немцы запеленговать могут, у них тоже разведка работает. — Посмотрев на часы, добавил: — Кажется, уже время.

Далее следовала грунтовая наезженная дорога, со многими рытвинами и колдобинами. Романцев, проявляя недюжинное мастерство, притапливал газ на ровном месте, умело объезжал ухабины, притормаживал перед небольшими ямами и аккуратно пересекал выбоины, заполненные водой. Минут через десять выехали на небольшую ровную поляну, окруженную лиственным лесом. Местами пожелтевший, слегка тронутый сезонным увяданием, он выглядел немного загадочным.

— Распаковывай рацию… Держи текст… Передашь его своему командованию.

Под внимательными взглядами смершевцев Копылов вытащил из футляра рацию, накинул антенну на ветки пихты, плотно окружавшей поляну, и включил рацию. Услышав сигналы, объявил:

— Рация готова, можно передавать.

— Вот что я тебе скажу: игра пошла по-крупному, осечки быть не должно. Если что-то пойдет не так, я отвечаю погонами. А ты… собственной жизнью. Усвоил?

— Я готов к этому, гражданин начальник, — спокойно отозвался Геннадий. — И уже давно. Жаль только, что вы этого так и не поняли.

— Тогда стучи по клавишам… «пианист».

Устроившись на пеньке, Копылов поставил перед собой рацию. Стрелка замерла, будто бы в ожидании первого сигнала. Прочитав содержание текста, он быстро застучал ключом:

«Юпитеру. На станции Люберцы…»

— И еще вот что добавь… Сошелся с одной одинокой женщиной. Она работает диспетчером на станции Голицыно. Очень перспективный источник информации. В настоящее время повсюду идет обмен документов, нам нужны новые, старые не подходят. Ждем от вас продовольственные аттестаты, справку о медицинском освидетельствовании, справку об инвалидности по ранению… Записываешь?

— Да.

— Бланки командировочных удостоверений, еще нужны деньги на вербовку. Кто ты там у них, Бобер, что ли?

— Точно так.

— Вот так и подпишись.

— Все, передал, — сказал через некоторое время Геннадий.

— Будем ждать ответа, — кивнул Романцев и, осмотревшись, восхищенно воскликнул: — А красота-то какая! В такие минуты даже о войне забываешь… Птички поют. Иногда вот так, как сейчас, следует остановиться, чтобы подумать о чем-то своем. А то все бежишь, сам не зная куда… Я ведь около леса жил, честно говоря, даже где-то соскучился по нему. Воздух такой, что даже голову кружит. Как в армию ушел, разгуливать по лесу как-то не было необходимости. Взять бы жену и…

— Гражданин начальник, — поднял голову Копылов, — передают…

Взяв карандаш, он принялся записывать знаки, затем быстро расшифровал радиограмму и передал ее Романцеву.

«Бобру. Переданные данные о военных эшелонах весьма ценные. Если женщина надежная, установите с ней близкий контакт. Курьер с деньгами и документами прибудет в самое ближайшее время. Для агентуры подбирайте только проверенных людей. Вам будет отправлено 350 тысяч рублей. 250 тысяч используйте на вербовку железнодорожников. Пришлите нам адрес, по которому должен прибыть курьер. Юпитер».

Прочитав радиограмму, Тимофей одобрительно кивнул и произнес:

— Записывай… Юпитеру. Адрес, по которому мы остановились… Московская, семь, квартира четырнадцать. Бобер. Записал?

— Да.

— Можешь передавать. Будем ждать ответа.

Через несколько минут передатчик заработал вновь.

— Отвечают, — сообщил Копылов.

Расшифровав радиограмму, протянул его Романцеву.

«Бобру. Курьер — человек надежный. Пароль — “Привет от свояка”. Отзыв — “Давно вас ждем”. Успехов. Юпитер».

Прочитав сообщение, Тимофей порвал листок на мелкие кусочки и швырнул в траву.

— Все… Сеанс окончен. Чего сидим? На природе хорошо? — едко поинтересовался он. — Сматывай антенну и в машину!

Немного поспешнее, чем следовало бы, Геннадий сорвал с веток антенну, запаковал рацию в ящик, застегнув ее ремнями, и отнес в автомобиль. Контрразведчики стояли подле машины и ждали дальнейших распоряжений. Однако Романцев по какой-то причине не торопился. Чувствовалось, что ему нравится лес, свежий, настоянный на диких травах воздух. Он прошелся вдоль поляны, посмотрел на птиц, слетевших на ветки… Закурил не спеша и, присев на пенек, глубоко задумался.

«Неизвестно, как перевербованный агент поведет себе при встрече с курьером. У него могут просто не выдержать нервы. Даже если встреча внешне будет протекать благополучно, то курьер, если он весьма подготовленный агент, может раскусить контактера по изменившемуся голосу. Можно вместо радиста поставить человека, подготовленного, имеющего опыт в подобных оперативных мероприятиях. Но тут может возникнуть другая сложность: а что, если курьер лично знает радиста? — Раздавив недокуренный окурок каблуком, он решил: — Нужно доложить начальству о своих соображениях, пусть у него голова болит».

Поднявшись, Тимофей зашагал к автомобилю.

Подле него установилась вполне дружеская идиллия. Кто-то из контрразведчиков угостил Копылова папиросой, и тот, небрежно оперевшись о капот, сладко попыхивал дымком. Троица о чем-то негромко разговаривала и весело разлепила губы на реплику, произнесенную младшим лейтенантом, — кажется, у них нашелся даже повод для шуток. Не ведая о том, что один из них перевербованный диверсант, а двое других — охраняющие, можно было бы предположить, что все трое скрашивали вынужденное ожидание веселыми историями из армейской жизни.

— Отойди от капота, продавишь! — строго произнес Романцев. — А теперь быстро в машину… Разговоры они мне тут устроили…

Отшвырнув недокуренную папиросу, Копылов нахмурился:

— Зря вы так, гражданин начальник… Я ведь делаю все, что могу. Может, еще не однажды пригожусь.

— Хватит разговоров! Сейчас я вас отвезу на квартиру, вот там и наговоритесь. А мне еще по делам нужно ехать.

Подъезжая к зданию НКГБ, где размещался городской штаб «СМЕРШа», Романцев увидел «Форд» полковника Утехина, подле которого его личный водитель с каким-то глубоким и затаенным смыслом попинал колеса, а потом, открыв капот, нырнул под него всем телом. Видать, это надолго.

Утехин вышел из здания в тот самый момент, когда Романцев подошел к крыльцу.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — бодро проговорил старший лейтенант. — Я вам звонил, но секретарь сказал, что вы в отъезде.

— Еду в территориальное управление, а потом решил заехать в Люберцы, здесь, в НКГБ, у меня кое-какие дела имеются. Не лишнее и с тобой переговорить. Что там по операции «Связной»?

— Получили радиограмму, курьер должен прибыть со дня на день. Сейчас мы готовим встречу. Вот только здесь имеется одна проблема, — задумчиво изрек Романцев.

Полковник спустился с крыльца и медленно зашагал к машине.

— Докладывай, старший лейтенант, что там за проблема?

— Нам организовать встречу с настоящим радистом, или все-таки вместо радиста должен быть подготовленный оперативник?

— Как ведет себя радист? — спросил полковник, остановившись.

— Поведение Копылова безупречное, — уверенно произнес Тимофей. — Ничего компрометирующего я за ним не заметил. Он всерьез рассчитывает получить прощение от Советской власти.

— Вот что я тебе скажу, старший лейтенант, — развернулся полковник. — Доверять ему еще рановато, поэтому пусть лучше вместо него будет толковый оперативник.

— Все так, — легко согласился Романцев, — но курьер может знать Копылова в лицо, например, они могли закончить одну разведшколу или пересекаться где-то в другом месте.

Водитель предусмотрительно отошел на значительное расстояние, с которого невозможно было услышать конфиденциальный разговор, и аппетитно, слегка прищурив глаза, смолил «Казбек». Похоже, что здесь ему нравилось: безлюдность, каковую обычно не встретишь в Москве, свежий воздух, настоянный на прелой хвое, милой выглядела даже дорожная грязь, коей были заполнены все колдобины.

— Тоже верно… Только я не думаю, что твой подопечный представляет для немцев сейчас какой-то большой интерес. Они только готовят его к настоящей и серьезной работе. Проверяют… А для этого достаточно и простых курьеров. Серьезная проверка еще впереди, так что я все-таки склоняюсь к тому, чтобы вместо него был какой-нибудь оперативник.

— А если он все-таки знает радиста?

— Тогда оперативник должен найти какой-то выход.

— Хорошо, — не сумел скрыть своего разочарования Тимофей.

— Не дрейфь, старший лейтенант, — успокоил полковник Утехин. — В случае чего мы его прикроем. Кстати, а кого ты думаешь поставить вместо радиста?

— Сам пойду, — после секундного колебания ответил Романцев.

Полковник широко растянул тонкие губы, показав слегка пожелтевшие от табака зубы:

— Я так и подумал… Теперь не сомневаюсь, что все пройдет удачно.

Попрощавшись, Утехин укатил в территориальное ведомство.

Наблюдение за конспиративной квартирой старший лейтенант организовал в доме напротив. Со второго этажа, с окнами, выходящими на улицу, хорошо просматривались подступы к подъезду и даже лестница, по которой должен будет подниматься курьер. Для страховки в квартире по соседству с оперативной располагалась вооруженная охрана. Если в явочной пойдет что-нибудь не так и ситуация выйдет из-под контроля, курьера можно будет задержать в считаные секунды.

В конспиративной квартире и на наблюдательном пункте были установлены телефоны, так что при необходимости можно было передать информацию о подозрительном визитере заблаговременно.

За прошедшие два дня контрразведчики успели собрать материал на всех жильцов дома, что значительно облегчало работу. За время наблюдения было трое странных гостей. Первым был старший сержант, который с первой же минуты наблюдения показался подозрительным: он вертел головой, высматривал номера домов, ненадолго остановился у подъезда. Для чего-то потоптался у крыльца, будто раздумывал, а стоит ли подниматься, а потом, махнув в сердцах рукой, вошел в затемненный подъезд. О странном визитере Романцеву тотчас позвонили на конспиративную квартиру. Но гость постучался в соседнюю дверь! Вся правда выяснилась через несколько минут. Как оказалось, старший сержант приехал к медсестре, которая вытянула его, тяжело раненного, с поля боя, и судя по тому, что он остался у нее на всю ночь, у молодой пары все развивалось по-серьезному.

Вторым был невзрачный мужичок в серой кепке и чуток великоватом пиджачке. Прежде чем войти в подъезд, он тщательно осмотрелся. Поднявшись на второй этаж, вдруг стремительно спустился вниз. Вел себя нервно, в поступках отсутствовала логика, и он явно привлекал к себе внимание. Оказавшись на улице, тут же затопал прочь быстрым шагом. Было решено его задержать. Едва мужичок миновал угол здания, как оказался в крепких руках оперативников. Прежде чем ему зажали рот он успел выкрикнуть: «Я вам ничего не скажу!» После первого часа допроса выяснилось, что он все-таки не курьер. Проживает в Люберцах без малого лет десять, работает в школе учителем математики и ни в чем таком предосудительном прежде замечен не был. А его необычное поведение воспринималось окружающими как норма, к нему уже давно привыкли. На всякий случай в его квартире провели обыск, но ничего запрещенного обнаружено не было, разве что куча исписанных бумаг, заполненных цифрами и непонятными знаками. Как впоследствии выяснилось, учитель бился над решением сложных математических задач, таких как проблема Гильберта, гипотеза Римана и теорема Ферма. И всерьез полагал, что пришел к их разрешению. Очень опасался похищения иностранными разведками, полагая, что они рассчитывают выведать у него математические знания. Шпионажем здесь и не пахло, налицо психическая клиника.

Третьим подозреваемым оказался майор-танкист. Некоторое время он стоял у подъезда и нервно курил, а потом, смяв полупустую пачку папирос, зло швырнул ее в угол. Правда выяснилась через несколько минут, когда он поднялся на второй этаж, где проживала молодая вдова. Майор, связанный словом, передал ей прощальное письмо своего друга и, испив стакан чая, вскоре покинул квартиру.

Неожиданно прозвенел телефонный звонок; подняв трубку, Тимофей произнес:

— Слушаю.

— Товарищ старший лейтенант, к вашему подъезду подходит капитан авиации, — услышал он голос Сидорчука.

— Как он себя ведет?

— Уверенно. Очень спокойно. Идет так, как будто знает дорогу, даже ни разу не обернулся, не проверился.

— Я тебя понял, — сказал Романцев и положил трубку.

Уверенно, спокойно. Кхм… Именно так и должен действовать хорошо подготовленный диверсант, чтобы не привлекать к себе внимания. Тимофей еще не увидел этого человека, а уже отчетливо почувствовал, что это именно тот персонаж, которого они так ждут. Он еще раз проверил пистолет и спрятал его во внутренний карман. В квартиру позвонили. Приоткрыв дверь, Романцев увидел молодого капитана авиации. К гимнастерке прикручен орден боевого Красного Знамени.

— Митрохины здесь проживают? — спросил капитан, внимательно всмотревшись в Романцева.

— Здесь, — кивнул старший лейтенант.

— Вам привет от свояка.

— Проходите, уже давно вас ждем, — пригласил Тимофей, широко распахивая дверь.

— Вот и ладушки, — расслабленно улыбнулся капитан, — хоть передохнуть немного, а то целый день на ногах.

Прошел. Осмотрелся.

— Весьма милая обстановка.

— Как тебя звать?

— Зови Фрол. Фамилия Столяров.

— Фрол, может, водочки махнешь?

— Водочка — дело хорошее, можно и расслабиться… Но это будет позже, давай сначала о деле поговорим, — присел он за стол.

— Лады, — охотно согласился Тимофей. — Не возражаю. Документы привез?

— А то как же. — Капитан расстегнул планшет, порывшись, извлек небольшой запечатанный конверт. — Они здесь. Можешь посмотреть.

Одобрительно кивнув, Тимофей распечатал конверт и внимательно пролистал каждую бумагу. Паспорт, свидетельства, справки о ранении… Здесь было все, чтобы надолго закрепиться в советском тылу.

— Порядок… А деньги?

— Вот с деньгами некоторая промашка вышла, у меня с собой только тридцать тысяч, — с сожалением ответил Фрол и вытащил из вещмешка небольшой сверток.

— Этого мало, — с недоумением произнес Тимофей. — А где же остальные? Уж не потратил ли? Как я агентуру подкармливать буду?

— Тут вот какое дело получилось… Незадача одна вышла. Документы и вот эти деньги со мной были, а остальная сумма, там большой мешок, на отдельном парашюте сбросили, а его ветром куда-то отнесло. Я его полночи искал, но так и не нашел. Потом опасно стало искать, рассвело. Пришлось уйти.

— Жалко, конечно… — неодобрительно покачал головой Тимофей. — Работа может застопориться, деньги-то у нас все любят!

— Я все понимаю… Не переживай, я здесь на недельку останусь, помогу тебе чем смогу, все-таки вдвоем сподручнее.

— Ты их нарисуешь, что ли? — хмыкнул Романцев.

— А ты не без юмора. Это хорошо! Значит, поладим.

— А где именно тебе сбросили?

— Под Загорском. В лесочек один, рядом с ним озеро. Знаешь, где это место?

— Откуда? Я здесь всего лишь несколько дней. Но хотелось бы познакомиться с окрестностями получше.

— Это нужно, — согласился Фрол, — может, переезжать придется. Ты баб-то сюда водишь? Хата-то ничего, ладная!

— Как-то не до этого было.

— Вот сейчас мы с тобой развернемся. А то я соскучился без женской ласки. Ха-ха!

— А ты веселый, как я погляжу.

— А куда деваться-то? С постной миной жить неинтересно. После того как я тебя сведу с резидентом и мы наладим работу, мне надо вернуться. Вот тогда можно будет рассказать Центру о пропавших деньгах.

— Значит, раньше нельзя передать?

— А этих тридцати тысяч тебе на ближайшее время не хватит, что ли? — хмыкнул Фрол. — О делах немного поговорили, а теперь давай водочки махнем. Закуска у тебя подходящая найдется?

— Есть и закуска, — охотно откликнулся Тимофей. — Селедка с лучком подойдет?

— То, что нужно!

— А еще икорка имеется.

— Откуда такая роскошь? — Улыбка Фрола сделалась еще шире.

— Главное, чтобы были деньги, а купить на базаре можно все, что угодно.

Тимофей расставил на столе тарелки с закуской, торжественно установил в самый центр стола прохладную бутыль.

— Знаешь, что хочу тебе сказать… — снова заговорил Фрол.

— Даже не представляю.

— Скучал я там без этой водочки. Не скрою, в Германии порядок, деньги хорошие получал. Жалованья хватало и на лялек, и на угощение. А вот настоящую водку делать они не умеют. Иногда даже казалось, что за стакан русской водки душу готов отдать! Там, в Германии, самый лучший шнапс хуже нашего самогона!

— Пей себе… Пока не свалишься! — усмехнулся Тимофей.

— А знаешь, и напьюсь! За все то время, пока трезвым ходил.

— Только, самое главное, песни немецкие не заори, а то нас сразу в НКГБ заберут.

— За это не беспокойся.

Щедро, буквально плеская через край, Тимофей разлил в граненые стаканы водку. На белой скатерти остались влажные следы.

— За что пить-то будем? — поднял Фрол полный стакан.

— А какая разница? — пожал плечами Тимофей. — Главное, чтобы прошло хорошо.

— Тоже верно. Ну, будь! — Фрол выпил водку в два больших глотка. — Э-эх, хороша! — Он подцепил вилкой кусок селедки. — Не умеют немцы пить. Вот он нальет себе в стакан шнапса с наперсток и будет его целый вечер цедить. Не понимаю я этого… И посол, и селедочка знатные… Мне там селедочки тоже очень недоставало, все мечтал, вот пойду на базар, куплю штуки три селедки пряного посола и слопаю зараз! Знаешь, думал, что в Советский Союз больше ни ногой, и даже не представлял, что буду так радоваться русской речи. Вот бабы лаются на базаре, а мне радость на душе! Понимаю каждое слово, даже напрягаться не нужно. Представляешь, даже грязь на дорогах как-то милее стала.

— Крепко ты затосковал, — посочувствовал Тимофей, разливая по второму стакану.

— А то! Нам бы немецкий порядок, вот тогда бы мы зажили!

— Не получится, — покачал головой Тимофей. — Тогда это была бы совсем другая страна.

— Тоже верно.

— Ну что, еще по одной?

— Не откажусь.

В соседней комнате неожиданно зазвонил телефон. Фрол в некотором недоумении уставился на Тимофея:

— Так ты сюда и телефон, что ли, провел?

Ответить Романцев не успел: в следующую секунду стол перевернулся и ударил его в грудь. Не удержав равновесие, он упал со стула и болезненно ударился затылком. На пол, разбивая содержимое, полетела бутылка водки, вдребезги расколотились тарелки, разбросав по углам хлеб и куски селедки. Совсем рядом с лицом вжикнула пуля, слегка опалив висок, смачно чмокнула в пол. Скинув с себя тяжелый стол, Тимофей увидел, как Фрол уже распахнул дверь и стремительно выбежал в коридор, гулко стуча каблуками по дощатому полу.

— Взять его! — закричал он. — Не дайте ему уйти!

На лестничной площадке с громким стуком распахнулась соседняя дверь, и отчаянный голос Никифорова потребовал:

— Стоять! Стрелять буду!!

В ответ прозвучало два выстрела.

— Ах ты, гад!!

Деревянная лестница затряслась от гулкого топота. Распахнулась входная дверь, и кто-то истошно закричал:

— Стреляй! Уйдет!!

Один за другим бабахнули два выстрела. Разом умолкли все голоса, только кто-то торопливо, явно запаздывая, спустился по крутой лестнице на первый этаж.

Предчувствуя недоброе, Тимофей поднялся, отряхнул с гимнастерки недавнюю закуску и поспешно вышел из комнаты. Быстро спустившись на улицу, он увидел недалеко от подъезда распластанное тело Фрола. Его правая нога была согнута, а левая, распрямившись, чуток поотстала, как если бы он намеревался продолжить прерванный бег. Вот только осуществить намеченное мешало отверстие в затылке, из которого обильно сочилась кровь. Глаза у Фрола были открыты, а рот перепачкан в дорожной пыли. Вокруг него плотным кругом застыли оперативники.

— Ну и кто же это у нас такой меткий? Чтобы сразу так, в голову? — с укором спросил Романцев.

— Это я, товарищ старший лейтенант, — произнес Никифоров, шагнув вперед. Голос виноватый, в глаза не смотрит.

— Тоже мне… ворошиловский стрелок выискался! Ты на учениях так же метко стреляешь?

— Стараюсь не промахиваться, — виновато потупившись, ответил младший лейтенант.

— Это тебе не тир! Разве тебе не говорили, что в ноги нужно стрелять, а не в голову! И вот скажи мне на милость, кого мы теперь допрашивать будем? Он нам живой нужен был!

Младший лейтенант Никифоров лишь молча пожал плечами. Вокруг понемногу стали собираться прохожие, и какая-та женщина тихо проговорила:

— Это надо же, летчика убили! За что же его, бедного?

— Может, сделал чего? — предположил мужчина, стоявший рядом. — Просто так стрелять тоже не станут.

— А может, случайно под пулю попал? — предположил хмурый дядька лет пятидесяти.

— Чего встали, товарищи? — сурово посмотрел старший лейтенант на собравшихся — Вам заняться, что ли, нечем? Расходитесь! Без вас разберемся! — Когда толпа рассосалась, он обратился к Никифорову со словами:

— Грузовик есть?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — отозвался тот. — За углом стоит.

— Пусть сюда подъезжает. Загрузите его в машину… Не век же ему здесь посередине улицы лежать. Чего народ-то пугать! А мне еще придется подумать, как эту кашу за вас расхлебывать! И еще вот что, Никифоров, возьмешь группу — и езжайте в Загорск. Лесок там какой-то есть с озером, перероешь все вверх дном! Там должен быть парашют с мешком, а в нем деньги… Не хотелось бы, чтобы эти деньги кто-то раньше нас нашел.

— Понял, товарищ старший лейтенант, — лихо козырнул Никифоров.

— Как исполнишь, доложишь!

Глава 5

Дело общее — немцев бьем!

Внимательно выслушав доклад Романцева, полковник Утехин наконец произнес:

— И кто же это такой умник, что позвонил на конспиративную квартиру во время операции?

— Теперь уже не узнаешь.

— Прямо скажу, ситуация осложнилась… Он хоть что-нибудь успел тебе рассказать?

— Ничего… Только то, что ему через неделю возвращаться. Оставаться он не собирался.

— Этого мало… По своим каналам нам известно, что наживку о передислокации наших войск на Ленинградский фронт они уже заглотили. Одну дивизию с Курской дуги немцы сняли и отправили под Выборг… Отправят и другие. Хотелось бы и дальше дезинформацией их скармливать… Как все это некстати! Мне еще за твой прокол придется отчитываться перед руководством Главного управления. Даже не знаю, что оно скажет.

— Надо продолжать радиоигру, — заявил Романцев. — У нас просто нет другого выхода.

— Нет, говоришь… — призадумался полковник. — Выход, он всегда имеется… То, что курьер не принес остальные деньги, это нам только на руку. Что там с деньгами? Лес уже прочесали?

— Так точно. Вторая посылка действительно была сброшена на отдельном парашюте. Курьер не обманул, там триста пятьдесят тысяч рублей.

— Хоть в этом ты меня порадовал. В следующей радиограмме должно быть о том, что курьер благополучно добрался до места, привез документы, а вот деньги были потеряны, потому что парашют отнесло ветром. Можешь смело запрашивать еще денег, это не вызовет недоверия.

— Но курьер должен вернуть назад! Если он не прибудет вовремя, это будет настоящий провал!

— Сколько у нас, неделя?

— Так точно.

— Времени мало. Но нужно обязательно что-нибудь придумать… У меня есть тут кое-какие соображения, но сначала следует покумекать и все согласовать.

Тимофей подошел к двери и прислушался. Вроде тихо. Но уже через секунду до него донеслись раскаты мужского хохота. Очень интересно, что бы это могло значить? Достав из кармана ключ и стараясь не шуметь, он вставил его в замочную скважину, дважды повернул, неслышно прошел по коридору и вошел в комнату. Контрразведчики вместе с Копыловым резались в «дурака». Обстановка была самая располагающая, если не знать того, что один из троицы — бывший диверсант, а двое других — его надзиратели. Можно было бы предположить, что собралась вполне дружеская компания, чтобы провести пару часиков с картишками в руках. Чего не хватало на столе, так это бутылки водки, но то дело времени, вскоре она должна появиться. На Романцева, стоящего в дверях комнаты, совершенно не обращали внимания, продолжали поддразнивать друг друга и шутить. Вот Никифоров дружески хлопнул по плечу Копылова и сказал:

— Как это у тебя получается? Опять выиграл. Где ты так играть научился?

— А ты не догадываешься, где именно? — удивленно спросил Геннадий. — В немецкой разведшколе, конечно. Там ведь не только с парашютом учат прыгать.

Вновь рассмеялись, как веселой шутке.

— Радостно, значит, вам? — хмуро поинтересовался Романцев.

Все трое дружно вскочили, позабыв про разложенные на столе карты.

— А если бы на выручку Копылову явились его дружки? Что тогда? Считайте, что вы были бы уже трупами. Мне ничего не стоило убить вас по пять раз каждого. Вы даже не заметили, как я сюда вошел.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить! — заговорил Никифоров как старший группы.

— Не разрешаю! Я и так вижу, что произошло. Арестанту стало скучно торчать в этой дыре, и вы решили поразвлечь его картишками. Я правильно вас понимаю?

— Совсем не так, товарищ старший лейтенант, просто…

— Просто решили приятно провести время. Угадал? — Младший лейтенант Никифоров подавленно молчал. — Ну что ж, если вам так скучно, тогда я могу вас развеселить. Доставайте оружие. — Никифоров с Мустафиным послушно исполнили приказ. — Взведите курки… А теперь направьте стволы на Копылова. — Руки, сжимавшие пистолеты, слегка колыхнулись, а потом остановились точно на груди Геннадия. Романцев увидел, как с лица арестованного мгновенно схлынула кровь. — А теперь вы должны расстрелять его при попытке к бегству.

— Гражданин начальник, — взмолился Геннадий, — как же так? Ведь ничего такого не произошло. Ну, просто посидели, поиграли в «подкидного дурака», все равно особенно делать было нечего. Чего уж так?

Выслушав его, Тимофей вновь повернулся к контрразведчикам:

— После того как пристрелите врага… при попытке к бегству, вымойте все как следует… Не люблю на полу пятна от крови. Вы хорошо меня поняли?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — отчеканил Никифоров.

— Отойди к порогу, — приказал Романцев арестованному.

— Ну как же так, гражданин начальник, — запротестовал Геннадий, — ведь ничего…

— Отойди, или я тебя сейчас сам положу, — расстегнул Тимофей кобуру.

— Зря вы так, — подчинившись, обреченно шагнул к порогу Копылов. — Вы думаете, что я за свою жизнь цепляюсь? Я за дело переживаю! Сколько еще дезинформации можно было бы фашистам переправить! Ведь они же поверили, что мы в Люберцах надежно засели и за железной дорогой присматриваем.

— Стреляйте на счет «три», — предупредил Романцев. — Раз… — Копылов отступил на два коротких шага. Дверь оставалась незапертой, распахни ее — и ты уже на воле! — Два… — Приостановившись, Геннадий слегка втянул голову в плечи, заметно ссутулившись, как если бы ожидал удара в спину. Романцев посмотрел на красноармейцев, поднявших руки с пистолетами. Кажется, они уже забыли про карты. Смех также остался в далеком прошлом. Перед ними был враг, и они готовы были исполнить приказ. — Отставить!.. — Красноармейцы дружно опустили руки с оружием. — Рано его расстреливать, он еще должен послужить Советской власти. — Поймав взгляд Геннадия, глянувшего на него исподлобья, добавил, широко улыбнувшись: — А ты молодец, не струхнул! Даже убежать не попытался. Дверь-то открытой я специально оставил. Вот если бы ты побежал… тогда бы я сказал «три»!

— Чего мне от своих бегать, — угрюмо отозвался Копылов. — И потом… куда? К немцам, что ли?

— Ишь ты!

— А вы курьера встретили?

— Встретили, не переживай. Вот сейчас поедем в лес, а там ты и передашь, как мы его встретили. Вот текст радиограммы, — протянул Романцев листок бумаги, заполненный от руки. — Все понятно?

— Так точно!

— Вот и ладушки.

Погрузившись, выехали на трассу, по которой в этот час двигались танки.

— Видал, — обратился Романцев к притихшему Копылову, — силища какая прет?! И все это на фронт, чтобы твоему Гитлеру шею свернуть.

— Почему же это моему, гражданин начальник? — всерьез обиделся Геннадий. — Я же вам тысячу раз говорил, что…

— Ладно, не злись, работа у нас такая. И потом, как мы к тебе относиться должны? С открытыми объятиями, что ли, встречать? Ты ведь не с фронта пришел, а фрицами диверсантом в наш тыл был заброшен. А то, что помогаешь родине, — хвалю! Это тебе зачтется в будущем.

Трофейный «Хорьх-108», слегка подпрыгивая на кочках, съехал на проселочную дорогу и понемногу принялся углубляться в лес. Поначалу редкий — береза да осина, — он все более сгущался, пока наконец не перерос в смешанную темнеющую чащу. Для радиосвязи выбрали небольшую поляну с пожухлой травой, нежданно завидневшуюся через вековые почерневшие сосновые стволы.

Копылов расторопно расправил антенну, закрепил ее на широких ветках близстоящей ели, а потом включил коротковолновую рацию.

— Готов? — отшвырнул Романцев окурок.

— Да, — охотно откликнулся Копылов, взявшись за ключ.

— Текст таков… «Юпитеру. Сегодня утром от вас прибыл курьер, назвался Фролом. Передал запрашиваемые документы и 30 тысяч рублей. Другую часть денег не принес, сказал, что не нашел ее на месте сброса. Очень опасаюсь, что деньги могут отыскать местные жители, может, стоит подключиться к поискам? Срочно сообщите, как следует поступать дальше. Бобер».

Вытащив блокнот с кодом, Копылов быстро зашифровал радиограмму и взялся за ключ.

— Передал, — в ожидании посмотрел он на старшего лейтенанта.

— Будем ждать ответа.

Не прошло и пяти минут, как Геннадий Копылов произнес:

— Передают… Записываю… Сейчас расшифрую. Много времени не займет… Ага, все! «Бобру. Командованием “Ваффен-СС” вы награждаетесь медалью “За храбрость”. Фрол — очень надежный человек, мы в нем не сомневаемся. Очень жаль, что он не нашел посылку. Но рисковать вам не следует. Этот район уже может быть оцеплен подразделениями НКВД, и там могут ждать вашего появления. Оставайтесь в своей квартире, в посылке не было ничего такого, что могло бы вас скомпрометировать. Все остальное, в том числе и деньги, мы пришлем в следующий раз. Фрол пусть немедленно уходит. Он должен перейти линию фронта в районе расположения тридцать третьей армии советских войск близ поселка Ермоловка, наше командование предупреждено, пусть воспользуется резервным сроком. Юпитер».

Романцев внимательно перечитал радиограмму.

— Значит, медаль «За храбрость» получил? Ну-ну… Когда обмывать будешь, не забудь меня позвать. Вы свои награды со шнапсом, что ли, обмываете, или как?.. Ладно, ладно, не дуйся… Пошутил я. — И, повернувшись к Никифорову, произнес: — Хорошо вам здесь, на свежем воздухе? Природой можно любоваться. Вот только дел у нас в городе по горло! Все! Возвращаемся.

На Лубянку, в центральное управление «СМЕРШа», Тимофей Романцев подъехал ближе к полуночи. Светомаскировка слегка пропускала рассеянный свет. Если ее содрать со здания, то оно заполыхает, как новогодняя елка. Судя по количеству народа, что толкались в здании, работы за последние месяцы привалило.

Показав удостоверение на входе, Романцев прошел к полковнику Утехину, который уже ждал его появления.

— Проходи… Присаживайся… Давай перейдем сразу к делу.

— Вот последняя радиограмма, — вынул Романцев из папки листок бумаги и положил его перед полковником.

Внимательно прочитав послание, Утехин поднял голову и посмотрел на Тимофея:

— Значит, немцы ждут его возвращения?

— Получается, что так.

— Впрочем, мы предвидели такой вариант, немцы клюнули, и это главное. И очень заинтересованы в дальнейшей работе своего агента. Значит, мы им должны помочь, не дать повода к разочарованию. Сделаем вот что: пусть радист передаст, что курьер ушел обратно за линию фронта. А мы тут, со своей стороны, покумекаем, как нам поступить дальше. Когда следующая радиосвязь?

— Завтра. Между шестью и восемью часами вечера.

— Вот и отлично, весьма подходящее время. Опиши мне, как выглядел этот курьер.

— Был в форме капитана авиации. Среднего росточка. Весьма крепенький. На вид немногим более тридцати. Темно-русый. Лицо круглое…

— Вполне достаточно, — кивнул полковник. — Может, чайку хочешь?

— От чая не откажусь, — широко улыбнулся Тимофей.

— Семен! — громко позвал Утехин ординарца. И когда тот появился, коротко распорядился: — Давай организуй нам крепко заваренного чайку.

— Сделаю, товарищ полковник, — с готовностью отозвался ординарец.

— А к чаю что-нибудь имеется?

— Будет.

— Вот и отлично!

Ординарец удалился. Через несколько минут он вернулся с небольшим подносом, на котором в двух мельхиоровых подстаканниках были граненые стаканы с крепко заваренным чаем, сахарница и небольшая вазочка с печеньем. Аккуратно расставив приборы, он так же незаметно удалился, как и пришел. Идеальный тип ординарца.

— Как себя ведет этот Копылов? — неожиданно спросил Утехин, помешивая в кружке сахар. — Только давай начистоту!

— Старается, товарищ полковник, — пожав плечами, ответил Тимофей.

— Ему можно доверять на все сто? — с прищуром глянул на него полковник.

— Пока трудно сказать… Я бы к нему еще присмотрелся.

— Хорошо, прислушаюсь к твоему совету.

— Что-то намечается, товарищ полковник?

— Намечается… Но об этом поговорим позже.

Еще через полчаса Романцев ушел.

Утехин набрал номер Генерального штаба:

— Добрый вечер, Василий Владимирович, это тебя полковник Утехин беспокоит.

— Пожалуй, что доброй ночи… Что-нибудь срочное, Георгий Валентинович? — спокойным голосом отозвался Соколовский.

— Хотелось бы поговорить, вот только не по телефону.

— Жду тебя через час.

Еще через пятьдесят пять минут полковник Утехин вошел в уютный, оклеенный темно-синими обоями кабинет генерал-майора Соколовского. Обычно их встречи проходили в здании Генерального штаба или в особняке Ставки Верховного командования, расположенном на улице Кирова, где у Соколовского также был свой кабинет. В этот раз встреча случилась в Министерстве обороны СССР на Фрунзенской набережной, где он делил помещение с двумя помощниками и начальником оперативного управления Генштаба.

Сейчас в кабинете Соколовский был один, и это обстоятельство Утехина вполне устраивало.

— Перейдем сразу к делу, Георгий Валентинович, — предложил генерал-майор, как только Утехин перешагнул порог. — У меня еще масса дел на остаток ночи. Хотелось бы управиться побыстрее. — Показав на кожаный диван, стоявший у стены, добавил: — Домой сегодня не пойду, переночую здесь.

— А удобно будет? — улыбнулся полковник, пожимая крепкую руку генерала.

— А для удобства у меня подушка и одеяло имеются, — махнул рукой в сторону шкафа Соколовский. — А больше мне ничего и не нужно. Привыкший!

— Хотел обсудить с вами касаемое операции «Связной», где задействован агент Копылов, — заговорил Утехин, когда они разместились за столом.

— И что там с этим агентом? По нашим источникам, немцы поверили, что мы готовим наступление на Ленинградском направлении. Так что твой диверсант весьма полезен.

— Тут вот какое дело: курьер, что вышел на связь с Копыловым, погиб в перестрелке.

— Как это произошло?

— Хотели его задержать, но он попытался уйти…

— Что же вы так неаккуратно обошлись. Неужели нельзя было как-то по-другому? — осуждающе покачал головой генерал-майор.

— Не все в наших силах, — развел в сожалении руками Утехин.

— Жаль, что не допросили. Так что же от меня нужно?

— Вся неприятность в том, что курьер завтра должен перебраться через линию фронта в районе расположения тридцать третьей армии близ поселка Ермоловка.

— Понимаю. Текст радиограммы составил?

— Да. Будут две радиограммы, их нужно отправить открытым текстом. Вот первая, а вот эта — вторая. Вот текст… — положил он на стол два листка бумаги. — Здесь все, что нужно: приметы курьера, его имя и фамилия, звание.

Генерал-майор внимательно прочитал тексты радиограмм. Положив широкую ладонь на листы бумаги, сказал, как бы тем самым подытоживая разговор:

— Ясно. Сегодня же сделаю распоряжение. У тебя еще что-нибудь?

— Это все, — поднялся Утехин.

— Если будет еще что-то, дай знать, — тоже поднялся генерал и пожал полковнику руку.

— Куда же я от вас денусь? — хмыкнул Утехин и покинул кабинет, громко стуча каблуками по коридору.

Соколовский остался один. Он еще раз перечитал заготовленную радиограмму. Все дела как-то понемногу отошли на второй план — главным теперь было не сорвать подготовленное контрнаступление на Курской дуге, где Копылову отводилась роль дезинформатора германского Генерального штаба.

Подняв трубку, он тотчас дозвонился до командующего тридцать третьей армии Западного фронта генерал-полковника Гордова.

— Василий Николаевич?

— Слушаю.

— Это Соколовский тебя тревожит. У меня такое дело… Тут ко мне сейчас полковник Утехин приходил, из Главного управления «СМЕРШ», просил передать две радиограммы открытом текстом.

— Понимаю, чтобы немцы их перехватили?

— Именно так. На твоем участке радиоразведка немцев работает?

— А то как же! Куда от них денешься! Все выкуриваю артиллерией, а они опять лезут. В последнее время германское командование особенно активно ведет наблюдение за работой войсковых раций в прифронтовой полосе. Сейчас двоих засекли, нужно выбить…

— Сделаешь это после того, как передашь сообщения.

— Договорились. Когда нужно передать?

— Желательно завтра.

— Отправляй тогда пакет со своим посыльным в штаб армии. Распоряжусь!

— Спасибо, Василий Николаевич.

— Да какой там спасибо, — отозвался генерал-полковник, — дело-то у нас общее. Немцев бьем!

Глава 6

Неожиданная радиограмма

Фельдфебель Гюнтер Штольц, прижав наушники к голове, внимательно вслушивался в эфир. Главная его задача заключалась в том, чтобы в нужное время обеспечить безупречную связь с Центром и защитить от обнаружения радиоконтрразведки русских. Со своей задачей Штольц успешно справлялся. Закрепившись на нейтральной полосе в небольшом сухом овражке, он прекрасно видел расположение русских, подмечая перемещение вооруженных групп по флангу, о чем немедленно сообщал в штаб армии.

Рация была компактная, очень удобная, помещалась в небольшом чемоданчике и, несмотря на свою небольшую мощность, успешно принимала и передавала сообщения на дальние расстояния.

А ведь совсем недавно приходилось пользоваться трудноподъемными и очень неудобными рациями, к тому же не имевшими устойчивой связи. Рискуя быть запеленгованными, радисты по многу раз выходили на связь, оставаясь в эфире больше обозначенного времени.

Сейчас работа значительно упростилась, но менее опасной она не стала, и если русские все-таки обнаружат их на нейтральной территории, то с легкостью выбьют из удобного гнезда при помощи артиллерии. При этом ему не поможет ни группа прикрытия, ни Ганс, лежавший от него по правую руку с крупнокалиберным пулеметом, ни пара автоматчиков, укрывшихся ветками и, не ропща на судьбу, терпеливо дожидавшихся приказа на отход (их смена должна подойти через четыре часа, когда поле укроет темень, так что парням придется еще некоторое время полежать под свистящими пулями).

В задачу Штольца также входило осуществлять радиоперехват русских радиограмм, а потому большую часть времени, зарывшись в землю, он следил за сигналами. Закономерности в радиосообщениях не существовало. Их могли передавать как поздно ночью, так и в дневное время. Но все-таки особенно часто радиограммы передавали в сумерки. И Гюнтер, крепко прижав наушники к ушам, пытался уловить слабые сигналы. Стрелка на датчике замерла точно на середине, как будто бы уснула. Но в действительности эта была всего лишь видимость, она немедленно отреагирует даже на самые слабые и неустойчивые радиоэлектронные колебания.

Неожиданно стрелка дрогнула, показав сильный сигнал, исходивший от близкого источника. Штольц еще плотнее прижал наушники, опасаясь спугнуть удачу. Напрасно. Сигнал был невероятно сильным; очень устойчивым, что бывало нечасто. И в следующую секунду заработал передатчик. Стараясь не пропустить ни одного сигнала, Гюнтер принялся быстро записывать радиосообщение. Наконец радиограмма была передана, и стрелка мгновенно замерла на прежнем месте, указывая на заметно разряженные батареи.

Судя по сильному сигналу, радиограмма шла из русского штаба тридцать третьей армии. Советы имеют довольно сильные передатчики, мало чем уступающие германским. В последнее время они очень сильно продвинулись технически, так что этому обстоятельству удивляться не стоило.

Русские меняли свой шифр едва ли не еженедельно, и в войсковой контрразведке имелся целый отдел, который успешно справлялся с возложенными задачами. Гюнтер Штольц и сам преуспел в шифровании, а потому нередко самостоятельно распутывал точки и тире, воспринимая их как некую математическую задачу. Но в этот раз радиограмма была передана открытым текстом и предназначалась для командиров частей, находившихся на передней линии обороны, и, следовательно, была рассчитана на значительное количество передатчиков.

В радиограмме было написано:

«Сообщаю всем подразделениям. На подконтрольном нам участке Говорунова при попытке перейти участок оказал вооруженное сопротивление неизвестный. Ему удалось скрыться, воспользовавшись темнотой. Сообщаю его приметы: среднего роста, плотного телосложения, лицо круглое. Неизвестный одет в форму капитана авиации. Вооружен автоматом. Каждому, кто увидит этого человека, немедленно принять меры по его задержанию. О результатах сразу же донести. Васильченков».

Штольц еще раз внимательно перечитал сообщение. На его памяти не так уж много было радиограмм, отправленных открытым текстом. Они посылались лишь в случае крайней необходимости. Очевидно, это был тот самый случай.

Из всего этого следовало, что речь идет о перебежчике. Или германском разведчике… Выполнив поставленные задачи, он возвращался через обговоренный участок фронта, но, к собственному несчастью, был обнаружен русскими. Да и фамилия Васильченков тоже о многом говорила: он возглавлял отдел «СМЕРШа» при тридцать третьей армии. А может, это все-таки какая-то хитрая игра русских?.. Ладно, военная контрразведка разберется.

— Что там? — спросил лежащий рядом Ганс, не отличавшийся многословностью.

— Русские передали радиограмму открытым текстом, — озадаченно высказался Штольц. — Кто-то попытался перейти линию фронта со стороны русских. Возможно, что это наш разведчик. Ее нужно немедленно переправить в абвер, пойдешь ты. — Ганс слегка кивнул. — Пусть там разбираются. В конце концов мы здесь для этого и находимся. Батареи разряжаются, — посетовал Штольц. — На сегодня еще хватит, а вот насчет завтра не ручаюсь. Притащишь еще и батареи.

Мысль о возможном отдыхе Ганса слегка взбодрила, даже глаза засверкали каким-то азартным блеском.

— Хорошо. А ты сам разве не хочешь отнести?

— Остаюсь здесь. Может, еще что-нибудь удастся узнать. Держи! — протянул ему листок бумаги с радиограммой Гюнтер.

— До встречи!

Ганс спрятал листок в нагрудный карман гимнастерки и скользнул в сгущающуюся темноту.

Яблонь — тихое провинциальное местечко в Люблинском воеводстве. Число жителей едва переваливало за четыре тысячи. Разведшкола располагалась в старинном замке, где у барона Рихтера фон Ризе был большой светлый кабинет с видом на живописную окрестность. Однако в связи с планами «Цеппелина» по сосредоточению разведывательно-диверсионных школ поближе к линии фронта им предстояло перебраться под Псков, о чем знало всего лишь несколько человек. Барон фон Ризе невольно поморщился, подумав о предстоящих хлопотах.

Размышления барона прервал негромкий стук.

— Прошу, — произнес фон Ризе.

— Вам радиограмма с линии фронта, господин штандартенфюрер, — сказал вошедший шарфюрер Брюкке, работавший в шифровальном отделе, и протянул лист бумаги с напечатанным текстом.

Прочитав полученное сообщение, штандартенфюрер СС Рихтер фон Ризе не сумел сдержать разочарования, тонкие красивые губы сложились в плотную линию: вне всякого сомнения, в радиограмме речь шла о Фроле Столярове, пытавшемся перейти линию фронта на отрезке тридцать третьей советской армии. Этот район для перехода линии фронта был максимально удобен: солдаты двух вражеских армий могли наблюдать друг за другом даже без оптики. А кроме того, на этом участке было полнейшее затишье, и, судя по оперативным данным, оно должно было сохраниться всю ближайшую неделю. Немецкие и русские солдаты, по какой-то своей негласной договоренности, не стреляли в перебежчиков, опасаясь, что среди них могут быть свои. Никто и подумать не мог, что обычный переход окажется столь рискованным.

Шарфюрер продолжал стоять и ждать дальнейшего распоряжения шефа.

— Вот что, Эрнст, если будет сообщение с этого участка фронта, немедленно сообщишь мне.

— Слушаюсь, господин штандартенфюрер, — с готовностью отозвался шарфюрер Брюкке. — Разрешите идти?

— Ступай, — разрешил фон Ризе.

Очень хотелось верить, что Столяров останется живым после произошедшей передряги. Уж слишком многое поставлено на карту.

— Батареи принес? — с надеждой спросил фельдфебель Штольц, когда Ганс, вынырнув из темноты, прополз последние несколько метров и устроился с ним рядом.

— Они в вещмешке, — отозвался Ганс, извлекая батареи.

— Вот за это отдельное спасибо. — Ганс только отмахнулся. Выглядел он усталым. — Поспал хоть пару часов?

— Не удалось, — честно признался приятель. — Только сомкнул глаза, а мне говорят: «Иди в обратную дорогу. В этой темени ты один только сможешь его отыскать». Пришлось возвращаться.

— Ничего, еще отоспимся, — пообещал Штольц, вставляя новые батареи вместо подсевших. Стрелка, указывающая на полную зарядку батареи, мгновенно оживилась и заняла зеленую зону.

За прошедшие несколько часов у Штольца накопилось немало новостей, которые следовало передать в Центр. Например, следовало сообщить о смене артиллерийских наблюдательных пунктов русских. Штаб их дивизии также передислоцировался в глубину территории. И вообще последние часы на этом участке фронта на стороне русских наблюдалось активное оживление. Об этом следует сообщить немедленно, а уж в штабах пускай решают, что делать с поступившей информацией.

Неожиданно заработал передатчик. Штольц сразу определил, что радиограмма отправлялась с первой линии обороны, причем вновь открытым текстом, и предназначалась для командования тридцать третьей армии. Опасаясь пропустить хотя бы точку, фельдфебель быстро принялся записывать на листке бумаги знаки. Когда сообщение было передано, он без труда прочитал послание:

«Сообщаем, что при попытке перейти линию фронта в районе участка Ермоловка нами был убит неизвестный, у которого при себе были обнаружены документы на имя капитана авиации Столярова. Приметы убитого полностью совпадают с описанием, сообщенным в радиограмме Р-301. Курганов».

— Что-то важное? — спросил Ганс, заметив озабоченное лицо приятеля.

— Да. Именно этого сообщения ждут в абвере. Нужно немедленно передать!

Настроение у штандартенфюрера СС Рихтера фон Ризе испортилось, как только он прочитал перехваченную радиограмму. Фрол Столяров был одним из лучших агентов. В разведывательно-диверсионную школу он пришел задолго до войны с Россией. Столяров был из семьи белоэмигрантов, проживавших в Париже, так что с советской властью у него были личные счеты. Четыре раза его перебрасывали через линию фронта, доверяя особо важные миссии, и никто не мог подумать, что пятая командировка окажется для него последней.

С минуту штандартенфюрер сидел в черном кожаном кресле, пытаясь собраться с мыслями. Все пошло совершенно не так, как он рассчитывал, но драматизировать ситуацию не стоило. В тылу русских находились десятки его агентов, с которыми барон фон Ризе едва ли не ежедневно поддерживал связь. Среди них было немало особо важных, передававших весьма ценные сведения из глубокого тыла русских. В число наиболее значимых входил Копылов: только за последнюю неделю ему удалось раздобыть весьма важную информацию о передислокации русских на север России. Полученное сообщение было немедленно отправлено в Генеральный штаб. Так что аналитикам несложно будет предвидеть, где в ближайшее время русские собираются осуществить прорыв.

Еще не все потеряно!

Штандартенфюрер выпил рюмку коньяка и слегка приободрился. В дверь негромко постучали, и вошедший шарфюрер Брюкке доложил:

— Господин штандартенфюрер, только что мы получили радиограмму, — и положил на стол шифровку.

Фон Ризе прочитал и невольно поморщился. Копылов высказывал свою озабоченность в задержке помощи: чтобы расширить агентуру в тылу русских, ему требовались серьезные деньги. Барон налил вторую рюмку коньяка, привычно вдохнул аромат и сделал небольшой глоток. Французы не самые лучшие вояки, что было подтверждено в последней военной кампании, но зато по производству коньяка им нет равных.

Агент начинал нервничать. Скверно! По опыту прошлых лет фон Ризе знал, что из этого ничего хорошего не выйдет. Его психическое состояние может сказаться на результатах разведывательной деятельности: один непростительный промах — и полный провал!

Шарфюрер продолжал стоять подле стола и терпеливо дожидался дальнейших распоряжений. И оно последовало.

— Сообщи Копылову, что помощь готовится и в ближайшее время к нему прибудет курьер. И вот еще что, позови ко мне Мельника.

— Слушаюсь, господин штандартенфюрер! — произнес шарфюрер Брюкке и тотчас удалился.

Через несколько минут в дверь сдержанно постучали, и в кабинет вошел высокий, сухощавый темно-русый человек. Его можно было бы принять за арийца, если не знать, что в его жилах течет славянская кровь. У него было одно хорошее качество — в отличие от многих агентов, прошедших лагеря и сборные пункты и пожелавших служить рейху ради спасения собственной жизни, — он сам изъявил желание бороться с большевиками. Значит, он был идейный, а потому ценен вдвойне.

Антон Мельник происходил из семьи священника, сгинувшего где-то в Соловецких лагерях. Несмотря на запятнанную биографию, Мельник сумел поступить в Свердловский политехнический институт. С третьего курса добровольцем ушел на фронт. Был контужен и попал в плен, а уже в лагере для военнопленных изъявил желание работать на германскую разведку.

— Садитесь, Антон, — указал штандартенфюрер на свободный стул.

Мельник присел и в ожидании посмотрел на Рихтера фон Ризе, понимая, что разговор будет непростой. Его начальник был не из того типа людей, что тратят время впустую.

— Желаете коньяк? Могу предложить французский!

Мельник лишь неопределенно пожал плечами, что можно было воспринять за сдержанное согласие. Барон удовлетворенно кивнул, достал из буфета широкую рюмку и наполнил ее коньяком темно-коричневого цвета. Напиток был идеален: по цвету, вкусу и запаху. Если бы кто-то спросил у Рихтера фон Ризе, что такое совершенство, он, не задумываясь, назвал бы именно эту марку коньяка.

— Угощайтесь, — пододвинул штандартенфюрер пузатую рюмку.

— Благодарю, — сдержанно произнес Мельник и, не утруждая себя ритуалом поглощения, выпил коньяк одним махом, как если бы имел дело с деревенским самогоном.

Штандартенфюрер едва сдержал усмешку. Все-таки эти русские, какую форму на них ни надень, продолжают оставаться скифами, каковыми были две тысячи лет назад. Время не пошло им на пользу. Мельнику даже невдомек, что у такого божественного напитка смакуется каждая капля. Впрочем, отсутствие должной культуры в распитии дорогих спиртных напитков совершенно не сказывалось на его деловых качествах. Несколько раз Мельник переправлялся через линию фронта и всякий раз успешно выполнял задание. Позже он был оставлен в разведшколе, где преподавал диверсионное дело. Надо отдать ему должное, у него просто педагогический талант. Все слушали его, несмотря на различные политические пристрастия, буквально глядя ему в рот.

— Как вам коньяк?

— Он великолепен, — со сдержанным восхищением ответил Мельник. — Но я все-таки предпочитаю русскую водку.

— Я так и думал. У меня к вам одно серьезное задание.

— Я всецело в вашем распоряжении, господин штандартенфюрер.

— Похвальная готовность… Но в этот раз задание будет немного посложнее. Для начала вам предстоит переправиться за линию фронта. Что вы на это скажете?

— Мне приходилось бывать за линией фронта неоднократно, я не нахожу в этом ничего особенного.

Штандартенфюрер фон Ризе понимающе кивнул.

— Мне известно, что вы человек большого мужества. Но дело весьма деликатное. Нужно переправить агенту деньги, а кроме того, следует удостовериться, действительно ли он работает самостоятельно…

— Вы полагаете, что он может работать под опекой советской контрразведки?

Барон Рихтер фон Ризе невольно поморщился. Слова прозвучали слишком откровенно. Мельнику все-таки следовало бы поучиться деликатности, ведь речь идет о его коллеге.

— Не то чтобы я ему не доверяю, но мы должны быть уверены в его абсолютной преданности рейху. Оказываясь на своей родине, наши агенты нередко ведут себя непредсказуемо… Даже те, в ком мы были совершенно уверены! А проверить его вам будет легче, чем кому-либо, вы ведь знаете его в лицо.

— И кто же это? — озадаченно спросил Антон Мельник, покосившись на бутылку коньяка.

— В разведшколе у него был псевдоним «Неволин».

— Геннадий? Хм… Неожиданно. Хотя, как знать… Кажется, он сам пострадал от Советов. Его отца раскулачили.

— Все так. Напомните, а какой псевдоним был у вас?

— «Золотарев». На мой взгляд, не самое подходящее.

— Вам с ним не жить… — улыбнулся барон. — Ваше мнение о Неволине?

— Мне кажется, что он надежен.

— Именно эту фразу я и хотел бы услышать после вашего возвращения.

— Куда меня сбросят?

— В Калужскую область. Места там довольно безлюдные, много лесов, глухих деревень, пустырей. Канал проверенный. Через этот коридор ушло немало наших агентов. Дальше направитесь в Люберцы, Неволин находится там. Приходилось бывать в этом городе?

— Лишь однажды. Но смогу свободно сориентироваться.

— Это хорошо. Документы у вас будут надежные, подлинные, на имя майора Красной Армии Хлопонина. Когда придете к нему на квартиру, назовете пароль: «Феликс Александрович здесь проживает?» Отзыв: «Вы перепутали подъезд». Если заметите что-то подозрительное или что-нибудь пойдет не так, немедленно уходите.

— Я понял. Когда вылетать? — по-деловому осведомился Мельник.

— Может быть, еще по одной? — предложил штандартенфюрер.

— Не возражаю.

Штандартенфюрер фон Ризе разлил коньяк по рюмкам. По кабинету распространился терпкий аромат, замешанный на смолах тысячелетнего дуба и на травах живописной Луары. Антон Мельник подержал немного рюмку в руках, будто размышляя, что же делать с этой каплей спиртного, а потом энергично запрокинул ее в рот.

Презабавно наблюдать за тем, как русские поглощают элитный коньяк стоимостью в тысячу марок за бутылку.

Штандартенфюрер, напротив, пил медленно, изысканно, наслаждаясь каждом глотком. Мельник лишь ерзал на стуле от нетерпения. Подобное поглощение спиртного он воспринимал как баловство. Наконец штандартенфюрер поставил рюмку на стол.

— Вам вылетать через два часа, так что у вас немного времени на сборы. Перед самым вылетом получите посылку, которую вы передадите Неволину. В ней деньги.

— Понял.

— А теперь можете идти. — Показав на бутылку, штандартенфюрер, улыбнувшись, добавил: — Этот коньяк мы допьем вместе после вашего возвращения.

— Надеюсь, что так оно и будет. Разрешите идти?

— Идите.

Глава 7

В машину его!

Забежав домой, Тимофей разогрел чайку. Попил с лимоном, получилось очень вкусно. Стрелки часов показывали половину шестого, следовало поторопиться. На улице шел сильный дождь.

С работы пришла Зоя: мокрая, раскрасневшаяся, желанная.

— Как хорошо, что ты дома! А я почему-то думала, что не застану тебя.

Тимофея с головой накрыла теплая нежность. Так случалось с ним всегда при виде любимой жены.

— Я ведь забежал всего-то на несколько минут. Просто хотел тебя увидеть. Думал, что ты придешь пораньше, — обняв ее за плечи, произнес он.

— У тебя какие-то дела? — упавшим голосом произнесла Зоя.

— Да. Срочные…

— Когда тебя ждать?

— Точно не знаю, скорее всего, где-то около часу ночи. Так что можешь ложиться спать.

— Я не буду спать до тех самых пор, пока ты не придешь, — пообещала Зоя.

— Хорошо, я проверю, — улыбнулся Тимофей.

Накинув плащ-палатку на плечи, он вышел и закрыл за собой дверь.

Два дня назад Тимофей Романцев распорядился, чтобы на поляне, где происходит радиосвязь, установили навес, под которым можно было бы укрыться от непогоды и спрятать от дождя рацию. И как в воду глядел! С утра заморосил небольшой дождь, который вскоре перерос в продолжительный ливень. Упругие струи с таким ожесточением дубасили по стеклам, словно намеревались расколотить их вдребезги. Небо заложило плотной сыростью в радиусе километров на двести, так что в ближайшие пару дней ждать улучшения погоды не приходилось.

Дождь то утихал, то вдруг начинал барабанить с новой силой. «Хорьх-108», стоявший недалеко от дома, спрятался за стену дождя, отчего его контуры выглядели размазанными. В подъезде Романцев увидел небольшого облезлого пса, изрядно продрогшего, трясущегося всем телом. Вот кому сейчас не по себе. Открыв дверцу, он плюхнулся в мягкое кресло и повернул ключ:

— Ну что, родимая, поехали!

Двигатель рассерженно заурчал на мерзкую погоду и на того, кто сейчас находился в салоне. Куда спокойнее было стоять, пусть даже под дождем, чем мчаться в неизвестность навстречу суровому ненастью. Разрезая широкими шинами лужи, автомобиль выехал на улицу. Через несколько минут подкатил к конспиративной квартире на Московской, коротко просигналил. Из подъезда с рацией в руках вышел Копылов под присмотром контрразведчиков.

— Может, переждем? — предложил он. — Льет как из ведра.

— Шутить изволите, сударь? — усмехнулся Тимофей. — Вижу, что у тебя хорошее настроение. Это неплохо! Будем надеяться, что балаган к удаче. Чего стоим? Загружаемся! Или есть желание пешком пройтись?

Покатили по мокрым улицам, разбрасывая по сторонам грязные брызги из-под колес. Через десять минут выехали из города и знакомой проселочной дорогой направились в сторону смешанного леса.

Дождь продолжал хлестать длинными тугими струями. Кроны деревьев съежились, выглядели унылыми. Повсюду чувствовалось приближение скорой осени. Трава на поляне примята, местами пожелтела, так и не сумев распрямиться от прошлых визитов. Лишь у самых деревьев она выросла по пояс, но сейчас, прибитая дождем, слегка наклонилась, будто бы в поклоне.

В самом центре поляны стоял срубленный наспех навес, продолжавший хранить запах свежеструганого дерева, — идеальное место, чтобы работать с рацией.

— Давай туда! — распорядился Тимофей, посмотрев на часы. До начала связи оставалось несколько минут.

Первым выскочил сержант Муртазин. За ним, зябко поежившись, вышел младший лейтенант Никифоров. По плащ-палатке нещадно барабанил дождь, но сам он, оставаясь сухим, чувствовал себя вполне комфортно, терпеливо подождал, пока Копылов, груженный рацией, выберется наружу, после чего закрыл за ним дверь, громко хлопнув ею. Сопровождаемый сотрудниками «СМЕРШа», Копылов зашагал под навес.

Тимофей неприязненно посмотрел на посеревшее небо. Обложило крепко, как бывает разве что в позднюю осень: ни одного светлого пятнышка на горизонте, нередко именно в такую погоду немцы сбрасывают десант.

Копылов, устроившись на толстом чурбане, уже распаковал рацию и вертел ручки, устанавливая ее в рабочее состояние.

— Готово, — сообщил он, продолжая вслушиваться в помехи.

Младший лейтенант и сержант стояли рядом и курили. Такое впечатление, что ненастная погода отпечаталась и на их лицах, сделавшихся унылыми. В глазах, прежде бесоватых и озорных, просматривалось минорное настроение. Казалось, что они не могли дождаться часа, когда вернутся домой, чтобы залечь до утра под толстые ватные одеяла. Придется вам потерпеть, парни: служба превыше всего!

— Передают, — оживился Копылов и, взяв лист бумаги, принялся записывать радиограмму. Когда передатчик умолк, он быстро расшифровал текст и передал написанное Романцеву, стоявшему рядом.

Тимофей прочитал текст:

«Бобру. Курьер находится в пути. С собой он везет 350 тысяч рублей. Курьер — человек надежный. Двести тысяч должны быть потрачены на расширение агентуры, а остальные — по вашему усмотрению. В этом вопросе следует соблюдать крайнюю осторожность и вербовать лишь проверенных людей. Юпитер».

— Значит, курьер в дороге, — хмыкнул он и, сложив радиограмму вчетверо, сунул ее в нагрудный карман. — Мы подготовим ему достойную встречу. А ты, значит, у нас теперь богатенький? Триста пятьдесят тысяч — это хорошие деньги!

— Что мне передавать? — не откликнулся на шутку Копылов.

— Передай, что курьера ждешь с нетерпением. И сделаешь все возможное, чтобы задержка помощи не отразилась на качестве работы, — сказал Романцев. — И еще вот что… Передай, что удалось сойтись с руководящим работником из московского железнодорожного ведомства и часть денег будет потрачена на его вербовку.

Геннадий утвердительно кивнул и застучал ключом.

— Передал, — наконец произнес он и, уложив рацию, щелкнул замками.

— Ну, чего стоим? В машину давай! Или по слякоти соскучились? — выкрикнул Романцев.

Младший лейтенант как-то сразу приободрился. Сержант тоже заметно просветлел. Копылов, сопровождаемый контрразведчиками, зашагал к машине. Дождь тем временем не переставал, наоборот, только усиливался.

Глава 8

Вы случайно не работали стюардом?

На взлетной полосе на специальной тележке стоял десантный планер «DFS-230» — бесшумная машина, зарекомендовавшая себя с наилучшей стороны в европейской компании. Под фюзеляжем длинная лыжа, служившая для приземления. Обычно в планер загружалось не менее восьми полностью экипированных десантников. Сейчас самолет будет перевозить только одного пассажира. По всей видимости, начальство его очень ценило, если не пожелало потеснить. А возможно, такой шаг связан с конспирацией.

Впереди планера стоял «Хейнкель», именно ему доверено буксировать планер — зрелище весьма забавное. И тем не менее эта «птичка» почти бесшумно сумеет пролететь тысячи километров.

Бортинженер распахнул дверцу перед подошедшим Мельником. Сбросил лестницу.

— Прошу вас! — Оценив медлительность Мельника по-своему, добавил: — Все пройдет хорошо.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Антон. — Вы случайно не работали стюардом?

— Нет, — насторожился бортинженер. — Что-нибудь не так?

— Вы умеете успокаивать пассажиров.

— У меня жизненный опыт…

Антон Мельник, поднимаясь по металлической лестнице, никак не мог избавиться от дурного предчувствия. Он разместился в салоне, невероятно просторном для одного человека. С правой стороны в носовой части встроен пулемет пехотного образца. За кабиной пилота еще один пулемет: предназначенный для обороны и огневой поддержки при посадке. Вот только легче от этого не становилось.

Пилоты и штурман заняли свои кресла. Запустились двигатели у буксирующего самолета, а потом планер вдруг мягко тронулся и покатил по взлетному полю. Скорость увеличивалась с каждой секундой, и в какой-то момент планер вдруг задрал носовую часть и плавно взмыл в воздух. Слегка покачав двадцатиметровыми крыльями, канул в ночь и, набрав высоту, полетел на восток.

Мельник смотрел вниз. Земля выглядела темной и безжизненной. Лишь иногда вспыхивали огни — это сердито палили зенитки. Планер бесшумно пересек линию фронта и углубился на советскую территорию.

— Вам через пять минут десантироваться, — предупредил бортинженер, — будьте готовы.

— Понял, — кивнул в ответ Мельник.

Вскоре летчик подал знак, и бортинженер произнес:

— Ваше время. Мы пролетим над полем, и вы приземлитесь прямо на него.

Мельник посмотрел в иллюминатор: самолет пошел на снижение, внизу угрюмо и пугающе чернел лес, никакого поля видно не было. Впрочем, в делах десантирования следует уповать только на себя.

В салон самолета задул сильный ветер, остудив разгоряченные лица. Антон Мельник подошел к открытой двери, задержался на несколько мгновений, а потом прыгнул в неизвестность. Несколько секунд он просто падал вниз, ощущая в ушах свист ветра, после чего дернул за кольцо. Парашют с шумом раскрылся, и в следующую секунду он почувствовал, что как будто кто-то сильно дернул его вверх, заставив зависнуть в воздухе. Какое-то время ему казалось, что он просто висит неподвижно, но уже через несколько секунд осознал, что это не так — внизу произрастал редкий лес, вершины которого с каждой секундой увеличивались, приобретали законченность. Немного сбоку оставалось небольшое взрыхленное поле, и Мельник, потянув стропы, попытался приземлиться подальше от деревьев.

Ветер, подошедший на выручку, подхватил парашют и услужливо понес его в нужном направлении. Слегка согнув ноги, он стал ждать встречи с землей. Несильный удар, опрокинувший его на вспаханное поле. Антон почувствовал на зубах песок, в нос ударил запах прелой травы. Кажется, приземлился благополучно. Освободившись от строп, он сложил парашют и сунул его под корягу на краю поля. Закинул на плечи вещмешок и в форме майора Красной армии зашагал по проселочной дороге.

Несмотря на поздний час, Тимофей застал полковника Утехина на рабочем месте. Из соседнего кабинета раздавался стук печатной машинки, длинные коридоры деловым шагом рассекали офицеры, а с лестничной площадки доносилась чья-то громкая речь. Обхватив металлическую кружку обеими руками, полковник попивал чаек.

— Может, чаю будешь? С лимоном…

— Спасибо, товарищ полковник, я уже пил.

— Зря отказываешься. Ничто так не бодрит, как чай, в особенности такой крепкий, — поставил чашку на стол Утехин. — Порой думаешь, вот прямо сейчас уснул бы за столом от бессонницы. Ан нет! Заварил свежего чайку, сделал несколько глотков, и усталость как рукой снимает… Рассказывай, что там у тебя стряслось?

Романцев вкратце доложил о событиях прошедшего дня. Полковник выглядел задумчивым. Сделав еще один глоток, одобрительно крякнул:

— Интересную ты мне историю рассказал. Значит, немцы отбили радиограмму, что курьер уже в пути?

— Так точно, товарищ полковник, — откликнулся старший лейтенант.

— Вот только бы знать, в какой именно район он десантируется.

— Это можно только предполагать. Здесь не работают никакие схемы! Его могут сбросить и во Владимирскую область, и в Калужскую, и в Тульскую, и в Ярославскую — угадать сложно.

— Ты прав, — согласился полковник. — Предвидеть сложно… В последнее время немцы стали особенно изобретательны. Раньше они забрасывали к нам агентов пачками, не заботясь об их безопасности, а сейчас стараются работать поизворотливее, берегут своих людей, война их многому научила. Россия — это им не какая-нибудь Бельгия… Я все-таки предупрежу руководителей отделов «СМЕРШа» соседних армий. Если они обнаружат парашютиста, пусть тотчас дадут нам знать, а то возьмут и к стенке поставят курьера, не разобравшись! Такое уже случалось… К вам в горотдел НКГБ я пришлю своих опытных оперативников для усиления. Пусть подежурят! В совместной группе ты назначаешься старшим… Действуешь от моего имени. Передавай мне любую информацию по курьеру!

— Есть, товарищ полковник! Постараемся его выследить еще на подступах к городу.

— Это был бы идеальный вариант, не исключаю, что он окажется настоящим волком, — слегка нахмурился Утехин. — Возможно, ему удастся миновать все посты и добраться незамеченным до Люберец. Для этого случая нужно организовать в квартире засаду. Отправишь туда опытных оперативников, это усиление лишним не будет.

— Когда ждать подкрепления?

— Завтра утром они будут у тебя. Думаю, за ночь ничего такого серьезного не произойдет, но ты все-таки будь повнимательнее… Мало ли чего…

— Я уже распорядился на всех подходах к городу усилить посты. В самом городе и на дорогах будут дежурить наши сотрудники, переодетые в гражданское. Если он все-таки появится, то мы его не упустим. Разрешите идти?

Полковник поднял кружку и сделал небольшой глоток.

— Иди… Здесь мелочей нет. Докладывай лично мне.

Глава 9

Войсковая контрразведка

Лучшего места для переформирования, нежели Калужская область, отыскать сложно. Провинция, одним словом. Тихо. Спокойно. Леса вокруг. Равнины. А в летнюю пору особенно много грибов и ягод, так что небольшой отдых можно было воспринимать как некоторую передышку перед отправкой на передовую.

Село Коломенское было большое. Некогда богатое. А потому в хатах места хватило на всех. Благо, что командование за постой красноармейцев выделило хозяевам тушенку — редкий в этих местах продукт. Так что в обиде никто не остался.

Женщины, истосковавшиеся по мужской ласке, не без интереса посматривали на молодых и крепких парней, облаченных в солдатскую форму. В результате некоторые из красноармейцев получили не только кров, но и теплую бабью ласку.

Коломенское с приходом войсковой части вдруг как-то сразу преобразилось. Ожило. Зашумело. Голосисто зазвучал женский смех, столь редкий в этих местах в последние годы. А мужики, соскучившись по простой крестьянской работе, с охотой рубили дрова, подправляли покосившиеся плетни, перебирали засорившиеся печи. Отовсюду слышалось жужжание пил, стук топоров. Звучали бравые команды, к которым примешивался задорный девичий смех. Расслабились и командиры. Пули не свистят, снаряды не рвутся, так чего же гонять солдатиков по плацу!

Первейшее дело на селе, конечно же, баня! Обязательно жаркая, чтобы кожу обдирало, да с березовым веником. Особенно хороша задалась банька у бабы Дуни, так что, ублажая солдатиков, она топила ее с утра и до вечера.

Было уже далеко за полночь, когда из натопленной бани вышли трое красноармейцев. Вечерний воздух посвежел, однако бойцы этого не ощущали. Старший из них, сорокалетний сержант Степан Абросимов, вытащил расшитый бисером кисет и предложил бойцам самосад:

— Угощайтесь! Ядреный. Сделаешь затяжку, так до кишок пробирает. То, что надо!

Дружно угостились, закрутили цигарки и сладко пыхнули на полную серебристую луну, окутав ее, будто бы в облака, упругим дымом. Помолчали с минуту, оценивая крепость табака, а потом сержант, пихнув локотком приятеля, поинтересовался:

— Ефим, у тебя заладилось с Анастасией?

Двадцатипятилетний красноармеец, припомнив похождения прошедшей ночи, широко заулыбался:

— А то как же! Полный порядок…

— Как тебе удалось? Девка-то видная! Мы к ней едва ли не всей ротой подкатывали, а она всем от ворот поворот показывала! И вдруг тебя выбрала. Пойми меня правильно, Ефим, я против тебя ничего не имею. Парень ты геройский, этого у тебя не отнимешь, но хочу тебе сказать откровенно, в нашей роте и попригожее тебя найдутся.

— Это кто же? Уж не ты ли? — усмехнулся Ефим.

— А хоть бы и я! — задорно отозвался Абросимов. — Так как тебе удалось уговорить ее?

— А никакого секрета тут нет, — пожал плечами Ефим, сделавшись вдруг сразу серьезным. — Устала баба от одиночества. Сказала, что я на ее жениха чем-то похож. Его, бедолагу, под Киевом в первые дни войны убило. — Немного помолчали, думая каждый о своем. Ефим вдруг повеселел, видно вспомнив жаркие объятия Елизаветы. — Я и не делал ничего такого, чтобы ей понравиться… На крыльцо вышел, чтобы покурить, а она мне говорит: а может, ты лучше ко мне на печку пойдешь, дескать, замерз, наверное? Так чего же мне отказываться, братцы?

— И то верно… Нет в этом греха, если одинокую бабу приголубил, — сказал тридцатипятилетний широкогрудый старшина. Молчаливый и незаметный в быту, он выглядел на поле боя если уж не богом войны, так одним из его сподручных. Редкий сплав скромности и отваги.

— Это так, — согласился Степан.

— Кажись, самолет пролетел, — сказал старшина, задрав голову вверх.

— С чего ты взял? — засомневался Ефим. — Тихо, как у нас в деревне.

— Планер это, — запротестовал старшина, — летают как летучие мыши. На них диверсантов сбрасывают.

— Успокойся, старшина, — настаивал на своем Ефим. — Откуда здесь диверсантам взяться? Сам пойми, где мы, а где линия фронта!

— Вот как раз в такие места их и сбрасывают. Я ведь прежде в контрразведке служил, вот мы таких и отлавливали.

— А чего это вдруг тебя в таком случае на передовую отправили?

— Расстрелял одного из них, не разобравшись, вот начальство меня и наказало.

Неожиданно на фоне полной и яркой луны вдруг раскрылся купол парашюта. Зависнув, он предстал темным пятном, а затем, увлеченный ветром, стал приземляться на пашню.

— Взяли автоматы и бегом! — распорядился старшина. — Это где-то километр отсюда будет.

Сбивая дыхание и стараясь не шуметь, бойцы выбежали на край поля, где диверсант припрятывал парашют. Наконец он распрямился и, не заметив спрятавшихся в тени красноармейцев, зашагал по проселочной дороге.

— Перекрой ему дорогу, — посмотрел на Степана старшина, — а мы через поле. Прямо к нему!

Диверсант в форме майора Красной армии шел с беспечным видом. Оглянулся лишь однажды, когда отходил от места, где запрятал парашют. Так идти может только человек, уверенный в том, что впереди не шарахнет мина, не прозвучит автоматная очередь, а на дороге не будет заложен фугас. Человек, привыкший к тылу, или тот, кто уже давно не бывал на передовой и считал, что не попадет под шальную пулю.

— Стоять! — громко произнес старшина, направив автомат в грудь майору.

— В чем дело, товарищ старшина? — громко спросил тот, ничуть не смутившись.

Луна светила ярко, и с расстояния в несколько метров можно было рассмотреть лицо майора. Физиономия лощеная, самодовольная. Смотрел прямо и очень уверенно. В глазах ни капли страха.

— Куда направляешься?

— Извольте обращаться к старшему по званию по воинскому уставу, — строго сказал майор. — И опусти автомат, не ровен час, пальнешь еще сдуру!

— Потерпишь. Документы, майор!

Подошел Степан, заслонив дорогу. Ефим зашел с другой стороны, небрежно вскинув автомат. Теперь майору пробиваться только с боем. Но силы не равны, вряд ли отважится.

— А вы комендантский патруль, что ли? На каком основании я должен показывать вам документы? — Майор держался уверенно, поглядывая то на одного, то на другого красноармейца.

— Так ты нам еще вопросы задавать будешь? Поднял руки! — приказал старшина.

— Вижу, что вас не убедишь, но мы с вами еще поговорим в комендатуре. Там вас научат, как положено разговаривать с офицером. — Скинув вещмешок, майор поднял руки.

— Ефим, обыщи его!

Красноармеец, закинув автомат за спину, подошел к майору и проворно постучал по карманам. Вытащил из кобуры пистолет, передал его сержанту, затем достал какое-то удостоверение.

— А это, никак, документики.

— Прочитай, что там написано, — сказал старшина.

— Командировочное удостоверение… — зачитал сержант. — Майор Красной армии Хлопонин Виктор Петрович… Направляется в двести тридцать пятую особую военную часть одиннадцатой армии… Хм, вот только что-то я не слышал ни о какой такой отдельной части. А ведь мы сами из одиннадцатой армии. Неувязочка произошла… Сразу его пристрелим, старшина, или все-таки в контрразведку отведем?

— Что вы себе позволяете, старшина! — строго проговорил майор. — Я должен прибыть в особую часть не позднее завтрашнего дня. Если я задержусь хотя бы на час, вы пойдете под трибунал!

— Ты так сильно, майор, торопишься в эту свою особую часть, что решил даже на парашюте прыгнуть? — усмехнулся старшина. — Только ведь у нас, у пехоты, это как-то не принято. Мы в основном пешочком топаем. Иной раз на машине, если, конечно, повезет. Значит, говоришь, под трибунал пойду?.. Был я уже под трибуналом, и ничего, как видишь, живой остался. — Закинув автомат за плечи, он вплотную подошел к майору. Оказавшись ниже его на полголовы, посмотрел на него снизу вверх: — Расстреливать я тебя, гада, не буду, а вот по зубам получи! — И, размахнувшись, что есть силы ударил диверсанта в подбородок.

— Вы и за это тоже ответите! — произнес майор, поднимаясь. С разбитой губы сочилась кровь.

Осмотрев кулак, старшина неодобрительно покачал головой:

— Вот беда! Костяшки разбил о его зубы… Теперь нарывать станет… К фельдшеру придется обратиться. Лучше бы мне его сразу расстрелять. Ну, долго ли ты еще корячиться тут будешь? Поднялся и пошел! Контрразведка разберется, кто ты такой. Посмотрите, что у него там в вещмешке!

Сержант поднял вещмешок и развязал горловину:

— Ого! Да здесь деньги, целое состояние!

— Откуда деньги, гаденыш? Это тебя фашисты за хорошую работу премировали?

— Я не обязан перед вами отчитываться.

Ударом кулака старшина снова сбил майора с ног.

— Ладно, подняли его и поволокли, а то я за себя не ручаюсь! Второй раз в штрафную роту… это чересчур!

Отдел контрразведки «СМЕРШ» одиннадцатой армии размещался в пятиэтажном доходном доме, принадлежавшем прежде купцу первой гильдии. Здание считалось одним из красивейших в Калуге. Фасад был исполнен в неоклассическом стиле и украшен львиными головами и горгонами, а угол дома, находившийся на пересечении двух улиц, имел барельефную композицию «Битва гладиаторов». Под самой крышей прежде висел герб Российской империи, но лет двадцать назад он был сбит, и теперь на его месте оставалась лишь неровная кирпичная поверхность с торчащей арматурой. У входа в здание по обе стороны от двери гостей когда-то встречали каменные львы, но они исчезли примерно в то время, когда о гранитный порог разбился герб царствующей династии. Теперь это были всего-то два безликих постамента, воспринимаемые горожанами как скамейки, на которых можно было бы отдохнуть. Вестибюль был украшен стеклянными потолками, а по углам размещались ниши, где когда-то стояли античные скульптуры.

Немногим позже в этом здании размещалась районная администрация, а перед самой войной в особняк перебрался отдел НКВД, и подвалы были переоборудованы в камеры предварительного следствия. С приходом немцев в бывшем купеческом доме разместилось гестапо. А после того, как в город вернулась законная власть, здание вновь перешло в ведомство НКВД, предоставив для армейской контрразведки часть помещений. Так что при всех властях дом давал приют силовым ведомствам.

Майору Староверову он понравился сразу. Барельефами на стенах и внутренним убранством здание напоминало ему детский приют, в котором он оканчивал школу. Кто были его родители, Староверов не знал, лишь однажды директор детдома обмолвился о том, что он сын репрессированного военачальника. Получалось, что армейская служба у него в крови, а потому никто из его приятелей не удивился, когда он поступил в Ленинградскую военную школу, по окончании которой занимал должность оперуполномоченного. Немногим позже был переведен на службу в Московскую дивизию особого назначения НКВД. В начале войны был определен в контрразведку, где с сорок третьего года возглавил отдел контрразведки «СМЕРШ» одиннадцатой армии.

Несколько минут назад в его кабинет трое красноармейцев привели немецкого агента, задержанного за городом на пшеничном поле. По документам он был майором Красной армии Хлопониным. Заметно помятый, с разбитым лицом и рассеченной губой, он между тем не выглядел испуганным — смотрел прямо, совершенно не пряча взгляд, и, кажется, серьезно верил в свое скорое освобождение.

Что ж, придется его разочаровать.

Руки у Хлопонина были связаны за спиной тонким жгутом, приносящим большие страдания. Губы слегка кривились, наверняка от саднящей боли. Староверов невольно усмехнулся: «Придется тебе, майор, потерпеть, не к теще на блины прибыл».

Два сержанта, стоявшие в дверях, в ожидании посматривали на майора, только Староверов, имевший поразительную выдержку, никуда не торопился: ему нравился кабинет, нравилась обстановка с большим столом из красного дерева, вид из окна тоже радовал глаз — целая аллея каштанов, редкий сорт дерева для этих мест.

Майор сел за стол, пододвинул к себе командировочное удостоверение и произнес:

— Значит, майор Хлопонин…

— Так точно!

— … прибывший из Тульской области для дальнейшего прохождения службы.

— Я бы попросил наказать всех тех, кто обошелся со мной таким неподобающим образом.

— Вы их простите, майор, чего уж там… Сами поймите, красноармейцы только что прибыли с передовой, еще даже порох с кожи не смыли. За фашистского лазутчика они теперь кого угодно принять могут.

— Это их нисколько не оправдывает, они не должны были поднимать руку на офицера! За это их следует отдать под трибунал!

— Все так, майор, не оправдывает… Но вот только здесь одна неувязочка получается, парашют мы нашли. Это ведь твой парашют?

— Парашют не мой… Я не ответчик за то, что им померещилось в ночи. В сотый раз вам говорю: я — офицер Красной армии! Произошло какое-то дикое недоразумение. Нужно тщательно разобраться во всем этом деле… Я направлялся в свою часть, а тут ко мне подскочили трое автоматчиков — причем одетых явно не по уставу, как партизаны какие-то! — и потребовали предъявить документы. Потом избили меня и приволокли сюда.

— У меня еще такой вопрос, майор, а почему это у тебя командировочное удостоверение старого образца? Такие удостоверения уже полгода как не используются. И знаешь почему?.. Их отменили, чтобы таких мразей, как ты, ловить было легче! А теперь отвечай, сука, с каким заданием ты сюда прибыл?! — подался вперед Староверов. В какой-то момент показалось, что он ударит. Хлопонин невольно отстранился. Но нет, обошлось. Сдержался. Не подобает начальнику контрразведки руки марать о всякую мразь.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — прошелестел Хлопонин разбитыми губами.

— Назови свою настоящую фамилию, фашистский выкормыш!

— Я вам говорю правду!

Староверов вздохнул и неожиданно спокойно заговорил:

— Что ж… Вынуждаешь пойти меня на крайние меры. Ну не люблю я всех этих зверств! А приходится! И ничего тут не поделаешь. А я ведь человек совсем не злой, можно даже сказать, добрый. Всегда хочется поговорить с человеком по душам, надеешься, что он сам все расскажет, а не получается. Ну, вот скажи мне, почему нужно добывать правду всегда через мордобой? — Хлопонин молчал. — Ладно, даю тебе последний шанс: как твоя фамилия? Твое звание у немцев?

— Я уже назвал свою фамилию. Я — офицер Красной армии…

— Эту сказочку я уже слышал. Сделаем вот что… Вы тут объясните немецкому диверсанту, что к чему, потолкуйте с ним немного, — обратился Староверов к сержантам, стоявшим за спиной Хлопонина. — Только поаккуратнее, все-таки у меня тут красота! Паркет. Можно испачкать. И потом, чего гостей пугать! У нас ведь серьезная организация, а не какая-нибудь там мясная лавка. — Выбив из пачки папиросу, он добавил: — Пойду покурю, — и вышел.

Этот Хлопонин оказался весьма крепким орешком. Красноармейцы приволокли его в отдел едва живого, он целую ночь истекал кровью в подвале. Казалось, что после всех злоключений, свалившихся на его голову, он будет вещать как Златоуст. Однако этого не произошло: с завидным упрямством диверсант твердил о том, что является офицером Красной армии, а все произошедшее с ним — всего лишь чудовищное недоразумение, которое немедленно следует исправить. Ничего, эти ребята способны развязывать даже самые крепкие языки!

Майор закурил, пуская дым в приоткрытую форточку. Большую часть службы он провел на передовой и сейчас взирал на мирную жизнь как на нечто отвлеченное, позабытое. После фронта жизнь в провинциальной Калуге казалась настоящим домом отдыха, а сброшенный диверсант воспринимался как нечто из ряда вон выходящее. Глядя на пустынную городскую улицу, с трудом верилось, что в нескольких сотнях метров от города пролегает линия фронта, где умереть так же обыденно, как выкурить сигарету. Большинство бойцов, прибывших на переформирование, просто не переживут первого боя. За все эти злоключения кто-то должен ответить, и первым в этом списке значился немецкий диверсант, что сидел в его кабинете с завязанными за спиной руками.

Прошло уже полгода, как Староверов возглавлял отдел контрразведки «СМЕРШ» одиннадцатой армии. Быть начальником не так уж и плохо. Разумеется, он прекрасно осознавал, что за малейшую провинность его могут снять с должности, а то и того хуже — отправить в лагеря. Но вместе с тем имелись и некоторые преимущества. Взять хотя бы данную минуту. Вот он стоит и покуривает у окна. И никому из офицеров даже в голову не придет поинтересоваться у него, почему он не сидит за своим рабочим столом. Понятно, что майор вышел в коридор для того, чтобы обмозговать какое-то важное решение. Просто здесь ему легче думается, вот и все объяснение! И они будут недалеки от истины.

Швырнув окурок в урну, майор Староверов вернулся в кабинет. Задержанный Хлопонин сидел на прежнем месте, но вот лицо его было разбито крепко. Взгляд был подавлен, в настроении произошел какой-то перелом. Кажется, диверсант сполна осознал, куда он все-таки угодил.

— Говорить будем? — равнодушно спросил Староверов и неспешно занял свое место. Хлопонин лишь едва взглянул на него и вновь опустил голову. — Я не из той породы людей, что загоняют иголки под ногти. Но я привык получать ответы на свои вопросы, чего бы мне это ни стоило. А потому не исключаю самые жесткие методы допроса. Итак, первый вопрос: назови свою настоящую фамилию… Если я не получу на него ответа, то допрос придется продолжить в подвале, благо что там толстые стены.

— Хорошо, я все скажу… Моя фамилия Мельник. Зовут Антон Александрович.

— Откуда ты прибыл и с какой целью?

— Я из «Зондеркоманды-203». Сейчас подразделение рассредоточено на территории Украины под наименованием «Баутгрупп-203». Начальник подразделения — капитан Рейнгард Курт, куратор — штандартенфюрер СС барон Рихтер фон Ризе. Прибыл я для связи с агентом, находящимся сейчас в Люберцах. Я должен передать ему документы и деньги.

— Как фамилия этого агента?

— Неволин Геннадий Анисимович.

— Его адрес?

— Московская улица, семь, квартира четырнадцать.

— Ты его знаешь?

— Да. Учились вместе в диверсионной школе.

— Как ты стал сотрудничать с немцами?

— Обыкновенно, — проговорил Мельник.

— Ты мне тут не остри, здесь контрразведка, а не балаган!

— Был ранен, попал в плен. Затем был общий лагерь для военнопленных. Нас таких тысяч десять набралось. Относились к нам хуже, чем к скоту. Убивали просто так, от нечего делать. Многие не выдерживали издевательств, бросались на часовых. А те их просто расстреливали из автоматов. Смерть их была легкой. Потом был сборный лагерь в городе Яблонь.

— Кто был начальник лагеря?

— Штандартенфюрер СС барон Рихтер фон Ризе.

— Что ты там делал?

— Проходил начальный этап подготовки агентуры.

— Что он включал?

— Сначала был двухмесячный медицинский и политический карантин. Потом состоялась сортировка и агентурная проверка личного состава. Физическими работами агентура не занималась. В основном время было посвящено занятию спортом и военному делу.

— Как происходило деление личного состава?

— В основном по национальному признаку.

— Какую специализацию имели агенты?

— Контрразведка и диверсионная деятельность. Эта группа имела литеру «А». В группу «Б» входили агенты, предназначавшиеся для службы в национальных формированиях и в карательных подразделениях.

— Кто проводил занятия?

— Всю практическую работу проводили бывшие советские офицеры.

— Их фамилии, имена?

— Их фамилии не настоящие. Псевдонимы.

— Назови.

— Взрывное дело вел гауптштурмфюрер СС Краснов. Доклады о международном положении проводил штурмбаннфюрер СС Гарлов. Диверсионным делом занимался гауптштурмфюрер СС Бураков. А в руководство лагеря входили сотрудники абвера.

— Их имена, фамилии?

— Начальник лагеря — штандартенфюрер СС барон Рихтер фон Ризе, его заместитель — гауптштурмфюрер СС Краус. Были еще два унтерштурмфюрера, Хофер и Кох.

— Что дальше?

— Через два месяца меня перевели в особый предварительный лагерь под Краковом.

— Что это за лагерь?

— Создан для русских активистов.

— Основная его задача?

— Дальнейшая фильтрация русской агентуры. Предполагалось, что все они будут работать в советском тылу.

— Кто был начальник лагеря?

— При мне был русский, уже в возрасте, фамилия Мазурый. Звания у него не было. Формы он тоже не носил, но поговаривали, что он воевал еще в Первую мировую, а в Гражданскую был генерал-майором у Деникина.

— Что ты можешь о нем сказать?

На миг губы Мельника тронула улыбка.

— Интересный он был дядька, по-другому не скажешь. Большевиков ненавидел люто! Я так думаю, что даже больше, чем сами немцы. При нем была очень сильная политическая накачка.

— Сколько человек было в лагере?

— Две роты. В первой роте проходили обучение на разведчиков и диверсантов, а во второй готовили агентов-радистов.

— А какая твоя специальность?

— Разведчик и диверсант.

— Сколько раз бывал за линией фронта?

— Шесть раз. Мы это называли командировками.

— Немало. И какие были задачи… в твоих командировках?

— В первых трех я должен был связаться с ранее заброшенными диверсионными группами и передать им инструкции Центра. Заодно проверить настроение в группах.

— И чем же они занимались?

— Взрывали мосты, по которым планировалось отступление советских войск.

— Та-ак, и где же взрывались мосты?

— Под Воронежем, на Дону.

— Когда были следующие командировки?

— В этом году. Выполнял специальные задания в Рязани и в Орле, передавал агентам деньги и документы.

Староверов пододвинул лист с карандашом.

— Напиши адреса, по которым ты приходил. Имена агентов и их фамилии.

— Скорее всего, их в этих местах уже нет, перебазировались куда-то еще. Знаю, что оставаться им было опасно.

— Мы проверим.

Антон Мельник написал на листке бумаги адреса. Прочитав, Староверов удовлетворенно кивнул.

— Я у тебя вот что хотел еще спросить: за какие такие заслуги тебя перевели в особый сборный лагерь? В концентрационных лагерях немало советских военнопленных, а почему-то выбор пал именно на тебя.

— Так получилось, — потупив взор, ответил Мельник. — У меня просто не было выбора.

— Скверно получилось, — как будто бы даже посочувствовал майор Староверов. — А ведь в такие лагеря переводят тех, кто добровольно изъявил желание воевать против Советской власти. Ты мне чего-то недоговариваешь, Мельник. Выбор всегда есть. Ты мог бежать из лагеря, как поступали другие. Но ты этого не сделал. Чего молчишь? — Голос контрразведчика посуровел.

— Бежать было невозможно, лагерь очень хорошо охранялся. Колючая проволока, рвы, караульные вышки, а потом, каждая такая попытка…

— Тебе не приходила такая разумная мысль, что ты должен был застрелиться сразу, как только попал в плен, а не служить немцам? Вот тогда бы ты действительно принес пользу своей родине!

— В плен я попал в бессознательном состоянии, а когда очухался, то рядом со мной уже были немцы. Оружия, чтобы застрелиться, при мне тоже не было.

— Вот что я хочу сказать тебе, Мельник, никакого снисхождения к тебе не будет. Как не может его быть к предателям родины! Мы устроим показательный расстрел, что происходит с такими тварями, как ты!

— Но я же вам все рассказал! — воскликнул в отчаянии Мельник.

— Ты не рассказал нам добровольно, мы выбили из тебя эти показания. А это совершенно разные вещи. И потом, если ты думаешь, что достаточно лишь почесать языком, чтобы получить прощение, то глубоко ошибаешься. Нет… Так не бывает. — Подняв трубку, майор произнес: — Вот что, капитан, возьми машину и несколько человек для усиления, сейчас мы поедем в Люберцы и арестуем фашистского шпиона. Ты все понял? Вот и отлично! — Он положил трубку с некоторым облегчением. — Давайте выводите его на улицу, там уже стоит машина. Скоро подойдут автоматчики, повезем его с собой в Люберцы! Должен же нам кто-то опознать немецкого агента.

— Чего расселся? — поторопил задержанного плотный сержант. И, взяв его за гимнастерку, рывком поставил его на ноги, крепко тряхнув: — В следующий раз я не буду таким любезным.

— Мне бы воды.

— Перебьешься! Мертвым она не нужна!

Оставшись один, Староверов выглянул в окно. Грузовик стоял у самого крыльца, в кузов уже загружалось отделение автоматчиков. Его заместитель капитан Ляпин отдавал какие-то распоряжения подошедшим бойцам.

Подкатил «Мерседес-Бенц» — личная машина начальника отдела контрразведки «СМЕРШ» одиннадцатой армии. Эту машину, отбитую у немецкого генерала, он получил в подарок от командующего армией. Столь ценным подарком майор пользовался активно, только за последние несколько месяцев успел накатать несколько десятков тысяч километров. Машина хорошая, надежная, так что она ему еще послужит.

Набросив на плечи шинель, Староверов вышел из кабинета и быстрым шагом спустился на улицу. Водитель, старшина лет сорока пяти, крепкий, кряжистый, вышел на воздух, чтобы выкурить домашнего самосада, но, заметив подошедшего майора, быстро припрятал кисет.

— Чего стоим? Поехали! — распорядился Староверов, потянув на себя дверцу.

— Куда едем, товарищ майор? — засуетился старшина.

— В Люберцы давай! Надо выкурить из гнезда одного фашистского гада, а потом расстреляем обоих перед строем, как предателей родины! Дорогу знаешь?

— Как свои пять пальцев, товарищ майор. Разве я вам не говорил, что наша часть неподалеку от тех мест стояла? Пришлось поколесить.

Автомобиль тронулся. Следом, держась на почтительном расстоянии, двинулся грузовик с автоматчиками.

— Может, надо было доложить об этом Мельнике в Москву? — заметил капитан Ляпин, сидевший на заднем сиденье.

— Не нужно, — отмахнулся майор. — У них там дел и без нашего агента хватает. Разберемся своими силами. Сами арестуем, сами расстреляем!

Дорога до Люберец не показалась майору долгой: не успел прикорнуть, как потянулись городские постройки Подмосковья.

— А вот и Люберцы, — непонятно чему радуясь, объявил водитель.

— Вот что сделаем, давай заедем в городской отдел НКГБ. Просветим этих недотеп, что у них под самым носом немцы свое гнездо свили.

— Сделаем, товарищ майор, — охотно отозвался водитель. Свернув на соседнюю улицу, добавил: — А вот и здание городского НКГБ.

— Притормози у крыльца!

— Есть!

— Капитан, со мной пойдешь!

— Слушаюсь.

Показав служебное удостоверение бойцу, стоявшему у входа, майор уверенно оттеснил его и вошел в здание, весело зацокав металлическими подковками по каменному крыльцу. Пересек просторный холл и поинтересовался у сержанта, взиравшего на него в ожидании:

— Где тут у вас начальник контрразведки?

Сержант, посмотрев на погоны офицера, невольно выпрямился:

— На втором этаже, прямо по коридору, вторая дверь с правой стороны.

— Это что же у них получается, — энергично размахивая руками, устремился майор на второй этаж, — у них враг под носом разгуливает, а они об этом ни сном ни духом!

Отыскав нужную дверь, он уверенно потянул на себя ручку и вошел в просторную комнату, где за столом сидели четверо мужчин. Скользнув взглядом по погонам и отыскав старшего — молодого старшего лейтенанта, не более двадцати пяти лет, — припустил в голос строгости и спросил:

— Кто здесь у вас главный?

— А в чем, собственно, дело, товарищ майор? — поднялся старший лейтенант, в упор посмотрев на вошедшего старшего офицера.

Майор Староверов невольно задержал на нем тяжеловатый взгляд, пытаясь отыскать на молодом красивом лице хотя бы намек на растерянность. Но не нашел, тот смотрел уверенно и не по чину заносчиво.

— А в том, товарищ старший лейтенант, — придав своему голосу еще большую суровость, продолжил Староверов, — что непонятно, чем вы здесь занимаетесь! Мы выловили в Калужской области диверсанта, который направлялся к вам в Люберцы, где у него назначена встреча с другим вражеским агентом. Между прочим, под самым вашим носом! А вы об этом даже понятия не имеете! Поторапливайтесь, едем брать шпиона! Если что-то пойдет не так, мы эту вражескую гадину свинцом будем из квартиры выкуривать! Со мной группа автоматчиков. После того как арестуем и допросим по всей форме, устроим показательный расстрел перед строем.

В какой-то момент румянец, выдававший молодость старшего лейтенанта, поблек, и он спросил сурово:

— На какую квартиру вы направляетесь, товарищ майор?

— На улицу Московская.

— Где агент, которого вы задержали? — Задав этот вопрос, старший лейтенант шагнул вперед.

— А чего ты на меня так напираешь, старший лейтенант? — усмехнулся майор.

— Извольте обращаться по уставу, не старший лейтенант, а товарищ старший лейтенант!

— Ах, вот оно что… товарищ старший лейтенант. Я смотрю, дисциплина тут у вас ни к черту! Вам бы всем на передовую, глядишь, научились бы уму-разуму! И вообще, как ты думаешь, что может быть с врагом советской власти? Допросили и расстреляли.

С лица старшего лейтенанта схлынула кровь. Теперь было заметно, что он не так молод, как могло показаться поначалу: на скулах проступили лопнувшие сосуды, добавившие ему несколько лишних лет, а на подбородке отчетливо обозначился шрам — след от огнестрельного оружия. В какой-то отрезок жизни этому дерзкому младшему офицеру невероятно повезло. Вот только странно, что с таким неуживчивым характером его до сих пор не выперли на передовую.

Старший лейтенант ответил не сразу, некоторое время он мерил майора недружелюбным взглядом, после чего заговорил, четко выговаривая каждое слово:

— Если с этим диверсантом что-то произошло… вы пойдете под трибунал, товарищ майор. За самоуправство… Это я вам обещаю!

Стараясь не поддаваться гневу, уже душившему под самое горло, Староверов ответил:

— Кто ты такой, старший лейтенант, чтобы меня пугать?

Вытащив из кармана удостоверение, Тимофей раскрыл его перед лицом майора:

— Оперативный работник Центрального управления «СМЕРШ» старший лейтенант Романцев. Прошу предъявить ваши документы.

— Начальник военной контрразведки одиннадцатой армии майор Староверов. — После секундного колебания он вытащил из кармана удостоверение и показал его старшему лейтенанту. — С диверсантом ничего не случилось… Просто попугали немного. — Теперь его голос звучал миролюбиво.

— Мы здесь уже который день дежурим, дожидаемся этого диверсанта, а вы, значит, его к стенке! — продолжал распекать майора старший лейтенант. — Хорошо, что хоть сначала в горотдел НКГБ надумали завернуть, прежде чем с автоматчиками на квартиру заявиться. В квартире уже находится наша засада и дожидается этого диверсанта… Вы можете себе представить, что могло бы произойти, если бы ваши автоматчики туда нагрянули?.. Мало того что вы по своей нелепой инициативе чуть не сорвали важнейшую операцию, так вы еще и людей бы положили почем зря! — Немного помолчав, он произнес: — Я вынужден сообщить о вашем самоуправстве в Центральное управление, — и, взяв телефонную трубку, добавил: — И молитесь богу, если вас просто отправят на фронт, не сорвав при этом погоны!

— Товарищ старший лейтенант, может, сейчас не самое подходящее время для звонка…

— Я вправе сам решать, что лучше предпринять, — перебил майора Романцев. — Я обязан передавать в Центр немедленно о каждом непредвиденном шаге. — Он быстро набрал номер полковника Утехина: — Товарищ полковник, это вас старший лейтенант Романцев…

— Что-нибудь важное?

— Да, обстоятельства чрезвычайные. В горотдел НКГБ в сопровождении группы автоматчиков заявился начальник контрразведки одиннадцатой армии майор Староверов…

— Что ему нужно?

— Приехал, чтобы арестовать нашего агента на оперативной квартире и показательно расстрелять перед строем.

— Как он узнал про оперативную квартиру?

— Контрразведка одиннадцатой армии арестовала связника, которого мы ждем.

— Вот как… Интересно девки пляшут! Тимофей, этот майор рядом?

— Так точно!

— Передай ему трубку.

— Слушаюсь, товарищ полковник! С вами хочет поговорить полковник Утехин, — произнес Романцев чеканным голосом, передавая трубку побелевшему майору.

Староверов аккуратно взял телефонную трубку:

— Слушаю, товарищ полковник!

— Вы отстраняетесь от руководства военной контрразведки одиннадцатой армии до полного служебного разбирательства произошедшего инцидента…

— Товарищ полковник…

— Думаю, что в ближайшие дни все те, кто едва не сорвал операцию, утвержденную Ставкой, отправятся в маршевые роты. Диверсант и группа автоматчиков, прибывшая с вами, переходит под командование старшего лейтенанта Романцева. Вам все понятно?

— Так точно, товарищ полковник! — убито отозвался майор.

Трубка заголосила короткими гудками. Староверов осторожно положил ее на рычаг, а затем, резко развернувшись, вышел из кабинета, увлекая за собой заместителя.

Глава 10

Свой человек в абвере

Старший лейтенант Романцев положил тяжелые руки на стол и в упор посмотрел на арестованного диверсанта.

— Итак, все по порядку, ничего не пропуская. Твоя фамилия, имя, чем занимался до войны, как попал в плен, что делал потом.

На лице диверсанта оставались следы недавних побоев. Армейская контрразведка крепко над ним поработала, так что у Романцева имелось стойкое убеждение, что допрос будет протекать без всякого принуждения.

— Я уже все подробно рассказал майору, — устало проговорил Мельник. — До него были еще три человека, которым я рассказывал то же самое.

— Этот майор уже не занимается вашим делом, — чуть строже произнес старший лейтенант, — поэтому придется рассказать и мне.

— Хорошо, — согласился Мельник. — Я все понял… Меня зовут Мельник Антон Александрович. Был студентом Свердловского политехнического института, на фронт пошел добровольно. В сентябре сорок первого попал в плен к немцам, пребывая в бессознательном состоянии, когда получил контузию…

В этот раз в распоряжение Романцева отрядили младшего лейтенанта Маргариту Горбунову, бегло стучавшую по клавишам печатной машинки. Тимофей старался не смотреть в ее сторону, но взгляд невольно цеплял ее хорошенькую головку с короткой стрижкой. Непроизвольно он ловил себя на том, что смотреть на нее было приятно, отчего по телу растекалась сладкая теплота.

Опустив голову и лишь изредка поглядывая на Тимофея, старавшегося не пропустить ни одного его движения, Мельник принялся долго и подробно рассказывать о перипетиях своего плена, об учебе в разведшколе.

Прежде чем приступить к допросу диверсанта, Романцев тщательно ознакомился с его предыдущими показаниями — будет ли он столь откровенен, как некогда с армейской контрразведкой. Но уже через несколько минут все сомнения отпали: Мельник не упустил ни малейшей детали из своей биографии. В его повествовании были моменты, не рассказанные ранее, которые он мог бы скрыть и которые его совершенно не красили, но Антон решил не отказываться даже от них. Кроме того, его рассказ уже перепроверялся и подтверждался показаниями других арестованных немецких агентов, тем более что к Яблоньской разведшколе было особое отношение — значительная часть агентов имела задание пробраться в Москву или в Подмосковье, где занималась диверсиями. С конца сорок первого года, с момента существования школы, таких агентов в Московской области осело немало. А их следовало выявлять — это главная задача.

В какой-то момент Романцев перебил арестованного и задал вопрос:

— Вы поддерживаете связь с матерью?

Мельник вдруг сжался, а затем продолжил прежним бесстрастным тоном:

— Я ничего о ней не знаю… С того самого времени, как попал в плен.

— Мы навели о ней справки… Могу сказать, что ваша мать жива и здорова и сейчас находится в Нижнем Тагиле. Прежде ведь она работала мастером на металлургическом заводе?

— Все так.

— В Нижний Тагил она была эвакуирована вместе с заводом. Хочу сказать, что ее там очень ценят.

— Она считает, что я… погиб?

— Она получила извещение, что вы пропали без вести.

— А как сестра?

— Она ушла на фронт медсестрой. Добровольно.

Антон Мельник отвернулся. Некоторое время ему было трудно говорить, но наконец он выдавил:

— Она же такая маленькая… Как она справится?

— Ей непросто, соглашусь, — ответил Тимофей. — Но сейчас война.

— Вы ведь не случайно о них заговорили? Думаете, если я вдруг скажу что-нибудь не так, то с ними произойдет… что-нибудь ужасное?

— Нам просто важно было убедиться в вашей искренности.

— Есть возможность их увидеть? Хотя бы издали… Я ничем себя не выдам.

— Сейчас говорить об этом рано, но если вы и дальше будете с нами откровенны, можно будет подумать и об этом…

— Я сделаю все, что от меня потребуется. Можете мне доверять.

— Вижу, что мы начинаем хорошо понимать друг друга. Ну а сейчас вам нужно отдохнуть и подумать обо всем. Уведите арестованного!

— Я могу идти? — повернулась к Романцеву младший лейтенант Горбунова.

— Конечно. Только оставь написанное, я еще раз прочитаю.

Маргарита положила на его стол листы бумаги, на какое-то мгновение окутав облаком легких духов, и вышла из кабинета.

Оставшись один, Тимофей Романцев взял карандаш, пододвинул к себе листок бумаги и принялся составлять психологический портрет Мельника. За время службы в контрразведке через его руки прошли сотни вражеских агентов. Оставалось лишь удивляться людскому срезу, насколько они были разные: враждебные, настороженные, легкомысленные, откровенно болтливые, серьезные и не очень… Кого среди них не было, так это слабых. Следовало признать, что немцы умели подбирать агентуру. Прежде чем добраться до разведшколы, где агенты получали специальность, они проходили сложнейшую фильтрацию, выдержать которую могли только самые стойкие. Но даже среди них Мельник выгодно отличался. Нельзя сказать, что он был человеком ярким и запоминающимся, да такой в агентуре как раз и не требуется. Но то, что в нем присутствовал стержень, это несомненно.

Вряд ли его можно было назвать внушаемым человеком, скорее всего, Антон Мельник был тот, кто сам навязывает свою волю. И если удалось пошатнуть его укоренившуюся точку зрения, следовательно, в его душе произошли какие-то глобальные изменения.

Что еще о нем можно сказать?

Выдержанный. Уравновешенный, но не расслабленный. Интеллект выше среднего — неудивительно, что немцы привлекали его к разработке операций. В разговоре держится довольно свободно, в нем нет ничего такого, что можно было бы назвать грубостью или презрением к окружавшим его людям. Такой типаж умеет быть благодарным. Возможно, что и немцам он стал служить из чувства признательности. Ведь не каждому из военнопленных они оставляли жизнь…

И вот сейчас, когда его прежний, казалось бы, устоявшийся мир разрушен, а точнее, когда он нашел себя прежнего, от которого успел отвыкнуть, он будет благодарен за то, что ему помогли отыскать его прежнее «я».

Что еще…

О любви к фашистам говорить не приходится. С Советской властью Мельник связан куда прочнее, чем это может показаться. Из многодетной семьи, его два брата и сестра воюют на фронтах против гитлеровцев.

Подняв трубку, Тимофей быстро набрал номер полковника Утехина.

— Товарищ полковник, у меня по поводу Мельника есть очень серьезные соображения.

— Выкладывай, что там у тебя?

— Я очень плотно общался с ним и составил его психологический портрет.

— Что ты имеешь в виду? Давай поконкретнее, мне сейчас не до твоих теоретических головоломок.

— К немцам Мельник попал случайно, когда был контужен и находился в бессознательном состоянии. Если бы не этот случай, то, возможно, он пал бы смертью храбрых и мы вряд ли когда-нибудь о нем услышали бы. Немцев он не любит, но вынужден с этим смириться и работать на них. А перейти на нашу сторону ему мешало лишь одно — возмездие! Он просто опасался за свою жизнь. И вот сейчас, когда ему подвернулась возможность послужить своей родине, он не подведет.

— Все так, но к чему ты ведешь этот разговор? — произнес Утехин несколько раздражено.

— Мне думается, что можно пойти на риск и дать ему возможность поработать на советскую разведку, — твердо проговорил Тимофей.

— Неожиданное предложение, прямо тебе скажу, — протянул в задумчивости полковник Утехин. — И много ты думаешь выиграть от этого хода?

— Он может внедриться в германский разведывательный центр. После возвращения из советского тыла его наверняка продвинут по служебной лестнице, и с его помощью мы сумеем выявить всех диверсантов, что были заброшены ранее в Москву и Московскую область. В последнее время диверсанты активизировались и готовят что-то серьезное, только за последние три дня в Москве было совершено восемь диверсий. И я думаю, что здесь не обошлось без питомцев разведшколы «Яблонь», которых он знает лично.

— В твоих словах есть определенный смысл… Иметь своего человека в абвере было бы весьма неплохо. А если он все-таки переметнется к немцам?

— Из того, что я успел о нем узнать, полагаю, вряд ли. Слишком много он нам успел рассказать, а немцы таких вещей не прощают. Мы ведь тоже не будем сидеть сложа руки… Это во-первых… Во-вторых, в Советском Союзе у него очень много родственников, а их благополучием он рисковать не станет.

— А ты не думаешь о третьем варианте?

— Что вы имеете в виду?

— Он может просто исчезнуть! Ведь у него на руках будут хорошие документы, которые не вызовут подозрения даже у комендатуры.

— В таком случае всегда присутствует риск разоблачения. А к предателям родины у нас относятся строго.

— Хорошо… Решение неплохое. Не забывай докладывать мне о каждом шаге.

— Слушаюсь, товарищ полковник, — бодро ответил Тимофей, попрощался и тут же распорядился: — Привести ко мне Мельника!

Через несколько минут в кабинет привели Антона Мельника.

— Садись, — показал ему Тимофей на стул.

Мельник сел и уставился в окно, где хлеставший за стеклом ливень был ему куда милее, чем уютный кабинет старшего лейтенанта Романцева.

— У нас есть к тебе предложение, — начал Тимофей, стараясь придать голосу некоторую нейтральность. Не получилось, на последнем слове голос натянулся, как струны испорченного инструмента, выдав фальшивую интонацию.

— Какое? — безучастно спросил Мельник.

— Поработать на советскую военную разведку.

— Вы говорите это серьезно? — сдавленно сглотнув, дрожащим голосом проговорил Антон.

— Да.

— И это после всего того, что я вам рассказал о себе?

— Именно после всего этого мы приняли такое решение.

— Родина меня простит?

— Все зависит от тебя. Так что ты на это скажешь?

— Я согласен. И что я должен делать?

— Вернуться обратно в Яблонь как агент, успешно выполнивший свое задание. Мы очень рассчитываем, что тебе удастся закрепиться в германском разведцентре. Не побоишься?

— Нет, — покачал головой Мельник.

— Если ты согласен, тогда следует написать что-то вроде заявления о желании работать на военную разведку, — пододвинул ему ручку и лист бумаги Романцев.

— Есть какая-то установленная форма?

— Это ни к чему. Пиши своими словами. Я, Мельник Антон Александрович, желаю работать на советскую военную разведку. Можно написать немного о мотивах, а потом число и подпись.

Антон Мельник быстро, царапая пером бумагу, написал заявление.

— Так пойдет? — протянул он бумагу Тимофею.

Прочитав написанное, тот довольно отозвался:

— Вполне.

Затем подошел к сейфу и спрятал в него заявление, после чего прошел к громоздкому черному шкафу, стоявшему в углу кабинета, вытащил из него обмундирование, вещмешок, документы и положил их на стол.

— Все это твои вещи, изъятые при задержании. В вещмешке деньги, триста пятьдесят тысяч рублей. Это документы, по которым ты добирался сюда. Весьма неплохая работа немецкой разведки, нужно крепко постараться, чтобы понять, что документы и наградные фальшивые. Все здесь! Теперь какие наши действия, чтобы тебя не арестовали еще раз… В Люберцах поселишься по фиктивным документам в гостинице. Людей я предупрежу, тебя никто не тронет, а потом пойдешь на квартиру к радисту. Ты с Неволиным незнаком?

— Знаком. Мы учились вместе в разведшколе. Почему вы его не арестуете?

— Нам нужно знать все его контакты. Он даже не подозревает, что с недавних пор находится под наблюдением.

— Ясно, — понимающе кивнул Мельник.

— Ты должен расспросить его, с кем он поддерживает контакты. Кто резидент в Люберецком регионе, какие задачи поставлены перед ним. Сумеешь?

— Все, что в моих силах. Но как только с Неволиным пропадет связь, в Центре тотчас догадаются, что он арестован, и поймут, что я работаю на советскую разведку.

— Основания для беспокойства нет, — заверил Тимофей. — Нам невыгодно его арестовывать, мы должны вычислить все его контакты.

— Тоже верно, — после некоторого молчания согласился Мельник. — Когда мне идти на конспиративную квартиру?

Оценивающе глянув на его разбитое лицо, Тимофей произнес:

— Думаю, что дня через три, когда заживут ссадины и сойдет опухоль.

— В случае чего я могу сказать, что подрался.

— Сгодится… А сейчас можешь устраиваться в гостиницу. Прими ванну. Отдохни как следует, приведи себя в надлежащий вид и постарайся настроиться на предстоящий разговор. Это важно! — подчеркнул Романцев. — От того, как он пройдет, будет многое зависеть. И в том числе твоя личная судьба.

— Я все понял, — легко согласился Мельник. — Можете на меня рассчитывать, я вас не подведу.

Глава 11

Стоящее дело

Геннадий Копылов под присмотром двух контрразведчиков продолжал оставаться на конспиративной квартире. Прежний разговор не прошел для контрразведчиков бесследно. Чувствовалось, что они держали с ним значительную дистанцию, но Геннадий к подобным переменам отнесся с пониманием.

Романцев прошел в комнату и, сев за стол, предложил Копылову устраиваться напротив. Тот охотно подчинился.

— Курьера мы вычислили, — заговорил старший лейтенант. — Идет из Калужской области в Люберцы.

— Как это вам удалось? — изумился Копылов.

— Когда нам нужно найти человека, мы его всегда находим. А если поконкретнее… Контрразведчики заприметили его еще в Калуге: сапоги были из мягкой кожи, у наших бойцов совершенно другая. К нему подошел комендантский патруль, проверили у него документы. На военном билете оказалась не та скрепочка. Задерживать не стали, вот и ведем его с тех самых пор. Твоя задача заключается вот в чем: ты должен принять курьера как подобает, чтобы у него не возникло даже малейшего подозрения, что ты работаешь на военную контрразведку.

— Это я понял.

— А также должен выяснить, какое задание он получил от Центра и что намерен делать дальше. Расспросить его про резидента. Мы должны его взять! Все понятно?

— Так точно, — широко заулыбался Копылов.

— Чему ты радуешься? — усмехнулся Тимофей.

— Хоть делом стоящим займусь, а то сижу здесь и, можно сказать, бездельничаю.

— Запомни, это твоя война, и ты должен в ней победить!

— Не переживайте, товарищ старший лейтенант. Сделаю все, что от меня требуется.

— Ладно, пойду я, — поднялся Тимофей. — Курьер остановился в местной гостинице. Мы ведем за ним наблюдение. Думаю, он заявится к тебе уже завтра, для него большой риск подолгу торчать в гостинице. Привлекать внимание к своей персоне ему ни к чему.

Романцев покинул конспиративную квартиру и быстрым шагом спустился по лестнице. В доме напротив, там, где размещался наблюдательный пункт, увидел в просвете между темными занавесками массивную фигуру старшины. Пускай дежурят, нечего им расслабляться!

Ноги невольно заторопились в сторону дома, где его дожидалась Зоя. Сегодня он обещал вернуться пораньше, и наверняка она захочет побаловать его какими-нибудь кулинарными изысками. Особенно ей удавались беляши; когда она запекала тесто, то его аромат распространялся по всей округе. Но главное все же другое — Зоя оставалась любящей и ласковой женой.

Тимофей вошел в подъезд и, быстро поднявшись на свой этаж, позвонил в дверь. Невольно представил, как Зоя, открыв ему, бросится на шею, и довольно улыбнулся. Ему не терпелось вдохнуть запах ее волос, прижать ее хрупкое тело покрепче к своей груди, так, чтобы она сполна оценила его любовь… Но за дверью стояла тишина. Романцев невольно нахмурился: странно, занятия в школе давно закончились и Зоя должна уже быть дома.

Позвонив еще раз и уже понимая, что ему никто не откроет, он достал ключ и открыл дверь. На прибранном столе, укрытом белой скатертью, лежала записка. Подняв ее, Тимофей прочитал: «Тимоша, извини, что не дождалась тебя. Уехала на два дня к маме. Приезжала соседка и сказала, что ей нездоровится. Целую, твоя Зоя».

Этого еще не хватало!

Смяв в сердцах записку, он швырнул ее в мусорную корзину. Придется остаток вечера коротать в одиночестве. Достав початую бутылки водки, налил себе полный стакан и тотчас выпил, закусив куском селедки. Вот, собственно, и весь ужин.

Подошел к окну. Стремительно смеркалось. Вечер на изломе лета наступает быстро. Еще какой-то час назад светило солнце, замерев над березами, и вот уже темень накрыла двор с заросшей сиренью и укутала созревший боярышник. Отчего двор, и без того неприветливый, выглядел совсем чужим.

Задернув занавеску, Тимофей вернулся в комнату и, не раздеваясь, плюхнулся на диван.

В дверь негромко постучали. Не то чтобы робко или как-то нерешительно, просто прозвучало как-то по-чужому. Во всяком случае, никто из его знакомых так не стучал, и Геннадий Копылов сразу сообразил, что это именно тот человек, которого они так долго ждали.

— Иди открывай! Чего межуешься, — поторопил младший лейтенант Никифоров. — Что должен делать, сам знаешь, тебя проинструктировали. А мы в соседней комнате переждем, — и скрылся за дверью.

Копылов прошел в прихожую и, прислушиваясь к каждому шороху, застыл у порога. Снаружи было тихо.

— Кто там? — несколько строже, чем следовало бы, спросил он.

— Феликс Александрович здесь проживает? — поинтересовался бодрый голос.

Копылов сглотнул, услышав первую часть пароля, и тут же отозвался:

— Вы перепутали подъезд, он проживает в следующем.

— Не подскажете, на каком этаже?

Голос говорившего показался Геннадию знакомым. Выждав немного, он открыл дверь. На пороге в форме майора Красной армии стоял Золотарев, с которым он вместе учился в разведшколе. Хотя вряд ли это его настоящая фамилия, в разведшколе у всех были псевдонимы. Ведь и сам он имел псевдоним «Губанов», вот только имя осталось прежним. Не сказать, что они были большими приятелями, но неожиданно для себя Копылов обрадовался его появлению.

Уж лучше Золотарев, чем кто-нибудь другой.

— Вы проходите в комнату, — спокойно сказал Геннадий, — я вам сейчас все растолкую, чего же мы будем через порог разговаривать.

— Тоже верно, — легко согласился Золотарев и уверенно прошел в прихожую.

— Ну, здравствуй, Золотарев, — сказал Копылов, когда дверь за гостем закрылась. — Не думал, что увижу здесь кого-нибудь из прежних своих знакомцев. А почему тебя отправили? Может, руководство мне не доверяет?

Золотарев снял с плеч шинель, аккуратно повесил на вешалку.

— Дело в другом, Геннадий. Центр тебе доверяет, иначе бы меня и не отправили к тебе с посылкой, — приподнял он вещмешок с деньгами. — Просто не все в радиограмме можно передать, с человеком нужно увидеться, посмотреть, какое у него настроение.

— Тоже верно… А что в вещмешке?

— Деньги, которые ты просил. Триста пятьдесят тысяч рублей. Тут тебе хватит не только на хлеб с маслом, но и на вербовку.

— Это хорошо. — Развязав вещмешок, Копылов переложил деньги в шкаф. — А то, знаешь ли, в наше время никто не хочет за бесплатно работать, всем деньги подавай! Причем большие! Может, водочки с дорожки желаешь?

— Вот этого не нужно, — запротестовал Золотарев. — Пока к тебе добирался, так меня дважды комендантский патруль проверял.

— Обошлось?

— Слава богу! А если от меня водочкой будет попахивать, тогда что? Лучше не рисковать, а вот от чая не откажусь.

— Сделаю тогда чаю, — легко согласился Копылов, поставив чайник на плиту.

— А ты здесь, Неволин, хорошо устроился, — осмотревшись по сторонам, заметил Золотарев. — Хата отдельная, без соседей. Сейчас такие апартаменты большая редкость. А откуда радиограммы передаешь?

— Из леса. Там и рацию припрятал.

— Будь осторожнее, смотри, чтобы не запеленговали.

— Лес большой, меня просто так не вычислить. А потом, там столько дорог и разных тропиночек, что нужно целую дивизию привлекать, чтобы кого-то изловить.

— Контрразведка ни перед чем не остановится, если потребуется дивизия, так привлекут и дивизию.

— Не хочу хвалить советскую контрразведку, но работать они действительно умеют.

— Меня об этом предупреждали, поэтому инструктаж и подготовка была тщательной, — согласно кивнул гость.

— Золотарев, ты мне вот что скажи, а много ли с нашего набора осталось? — спросил Копылов, разливая чай по чашкам.

Отыскалась и колбаса с душистым хлебом, а еще стол украшали печенье и халва.

— А кто их знает? Тут сложно сказать… Есть группы, которых в первые же часы раскрыли, а есть и такие, как ты, умеют вживаться. Тут важно подстроиться под окружающую обстановку, сделаться невидимым, вот тогда можно уцелеть.

— А начальник разведшколы все тот же, барон фон Ризе?

— А что ему будет? — подцепил вилкой кусок колбасы Мельник. — Видно, он у начальства на хорошем счету, если его еще до сих пор не сняли. Агентов толковых готовит, они успешно по всей Московской области работают. Некоторых «Бранденбург-800» забрал. Ты мне лучше ответь, а почему это о тебе так пекутся? У тебя какое-то специальное задание? — напрямую спросил Мельник. — Знаешь, я не впервые за линией фронта, со многими выпускниками общался, но никогда меня так строго не инструктировали, как перед встречей с тобой. Может, ты какой-то особенный?

— Не особенный. Просто работаю на совесть и стараюсь получить достоверную информацию. А она денег стоит. Может, за достоверность и ценят, — серьезно ответил Копылов.

— Возможно… Чай у тебя, Неволин, хороший, подскажи рецепт, как такой заваривать, — поинтересовался Мельник, беря из вазочки печенье.

— А тут секрета никакого нет, главное, заварку не нужно жалеть, — хмыкнул Геннадий.

— А где твой напарник, Абрамов?

— На базар ушел.

— Скоро подойдет?

— А кто ж его знает? Тут у него в городе краля одна появилась. Молодая вдова… Вот он к ней и наведывается.

— Понятно… Ты один или с кем-нибудь из наших в контакте?

— А к чему ты это спрашиваешь?

— Одному-то непросто.

— Доверять здесь можно только самому себе. Это там мы все под присмотром у начальства были, а здесь — советская контрразведка, она ведь тоже не дремлет. Я на человека положусь, а окажется, что он на «СМЕРШ» работает.

— А ты осторожный.

— Не без того. Это и есть мой секрет… Сам-то куда думаешь дальше идти? У тебя еще есть какое-то задание?

— Имеется кое-что, — неопределенно протянул Мельник. — Одного человека нужно проведать, от него давненько никаких вестей не было. Не поймем — не то он жив, не то мертв! Работал ведь хорошо. Жаль будет терять такого ценного агента.

— Может, тебе какая-то помощь нужна, так ты только скажи!

— Помощь, говоришь… — призадумался Мельник. — Нет, не нужна, сам разберусь, дело небольшое.

— Кроме меня, здесь еще кто-нибудь есть?

— Что ты имеешь в виду?

— Иногда хотелось бы посоветоваться, а не с кем. Был бы резидент, тогда было бы все проще.

— Резидент есть, он тебя сам скоро найдет. Ладно, пойду, — неожиданно поднялся Мельник. — Вижу, что у тебя все в порядке, будет что докладывать Центру.

— Я по поводу рации хотел сказать…

— С ней что-то не в порядке? — насторожился Мельник.

— Рация хорошая, но через пару недель потребуются новые батареи, эти уже подсели.

— Хорошо, сообщу.

Попрощавшись, Золотарев ушел. Копылов подошел к окну и посмотрел в спину удалявшемуся приятелю. Подкинув на плечо сползающий вещмешок, тот ничем не отличался от прочих военных, идущих по улице. Ни торопливости, ни какой бы то ни было нервозности, ровным счетом ничего такого, что могло бы указать на вражеского агента.

Кажется, прошло все гладко, Золотарев даже не заподозрил, что разговаривал с перевербованным агентом. Осталось теперь выслушать оценку Романцева.

Завернув за угол, Мельник испытал облегчение. Разговор выдался нелегким, но, кажется, Копылов ничего не заподозрил. Неожиданно рядом остановилась легковая машина. Дверь распахнулась, и в салоне Мельник увидел старшего лейтенанта Романцева.

— Куда торопишься, гостиница в другой стороне.

— Хотел подальше отойти от дома, думал, что Неволин может проследить за мной. Незачем ему знать, где именно я остановился.

— Вижу, что ты совсем в образ вошел. Похвально! — улыбнулся Романцев. — Только сейчас Неволин в квартире сидит, его дом находится под нашим наблюдением. Так что не дрейфь, давай садись в машину!

Антон Мельник послушно устроился на заднем сиденье рядом с коренастым старшиной.

— А потом куда собирался пойти?

— В гостиницу.

— Отдохнуть хочешь? — дружелюбно спросил Романцев.

— Почему бы и нет? — неопределенно пожал плечами Мельник. — Последние несколько суток мне пришлось понервничать.

— Я тебя понимаю, вот только отдыхать нам пока еще рановато. Радист ничего не заподозрил? — Автомобиль ехал по неширокой улице в сторону городского отдела НКГБ. Внутри Мельника шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Думаю, что ничего, — глухо ответил он, продолжая смотреть в окно.

— Ты чего так напрягся?

— Мы едем в горотдел?

— А думал, что я тебя на курорт, что ли, повезу? — усмехнулся Тимофей. — Рано нам еще отдыхать, работы невпроворот. Кто у вас в школе преподает диверсионное дело?

— В настоящее время штурмбаннфюрер СС Томас Редлик. Очень хорошо говорит по-русски.

— Оно и немудрено, он из прибалтийских немцев, друг самого Отто Скорцени, насколько нам известно. Тот не однажды обращался к нему за советом. Мы должны выманить Редлика на нашу территорию. Он очень много знает, и потом, за ним имеются весьма серьезные грешки, за которые нужно отвечать.

— А что именно?

— В своей последней командировке он подорвал поезд с ранеными бойцами.

— Понятно… Только Редлик не действует в одиночестве, он всегда работает в паре с Рихтером фон Ризе. Если вам удастся завлечь барона, то вы и Томаса Редлика получите.

Тимофей Романцев остановил машину около самого порога горотдела, посмотрел на Мельника, продолжавшего сидеть напряженно, и по-дружески проговорил:

— Вот ты нам в этом и поможешь.

— Но каким образом? — опешил Мельник. — Немцы ничего не делают просто так, они все тщательно перепроверяют.

— Тебе не нужно будет ничего врать. Передашь им, что на Калужском направлении ты заметил три плохо охраняемых железнодорожных моста, которые можно уничтожить всего лишь одной группой. Они не оставят без внимания твое сообщение. Наверняка поделятся информацией со Скорцени. Я, конечно, не тешу себя надеждой, что к нам пожалует такой дорогой гость, как Скорцени, хотя чем черт не шутит!.. Ну так что, договорились?

— Я сделаю все, что вы скажете.

— Вот и славно! Что с тебя потребуют, когда ты вернешься в Центр?

— Подробный письменный отчет о пребывании в советском тылу и о выполнении всех заданий. Такова практика для всех агентов, кто прибыл из командировки.

— Весьма неглупо придумано. Немцы могут поймать на противоречиях, а чтобы этого не случилось, напишешь отчет так, как если бы писал для самого Канариса. И потом покажешь мне!

— Где писать? — растерянно спросил Мельник.

— У меня в кабинете. Мы твой отчет прочитаем, подкорректируем, и ты должен будешь придерживаться наших рекомендаций.

— Хорошо.

— Что еще будет, кроме отчета?

— Переведут в карантин. Немцы будут за мной наблюдать, беседовать… Быть может, и не один раз!

— Пожалуй, это самая сложная часть твоей работы. Разведчики — весьма наблюдательные люди. Фальшь здесь не пройдет, так что тебе придется основательно подготовиться. Вплоть до того, что будешь тренировать жесты и мимику перед зеркалом. В беседах должен держаться уверенно, ведь ты герой! Ты перешел линию фронта. Выполнил боевые задания, не однажды рисковал жизнью и смотрел смерти в лицо, с честью выдержал все испытания, свалившиеся на твою долю. Такая ноша не каждому по плечу! Героизм внушает уважение.

— Кажется, я вас понял.

— Где именно ты должен перейти линию фронта?

— В районе тринадцатой армии, близ села Воловики.

— Хм… В прозорливости немцам не откажешь, пожалуй, в настоящее время это наиболее спокойный участок фронта. Вот только надолго ли… Ты пойдешь не один, а вот с этим человеком, — указал Романцев на старшину Сидорчука, сидевшего молчком. — Достаточно с нас случайностей… Если бы не наше вмешательство, то тебя бы уже показательно расстреляли перед строем.

— Я это помню. Спасибо…

— Оставь, — отмахнулся Тимофей, — сейчас мы работаем над общим делом. До самой линии фронта старшина станет твоим ангелом-хранителем. С ним тебе легче будет отрабатывать составленную «легенду».

— Я понял.

— А что касается всего остального: размещение в гостинице, приобретение железнодорожных билетов, передвижение по населенным пунктам — ты должен решать сам. Тебя спросят и об этом. Так что здесь все должно быть в полном порядке. Тебе все понятно?

— Так точно!

— Чего сидим? Выходим из машины и пишем отчет! «Легенда» у тебя хорошая, тебе не придется ничего выдумывать, нужно будет рассказать все как есть… Разумеется, без эпизодов задержания военной контрразведкой. — Антон Мельник слабо улыбнулся. — Как именно ты планируешь перебираться через линию фронта?

— Под Орлом в селе Воловики живет немецкий агент, из местных. Он очень хорошо знает прилегающие леса и будет агентом-маршрутником.

— Многих он перевел за линию фронта?

— Мне известно о шести случаях, но в действительности их гораздо больше.

— Разберемся, что это за человек, — угрюмо пообещал Романцев. — И еще… — строго посмотрел он на Антона Мельника. — Ты знаешь бакалейную лавку на Александра Невского?

— Конечно. Я там часто покупаю продукты.

— Зайдешь туда и передашь хозяину лавки «привет от Зинаиды Ивановны». Он скажет, что делать дальше.

— Я понял.

— Если по какой-то причине эта встреча не состоится, то к тебе подойдет человек и спросит пароль: «Вы не знаете, где улица Советская?» Твой отзыв таков: «Я сам в этом городе недавно». Указания этого человека ты должен выполнять незамедлительно, как если бы они исходили от меня.

— Договорились.

— А теперь за работу!

Глава 12

Надежный агент

До села Воловики Мельник со старшиной добрались без особых приключений. Дважды их останавливал патруль, но это не в счет: пролистав небрежно документы, отпускали. Мельник расстался с Сидорчуком перед самой деревней.

— Привязался я к вам, — пошутил он.

— Придется отвыкать… Смотри, не влипни тут в историю, — предупредил Сидорчук, — а то вытаскивать уже будет некому.

— Понял, — серьезно ответил Мельник и, обняв на прощание своего «опекуна», направился к крайнему дому, стоявшему у самой кромки леса.

Постучавшись, принялся с некоторым волнением дожидаться ответа.

— Кто там? — раздался глуховатый голос из-за двери.

— Ваша сестра попросила передать небольшую посылочку, — произнес Антон пароль.

Дверь открылась, и он увидел на крыльце крепкого мужчину немногим за шестьдесят. Возможно, он выглядел бы помоложе, если бы не широкая русая борода с длинными седыми прядями. Его небольшие светлые глаза взирали пристально и с недоверием.

— У меня две сестры, — после некоторой паузы объявил хозяин, видно, составив о полуночном госте какое-то суждение, — от которой из них?

— От младшей, Марии, — слегка улыбнулся Мельник.

— Проходи, — пошире распахнул дверь мужик. — Давненько о ней не было никаких вестей.

Прошли в горницу: жаркую, душную, с тяжелыми плотными занавесками на небольших окнах, неровным каскадом спадавшими на пол.

— Третий день уже жду… Что-нибудь случилось?

— Нет, все в порядке. Трудновато было с билетами, приходилось ждать. А потом на железной дороге Западное направление перекрывали, все танки на фронт гнали…

— Патруль документы проверял?

— Несколько раз останавливали… Не знаю, чем я им не понравился. Но документы не подвели. Да и справка из госпиталя была очень кстати… А чего ты все спрашиваешь?

— Должен же я знать, с каким человеком дело имею.

— Сегодня можно перейти на ту сторону? И так я уже здесь подзадержался.

— Можно, — уверенно ответил хозяин и, посмотрев на часы, добавил: — Вот через пару часиков и тронемся.

— Как мне тебя величать?

— Зови Денисом Ивановичем.

— Сколько идти, Денис Иванович?

— Километров пятнадцать. С той стороны тебя будет ждать «Виллис», вот он и отвезет куда нужно. Эх, повезло тебе, майор! Бывает, тут так бабахают, что перепонки лопаются, а сейчас такая красивая тишина стоит… Кажется даже, что и войны-то нет вовсе.

— Война есть, — напомнил Мельник. — Никуда от нее не денешься. Давно ты здесь?

— С начала войны. Я ведь местный. Какое-то время на Урале жил, а потом в родные края вернулся. Вот только никак не думал, что мое село на самой линии фронта окажется. Так что мне из агента-вербовщика в агента-маршрутника пришлось переквалифицироваться. Но ничего, не жалуюсь, уже привык!

— А солдатики тебе не досаждают? Мало ли чего? — настороженно спросил Мельник. — Все-таки изба просторная, и хозяйство, смотрю, у тебя крепкое, с огородом!

Хозяин лишь хмыкнул в пожелтевшие от курева усы и произнес:

— А чего им мне досаждать-то? Они меня уважают, я ведь самогон гоню! Он у меня первостепенный, я думаю, не хуже, чем виски будет.

— Виски тебе тоже приходилось пробовать?

— А то как же! — даже обиделся хозяин дома. — В Шотландии и пробовал. — Было понятно, что у агента-маршрутника серьезная биография. — Мой самогон даже офицерам полюбился. Так что защитников здесь у меня хватает. Ладно, разговоры — это, конечно, хорошо, а вот только нужно перекусить перед дорогой.

— Не ожидал такого гостеприимства.

— А как же иначе! Ко мне гость пришел, а я его без ужина, что ли, оставлю? Как-то не по-христиански получается. К тому же котелок с картошкой у меня уже в печи томится. Минут десять-пятнадцать, и будет полный порядок! Тушенка американская есть.

— А тушенка-то откуда?

— Натуральный обмен, все в лучшем виде. Я воякам даю самогон, а они мне американские продукты. Называют их «второй фронт»… Так что не голодаю.

Хозяин по-деловому нарезал каравай хлеба аккуратными кусками, уложив их в алюминиевое блюдо. Затем из печи достал курившийся жаром чугунный котелок и торжественно установил его на стол. Умело и быстро большим тесаком вскрыл консервные банки, одну из которых протянул Мельнику и предложил:

— Может, по стопке? Так сказать, для аппетита.

— Возражений нет. Чтобы такие харчи, да на сухую, это непорядок! Они просто в горло не полезут, — пошутил Мельник.

— Вот это по-нашему, — оживился хозяин, доставая из шкафа большую бутыль с мутным самогоном. Откупорив, вдохнул в себя пряный дух и, зажмурившись от удовольствия, проговорил: — Не пожалеешь!

Разлил мутновато-молочный самогон в грубоватые стаканы с толстой граненой стенкой и произнес, предварительно подцепив вилкой кусок сала:

— Как говорится, за знакомство!

Запрокинув голову, выпил самогон, и острый, заросший рыжеватыми волосками кадык принялся энергично отсчитывать глотки.

— Эх, крепка Советская власть! — одобрительно крякнул хозяин.

— Так уж и крепка? — усомнился Мельник.

Самогон и в самом деле получился знатный. Крепкий. Терпкий. Без той сивушной закваски, какая зачастую присутствует даже у самого доброго первача. Так что без преувеличения можно сказать, что хозяин был знаток своего дела. А по мозгам самогон бил так, будто впотьмах со всего размаха втемяшился головой в стену. Такое питие следовало зажевать знатной закусью. И она нашлась — кусок вяленой кабанины. Подцепив вилкой, размял мясо челюстями, а потом, радуя желудок, проглотил. Весьма качественный продукт.

— Выходит, крепка, — продолжал гнуть свое хозяин. — Что Гитлер говорил: «Россия — это колосс на глиняных ногах». Дескать, чуток подтолкни ее, и она сама развалится. А вот только германцы который год ее толкают, а она все падать не желает.

— Что-то, старик, я тебя не пойму: как это тебя с такими взглядами на немецкую сторону занесло? В Красную армию нужно было подаваться, — язвительно хмыкнул Мельник. — Глядишь, хороший политрук из тебя получился бы. Промывать мозги, как выясняется, ты умеешь.

— А может быть, и получился бы, — с некоторым вызовом посмотрел на Мельника чуток осоловевшими глазами хозяин. — Как ты думаешь, кто войну выиграет?

— Ясное дело, немцы! — уверенно ответил Мельник, взял горячую картошку и побросал ее с ладони на ладонь, остужая. Жаркая, разваренная, она буквально обжигала кожу. Но именно такую он и предпочитал. Приправишь чуток подсолнечным маслом, подсолишь, и лучшего обеда даже трудно представить. — За ними такая силища стоит! Вся экономика Европы на Германию работает.

— Все так, — легко согласился Денис Иванович, слегка нахмурив кустистые брови. — А вот только я тебе одно хочу сказать: никогда немцы не выиграют войну с русскими! Не переварить им российских просторов! Да и склад ума у них совершенно другой. Вот мы к таким пространствам привычны. А еще им никогда не перешибить русского разгильдяйства.

— Это у нас в крови, — согласился с улыбкой Мельник. Старик нравился ему все больше.

— А дороги у них какие, вспомни!

— Дороги что надо.

— Вот они и прошли на своих танках по этим дорогам всю Европу! А у нас в России сразу же под Москвой в грязи увязли! И морозы у нас будь здоров! На таких морозах немецкие танки не заводятся… Это поначалу немцам сопутствовал успех, а потом они совсем остановились! Вот попомнишь мое слово: всю эту армаду скоро назад погонят! И знаешь, кто погонит?

— Кто же?

— Обыкновенный русский мужик, лапотник, которому-то и терять в этой жизни особенно нечего. Тебе может показаться странным, но меня порой гордость пробирает за нашего российского мужика. Кто его только не гнул, кто его только не давил, а вот надо родину защищать, так он тотчас поднялся… Да и Сталин не даст России пропасть. Как бы я к нему лично ни относился, а у меня есть на него большая обида, но организатор он гениальный! Гитлеру до Сталина — никогда не дорасти!

Вяленая кабанина была чуток жестковата — вязла в зубах, но вкус был пряный, и Мельник чувствовал, как рот наполняется обильной слюной.

— А чего ты тогда немцам служишь при таких взглядах? — жуя кабанину, заметил Мельник.

— Я себя об этом сам не однажды спрашивал и все никак не могу найти ответа. Ну не нравится мне Советская власть вместе с товарищем Сталиным! Как ты тут ни крути… Знаю, что рано или поздно немцам конец придет, а только ничего поделать с собой не могу.

— Так ты из бывших, что ли?

— Это как сказать… Мой дед крепостной был, а вот отец за доблесть и храбрость в Турецкой кампании дворянство получил. А такими вещами в царской России никогда не разбрасывались.

— А самому-то пришлось повоевать?

— А то как же! — хмыкнул хозяин, потянувшись к бутылке самогона. Налив себе полный стакан, тотчас выпил, потом взял кусок хлеба, положил на него шмоток сала и с аппетитом зажевал. — И в империалистическую, и в Гражданскую… В империалистическую до штабс-капитана дослужился. А в Гражданскую рядовым был.

— За что же тебя так понизили-то?

— Таких штабс-капитанов, как я, целый полк был. Так что я по самое горло навоевался, — чиркнул он себя большим пальцем по шее.

— По-твоему, если Россия будет под немцами, лучше станет?

— У меня своя правда… Нам бы сначала Россию от большевиков освободить, а уж там мы бы и с немцами как-нибудь разобрались. — Хозяин посмотрел на настенные часы и произнес: — Время подошло. Пора в путь, а он неблизкий.

Вышли из дома, когда уже было темно. Отливаясь серебром, над самой головой светила луна. Затопали в глубину поселка мимо артиллерийского расчета в сторону небольшого, но глубокого овражка, поросшего молодым дубравником и увядающей лещиной. Отовсюду пахло приторной смесью: прелыми листьями и свежевспаханной землей. Влажность, витавшая в воздухе, казалась плотной, заползала за ворот, прилипала к коже. Мельник невольно поежился, освобождаясь от липкой зябкости.

— Отсюда по тропинке до самого конца, — предупредил хозяин, аккуратно перелезая через бурелом. — Внизу грязь и глина…

— Ничего, не утонем.

— Нам по самому дну километра два пройти, а дальше уже пойдет редкий березовый лесочек. Вот через него к самой дороге и выйдешь.

— Как же получилось, что об этой дороге никто не знает? — удивился Мельник. — Вроде бы путь нехитрый.

— Эта дорога была заминирована. Потом здесь серьезные бои шли, и от этих мин мало что осталось. Но большой группой все равно не пройдешь — кое-какие мины все же остались, да и треск на всю округу будет слышен.

Денис Иванович двигался умело, аккуратно перешагивал через сухие ветки, что могли бы указать на присутствие людей, обходил поваленные оползнями деревья, и оставалось только удивляться природной остроте его зрения. По обе стороны к самым облакам уходили стены каменистого оврага, поросшие колючим кустарником. Стволы растущих деревьев, потревоженные оползнями, наклонились, как будто бы в поклоне, а может, лишь хотели присмотреться к тем, кто осмелился нарушить их покой. Полное ощущение того, что находишься наедине с природой, только пушка, бабахнувшая где-то за селом, подсказывала, что война продолжается.

— А если тебя все-таки поймают, что тогда? — негромко спросил Мельник.

Денис Иванович остановился, как-то уж очень внимательно посмотрел на Антона. Призадумался. Стало понятно, что этот вопрос его занимает давно, вот только ответа на него не находилось.

— Может такое случиться, — согласился старик. — Только я к этому готов! Если суждено мне сгинуть, значит, так тому и быть. А смерти… Не боюсь я ее! Она мне и в затылок дышала, и в лицо смотрела, и за пятки покусывала, так что, выходит, она моя старая подруга. — Махнув рукой вперед, сказал: — Дальше через тот лесок иди, и все время прямо. Как на первую большую поляну выйдешь, так это уже за линией фронта будет. Машина там тебя должна ждать, не заблудишься. А мне в обратную сторону топать нужно. Не ровен час, за самогоном кто придет, а Иваныча нет! Как мне тогда оправдаться? Врать придется, — как-то даже приуныл Денис Иванович, — а я этого не люблю. Ладно, прощевай, глядишь, еще встретимся.

Провожатый зашагал по едва заметной тропинке, вот только шаг его на этот раз был не столь уверенным, как несколькими часами раньше: годы давали знать о себе.

Понемногу светало. Луна, прежде такая яркая и сочная, будто созревшая репка, вдруг понемногу поблекла в проступившей синеве и вскоре затерялась за широкими кронами. А через густую листву пробивался нарождающийся свет, вырывая из ночи пологое дно оврага, по которому, тихо журча, скатывался по камешкам узенький ручей.

Спина Дениса Ивановича оставалась сгорбленной: не то от прожитых лет, не то от груза пережитого. А может, от того и от другого сразу. На пути проводника была поваленная береза, прогнившая в основании ствола, чью поистрепавшуюся крону ласкал голосистый ручей. Не сумев перешагнуть, Денис Иванович взобрался на поломанный ствол и, не удержавшись, сорвался на глинистый коричневый берег. В следующую секунду бухнул взрыв, разрывая тело проводника на части. Осколки, разлетевшись по сторонам, поранили близстоящие деревья, крепко тряхнув ветки. На землю, подхваченные порывами ветра, с потревоженной кроны, кружась, сорвались листья.

В ответ тотчас забабахала артиллерия, круша многими разрывами устье оврага. Вжавшись в землю, Мельник терпеливо пережидал артналет, а когда наконец он прекратился, тяжело поднялся с земли и зашагал в сторону дороги.

Солнце поднималось, опалив кроваво верхушки деревьев, и лишь небольшие лучики добрались до самого дна, освещая поваленные деревья, увитые толстым темно-зеленым мхом. Дно оврага было истоптано кабаньими следами. В дубравнике, чахло разросшемся на склоне, земля была изрядно изрыта. Видно, кабаны посредине этого хаоса чувствовали себя весьма привольно. А может, за время боевых действий просто успели привыкнуть к разрыву снарядов.

Антон вышел через распадок, укрытый поднимающимся плотным туманом, словно ватным одеялом, и потопал через скошенное поле к небольшому темному пятнышку на серой полоске дороги, где, спрятанные утренней дымкой, угадывались очертания машины.

Разрывы прекратились. Да и линия фронта оставалась в нескольких километрах за спиной. Так что по правилам войны это уже глубокий тыл.

Автомобиль вдруг тронулся и, соблюдая должную осторожность, двинулся по истерзанному снарядами полю. У края воронки он остановился, дверцы распахнулись, и Мельник увидел улыбающуюся физиономию барона Рихтера фон Ризе. Никогда прежде ему не доводилось видеть штандартенфюрера столь жизнерадостным.

— С вами все в порядке? — спросил Ризе, когда Мельник подошел и лихо козырнул.

— Так точно, господин штандартенфюрер! — бодро отозвался диверсант, преданно глядя на начальника разведшколы. Не каждого агента он встречает лично, эта была честь.

— Я слышал разрывы. Кажется, снаряды взрывались в том районе, из которого вы только что вышли.

— Именно так. Со мной все в порядке. Но вот проводнику не повезло. Уже возвращаясь, он наступил на мину и погиб. Видно, поэтому русские и решили прочесать снарядами всю территорию.

— Очень жаль проводника, — искренне посетовал штандартенфюрер, — он был очень надежным человеком. Несмотря на многие свои… заблуждения. — Мельник внимательно посмотрел на штандартенфюрера: неужели Денис Иванович вел свои разговоры и с немцами? Странным, однако, он был человеком. — Но это были не русские, огонь шел с той деревни, — махнул барон в сторону амбарных строений, где расположилась немецкая артиллерийская часть. — Но как бы там ни было, я с этим разберусь, они не должны были открывать огонь. Давайте в машину! Нас уже ждет самолет. Знаете, мне не терпится ознакомиться с вашим отчетом.

Глава 13

Кто такая Горгона?

Десять дней назад Яблонская разведывательно-диверсионная школа вместе с главной командой переехала под Псков, в небольшое местечко Печки, что недалеко от Изборска. Здесь не было тех красот и того великолепного замка, что были в предыдущем расположении, но в целом место барона фон Ризе вполне устраивало. Главное, что здесь было тихо и ничто не могло отвлечь от подготовки агентов. Диверсионная школа в последние несколько дней усиленно пополнялась за счет активистов, что были отфильтрованы в лагере в Промежице и уже принимали участие в карательных операциях.

Здесь у штандартенфюрера Рихтера фон Ризе была отдельная комната, так что барон не чувствовал себя ущемленным. Он сидел в своем небольшом, но очень уютном кабинете и неторопливо пролистывал дела курсантов школы, прибывших несколько дней назад. Сорок третий год для Яблонской школы выдался особенно урожайным. В отличие от предыдущих двух лет это уже были подготовленные бойцы, имеющие значительный боевой опыт, пришедшие в диверсионную школу не из-за страха за свою жизнь, а по идейным убеждениям. В своем подавляющем большинстве — активисты. Нынешний выпуск включал сто двадцать человек. Восемь из них прошли фильтрацию в лагерях Бухенвальда, четверо поступили напрямую из лагеря военнопленных, еще семь человек направлены из особого предварительного лагеря, расположенного в местечке Заксенхаузен.

Одиннадцать человек прибыли из штрафного лагеря в городе Крейцбурге (отчего-то по возвращении из советского тыла начальство разведшколы перестало им доверять и после короткой проверки, перестраховавшись, определило их в штрафной лагерь). Уже через месяц они попали во взвод реабилитированных и изъявили желание продолжить учебу в разведывательной школе, после чего их назначили в Яблонь.

Рихтер фон Ризе встречался с каждым из бывших штрафников, и после непродолжительного разговора они произвели на него самое благоприятное впечатление. Так что, по мнению штандартенфюрера, им можно было доверять.

Еще три человека прибыли из особого лагеря «Л», организованного специально для советских высококвалифицированных военнопленных, работавших в оборонной промышленности. Они занимались тем, что собирали и обрабатывали разведданные о народном хозяйстве СССР. Все трое были инженерами, работавшими на крупных оборонных предприятиях и изъявившими желание более активно бороться с большевиками. Именно поэтому они выбрали диверсионное дело. Начальство особого лагеря не стало чинить препятствия и согласилось на перевод своих подопечных в Яблонский лагерь. Благо что их знания и интеллект будут востребованы и здесь. Рихтер фон Ризе имел на этих агентов определенные планы: например, их можно было внедрить на какой-нибудь крупный военный завод и организовать с их помощью диверсию, а потом использовать в разведке на военных предприятиях Советского Союза.

Так что было над чем подумать.

Основная же масса агентов — это были активисты из концентрационных лагерей, выразившие желание служить Третьему рейху. У каждого из них своя судьба: кто-то добровольно перешел на сторону немцев, а кто-то — после нескольких бесед с русскими пропагандистами. Но, так или иначе, материал был сыроват, и следовало основательно потрудиться, чтобы из них вышли по-настоящему подготовленные диверсанты.

Кроме диверсионной школы, Рихтер фон Ризе курировал команду «Абвергруппа-204», куда распределялись наиболее подготовленные и перспективные агенты. Среди них было два десятка таких, которыми можно было по-настоящему гордиться. Один из них служил в Государственном комитете обороны СССР, и не где-нибудь, а в его секретариате. Каждое его донесение имело высшую степень достоверности. Прозвища и клички он не имел, а значился под номером «438». Его подлинное имя — Владимир Мишанский — было известно всего лишь трем человекам, включая самого адмирала Канариса. На фронт он пошел добровольно и был комиссаром крупного воинского соединения. Получив контузию под Вязьмой, попал в плен. Уже в лагере сотрудникам абвера несложно было установить, что он работал в центральном аппарате партии и был одним из его подсекретарей. После короткого разговора с разведкой Мишанский дал согласие на сотрудничество, подписав несколько положенных бумаг. После короткой подготовки в школе он был переправлен через линию фронта как вышедший из окружения. Пройдя через тщательную проверку советской контрразведки, был направлен на работу в Комитет обороны, где верно служил рейху. Так что о некоторых приказах Комитета обороны Рихтер фон Ризе узнавал значительно раньше, чем командующие советских фронтов.

В этот раз агент «438» представил подробный протокол последнего военного совещания, на котором присутствовали Жуков, Ворошилов, Молотов, американский и английский атташе. Британский представитель просил о советской помощи в Африке, на что Молотов ответил, что резервы живой силы не столь велики, как полагают союзники. И в свою очередь, упрекнул в переориентировке в Египет военной техники, которую британцы должны были поставить в Советский Союз через Персидский залив.

Из напряженного разговора следовало, что между союзниками имеются весьма серьезные разногласия и вряд ли англичане могут рассчитывать на помощь в военной кампании на Африканском континенте. Полученную информацию следовало передать в Генеральный штаб в самое ближайшее время. Из полученной шифровки также вытекало, что Советский Союз испытывает нехватку в людских резервах: исходя из докладной записки начальника Главного военно-санитарного управления Красной армии Смирнова, было принято предложение Комитета обороны об уменьшении числа коек в госпиталях, чтобы высвободить для фронта двести тысяч человек.

Рихтера фон Ризе настораживала интонация письма, показавшаяся ему очень тревожной. Агент находился буквально на грани нервного срыва, и следовало подобрать подходящие слова, чтобы тот не наделал каких-то глупостей. В интересах Германии, чтобы Мишанский работал в секретариате Комитета обороны как можно дольше. Но если все-таки он посчитает свою деятельность невозможной, то в таком случае его придется переправить через линию фронта. Пусть поработает в аналитическом отделе у Гелена, где он тоже принесет немалую пользу Третьему рейху.

В дверь негромко постучали, и в комнату вошла шарфюрер СС фрейлейн Хельга Штайнбауэр. Положив на стол заклеенный конверт, сообщила:

— Вам срочная депеша, господин штандартенфюрер.

Едва кивнув, Рихтер фон Ризе дал понять секретарше, что она свободна.

Оставшись один, он распечатал конверт и нашел там шифровку, отправленную от резидента Горгоны:

«Юпитеру. Нахожусь в критической ситуации. Радист был запеленгован и, чтобы не попасть в плен к советской контрразведке, покончил с собой. В настоящее время нахожусь без передатчика и передаю сообщение по старым каналам связи. Существует ли возможность отправить ко мне радиста с рацией или связать с уже действующим радистом? Жду вашего решения. Горгона».

Рихтер фон Ризе еще раз внимательно перечитал письмо. Судя по содержанию послания, резидент Горгона держит ситуацию под контролем. Агент Горгона один из наиболее подготовленных людей и в Советский Союз был переброшен еще до войны. За это время агент успел обрасти нужными связями, а потому все отправленные сообщения заслуживали высочайшего доверия. Ситуация на фронте меняется едва ли не ежедневно, и постоянно требуются данные о передвижении и дисклокации советских войск. Так что без рации тут не обойтись.

Можно, конечно, отправить к агенту радиста с рацией, но где гарантия, что самолет не подобьют над линией фронта, и где вероятность того, что приземление радиста произойдет благополучно: что он не повредит ноги или не окажется в руках военной контрразведки русских. Куда проще и безопаснее действовать через проверенные и уже зарекомендовавшие себя каналы.

Собравшись с мыслями, Рихтер фон Ризе принялся писать простым карандашом на клочке бумаги ответ:

«Горгоне. Считаем, что в настоящее время высылать радиста с рацией нецелесообразно. В вашем районе уже работает радист под псевдонимом «Неволин»…»

Отложив ручку, барон призадумался. Ему приходилось бывать в Люберцах. Городок тихий, очень зеленый и глубоко провинциальный. Со своей небольшой местной историей. На месте города когда-то было село, получившее свое название от речки Либерцы. Впоследствии это село принадлежало любимцу Петра Первого генерал-фельдмаршалу Александру Даниловичу Меншикову, который переименовал его в Преображенское. Прежнее название, чуть в искаженном виде — Люберцы, вернулось лишь с опалой всесильного фаворита. Позже селом владел Карл Петер Ульрих, ставший впоследствии российским императором Петром III. Так что горожанам было чем гордиться.

При воспоминании о времени, проведенном в Люберцах, губы фон Ризе непроизвольно разошлись в сладкую улыбку. Ему было что вспомнить. Например, девушку по имени Настя: двадцатилетнее чудо со светлыми волосами и голубыми глазами. Возможно, что в ее жилах текла арийская кровь, если не так, тогда откуда у нее такие ясные и выразительные глаза?

Рихтер познакомился с Настей в двадцать седьмом году, будучи двадцатилетним юношей, когда приехал в Люберцы к своей бабушке, бывшей камер-фрейлине императрицы Марии Александровны, жены Александра II. Выпускница Смольного института, она со скрытой гордостью рассказывала о том, что для императорского дворца их отбирал сам император, и, судя по его доброй улыбке, она ему очень приглянулась. С кокетством, свойственным даже женщинам в возрасте, бабушка поведала о том, что Александр II любил поволочиться за молоденькими фрейлинами, и окажись она менее строгих нравов, так вполне могла бы занять место его второй жены Екатерины Михайловны Долгоруковой или, по крайней мере, была бы его фавориткой.

Уже давно не было бабушки, скончавшейся в Париже в июле тридцать четвертого, и сам он уже далеко не тот, каким был шестнадцать лет назад. Но время так и не сумело стереть воспоминание о белокурой девочке с голубыми и ясными глазами, с которой он прогуливался по Томилинскому парку и, сидя на посеревшей от времени скамейке у небольшого озера, заросшего по берегам густым камышом, наблюдал за милующимися лебедями.

Интересно, где сейчас Настя?

В какой-то момент, поддавшись минутной слабости, барон хотел дать задание резиденту разыскать свою первую любовь, но потом раздумал: война не самое подходящее время, чтобы из-за личных интересов рисковать особо важным агентом.

Для предстоящей встречи агента и резидента подойдет Томилинский лесопарк, где никогда не бывает много народу. Подумав, приписал:

«…Ваша встреча должна состояться в следующую среду в шесть часов вечера у входа в Томилинский лесопарк. Ваш пароль: “Вы можете разменять три рубля?” Ваш ответ: “Разве только мелочью”. Если по какой-то причине встреча не состоится, то она должна произойти в субботу. Радист надежен. Юпитер».

Сложив письмо в конверт, барон Рихтер фон Ризе вызвал секретаря.

— Вот что, любезная Хельга, отдайте это сообщение в шифровальный отдел.

— Слушаюсь, господин штандартенфюрер, — произнесла шарфюрер СС Штайнбауэр. И, забрав пакет, немедленно удалилась, высоко подняв хорошенькую головку.

Сегодня был вторник. Вполне достаточно времени, чтобы шифровка дошла к положенному сроку. Агент, работающий под Костромой, просил выслать для вербовки сто пятьдесят тысяч рублей и батареи для рации. Так что сегодня же вечером ему будет сброшена с самолета обещанная посылка, а вот шифровку ему предстоит передать агенту Горгоне, с которым он знаком лично.

Облегчение не наступало. Что-то тревожило барона, но вот что именно, понять было сложно. Что-то на уровне интуиции. Достав из шкафа бутылку коньяка, он наполнил стопку, мимоходом подумал о том, что не нашлось подходящей закуски — кусочка шоколада или конфеты, — и проглотил напиток в один глоток.

Посмотрев на часы, фон Ризе поднялся. Подошло время радиоэфира. Последний сеанс Неволин пропустил, и он стал всерьез тревожиться за состояние одного из лучших своих агентов. Если до него доберется военная контрразведка, это будет большая потеря.

Барон вышел из кабинета и направился в радиослужбу.

— Что-нибудь для меня есть? — спросил он у оберфюрера Гюнтер, молоденькой женщины двадцати пяти лет.

Она сидела у радиоприемника и терпеливо вслушивалась в неспокойные шорохи эфира.

— Пока нет, господин штандартенфюрер, — подняла на него крупные светлые глаза оберфюрер.

Рихтер фон Ризе невольно задержал на ней взгляд. Абвер умел не только хорошо подготавливать своих агентов, но и прекрасно подбирать персонал. Чаще всего это были люди, отвечающие всецело немецким представлениям о чистоте арийской расы: белокурые, голубоглазые, выше среднего роста. Женщины были весьма привлекательны, вот только здесь существовало одно «но» — порой их хорошенькие личики существенно отвлекали от основной деятельности. Следовало сделать над собой некоторое усилие, чтобы заставить думать о предстоящей работе. Интересно, а фрейлейн Гюнтер подозревает о причиняемых ею неудобствах?

— Будем ждать, время еще есть.

Радиостанция в Яблонской школе, имевшей мощную многофункциональную антенну, была одной из сильнейших в Восточной Европе, способной уловить радиосигналы даже на расстоянии нескольких тысяч километров, что весьма удобно для агентов, заброшенных в глубь территории Советского Союза. Сетка радиоэфира покрывала едва ли не половину России. Если Неволин все-таки выйдет на связь, то его позывные не затеряются в эфирном шорохе.

— Есть сигнал, — посмотрела Гюнтер на штандартенфюрера, уже закурившего сигарету и неспешно пускавшего тонкую струйку дыма к самому потолку. Фон Ризе не без удивления отметил, что на сводчатом потолке проступили старинные, замазанные мелом фрески. Яблонская диверсионная школа размещалась в мужском монастыре. В кельях, скудных и тесных, со стенами в полтора метра толщиной, проживали агенты. Под учебные классы были оборудованы покои иерарха и кафедральный собор, а вот радиостанция была установлена в небольшой церквушке, использовавшейся в качестве склада после того, как монахов разогнали. Может, поэтому часть фресок все-таки сохранилась.

— Записывай!

Взяв листок бумаги, радистка быстро записала на листке точки и черточки. Когда запись была закончена, протянула его Рихтеру фон Ризе:

— Возьмите, господин штандартенфюрер.

— На этот раз больше, чем во всех прошлых случаях, — удовлетворенно кивнул фон Ризе. — Интересно, что такого он мог написать?

Штандартенфюрер вышел из отдела и быстрым шагом направился в свой кабинет. Хотелось как можно скорее расшифровать текст. Прошел мимо секретарши, что-то печатающей, и произнес:

— Я не принимаю.

— Хорошо, штандартенфюрер.

Плотно закрыл за собой дверь кабинета. Знал, что в ближайший час его не потревожит никто, и милая Хельга сделает все возможное, чтобы оградить его от незапланированного визита. Открыв блокнот с кодом, принялся расшифровывать послание:

«Юпитеру. Несколько дней назад познакомился с девушкой, работающей на сортировочной станции диспетчером. От нее удалось узнать, что идет переброска воинских подразделений на северное направление. Например, 104-й танковый полк 5-й гвардейской кавалерийской дивизии, а также 230-я стрелковая дивизия. Бобер».

Прочитав внимательно радиограмму, штандартенфюрер СС фон Ризе быстро набросал на листке бумаги:

«Бобру. Поддерживайте знакомство с девушкой с сортировочной станции. Полученная информация весьма ценная и будет немедленно переправлена в Генеральный штаб. — Немного помедлив, продолжил: — В следующую среду в шесть часов вечера вам нужно будет подойти к входу в Томилинский лесопарк. Там вы встретитесь с резидентом. Резидент должен произнести пароль: “Вы можете разменять три рубля?” Ваш ответ: “Разве только мелочью”. Подчиняйтесь всем его указаниям, как если бы они исходили от меня лично. Человек очень надежен. Если встреча не состоится по каким-то причинам, резервный контакт планируйте на субботу в это же время. Юпитер».

Сложив сообщение вчетверо, фон Ризе уложил его в пакет и поставил печать.

— Хельга! — позвал он секретаря. А когда девушка появилась, гордо приподняв голову, распорядился: — Немедленно отнесите этот конверт в шифровальный отдел, и пусть его тотчас отправят радиограммой.

— Слушаюсь, господин штандартенфюрер!

— И еще вот что… У меня к вам будет одна небольшая просьба: вы не могли бы поменять обувь, стук ваших каблуков меня очень раздражает.

Лицо девушки осталось невозмутимым. Вот кому место в разведке!

— Как вам будет угодно, господин штандартенфюрер.

Четко развернувшись, она вышла едва ли не чеканным шагом, протестующе гулко постукивая каблуками по каменному полу. Оставшись один, Рихтер фон Ризе не почувствовал облегчения: что-то было не так, но что именно, непонятно. Может, напиться, как поступают русские?

Вот только поможет ли…

Глава 14

Вы, оказывается, большой шутник

Антон Мельник зарекомендовал себя одним из лучших выпускников диверсионно-разведывательной школы. Несколько дней назад он вернулся из седьмой командировки. Такой подвиг по плечу далеко не каждому. Большинство агентов русская военная контрразведка раскрыла уже в первые дни пребывания на советской территории, лишь небольшая часть сумела закрепиться и успешно проводила агентурную работу. Для этого тоже нужны способности. Но только единицы побывали за линией фронта трижды. Мельнику удалось вернуться семь раз! Так что он был человеком по-своему уникальным, а его опыт пребывания на советской территории — просто бесценным.

Разумеется, без способностей не обошлось: Мельник умен, способен быстро адаптироваться ко всякой сложной обстановке, умеет нравиться людям, обладает настоящей интуицией разведчика, делавшей его почти незаменимым во многих делах, способен предвидеть опасность и заблаговременно избегать ее. Но всякое его пребывание на территории Советов не проходило гладко, обязательно что-нибудь происходило, и трижды Антон находился на грани провала. В первый раз его задержал комендантский патруль, обнаружив, что его место пребывания не соответствует командировочному предписанию. Для выяснения личности его даже препроводили в комендатуру, где он просидел почти сутки. Тогда его спасла хорошо разработанная «легенда». Второй раз Антон чуть не погорел в окрестностях Ленинграда: один из бойцов обратил внимание на его планшет, отличавшийся от уставного цветом прошитых ниток. Во время задержания ему пришлось выдумать историю о том, что прежний планшет порвало осколком, а этот пришлось покупать на барахолке. Третий случай был самый сложный, приключился в Орле, неподалеку от линии фронта: его вычислила женщина, с которой он сошелся. Когда он проснулся, она со смехом рассказала ему о том, что во сне он выкрикивал немецкие команды. Устранять женщину было опасно — слишком много человек видело его с ней, — а потому пришлось убедить ее, что он переводчик. Кажется, она ему поверила.

Во всех шести случаях присутствовали какие-то шероховатости, которые Мельник подробнейшим образом расписывал в своих отчетах. Но в этот раз, не считая нескольких разрывов на нейтральной полосе, его командировка выглядела просто идеальной. Что-то здесь было не так — не бывает все хорошо! Наверняка с Антоном приключились какие-то огрехи, так почему в данном случае он умолчал о них, но был столь откровенен во всех предыдущих случаях?

Присутствовало еще нечто такое, что настораживало барона Рихтера фон Ризе. Внешне Антон Мельник не изменился, просто вдруг сделался немногословным, как если бы испытал какое-то серьезное потрясение. Штандартенфюрер пытался отыскать в его отчете следы его переживаний, непрописанные места, но ничего не нашел. Отчет напоминал хорошо разработанную «легенду», каковую он не однажды лично составлял для своих воспитанников.

После обязательного карантина Рихтер фон Ризе установил за Мельником наблюдение, но тот вел себя обыкновенно: посещал приятелей, ходил в кино, ухаживал за женщинами. Вел ничем не примечательную жизнь незаурядного агента. Подозрительность барона могла успокоить только личная беседа с агентом, которую он назначил на седьмой день после его прибытия.

Всегда пунктуальный, Рихтер фон Ризе в этот раз опоздал к разговору на целых полчаса, что также не являлось случайностью. Мельник должен немного подождать, понервничать, что, безусловно, скажется на настроении предстоящего разговора.

— Меня задержали служебные дела, — сообщил фон Ризе, увидев в приемной поднявшегося Мельника. — Давайте пройдем… Прошу, — предложил он свободный стул, когда они прошли в кабинет. — Ваша работа меня впечатляет, она выше всяких похвал. Вижу, что вы накопили изрядный опыт за время предыдущих командировок. Но у меня к вам будет несколько вопросов, — внимательно посмотрел штандартенфюрер на Мельника.

— С удовольствием отвечу на них, господин штандартенфюрер, — охотно отрапортовал Мельник.

— Но сначала давайте допьем коньяк, как мы с вами договаривались, за ваше возвращение…

— Я не возражаю, — широко заулыбался Антон.

Барон фон Ризе разлил коньяк в пузатые рюмки и проговорил:

— За победу великой Германии!

— За победу! — охотно подхватил Мельник.

Когда с коньяком было покончено, штандартенфюрер задал первый вопрос:

— Неужели в последней командировке вас ни разу не остановил патруль?.. Почему я спрашиваю об этом: нам важно знать, насколько надежны наши документы. Меня тут заверяют, что они неидеальны.

— Я уже научился не реагировать на подобные проверки, — понимающе кивнул Антон. — Я не придаю им особого значения, поэтому не внес в рапорт. Меня остановили три раза… Первый раз — на следующий день после десантирования. Второй раз это произошло в Калуге: почему-то патрулей там было много… И третий раз — в Люберцах. Я понятия не имею, по какому признаку происходит проверка, но патруль может остановить как рядового бойца, так и полковника. Никогда не объясняют причины, просто обычная проверка документов. Но в последний раз мне указали на расстегнутую пуговицу и вернули документы, тщательно их просмотрев. Пришлось объяснить патрульным, что я только вернулся из госпиталя и слегка расслабился.

В Люберцах со старшим лейтенантом Романцевым они очертили круг вопросов, которые может задать штандартенфюрер, этот входил в число первых, так что у Мельника была возможность к нему как следует подготовиться.

— Что они потребовали, когда остановили вас?

— Военный билет, сопутствующие документы. Спросили, куда я направляюсь, из какой части. Поинтересовались, что я делаю в городе, и вернули документы. Обычная проверка… Хотя признаюсь, — в его голосе послышались натянутые нотки, — в какой-то момент мне стало немного не по себе. Если бы я вдруг занервничал или повел себя как-то неадекватно, то меня бы наверняка задержали. Но документы у меня были в полном порядке. Неподалеку от нас проходил патруль. Задержал двух бойцов, их отвезли в комендатуру.

— Когда встретились с Неволиным?

— На следующий день, как прибыл в Люберцы… Впрочем, я об этом написал подробно.

— Я бы хотел услышать объяснение из ваших уст.

— Остановился я в гостинице «Радуга». У меня был девятнадцатый номер на втором этаже. В номере три окна: одно выходит на переулок, а два других на центральную улицу. — Поморщившись, Антон добавил: — Паршивый вид!

— Убедительно, — сдержанно улыбнулся штандартенфюрер. — Что было потом?

— Потом я стал готовиться к предстоящей встрече с Неволиным: прошел по противоположной стороне мимо его дома, чтобы оценить обстановку…

— Зачем? Вы что-то почувствовали?

— Нет. Просто осторожность никогда не помешает, квартира могла находиться под наблюдением.

— Тоже верно.

— И когда убедился, что опасности не существует, зашел к Неволину.

— Как он себя вел? Как держался? Нам важно знать ваше личное впечатление. Вы ничего странного не заметили в его поведении?

— Он достойный солдат рейха, господин штандартенфюрер! Ничего такого, что могло бы насторожить, я не заметил, — уверенно заявил Мельник. — Он предан нашему делу, люто ненавидит большевиков. Попросил, чтобы в следующей посылке ему передали батареи для рации. Если говорить о своих личных ощущениях, то могу добавить, что он произвел на меня весьма положительное впечатление.

— Что он еще рассказывал?

— Он сумел обзавестись личными связями на железной дороге, откуда получает достоверную информацию о проезжающих эшелонах. У меня такое чувство, что он закрепился надолго. Неволин весьма осторожен и обстоятелен, думаю, он немало принесет пользы рейху.

— Ваши наблюдения меня радуют, они всецело совпадают с моими… В последние месяцы участились случаи провала, и нам бы не хотелось терять столь ценного агента, как Неволин. Ответьте мне откровенно, как русским живется?

— Не хочу вас разочаровывать, господин штандартенфюрер, но в Советском Союзе все подчинено строгой военной дисциплине: в городах и в селах порядок. Конечно, люди живут по карточкам, но с голоду никто не умирает, в магазинах есть все самое необходимое. А на базарах можно купить даже деликатесы.

— И пирожные? — улыбнулся штандартенфюрер.

— Даже пирожные. У меня такое впечатление, что они искоренили всю преступность. Патрули, а их в городах немало, взяли на себя роль милиции. Им даются большие права, если надумаете отправиться в командировку в Россию, лучше с ними не спорить.

— А вы, оказывается, большой шутник! — громко расхохотался фон Ризе.

— Заводы и фабрики работают круглосуточно, нет даже часа простоя. С востока на запад идут эшелоны с вооружением… Все это я подробно написал в своем отчете.

— Да, я его внимательно прочитал. В вашем докладе очень много интересных наблюдений. Ваши материалы мы передадим в Генеральный штаб. Пусть они там думают… Вы долго были у Неволина?

— Задерживаться у радиста не входило в мою задачу, я передал ему запрашиваемые документы, деньги. Мы с ним немного еще переговорили, а потом я ушел.

— Наверняка вспоминали старых знакомых. Вы ведь выпускались из разведшколы вместе?

— Именно так, господин штандартенфюрер. Но многих из нашего выпуска, к сожалению, уже нет в живых.

— Что поделаешь, идет война. А она подразумевает жертвы. Меня заинтересовала информация о железнодорожных мостах на Калужском направлении. Они действительно плохо охраняемы?

— Именно так. Мосты переброшены через реку Оку. Я пометил их местоположение на карте. — Рихтер фон Ризе удовлетворительно кивнул. — Каждый мост охраняют по два человека. Часовых можно незаметно обезвредить и подорвать мосты. Для этого нужна небольшая группа, скажем человек десять.

— Ваши наблюдения довольно интересны. А сколько времени заняла обратная дорога?

— Четыре дня, — уверенно ответил Мельник. — Можно было бы, конечно, добраться и побыстрее, но я старался выбирать наиболее оптимальный маршрут и с наибольшей пользой для дела. Например, на сутки я остановился в Орле, где в то время шло формирование трех дивизий.

— Как вам удалось заполучить столь ценную информацию?

— Зашел в пивную, поговорил с солдатиками. У нас нашлось много общего. Так что со мной они были предельно откровенны.

— Эта часть вашего отчета наиболее интересная, — признал Рихтер фон Ризе. — Особенно интересное наблюдение по поводу возможного наступления русских на севере. Ваше мнение совпадает с некоторыми другими агентурными данными. Если информация подтвердится, то в Генеральном штабе придется переосмыслить в значительной степени все свои планы.

— Во всяком случае, это следует из того, что я видел и слышал.

— Что ж, вы довольно убедительны… Вы были помощником преподавателя?

— Так точно, господин штандартенфюрер, — слегка вытянулся Мельник, осознавая, что далее должно последовать поощрение. И не ошибся!

— Ну так вот… С сегодняшнего дня вы — преподаватель! Разумеется, со всеми присущими этой должности благами: увеличение оклада, отпуска, свободный выход за территорию разведшколы. С завтрашнего дня я даю вам десять дней отпуска. Отдыхайте! Вы его заслужили. Наслаждайтесь жизнью, можете съездить куда-нибудь к морю. Скоро осень, так что попробуйте захватить последние летние деньки. Можете взять с собой какую-нибудь женщину, чего же коротать время в одиночестве!

— Я последую вашему совету, господин штандартенфюрер, — с готовностью отозвался Мельник.

— И еще… Забегая немного вперед, скажу: я уже подписал приказ о награждении вас крестом второй степени «За военные заслуги». Так что в ближайшее время вы получите заслуженную награду.

— Хайль Гитлер! — вскочил с места Мельник и выбросил вперед правую руку.

— Можете идти, и займитесь чем-нибудь приятным. Сходите в город, пообедайте в ресторане. Не ограничивайте себя ни в чем, тем более что жалованье с этого дня у вас увеличивается почти вдвое. Можете поразвлечься, я успел заметить, что в городе очень много красивых девушек.

— Разрешите идти?

— Идите, — сказал штандартенфюрер.

Когда за Мельником закрылась дверь, фон Ризе вытащил из шкафа дело под «№ 34/DL» и открыл папку. На первой странице была наклеена фотография Антона Мельника, каковым он был в сборном концентрационном лагере: худой, с выпирающими скулами, в круглых, чуть навыкате, глазах читалась непроходимая тоска. Ровным счетом ничего общего с тем человеком, который только что прикрыл дверь. Нынешний Мельник — весьма уверенный в себе малый, с которого каждому агенту подобает брать пример, а с последнего задания он и вовсе вернулся другим человеком — от былой нерешительности не осталось и следа, даже с немцами теперь держался на равных, как если бы познал то, что неподвластно остальным. Впрочем, возможно, что так оно и было — не каждый, даже самый подготовленный, агент способен перейти линию фронта. А еще ведь нужно не только уцелеть, но и плодотворно работать.

Главная особенность Яблонской школы заключалась в том, что агенты готовились главным образом для центральных участков фронта, а также в Московскую область, к которой вышестоящее начальство имело определенную слабость.

В школе был сильный преподавательский состав, состоящий в основном из русских офицеров. Яблонская школа, считавшаяся одной из сильнейших, могла подготовить до ста пятидесяти человек, третья часть из которых — радисты. В ней была отлажена четкая конспирация, правила которой выполнялись неукоснительно. При зачислении в школу каждый агент получал кличку и ни под каким предлогом не должен был называть своего настоящего имени и расспрашивать о личной жизни других. За нарушение порядка грозил штрафной лагерь.

В действительности Рихтера фон Ризе звали Корземанн Петр Алексеевич. Родился он в Ревеле, учился в Москве. Принадлежал к этническим немцам, так что, помимо немецкого, считал родным языком и русский. Происходил Корземанн из потомственных офицеров, и ему, как и многим его ровесникам, удалось поучаствовать в Гражданской войне, отстаивая идеалы Белого движения. Женившись на немецкой аристократке, вместе с титулом барона он получил и звучную фамилию. Немногим позже Корземанн перебрался в Берлин, а оттуда переехал в Латинскую Америку, где служил в армиях Уругвая и Аргентины, а когда началась междоусобица в Испании, то вновь перебрался в Европу и провоевал в национальной армии Франко. После завершения боевых действий вернулся в Берлин, где нашел себя в военной контрразведке. Впоследствии он возглавил Яблонскую диверсионно-разведывательную школу, входящую в систему абвера.

Нажав на кнопку под столом, барон вызвал к себе обершарфюрера — незаметного молодого человека лет двадцати пяти, одного из лучших «топтунов» абвера. Вытянувшись, тот замер у самого порога, не осмелившись проходить в глубину кабинета.

— Вот что, Арнольд, проследишь за Мельником. — Прочитав в глазах обершарфюрера немой вопрос, беспристрастно продолжил: — Не то чтобы я ему не доверяю… Просто я должен быть до конца уверен, действительно ли он предан сейчас рейху так же, как в первые месяцы после вербовки.

— Я вас понял, господин штандартенфюрер, разрешите идти?

Фон Ризе лишь едва кивнул. Оставшись один, он захлопнул папку. Все-таки с этим Мельником что-то не так. Не может человеку столь крупно везти, он просто заговоренный! Кто-то его очень крепко опекает, если уж не небесные силы, тогда, может быть, военная контрразведка русских? Нужно уточнить.

О том, что настоящая фамилия штандартенфюрера Рихтера фон Ризе Корземанн, в разведшколе не знал никто, за исключением разве что его заместителя, назначенного абвером в Яблонскую разведывательно-диверсионную школу по приказу самого адмирала Канариса. Для всех остальных барон Рихтер фон Ризе был отпрыском древнейшей аристократической фамилии, известной со времен Крестовых походов, а потому у окружающих вызывало некоторое удивление, почему он предпочел армии контрразведку. Аристократы всем прочим соблазнам предпочитают исключительно военную карьеру, где в полной мере способны продемонстрировать природный ратный талант, а также доказать всему миру, что они достойные наследники воинственных баронов, не однажды заставлявших замереть от страха старую матушку Европу.

Петр Корземанн невольно хмыкнул. Если бы они знали всю правду! В этом было свое преимущество — курсанты школы в его присутствии порой разговаривали на русском, не догадываясь о том, что этот язык для него такой же родной, как и для них.

Глава 15

Неожиданное предложение

Старший лейтенант Романцев открыл дверь своим ключом и прошел в конспиративную квартиру. Геннадий Копылов, вооружившись иглой, подшивал гимнастерку, а его надсмотрщики сидели за столом и попивали чаек вприкуску. Вполне идиллическая картина. Почти мирная. Такое впечатление, что для парней фронта не существует.

Увидев вошедшего Романцева, троица дружно поднялась. В глазах так и читалось: чего же ты, старший лейтенант, такой неугомонный? Радиосвязи сегодня нет, так что имеем полное право чайку попить и байки потравить.

— Садитесь, — махнул рукой Тимофей.

Все трое дружно расселась по своим местам. Интерес к чайку как-то сразу пропал, иголка в руках Копылова выглядела лишней.

— Наша операция вступает в новую фазу, — сообщил Романцев. — Так что я буду ставить перед руководством вопрос о твоем освобождении из-под стражи, — посмотрел он на Копылова. — Как ты на это смотришь?

— Вы это серьезно, товарищ старший лейтенант? — невольно сглотнул Копылов.

— Я серьезен как никогда. И беру на себя ответственность… Если ты вдруг куда-то исчезнешь… то моя голова полетит первой!

— Спасибо. Не ожидал. Я вас не подведу, товарищ старший лейтенант, — проговорил заметно осипшим голосом Геннадий.

— Будем надеяться, что так оно и будет на самом деле, это все, что я хотел тебе сказать, — поднялся Романцев. — Охрана не снимается до положительного решения твоего вопроса.

— Я все понимаю.

— Может, вы хотите чайку, товарищ старший лейтенант? — предложил сержант Муртазин.

— Не сегодня. У меня имеются кое-какие дела, — отказался Тимофей и тут же спросил: — Когда у нас радиосвязь?

— Послезавтра, — ответил Копылов.

— Рассчитываю, что до послезавтра ситуация с твоим освобождением прояснится.

Вернувшись в отдел, Тимофей Романцев взял листок бумаги и крупными буквами написал:

«Прошение на имя начальника 3-го отдела ГУЛР “СМЕРШ” НКО СССР полковника Утехина Г. В. от старшего лейтенанта Романцева Т. С., начальника Люберецкой военной контрразведки “СМЕРШ”.

Прошу освободить из-под стражи заключенного Копылова Г.А. для успешного осуществления операции “Связной”.

Копылов Г. А. является ключевой фигурой в мероприятиях по приему курьеров, а также для других экстраординарных оперативных комбинаций. Именно от его имени осуществляется радиоигра с военной разведкой абвера. Контроль за поведением Копылова Г. А. показал, что за время проведенных мероприятий он всегда действовал в соответствии с полученными инструкциями, нередко проявлял инициативу для успешного осуществления задачи.

Кроме того, Копылов Г. А. круглосуточно находится на конспиративной квартире под наблюдением военных контрразведчиков. За время длительного и постоянного общения с Копыловым Г. А. мы имели основания проникнуться к нему определенным доверием.

В настоящее время возникают обстоятельства, когда он должен появляться в городе один, без сопровождения контрразведчиков. Также возникают непредвиденные обстоятельства, когда он единолично должен входить в контакт с германскими агентами. Любое, даже скрытое наблюдение за ним может подставить под удар спланированную операцию. Считаем, что его освобождение сыграет положительную роль в оперативных мероприятиях.

Я, Романцев Тимофей Степанович, старший лейтенант военной контрразведки “СМЕРШ”, всецело беру на себя ответственность за его освобождение на время операции “Связной”».

Перечитав написанное, Тимофей поставил число и широко расписался, после чего устало откинулся на спинку стула и закурил папиросу. Теперь осталось самое главное — сделать один важный звонок.

Подняв телефонную трубку, он быстро набрал знакомый номер.

— Слушаю, — прозвучал бодрый ответ.

— Здравия желаю, товарищ полковник! Это Романцев.

— Что у тебя, Тимофей?

— Я звоню по поводу операции «Связной».

— Та-ак, слушаю.

— Я убежден, что для пользы дела Копылова нужно освободить из-под стражи.

— Неожиданное начало разговора. Обоснуй!

— Операция «Связной» усложняется. Немцы считают Копылова особо важным агентом. Если они заметят за ним хотя бы какую-то слежку, то поймут, что с ними затеяна радиоигра. Ведь мы же не можем контролировать всех агентов, которые захотят его проверить. Возможно, что мы уже дали им какой-то повод усомниться в его искренности и они захотят попристальнее понаблюдать за ним.

— В твоих словах есть определенная логика, — согласился полковник после некоторого молчания. — Но ты в нем уверен?

— Уверен… Сам ход операции подсказывает ослабить опеку, потому что ему приходиться принимать курьеров. Он должен показываться близ железнодорожной станции, обязан разъезжать по другим узлам. Показывать, что он активно ведет разведывательную работу. Кроме того, он радист и должен самостоятельно добираться к месту, где припрятана рация. Возить его все время на служебной машине крайне нежелательно. Враг может заметить нашу опеку, если вдруг ведет за ним наблюдение. Кроме того, могут возникнуть неотложные оперативные мероприятия, которые потребуют его личного участия.

— Какие, например?

— По заданию своего руководства он должен будет предоставить прибывающему агенту свое жилье на первое время. Или сопровождать его в другой город. В нашей практике такие случаи происходили… И основания для этого имеются. Все-таки он здесь уже обжился, знает, как себя вести, как следует держаться, если вдруг его остановит патруль. Ситуации могут возникнуть самые различные, всего предусмотреть невозможно.

— А надо стараться, старший лейтенант, — хмуро заметил полковник. — С нас спрашивают строго.

— Стараемся, товарищ полковник.

— Что у тебя еще есть в подтверждение того, чтобы освободить Копылова из-под стражи?

— Он привлекался ко всем нашим мероприятиям и всегда действовал согласно поставленным задачам. Постоянно проявлял инициативу, чтобы улучшить качество работы. И это принесло свои плоды. Немцы серьезно относятся ко всем радиосообщениям.

— Меня интересуют твои личные ощущения.

— Я общаюсь с ним довольно длительное время, и у меня нет оснований ему не доверять. Если бы я заметил что-нибудь сомнительное, то не обратился бы к вам с подобной просьбой.

— Что ж, твое предложение выглядит разумным. Вижу, что ты болеешь за положительный исход операции. Копылову действительно нужно предоставить некоторую свободу. Но оставлять его совсем без надзора неразумно.

— Да, товарищ полковник, об этом не может быть и речи! Наружного наблюдения с него снимать не будем.

— Но вопрос по Копылову весьма серьезный. Об операции «Связной» знают в Главном штабе, и решать его единолично мне никто не позволит. Последнее слово останется за начальником Главка. Как он решит, так и будет. Я как раз с ним завтра встречаюсь и поговорю по этому делу, а ты подготовь мне свои соображения и передай с курьером. До завтрашнего дня успеешь?

— Они уже написаны, товарищ полковник! Сегодня же отправлю с курьером.

— Вот и отлично!

Полковник Утехин перешагнул просторный кабинет начальника Главного управления контрразведки «СМЕРШ» и произнес:

— Здравия желаю, товарищ заместитель комиссара обороны.

Комиссар ГБ 2-го ранга Виктор Семенович Абакумов поднялся с широкого кожаного кресла и, сделав навстречу гостю несколько неторопливых шагов, протянул руку. Ладонь у него была плотная, мускулистая, но пожатие получалось не крепкое. Придержав ладонь Утехина, спросил:

— Есть какие-нибудь новости, Георгий Валентинович?

— Так точно. Я принес результаты работы по операции «Связной».

— Садись. Докладывай соображения!

Полковник Утехин сел по правую сторону от Абакумова и развязал папку с белыми длинными тесемками.

— Здесь все подробно расписано…

— Я, конечно, ознакомлюсь с твоими материалами обстоятельно. Ты знаешь, какое значение придается операции «Связной», она уже принесла свои результаты… Но все-таки хотелось бы сначала услышать твои личные наблюдения.

Георгий Утехин был старше Абакумова на два года и уже с шестнадцати лет служил в отряде ЧОН ГПУ в Туркестане. В это время юный Абакумов подвизался добровольцем-санитаром. Немногим позже работал упаковщиком в Московской кооперации, и вряд ли тогда кто-нибудь из его коллег мог рассмотреть в нем будущего заместителя народного комиссара обороны. По всем служебным законам Абакумов должен был находиться в подчинении Утехина, однако произошло наоборот. И разделяющая сейчас их пропасть была просто непреодолима. Абакумов вообще выглядел баловнем судьбы: в то время как Утехин терпеливо шагал с одной служебной ступеньки на другую, не пропуская при этом ни одной, Виктор Семенович их просто перепрыгивал.

Подчас казалось, что судьба делает все возможное, чтобы остановить выдвижение Виктора Семеновича к вершинам власти, но каким-то непостижимым образом всегда предоставлялся счастливый случай, который позволял ему не только наверстать упущенное, но и подняться еще выше по карьерной лестнице.

Десять лет назад, уже работая в органах ОГПУ, он был переведен из членов партии в кандидаты за нежелание устранять политическую безграмотность. Обычно далее следовал если уж не арест, так испорченная биография, с которой невозможно устроиться даже в разнорабочие. Но Абакумов продолжал работать уполномоченным экономического отдела НКВД. Еще через год очередная неприятность: было выяснено, что на конспиративных квартирах молодой Виктор Семенович встречался с различными женщинами, за что был немедленно переведен в систему исправительно-трудовых лагерей, безо всякой перспективы роста. Но уже через пять лет был утвержден в должности начальника управления НКВД по Ростовской области. А незадолго до войны был назначен на должность заместителя народного комиссара внутренних дел.

Георгий Утехин невольно посмотрел на широкую ладонь начальника Главного управления контрразведки «СМЕРШ» — широкая, мускулистая, она невольно натолкнула на дурные размышления. В управлении поговаривали, что во время допросов он применял физическую силу. Наверняка не брезгует этим и сейчас.

— Все идет по строго утвержденному плану, но нам бы хотелось снять охрану с Копылова.

— Основания? — живо спросил Абакумов.

— За время работы он зарекомендовал себя с лучшей стороны. Некоторые его рекомендации и советы значительно продвинули операцию «Связной»… Кроме того, освобождение его из-под стражи продиктовано прямой необходимостью. В настоящее время, по нашим данным, около тысячи немецких агентов находятся в Москве и в Подмосковье, многих он знает лично и может нам очень здорово помочь по их выявлению. Здесь есть еще такой момент: немцы убедились, что Копылов сумел закрепиться в Люберцах и находится вне подозрений. Но если он не будет проявлять активность и перестанет появляться в городе, то у агентов, которые могут находиться в городе или рядом, возникнет серьезное подозрение, что он работает на советскую контрразведку… Далее, у нас есть основания полагать, что где-то в Люберцах находится немецкий резидент, который непременно захочет на него выйти. Мы предполагаем, что у резидента неисправная рация, он давно не выходил на связь. К сожалению, нам не удалось запеленговать его в свое время… И нам очень важно его вычислить. А через Копылова мы сумеем выйти и на других связанных с ним агентов.

— И вы собираетесь его просто так отпустить? Дескать, ступай себе на все четыре стороны!

— Совсем не так. Мы установим за ним наружное наблюдение и будем отслеживать все его возможные контакты.

Генерал-полковник Абакумов положил папку в стол и, распрямив сильную спину, заговорил:

— Это большой риск. Если он просто замаскировался и задумал сбежать, то мы ставим под удар всю операцию «Связной» и всю отправленную немцам дезинформацию. А ведь они в нее поверили… Ты понимаешь, что в случае неудачи мы будем спрашивать строго в первую очередь с тебя?

— Я осознаю это, товарищ заместитель комиссара обороны.

— И тем не менее настаиваешь?

— Для дела так будет лучше.

— Сейчас мы делаем все возможное, чтобы отвлечь немецкое командование от нашего основного удара на Курском и Орловском направлениях. Очень важно, чтобы Гитлер поверил, что основные силы мы сосредотачиваем на севере. По данным нашей агентуры, Гитлер готовит наступление на Курской дуге. Эту операцию он назвал «Цитадель». Наши данные подтверждает и британская разведка. Им удалось взломать код «Лоренц», применявшийся для кодировки сообщений высшего руководства Германии, и в них ясно указывается, что основные удары будут направлены на Курск и Белгород. Нам даже известен общий план операции «Цитадель». И вот представь себе, Копылов возвращается к немцам и рассказывает о радиоигре. Им уже несложно будет догадаться, для чего мы хотим их дезинформировать… Ты готов снять с себя погоны, если Копылов вдруг переметнется на сторону немцев?

— Так точно! — после некоторой заминки произнес полковник Утехин.

— Что ж… В таком случае я отдам распоряжение, чтобы с Копылова сняли охрану… под твою личную ответственность, — согласился комиссар ГБ 2-го ранга Абакумов. — Признаюсь честно, Георгий Валентинович, мне бы не хотелось… чтобы наш разговор продолжился в неприятном месте. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Как никто другой, товарищ заместитель комиссара обороны!

— Кстати, по поводу Бургомистрова… Он даже не подозревает, что его брат работает на немцев. Жена получила извещение, что он пропал без вести. Решено Бургомистрова не трогать, работает он хорошо и на своем месте незаменим. О том, что его брат служит немцам, — никому ни слова!

— Разумеется, Виктор Семенович. Разрешите идти? — поднялся полковник Утехин.

— Иди! И не забывай держать меня в курсе операции «Связной».

— Есть!

Развернувшись, Утехин зашагал из кабинета. В какой-то момент, когда, почувствовал на своих плечах тяжеловатый взгляд заместителя комиссара обороны, ему захотелось обернуться. Но уже в следующий миг он решительно распахнул дверь.

Глава 16

Случайное знакомство

В самый обед Тимофей Романцев пришел на конспиративную квартиру и не без парадности сообщил о том, что с сегодняшнего дня с Копылова снята охрана, а потому с этой минуты он будет проживать один. Торжественно, как если бы вручал советский паспорт, протянул ему документы, выданные немецкой разведкой, и добавил:

— Будешь жить под фамилией Неволин… «Легенда», отработанная в Центре, остается в силе. Свою настоящую фамилию Копылов — забудь! Хотя бы на время…

— Понял.

— Поздравлять не хочу, не тот случай. Но освобождение накладывает на тебя дополнительную ответственность… Если пойдет что-нибудь не так… Сам знаешь, что может произойти.

— Я все понимаю, товарищ старший лейтенант, — растроганно проговорил Копылов. — Не сомневайтесь во мне.

— А я и не сомневаюсь. Разумеется, мы должны знать о каждом твоем шаге, чтобы с твоей стороны не было никакой самодеятельности. Мы всегда должны знать, с кем ты встречаешься, когда и во сколько. Не потерпим никакой самодеятельности! Обо всем, даже о самых незначительных мелочах, ты немедленно будешь докладывать. Тебе все понятно… товарищ Неволин?

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

Посмотрев на охрану, молчком сидевшую на диване и по-дружески улыбающуюся, Тимофей добавил:

— Сейчас мы уйдем втроем. Ты можешь выйти не раньше чем через час. Можешь побродить по городу. Познакомиться с девушкой… Привыкай понемногу к свободной жизни, это тоже важно. В какой-то степени это серьезный опыт. — Козырнув, добавил на прощание: — До встречи, товарищ сержант!

Геннадий Копылов вышел из подъезда ровно через час и, подставив лицо солнцу, осознал, что если и существует счастье, то оно должно выглядеть примерно так: можно идти куда вздумается и свободно распоряжаться своим временем. Настроение было преотличное, к своему немалому удивлению, он обнаружил, что в городе немало девушек, и весьма прехорошеньких!

Копылову казалось, что прохожие посматривают на него как-то по-особенному, по-доброму, что ли… И Геннадий, не скупившись на чувства, отвечал им добродушной улыбкой. В особенности девушкам. Возможно, что такое поведение сержанта насторожило бы патруль, который привык видеть солдат, пришедших с фронта, усталыми, заметно раздраженными, в выцветших гимнастерках и стоптанных сапогах. А сержант, излучающий улыбки направо и налево, явно не вписывался в привычную картину.

Идти, собственно, было некуда. Вот разве что в пивную, где мужички выстроились в небольшую очередь. Некоторые покалеченные: у двоих не было руки, третий приковылял на костылях, четвертый, без ног, сидел на сколоченных дощечках, где вместо колес были обычные подшипники, и в сильных тренированных руках сжимал две палки, которыми он управлялся весьма ловко, отталкиваясь от асфальта. Его пропустили без очереди, и он, благодарно приняв кружку, сказал:

— За вас, ребята!

Настроение как-то понемногу угасло: вправе ли Геннадий стоять среди этих людей? Доверие еще нужно заслужить. А он находится только в самом начале пути. Не испив пивка, Копылов поплелся к небольшому парку, отстоявшему метрах в трехстах от пивного ларька.

Закурил «Казбек» — единственная роскошь, которую он мог себе позволить. Жизнь не такая уж и скверная штука, если ты жив-здоров и вот так, как сейчас, под разросшейся липой можешь наслаждаться ядреным табачком. Есть надежда, что все еще уляжется и можно будет без внутреннего неудобства смотреть людям в глаза, не отводя взгляда.

Неплохо было бы организовать досуг и познакомиться с девушкой, а судя по тому, как разворачиваются события, времени у него будет предостаточно. И потом, есть возможность привести девушку в квартиру. От сладких мыслей губы Геннадия разлепились и широко разошлись в стороны. Все наладится, и у него будет все так же, как у людей.

Вот хотя бы эта девушка, посмотрел он на хорошенькую барышню, сидевшую на скамье, если бы они были вместе, то их сочли бы красивой парой. Набравшись смелости, Геннадий произнес:

— Девушка, вы не подскажете, где здесь кинотеатр? Я в вашем городе человек новый и как-то не могу сориентироваться.

— А пойдемте, я вам покажу, — живо отозвалась девушка, — мне как раз в ту сторону. Отсюда недалеко.

Отбросив в сторону папиросу, Копылов воодушевился:

— С удовольствием… А то, знаете, говорят, новые фильмы появились, а я еще их не видел.

— Вы с фронта? — проявила интерес спутница.

Весьма миленькое создание с веселыми русыми кудряшками на пригожей головке и задиристо курносая.

— Не совсем… С госпиталя… Провалялся полтора месяца. Пока сюда направили, а дальше не знаю, как сложится.

Девушка шла быстро, размашисто, и Копылов едва успевал за ней, искоса поглядывая на ее стройные аппетитные ножки. Вот повезло же какому-то мужичку! Почему так несправедливо устроен существующий мир — все лучшее обязательно достается кому-то другому! Ну где же здесь классовая справедливость?

— Мне фронтовой товарищ квартиру предоставил, — не моргнув глазом, продолжил Геннадий. — Живи, говорит, пока.

— Хороший у вас товарищ, — произнесла девушка, тепло посмотрев на него. — Сейчас с квартирами везде трудно.

— Да, хороший. А еще геройский парень!

— А сами вы откуда?

— Из Харькова.

— Там сейчас немцы, — посочувствовала девушка.

— Точно так, — согласился Копылов, — только мы их оттуда скоро выбьем… Мы с вами столько уже прошли, а еще не познакомились. Вас как зовут?

— Людмила. Можно Люся.

— Какое у вас красивое имя! Прямо как журчание ручейка.

— Скажете тоже! — весело рассеялась девушка. — Имя очень простое. А знаете, когда я была маленькой, оно мне не нравилось, — слегка поморщилась она. — Потом ничего… привыкла. А сейчас даже не представляю, что меня могли называть как-то по-другому.

— Это имя очень идет вам. Бывает, смотришь на человека и даже можешь угадать, как его зовут. Вот вы из этих счастливчиков.

— А вас как зовут?

— Геннадий. Можно Гена.

В ответ девушка мило улыбнулась, а потом, показав на двухэтажное здание из красного кирпича с афишами у входа, просто объявила:

— А вот это и есть кинотеатр «Родина».

— Какой же сейчас фильм? Ага! «Серенада солнечной долины». Хороший фильм, я о нем слышал. Мюзикл.

— Вот только сегодня нет сеансов. Кино обычно по вечерам показывают и по выходным.

— Знаете, за это время я как-то очень к вам привык, — признался Геннадий. — Скажу честно, мне даже не хочется с вами расставаться. Может, встретимся завтра и посмотрим фильм?

— Вы такой смешной. Меня давно так никто не веселил, — улыбнулась Людмила.

— Так что вы скажете? Честно говоря, я так волнуюсь, ожидая вашего ответа.

— Вам не стоит так сильно волноваться, я обязательно приду. Ближайший сеанс будет в семь часов вечера.

— Так я куплю билеты?

— Вам предстоит отстоять большую очередь.

— Я готов стоять в очереди уже сейчас, зная, что вы придете.

— Я приду… Обязательно.

— Можно вас проводить?

— Спасибо, я доберусь сама, — И, помахав на прощание длинными гибкими пальчиками, девушка ускорила и без того быстрые шаги.

Геннадию Копылову осталось только смотреть ей вслед и наблюдать за тем, как порывы хулиганистого ветра баловались краями ее платья. Озорник, одним словом! И ничего с ним не поделаешь, даже наряда вне очереди не дашь.

Когда Людмила свернула за угол, Геннадий пошел к дому, не в силах справиться с улыбкой.

К предстоящему вечеру Копылов готовился особенно тщательно. Первое, что он сделал, так это тщательно прибрался в комнате: выгреб ведро окурков, разбросанных по углам, соскреб с пола налипшую грязь, поменял простыни, а на стол вместо стеклянной пепельницы поставил букет незабудок. Так что после двух часов усиленного труда квартира напоминала берлогу молодого холостяка, в которой не хватает всего-то крохотного штриха — женского присутствия. Судя по тому, как энергично развивается его личная жизнь в последние три часа, можно уверенно предположить, что это дело поправимое.

В кинотеатр, к своей немалой досаде, он не попал: все сеансы были отменены. Как написали на двери кинотеатра: «По техническим причинам». Отличавшийся дотошностью, Геннадий решил узнать, в чем тут дело. Выяснилось, что киномеханика забрали на фронт, а подготовить смену он не успел, так что «технические причины» могут затянуться на продолжительное время. Купив в ближайшем киоске букет роз, Геннадий стал терпеливо дожидаться Люсю. Под взглядом прохожих чувствовал себя неловко, девушка опаздывала.

— А вот и я, — неожиданно произнесла Людмила из-за спины.

— А это вам, — протянул Геннадий цветы.

— Боже мой, какие они красивые! — всплеснула руками девушка. — Вы даже не представляете, как я люблю красные розы. Они такие свежие. — Посмотрев на пустующий кинотеатр, спросила: — Сеанс отменили?

— К сожалению, да. Сказали, что киномеханик ушел на фронт.

— Единственный киномеханик на весь город, и того забрали! — расстроилась Людмила.

— Вернется с победой, и тогда все фильмы сразу покажет, — приободрил Копылов.

— Вот только с фронта еще вернуться нужно, — сдержанно заметила она. — А куда мы сейчас пойдем?

— Может, вы что-нибудь предложите? Я совершенно не ориентируюсь в вашем городе, — признался Геннадий.

— Предлагаю сходить в парк. Он неподалеку. Там так тихо, как будто бы совсем нет войны.

— А вы сами из Люберец?

— Вовсе нет. Я из Киева, приехала сюда, чтобы навестить тетку, а тут началась война, и пришлось остаться.

Шли неторопливо. Обоим было хорошо. Влюбленные молодые люди, каковые даже в военную пору встречаются нередко. Поглощенные собой, они не замечали взглядов прохожих, заинтересованных и порой завистливых: не прошло же мимо счастье!

Вошли в тенистый парк с разросшимися старыми липами, закрывающимися от нависших облаков широкими кронами. Солнце тускло пробивалось через кучевую пелену. Природа, какой-то час назад плаксивая и сырая, сейчас радовалась их встрече, делая день еще более светлым.

Присели на лавку. Геннадий волновался, едва ли не физически ощущал жаркое тело Люси и, опасаясь выдать себя накатившим смятением, старался не смотреть на ее круглые коленки.

— А может, мы перейдем на «ты»? — предложила Людмила. — А то разговариваем как рассорившиеся граф с графиней.

— Я только «за», — охотно согласился Геннадий. — Люся, а ты где работаешь?

— А автобусном парке диспетчером, — ответила Людмила. — Может, кому-то моя работа покажется неинтересной и скучной, а мне нравится.

Геннадий поймал себя на том, что ему все время хочется смотреть на девушку. Ему было по душе, как она говорит, как держится, как мило улыбается. Ему нравилось в ней все! Она — необыкновенная! Даже странно, что ее не окружают толпы поклонников. Не встречают, не провожают, не стоят под ее окнами сутками напролет и не поют серенады в ее честь. Имей он голос позвонче и владей нотной грамотой, так непременно сочинил бы в ее честь какую-нибудь оперу. Или спел бы сонет при следующей встрече.

— Наверное, очень сложно такой красивой девушке находиться среди мужчин?

— Сначала как-то действительно неловко было, а потом ничего, привыкла! — ответила Людмила. — А кем ты был до войны?

— Ух! — невольно выдохнул Геннадий, украдкой посмотрев на девичьи колени. Платье было из тонкого ситца, почти невесомое, и выдавало на ногах каждый овал, невероятно волнуя. — Вроде бы это было совсем недавно, и в то же время очень давно. После этого столько событий произошло… А был я студентом исторического факультета, — припомнил он «легенду». — Хотел стать учителем. Но вот как-то не сложилось.

— Не переживай, закончится война, вернешься в свой университет и обязательно окончишь.

— Я тоже очень на это надеюсь.

— Кажется, стало немного зябко, — передернула плечами девушка.

— Да, действительно… Похоже, сильный дождь будет. Может, пойдем ко мне? — неожиданно для самого себя предложил Геннадий. — У меня есть хороший чай, а еще шоколадные конфеты. Ты любишь шоколадные конфеты?

— Ты меня лучше спроси, какая девушка не любит конфет? Тем более шоколадных! — мило улыбнулась Люся.

— Тоже верно. Так ты пойдешь?

— Только если ненадолго… У меня еще по хозяйству много дел.

— Конечно, — воодушевился Геннадий, припоминая, что последний раз приглашал к себе девушку еще до войны. Нельзя сказать, что последующие годы он прожил монахом, но встречи эти были скоротечными, незапоминающимися, незатейливыми, где ложем любви чаще всего служила скрытая от посторонних глаз лесная поляна, а порой землянка, где приятели, проявляя мужскую солидарность, оставляли молодых на часок.

Так что и вспоминать, по большому счету, ему было просто нечего, а та милая девчонка, с которой он был знаком еще до войны, оставила в его душе лишь печальный свет несостоявшейся любви.

Все могло произойти глубже и по-серьезному. А они, испытав первую близость, при следующей встрече просто шарахнулись друг от друга, как перепуганные коты, чтобы уже более никогда не быть вместе.

— Потом я провожу тебя до самого дома.

— А вот до самого дома не нужно, — мягко произнесла Людмила.

— Это почему же? — обескураженно спросил Геннадий.

— А вдруг у самого подъезда меня поджидает какой-нибудь кавалер, и ты его испугаешь?

Геннадий внимательно посмотрел на нее. Женщины очень загадочные создания, трудно понять, когда они говорят всерьез, а когда шутят.

— Я провожу тебя до того самого места, которое ты мне покажешь.

— Обещаешь, что не будешь подглядывать на таинственного воздыхателя? — с недоверием спросила Людмила.

Похоже, она провоцировала его всерьез. Вот только настоящее чувство способно выдержать любые испытания.

— Я преодолею любопытство, — твердо пообещал Геннадий.

— Тогда пойдем… Чего ты так нахмурился? Я же пошутила по поводу кавалера, — сказала Людмила и, взяв Геннадия за руку, повела из парка.

В горле запершило. На какое-то время он почувствовал себя деревянным и неестественным, как если бы руки и ноги принадлежали кому-то другому. Пришлось протопать добрую сотню метров, прежде чем удалось почувствовать себя прежним. Очень хотелось верить, что в этот самый момент никто не дышит ему в спину.

Здания, соблюдая светомаскировку, были затемнены, только через узкие щелки едва проникал тусклый свет, который терялся на расстоянии вытянутой руки. Вошли в подъезд — мрачный и на первый взгляд совсем нежилой, только запах пряного варева, струившегося откуда-то с верхнего этажа, указывал на то, что помещение обитаемо.

— Осторожнее, — подсказал Геннадий, — у нас ступени высокие, можно споткнуться.

Поднялись на второй этаж.

— А вот и моя дверь.

Чиркнув трофейной зажигалкой, Копылов показал на дощатую дверь, обитую картоном. Достав ключ, долго не мог попасть в замочную скважину. И когда дверь распахнулась, тонко пискнув на стертых петлицах, почувствовал невероятное облегчение.

Щелкнув выключателем, произнес:

— Кажется, отключили свет… Досадно… Ведь совсем недавно был.

— У нас тоже такое нередко случается, — подтвердила стоявшая рядом Людмила.

— Чайник на кухне… Нужно поставить на плиту. Правда, в темноте придется немного повозиться, — извинился Геннадий. — Но я не знал, что так получится.

Неожиданно он почувствовал, как тонкие девичьи руки обвили его шею, а на щеках ощутил горячее дыхание Люси, заставившее сильнее забиться сердце. Да что же с ним такое происходит? В какие только передряги не попадал, не однажды находился на волосок от смерти, а тут от девичьего поцелуя заволновался, как незрелый подросток!

— А может, это и к лучшему, — жарко выдохнув, произнесла Людмила.

Подхватив девушку на руки, совершенно не ощущая при этом ее веса, Геннадий понес ее на кровать. Слегка задел стол, недовольно скрипнувший тяжелыми ножками. В самом углу комнаты рассмотрел очертания кровати и бережно положил ее поверх покрывала, мимоходом подумав о том, что ложе слишком узкое для двоих.

Не разжимая объятий, Люся произнесла, не сумев спрятать женскую тоску:

— Как же я соскучилась по мужским рукам! Ты только не торопись. Я бы хотела выпить эту ночь по капелькам.

— Обещаю, что так оно и будет, — снял гимнастерку Геннадий.

Торопливее, чем следовало бы, стянул галифе. А потом медленно принялся расстегивать на Людмиле кофточку. От запаха девичьего тела закружилась голова. Поцеловал ее в грудь, в живот. Кожа у Людмилы была атласная, нежная. Девушка тихо постанывала от ласковых и умелых прикосновений. Геннадий погладил ладонями набухающую упругую девичью грудь и будто бы хотел испить ее до дна, взяв губами затвердевший сосок. Людмила изогнулась дугой, слегка вскрикнула раненой птицей, а потом, расслабившись, прижала его голову к своему телу и попросила негромко:

— Еще… Боже, как хорошо!

Его губы касались шеи, груди, живота обнаженной девушки, отзывавшейся на каждое прикосновение слабым стоном.

— Еще… еще… — повторяла Людмила. — Я не знаю, что со мной происходит… Что же ты со мной делаешь?..

— Ты красивая, я не встречал более красивой девушки, чем ты.

— Тебе это только кажется. Я обыкновенная… Иди сюда…

Осознав, что настало его время, Копылов погладил прохладные девичьи бедра и мягко опустился на Людмилу…

…Геннадий обессиленно откинулся на спину. В темноте отыскал пальцы Людмилы и слегка сжал их.

— Что это было? — спросила она, повернув к нему лицо.

— О чем ты?

— Ты меня чуть на тот свет не отправил.

— Отчего? — изобразил удивление Копылов.

— От благодати. Я просто куда-то улетела, даже не думала, что такое может быть.

— Знаешь, я старался, — честно признался Копылов.

— У тебя это очень хорошо получилось.

Умолкли. Разговаривать не хотелось. Просто смотрели в потолок, думая каждый о своем. Неожиданно Копылова посетила мысль, что с такой девушкой хорошо коротать целый век. Во всяком случае, прежде такие мысли его не посещали.

Неожиданно в коридоре вспыхнул свет, и рассеивающаяся полоска, преодолев большую часть площади, добралась до кровати, застыв на дощатой неровности светлой трапецией.

— Дали свет, — произнес негромко Геннадий.

— Это хорошо. Мы не поторопились?

— Нет.

Подниматься не было желания. Просто хотелось лежать, чувствуя тепло любимой девушки. Знакомы все-то одну ночь, а такое впечатление, что их связывает, по крайней мере, несколько лет, прожитых вместе.

— У меня к тебе есть одна просьба, — пододвинулась Людмила поближе. В полумраке она выглядела немного старше своих лет, что совершенно не сказалось на природном очаровании.

— Говори, — охотно откликнулся Геннадий. — Выполню с удовольствием.

— Просьба не очень обременительная. На завтра я договорилась встретиться со своей подругой.

— Какое-то торжество? — живо поинтересовался Копылов.

— Совсем нет, — хлипкое плечико слегка дрогнуло, — просто мы давно не виделись. Хотели просто поговорить.

— О своем, о девичьем, — улыбнулся Геннадий.

— Можно сказать, что и так, — согласилась Людмила. — Она постоянно хочет меня с кем-то познакомить, и я уже устала от всех ее предложений. Пусть знает, что у меня теперь есть… поклонник. Я бы хотела, чтобы ты пошел со мной.

— Ах вот оно что. А сама она не одна?

— Она замужем за очень хорошим человеком. Причем у них такая безумная любовь, которой можно только позавидовать. Так что ты скажешь?

— Надеюсь, что они милые, симпатичные люди.

— Можешь не сомневаться. Это действительно так.

— Я с удовольствием. А где мы встречаемся?

— Давай встретимся завтра, в шесть часов у кинотеатра.

— Договорились. Я куплю каких-нибудь хороших конфет. Не идти же в гости с пустыми руками.

— Хорошо. А сейчас мне нужно идти.

Люся неожиданно поднялась, не стесняясь своей ослепительной наготы, подошла к стулу, на котором была развешана ее одежда, и принялась быстро одеваться.

Геннадий едва подавил вздох разочарования. Все самое лучшее в жизни заканчивается очень стремительно.

— Я тебя провожу.

Он лениво потянулся за гимнастеркой, лежавшей на стуле. Оставалось только удивляться, в какой именно момент Людмила так аккуратно сложила свою одежду. Женщины вообще загадочные существа.

Включив свет, она уже прихорашивалась перед зеркалом. Красивыми движениями подправляла слегка сбившуюся прическу, подвела губной помадой уголки губ, черным карандашом зачернила и без того темные брови и, победно повернувшись к Геннадию, продолжавшему возиться с галифе, чуточку раздраженным тоном поинтересовалась:

— Ты готов?

— Почти.

— Господи, какой ты лохматый, давай я тебя причешу. — Людмила вплотную подошла к Геннадию, так, что он почувствовал приятный запах ее духов, и принялась разглаживать непокорную челку. Пальчики тонкие, нежные, так и простоял бы под ее лаской всю оставшуюся жизнь. — Вот теперь порядок.

Перехватив ее руки, Геннадий некоторое время держал Людмилу в объятиях. Может, на этом ласка не закончится? Но девушка, уверенно высвободившись из его объятий, произнесла:

— Надо идти. У меня еще масса дел… Да не грусти ты так, — погладила она Геннадия по щеке. — Ведь мы же не в последний раз встречаемся.

Вышли во двор. Темный. Неуютный. Выглядевший нежилым. Повернули на улицу, столь же темную. По тротуарам на работу в третью смену спешили редкие прохожие. На углу дома Геннадий увидел несколько человек солдат. Разделившись на две небольшие группы, они о чем-то негромко разговаривали, курили. Видно, наслаждались коротким перерывом. Грузовик, подъехавший из-за угла, заставил бойцов побросать недокуренные папиросы, после чего они принялись расторопно залезать в кузов.

— Нам туда, — показала Людмила в сторону железной дороги, уверенно взяв его под руку. Такая решительность девушки была ему приятна. Патруль, вышедший из-за угла — капитан и два бойца, — заставил их замедлить шаги. Поравнявшись с Геннадием и Людмилой, сухощавый капитан коротко представился:

— Капитан Елизаров. Комендантский патруль. Товарищ сержант, предъявите документы.

Два бойца, каждому из которых не более двадцати лет, строго сверлили его своими глазами. Их безмятежность была обманчива, за каждым из них просматривалась фронтовая школа. Взгляды строгие, глаза бескомпромиссные. Возможно, что здесь присутствовала обыкновенная зависть: «Мы сейчас бдительно службу несем, а ты, сержант, с девчонкой развлекаешься. Где же тут справедливость?»

Постаравшись расположить к себе кроткой улыбкой, Копылов извлек из накладного кармана военный билет, справку из госпиталя и протянул их офицеру:

— Пожалуйста, товарищ капитан.

Тот внимательно пролистал военный билет, развернул справку и, прочитав ее, строго спросил:

— На военный учет уже встали?

— Так точно, товарищ капитан. В первый же день, как приехал в Люберцы. Вот залечу ранение, и опять на фронт.

— Возьмите, — вернул документы офицер. — И советую быть поаккуратнее. Здесь хотя и не война, но тоже всякое случается.

— А что такое? — насторожился Копылов, спрятав документы в нагрудный карман.

— Хватает всякой уголовщины… Бандиты одеваются в форму бойцов Красной армии и грабят на путях составы. Вот как раз сейчас к разграбленному товарняку солдат отправили. Милиция не справляется… Хотя где тут найдешь этих гадов! Уж слишком дерзко и продуманно действуют.

Козырнув на прощание, капитан в сопровождении красноармейцев неспешно зашагал по улице, тревожа установившуюся тишину металлическим стуком подкованных каблуков.

Они прошли не более полукилометра, когда вдруг Людмила освободила свою руку и произнесла:

— Дальше я пойду одна.

— Все-таки давай я тебя провожу, — принялся настаивать Геннадий. — Ты же слышала, что говорил капитан.

— Не переживай, я уже почти пришла. Меня никто не тронет. Ну, давай прощаться. — Геннадий притянул девушку к себе. — Только не так сильно, ты же меня просто раздавишь.

— Значит, до завтра?

— До завтра.

Чмокнув Геннадия в щеку, Людмила заторопилась по улице. Высокие каблуки отбивали веселую дробь. Едва девушка исчезла за деревьями, как Копылов направился за ней следом, стараясь не упустить ее из вида. Вскоре они вышли к длинному спящему бараку. Остановившись, Людмила постучала в крайнее правое окно. Занавеска дрогнула, в темноте комнаты появился чей-то размытый силуэт и тотчас пропал. Через пару минут негромко отскочил дверной металлический крючок, и в проеме показался мужчина средних лет. Он что-то произнес, и девушка быстро впорхнула в барак. Дверь с громким стуком закрылась.

Что все это значит? Неужели она живет в этом бараке? Если так, так почему скрывает? Ладно, разберемся… Постояв еще некоторое время и убедившись, что Людмила более не появится, Геннадий поплелся восвояси.

Его задача была достать шоколадных конфет, однако, обыскав всю округу, он так ничего и не нашел. Позвонив Романцеву, попросил:

— Товарищ старший лейтенант, выручайте! Я тут с девушкой познакомился, хотелось бы произвести впечатление, купить шоколадных конфет, но, как назло, их нигде нет. Может, вы что подскажете?

— Хорошо, — после некоторой заминки сказал Тимофей. — На часик можешь выйти из дома, конфеты тебе принесут. «Красный Октябрь» устроит?

— Конечно! — обрадованно воскликнул Копылов.

— Вот и ладушки, — повесил старший лейтенант трубку.

На следующий день Людмила пришла точно в назначенное время, без опоздания. На этот раз на ней было голубое длинное платье с широким ремнем, туго обтягивающим ее гибкую талию. На ногах белые кожаные босоножки с невысокими каблуками, а каштановые тяжелые волосы были собраны в большую копну, отчего она казалась еще выше. Несмотря на дружелюбие, с которым Люся держалась с Копыловым с первых же секунд общения, он вдруг почувствовал себя невероятно неловко, как будто и не было нескольких часов, проведенных вместе. Именно таких женщин он опасался всю жизнь: ярких, уверенных в себе, глядя на которых, мужики просто сворачивают себе шеи, чтобы посмотреть им вслед. И вот одна из них весело заглядывает ему в глаза и ласково берет под руку.

— Так мы пойдем? — спросила Людмила.

Стараясь справиться со смятением, вдруг накрывшим его с головой, Копылов ответил:

— Конечно. Ты не представляешь, как я рад тебя видеть!

Слова были обычные, какие парни нередко говорят своим спутницам, вот только не каждый из них вкладывал в сказанное столько души, сколько это получилось у Геннадия.

— Что с тобой? Ты сегодня какой-то другой, — с некоторой настороженностью произнесла она. — Уж не случилось ли что-нибудь?

— Нет, со мной все в порядке… Просто ты такая красивая… и я подумал, ну и повезло же мне!

— Не зазнавайся, — делано нахмурилась девушка. — А то я передумаю. — И, заметив, что Геннадий слегка насупился, весело рассмеялась: — Ну, чего ты вдруг сразу загрустил? Нельзя же так. Я ведь пошутила. Пойдем! А то нас уже заждались.

— Да и конфеты могут растаять. — Приподняв сумку, Копылов продемонстрировал коробку шоколадных конфет «Красный Октябрь».

— Ух ты! — с восхищением произнесла Люся. — Откуда такая роскошь?

— Купил на базаре, — соврал Геннадий. — При желании там можно купить все, главное, чтобы были деньги.

— Похоже, что они у тебя водятся.

— Да, кое-что осталось… Пока лежал в госпитале, деньги тратить не пришлось. А потом выплатили денежное довольствие за несколько месяцев сразу.

Людмила шла быстро, уверенно увлекая его за собой.

— Мы пойдем пешком?

— А разве ты не хочешь прогуляться с красивой девушкой?

Похоже, она его слегка поддразнивала, как маленького ребенка. И, кажется, он попался на ее удочку.

— Конечно же, хочу, — запротестовал Геннадий, — просто боюсь, что ты можешь набить ноги.

— Спасибо за заботу, но идти нам недолго, всего лишь несколько минут. Вон к тому дому, — показала она особняк, стоящий в самом конце улицы.

— Твоя подруга весьма важная особа, если живет в таком роскошном доме.

— А ты смешной! Когда-то этот особняк принадлежал купцу первой гильдии Ерофееву. А когда он после революции сбежал во Францию, то в его дом заселилось сразу несколько семей. Моей подруге с мужем досталась небольшая квартира, но очень уютная. Ты не тушуйся, они очень милые люди, тебе понравятся.

Подошли к особняку, огороженному высоким металлическим забором, с которого на них сурово посматривали кованые драконы с открытой пастью и расправленными крыльями. За ограждением — красивый дом с белым фасадом, мраморные ступени поднимались к высоким парадным дверям. Под самой крышей застыли в камне юные ангелы. В саду в разные стороны торчала ободранная сирень и несколько чахлых яблонь, упрямо боровшихся за существование. Но, похоже, этот год им не пережить.

Вошли в прохладный подъезд, пропахший керосином и дегтем, к которому примешивался запах подгорелой гречневой каши.

— Мы пришли, — объявила Люся, остановившись перед одной из дверей. Поправив прическу, решительно надавила на звонок.

Дверь открылась, и в проеме показалось симпатичное женское личико.

— Люся! Проходи, мы тебя ждем!

— Я не одна, — сдержанно предупредила Людмила, — а со своим другом… Геннадием.

— Проходите, Геннадий, а меня зовут Зоя, — представилась хозяйка.

— Очень приятно.

— А вот это мой муж, — показала Зоя на молодого мужчину, вышедшего из комнаты. — Чего ты такой робкий, — укорила она супруга, — на тебя это очень не похоже. Поздоровайся с гостем.

— Тимофей, — протянул хозяин руку.

— Геннадий, — крепко пожал протянутую ладонь Копылов.

— Проходите, располагайтесь, — с улыбкой гостеприимно предложил Тимофей, — мы вас ждали. Зоя мне сегодня все уши прожужжала, что у нас будут гости. Так что мне пришлось с работы прийти пораньше… Не обещаю, что буду сидеть до конца, работы очень много, но заготовленных салатиков отведаю с удовольствием. Ты куришь? — достал Тимофей из кармана пачку сигарет. — Познакомимся поближе, пока наши дамы ложки с вилками раскладывают.

— Не откажусь.

— Ничего, что мы на «ты»?

— Конечно, — широко улыбнулся Геннадий и вышел в коридор следом за хозяином.

Спустившись на пол-этажа ниже, подошли к распахнутому окну, где стояла закопченная консервная банка с погнутой крышкой, наполовину заполненная окурками. Место для курения было обжитое, сюда попыхтеть дымком сходились со всего подъезда.

Выбив из пачки сигарету, Тимофей протянул ее Геннадию:

— Угощайся… Немецкие, трофейные. Не доводилось таких пробовать?

— Ну чего же вы так, товарищ старший лейтенант, — обиделся Геннадий.

— Ладно, пошутил я.

Чиркнув зажигалкой, уважил сначала гостя — поднес ее к сигарете, плотно стиснутой тонкими губами, потом прикурил сам.

— Почему не сказал, что уходишь из дома?

— Как-то закрутился.

— А ты меньше крутись… Чтобы впредь не повторял таких ошибок. Ясно?

— Так точно.

— Я за тебя в ответе… Оказывается, шоколадные конфеты я для себя доставал, — усмехнулся Романцев. — А я-то думал…

Дверь распахнулась, и из нее выглянуло прехорошенькое личико хозяйки.

— Мальчики, так где же вы? Мы уже все приготовили, все расставили, а вас все нет. Без вас нам скучно.

— Сейчас, Зоя, — ответил Романцев, — мы подойдем через минуту. — Показав на горевшую сигарету, добавил: — Тут осталось на две затяжки.

— Хорошо. Только не задерживайтесь.

Дверь прикрылась.

— Щекотливая ситуация получается. Тебя из-под стражи всего-то несколько дней назад отпустили, кстати, по моему ходатайству…

— Я это очень ценю, товарищ старший лейтенант.

— … А ты ко мне на квартиру уже с подругой заявляешься. Сразу возникает вопрос, а чего это вдруг старший лейтенант Романцев со своим подшефным задружился? Сам ты не находишь, что это немного странновато?

— Возможно, — невесело согласился Геннадий. — Но что теперь делать, если вдруг так получилось?

— Во-первых, об этой встрече никому ни слова! Неизвестно, как для нас обоих такое мероприятие может выйти. Все-таки мы в военной контрразведке служим, а не в богадельне какой-нибудь гвозди заколачиваем. Ты меня хорошо понимаешь?

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

— А во-вторых, сделаем так, чтобы наши посиделки не затянулись. Не хотелось бы, чтобы об этом кто-то пронюхал. Сядем сейчас за стол, выпьем для порядка по паре стопок водки, и дружненько разбежались! И ты навсегда забываешь, где я живу. Тебе все понятно?

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— И еще вот что… На время нашей встречи я для тебя просто Тимофей, а ты для меня Геннадий. Уяснил?

— Вполне, товарищ… Тимофей.

— Вот и славно! Не забудь, послезавтра у нас радиосвязь.

— Я помню. Подойду вовремя.

Романцев примял окурок о крышку консервной банки.

— А сейчас давай к столу, а то наши женщины уже тревожатся. И даже взглядом не дай понять, что мы были знакомы раньше, — строго предупредил Тимофей.

— Я все понимаю, Тимофей.

Романцев уверенно поднялся к приоткрытой двери и, уже шагнув в прихожую, громко проговорил:

— Не отставай!

Разместились за небольшим столом, на котором стояла бутылка водки, из алюминиевой кастрюли благоухали свежеприготовленные щи, на тарелках радовали глаз нарезанные помидоры и огурчики, в небольшой баночке — маринованные маслята, в другой, побольше, — соленые грузди, рядышком на блюдечке лежала колбаса, нарезанная аккуратными ломтиками. Так что торжество обещало быть на славу.

Подняв бутылку с водкой, Тимофей уверенно отвернул алюминиевую пробку с высокого горлышка и разлил напиток в небольшие высокие рюмки.

— За что будем пить?

— Давайте первый тост выпьем за победу, чтобы она скорее пришла, — предложил Тимофей.

— За победу! — в один голос поддержали женщины.

— За победу, — отозвался Геннадий неожиданно дрогнувшим голосом.

Звон от фужеров был несильный, но показался торжественным. Закусили кто чем пожелал. Особым спросом пользовались соленые грибы.

— А кто грузди солил? — поинтересовался Геннадий, подцепив очередной гриб.

— Это моя женушка такая мастерица, — принялся Тимофей нахваливать Зою. — Очень искусный кулинар!

Разлили еще по одной рюмке, столь же полной.

— Давайте выпьем за хозяюшку, которая организовала нам такой славный стол, — предложил Геннадий.

— Может быть, сначала выпьем за знакомство? — неожиданно воспротивилась Зоя. — И чтобы мы почаще собирались такой вот тесной и славной компанией, правда, Люся? — посмотрела она на подругу.

— Конечно, милая.

Выпили столь же энергично и дружно налегли на закуску.

Тимофей вдруг посмотрел на часы и озабоченно покачал головой:

— Как время-то летит! Мне бы не хотелось разрушать нашу славную компанию, но мне нужно на службу.

— Тимофей, может, ты все-таки останешься? Вот скажи, когда мы последний раз так сидели?

— Даже не припомню, — честно признался Романцев.

— Вот видишь, к нам пришли хорошие люди, а ты уходишь. Это некрасиво.

— Дорогая, я не могу, ты же знаешь. У меня служба. Ну, а с тобой, Геннадий, — посмотрел он красноречиво на Копылова, — обещаю встретиться в самое ближайшее время. Все твои координаты у меня имеются. Так что будем видеться чаще.

— Очень на это рассчитываю, Тимофей, — серьезно отозвался Копылов.

Попрощавшись, Романцев вышел за дверь.

Глава 17

Сдать оружие!

— Что по Неволину? — спросил старший лейтенант у немолодого оперативника с неброской внешностью. Звали его Сан Саныч, фамилия была — Лещ, всецело подходившая к его заурядной внешности. Среднего росточка, сухощавый, с трехдневной щетиной на впавших щеках, он выглядел заметно изможденным и мало чем отличался от мужчин, оставшихся в городе, поэтому как никто другой подходил для оперативной работы.

— Стал встречаться с одной девицей, ее зовут Людмила, фамилия Одинцова. Живет на окраине Люберец, снимает квартиру в частном доме. За время наблюдения дважды наведывалась в барак на Коммунистической. Встречал ее какой-то мужчина, кто он для нее, сказать пока не могу. Нужно пару дней, чтобы присмотреться. Но вроде бы ничего особенного… Сама же она работает на автобусной станции диспетчером.

— У Неволина были еще какие-нибудь встречи?

— На мой взгляд, ничего такого, за что его можно было бы упрекнуть, — пожал плечами Сан Саныч. — Просто шатается по городу, пьет пиво, потом возвращается домой.

— Может, у него были какие-то незначительные контакты, которые мы упустили?

Призадумавшись, оперативник ответил:

— Дважды он покупал цветы. Ходил в магазин в соседний дом за продуктами. Но это как бы не в счет… Людей, с которыми он контактировал, я знаю лично. В городе они проживают давно и ни в чем таком замешаны не были. Одним словом, ничего необычного.

— Будь повнимательнее, уверен, за ним наблюдают и обязательно попытаются выйти на связь. — Стрелки часов приблизились к половине восьмого, через полчаса радиосвязь. По договоренности Неволин должен сам подъехать к месту эфира. Расстояние неблизкое, потом ему еще минут пятнадцать топать пешком. Так что в это самое время он должен находиться на полпути. — Кто сейчас наблюдает за Неволиным?

— Степан Вересов и Федор Колисниченко. Второй за старшего, — назвал Сан Саныч своего сменщика.

— Они справится? — засомневался Тимофей.

— У Вересова опыта, конечно же, поменьше, но парень старается. А когда они в паре, то проблем нет.

— Доложишь мне о Неволине завтра.

— Есть! Разрешите идти?

— Иди.

Романцев вышел следом. У подъезда, притягивая взгляды прохожих, стоял «Хорьх-108». Подле дверей, не решаясь расположиться в салоне, топтались старшина с сержантом Муртазиным.

— Чего стоим? — гостеприимно распахнул дверцу Тимофей. — Поехали! Или вам какое-то особое приглашение нужно?

Добрались до места радиосвязи минут за двадцать. Копылова еще не было, хотя до радиосвязи оставалось десять минут. Почему-то у Романцева была убежденность, что Копылов должен был подъехать пораньше, и вот теперь он испытывал разочарование.

— Подождем… У нас есть еще несколько минут, — нервно закурил Тимофей.

Старшина с сержантом понимающе кивнули и, составив старшему лейтенанту компанию, задымили самосадом.

Прошло двадцать минут, но Копылов не показывался.

— Что-то мне не нравится его опоздание, — угрюмо произнес старший лейтенант. — Уж не проявили ли мы милосердие, отпустив его из-под стражи?

— Может, с ним что-то случилось? — предположил Сидорчук.

— Что с ним может случиться? — раздраженно бросил Тимофей. — Он вчера ночевал дома и был живым и здоровеньким.

— А может, он просто выпил?.. — подсказал сержант. — Такое нередко с мужиками бывает. А потом прилег ненадолго, ну и проспал.

— Это не оправдание. Если это действительно так, то придется с него спросить строго… Подождем еще немного и поедем обратно.

Тимофей не желал признаваться себе: Копылов не явится — и продолжал цепляться за призрачную надежду. Неужели Геннадий оказался столь подготовленным немецким агентом, что сумел перехитрить его, а заодно и все руководство «СМЕРШа»? А ведь где-то он полагал, что сумел просчитать Геннадия, и сейчас оттого чувствовал себя невероятно уязвленным. Возможно, что Копылов уже давно покинул город и перебирается через линию фронта.

Вот что значит поверить в искренность!

Когда ожидание перевалило за час, Тимофей отдал команду:

— Все, возвращаемся! Может, он действительно находится в квартире… В таком случае придется его разбудить.

Автомобиль, уверенно преодолевая рытвины, выехал из потемневшего леса и по проселочной дороге заколесил в город. Когда подъехали к конспиративной квартире, Романцев распорядился:

— Оба за мной! Еще непонятно, какие там могут быть сюрпризы.

Поднявшись на этаж, прислушались. За дверью было тихо. Старшина и сержант вытащили пистолеты и в ожидании замерли. Вставив ключ в замочную скважину, Тимофей открыл дверь. Ничего не произошло: никто не закричал, не бросился на него с оружием. Квартира была пуста.

— Проклятье! Его здесь нет! Где же он может быть?

Спрятав «ТТ» в кобуру, старшина Сидорчук предположил:

— Парень он молодой, может, познакомился с какой-нибудь кралей, загулял! Оно так бывает… Он ведь под нашим присмотром на сухом пайке сидел, а тут до женщин дорвался…

— Выходим!

Закрыв квартиру, быстро спустились по лестнице, где тотчас столкнулись со Степаном Вересовым, проводившим оперативное наблюдение.

— Где Неволин? — хмуро спросил Романцев.

— Так… Оно это… У себя должен быть, — вымолвил наконец Степан.

— Ты один здесь стоишь?

— Нет, — отрицательно покачал тот головой. — С Колисниченко.

— Где он сейчас?

— В магазин пошел, жена ему наказала чего-то купить.

— Бегом за ним!

— Есть! — живо откликнулся Степан и метнулся за угол, в сторону ближайшего магазина.

Ожидание не затянулось. Через несколько минут из-за угла, как ошпаренные, выскочили оперативники и скорым шагом подошли к рассерженному Тимофею.

— Товарищ старший лейтенант, сержант Колисниченко по-вашему приказанию прибыл! — бойко доложил боец.

От него дохнуло свежим хмелем.

— Вы за пивом по очереди, что ли, бегаете? — посмотрел Романцев на Степана Вересова, разом ссутулившегося.

— Совсем не так, товарищ старший лейтенант. Мы вообще… как это… трезвые. Так… немного решили пивка попить.

Тучи над головой Степана все более сгущались, и он невольно вжал голову в плечи, как если бы ожидал разряда молнии. Но вместо грома прозвучал твердый голос старшего лейтенанта Романцева:

— Тогда почему вы не можете мне доложить, где сейчас находится Неволин? Если вам велено глаз с него не спускать!

— Мы и не спускали, товарищ старший лейтенант, — уверенно произнес Колисниченко. — Он как зашел в подъезд, так больше и не выходил.

— Залили тут пивом зенки и ни черта вокруг себя не видите, — процедил Тимофей. — Сдать оружие!

Вересов и Колисниченко покорно извлекли из карманов пистолеты и протянули Романцеву.

Забрав пистолеты, старший лейтенант распорядился:

— Старшина, отведи этих субчиков на гауптвахту! Пусть с ними трибунал разберется. Пивка они решили попить!

— Есть! — вытянулся Сидорчук и угрюмо шагнул вперед, давая понять, что теперь между ним и бывшими сослуживцами образовалась огромная пропасть. Вытащил пистолет и, направив его на ошарашенных бойцов, скомандовал: — Двигай давай!

Бойцы послушно двинулись в сторону комендатуры.

— Вот что, Муртазин, давай беги в отдел и скажи, чтобы весь личный состав подключился на поиски Неволина. Я еще тешу себя надеждой, что он где-то в городе завис или в одном из близлежащих поселков у какой-нибудь бабы остался. А мне тут по делам отлучиться нужно.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант! — ответил сержант и едва ли не бегом заторопился исполнять приказание.

Дернув дверцу машины, Романцев плюхнулся в жесткое кресло, недовольно скрипнувшее пружинами, и завел двигатель.

Людмила оказалась на рабочем месте — отмечала у водителей маршрутные листы. Увидев подошедшего Романцева в форме, старательно спрятала удивление за дружеской улыбкой.

— Я вот по какому делу, — произнес Тимофей, присаживаясь на стул. — Вы не знаете, где Геннадий?

— Не знаю, — ответила девушка. — Мы договаривались с ним, я прождала целых полчаса, а он так и не появился. Вы тоже не знаете, где он?

— Нет.

— Мне он показался таким серьезным и обязательным. Может, с ним что-нибудь случилось? А почему вы спрашиваете?

— Мы должны были у пивного ларька встретиться. Знакомство продолжить… Но он не пришел. И я подумал: не случилось ли с ним чего-нибудь?

— Не знаю… Я думала после работы его проведать…

— Не переживайте, — попытался успокоить старший лейтенант, — возможно, его отправили по каким-то армейским делам. Если он все-таки объявится, то вы дайте мне знать об этом.

— У него могут возникнуть неприятности?

— Думаю, что да, если он не появится вовремя. Он ведь должен отметиться в комендатуре, отпуск у него заканчивается.

— А может, все-таки с ним что-то случилось? — встревоженно произнесла Людмила.

— Не будем переживать раньше времени. Я так думаю, что сейчас он где-нибудь сидит за столом с друзьями и водку глушит! Такое тоже случается с мужиками.

Попрощавшись, Тимофей быстро вышел и, сев в машину, укатил в городской отдел НКГБ. О случившемся нужно поставить в известность полковника Утехина, но сначала нужно срочно проверить все комендатуры, органы милиции, больницы, морги…

Устроившись за телефонным аппаратом, Романцев достал телефонную книгу и набрал номер ближайшей больницы. Дождавшись ответа, произнес:

— Девушка, к вам вчера не поступал пострадавший Неволин Геннадий Анисимович?

— Такого не было, — звонко ответила девушка.

Сделав пометку, Романцев принялся набирать номер следующей больницы. Некоторое время трубку не брали, а потом на его вопрос мужской беспристрастный голос объявил, что такой больной не поступал. В течение часа Тимофей обзвонил все ближайшие клиники. По четырем адресам ему так и не ответили — придется ехать туда на машине.

Затем, номер за номером, он обзвонил военные комендатуры, отделы милиции и морги. По восьми адресатам дозвониться не удалось, предстоит ехать и туда.

Еще через полчаса Тимофей Романцев собрал экстренное совещание, куда, кроме его заместителей и сотрудников НКГБ, были приглашены начальники подразделений милиции.

— То, что я сейчас вам скажу, является строжайшей государственной тайной и не должно уйти дальше этого кабинета, так что за ее разглашение будут самые суровые последствия… — Выждав должную паузу так, чтобы присутствующие смогли в полной мере прочувствоваться важностью момента, продолжил: — Вчера вечером пропал вот этот человек, — показал Тимофей фотографию Геннадия. — Его зовут Неволин Геннадий Анисимович. Это немецкий перевербованный агент, которого на время операции было решено отпустить из-под стражи. Нам нужно немедленно его разыскать! Он задействован в оперативных мероприятиях государственной важности. Сотрудникам, что будут вести его поиски, объясните, что это дезертир, но вести себя с ним подобает предельно корректно. Как только состоится задержание, немедленно доставить его ко мне! Без большой огласки, по-тихому, попробуйте отыскать его через все свои связи. Сейчас мы его ищем в близлежащих поселках. Если поиск ничего не даст, придется расширить розыск по всему Подмосковью.

— А если и это ничего не даст? — спросил начальник районного отдела милиции Марусев.

— Тогда придется объявить его во всезоюзный розыск. Но это крайняя мера, на которую очень не хотелось бы пойти. Надеюсь, мы меня понимаете.

— Все-таки меня интересует степень его важности, а не общие слова, — сказал заместитель начальника городского НКВД майор Прутников.

— Очень важен… Скажу так… Чтобы освободить Неволина из-под стражи, полковник Утехин лично обращался к руководителю Главка товарищу Абакумову.

Майор Прутников удовлетворенно кивнул. Уровень был высокий. А точнее, выше некуда.

— Я все понял. Сделаем что в наших силах.

Вытащив из ящика пачку фотографий, Романцев положил их на стол:

— Разбирайте, товарищи! Сейчас нам дорога каждая минута. Поспрашивайте у патрулей, может, им встречался этот человек. Свяжитесь с нарядами милиции, возможно, они его видели где-то или задержали. Может, Неволин торчит где-то в комендатуре среди задержанных. Возможно, находится среди пострадавших от несчастных случаев. И прошу вас докладывать о результатах дежурному, я все время буду с ним на связи.

Разобрав фотографии, офицеры вышли. От души не отлегло. Если сегодня к вечеру результатов не будет, то придется обо всем доложить полковнику Утехину. Вряд ли следует ждать от него ободряющих слов.

Забрав оставшиеся фотографии, Тимофей вышел за остальными. Сейчас все усилия органов безопасности и милиции будут направлены на то, чтобы прочесать западное направление — не исключено, что Копылов решил пробираться через линию фронта. Оставался и другой вариант — он мог отправиться на восток, где на российских просторах легче всего затеряться. Беженцы и раненые солдаты сейчас повсюду, так что на мужичка, вернувшегося с фронта, мало кто обратит внимание. А потому военной контрразведке не следует упускать и это направление.

— Дежурный, — обратился Романцев к старшему сержанту, стоявшему у входа. — Двоих бойцов ко мне в машину.

— Есть! — бодро отозвался дежурный и заторопился в сторону казармы.

Тимофей вернулся на службу поздно вечером, заметно раздраженный и угрюмый. Местность была прочесана в радиусе пятидесяти километров, но поиски ни к чему не привели. Тщательные проверки по всем военным комендатурам, отделениям милиции, по районным и городским больницам, моргам также не принесли результатов.

В крайне подавленном состоянии старший лейтенант Романцев прошел в свой кабинет и, набравшись решимости, взял телефонную трубку.

— Товарищ полковник, разрешите доложить!

— Слушаю тебя, Тимофей. Что там?

— У нас пропал Неволин.

— Что значит «пропал»? — выдохнул на том конце провода полковник Утехин.

— Вчера он должен был явиться на радиосвязь, однако не пришел. Мы искали его по всем больницам, отделениям милиции, военным комендатурам, моргам, но, к сожалению, безуспешно.

— Ты представляешь, что это для нас с тобой означает?

— Так точно, товарищ полковник, готов понести ответственность!

— Ответственность, говоришь… Ты думаешь, что с нас погоны снимут и на этом все закончится? Ничего подобного! Тут одними погонами не отделаешься! Это не просто оперативный просчет, нас могут… и в пособничестве немцам упрекнуть. Так что даю тебе двенадцать часов, чтобы разыскать его, живого или мертвого. Если у тебя не получится отыскать его к утру, я должен буду доложить о случившемся Абакумову. Тебе все ясно?

— Так точно, товарищ…

Связь оборвалась. Тимофей аккуратно и в глубокой задумчивости положил телефонную трубку на рычаг. Впереди ожидала бессонная ночь. Следовало во что бы то ни стало отыскать Копылова.

Всю ночь, собственно, как и все сотрудники военной контрразведки, Романцев не спал. Но поиски беглеца результатов не принесли. Несколько раз в отдел звонили и сообщали о том, что видели похожего человека, но как только оперативная группа прибывала на место, выяснялось, что это был совершенно другой человек. Утром, не дождавшись обозначенного срока, позвонил Утехин. Ночь для него тоже не прошла бесследно.

— Что у тебя там? Докладывай! — сурово потребовал полковник.

— Ищем, товарищ полковник. Всю ночь провели в поисках. Подключили всех, кого возможно, в том числе и правоохранительные органы, но пока безрезультатно.

— Не может быть, чтобы его никто не видел!

— Самое странное, что никто. Он как будто сквозь землю провалился! Его нет ни на железнодорожных станциях, ни на дорогах, ни на вокзалах. Нигде!

— Так не бывает. Ищи! О поисках докладывай мне каждые два часа, — сурово приказал Утехин.

— Есть докладывать!

В трубку ударили короткие гудки, не сулившие ничего хорошего.

Полковник Утехин подошел к зеркалу, пристально всмотрелся в него, но не обнаружил никаких перемен в своем лице. Взгляд по-прежнему прямой, острый, не передававший переживаний, что буквально изодрали всю его душу. Вот только губы сжались в прямую и упругую линию. Через час он должен докладывать Абакумову об операции «Связной». Вот только сказать ему особенно нечего, разве только сообщить о том, что диверсант, за которого он поручился погонами, вдруг самым неожиданным образом пропал.

Следует как-то убедить начальника Главка, что еще не все потеряно и военная контрразведка делает все возможное, чтобы отыскать беглеца.

Утехин вышел из квартиры и быстро спустился по лестнице во двор, где его уже поджидала служебная машина.

— Куда ехать, товарищ полковник? — спросил водитель.

— Давай в Главк!

В просторной приемной Абакумова, где вдоль стен были расставлены стулья и стоял небольшой кожаный диван, было светло и как-то вызывающе празднично. Поздоровавшись с двумя подполковниками, терпеливо дожидавшимися своей очереди, Утехин спросил у адъютанта, что-то искавшего в синей папке с грифом «Совершенно секретно»:

— Виктор Семенович у себя?

— У него сейчас полковник Зеничев.

Утехин понимающе кивнул. Полковник ГБ Зеничев Дмитрий Семенович возглавлял 5-й отдел «СМЕРШа», работавший в военных округах. Они симпатизировали друг другу и на совещаниях у руководства старались садиться вместе. Всегда любезный, как старорежимный профессор, он располагал к себе людей, умел нравиться — весьма не последнее качество для контрразведчика. Его можно было бы принять за человека мягкотелого, едва ли не бесхребетного, а некоторые и вовсе выражали удивление, каким образом его занесло в такую серьезную организацию, как военная контрразведка, но мало кто знал, что в действительности он был весьма жестким руководителем.

Дверь отворилась, и из кабинета вышел Зеничев. На первый взгляд столь же спокойный и собранный, как в обычные дни. Вот только мочки ушей, выглядевшие раскаленными угольками, выдавали его внутреннее состояние.

— Как оно там? — спросил Утехин.

— Лучше не спрашивай, — невесело отмахнулся Зеничев, — сам все поймешь, — и скорым шагом вышел из приемной.

— Заходите, — сказал адъютант Утехину и, посмотрев на сидящих офицеров, добавил: — У товарища полковника срочное дело.

Слегка постучавшись в массивную дубовую дверь, Утехин вошел в огромный кабинет.

Комиссар ГБ 2-го ранга Виктор Семенович Абакумов сидел за широким столом и что-то быстро писал. Едва взглянув на вошедшего полковника, показал на стоявший рядом стул и принялся пролистывать какие-то документы с печатями, заметно помрачнев.

Отложив в сторону ручку, произнес невесело:

— Ладно, попозже разберусь… Что там у тебя по операции «Связной», давай докладывай.

Утехин невольно сглотнул: вот так сразу, без каких бы то ни было вступлений.

— У нас возникли некоторые проблемы. Пропал радист… Копылов. Мы сейчас предпринимаем…

— Что значит — пропал? — Брови Абакумова удивленно взметнулись на середину лба. — Ты же меня лично заверял, что ничего не произойдет, если снять с него охрану. Заверял, что он предан советскому народу и Сталину куда больше, чем мы с тобой, вместе взятые. — Голос комиссара суровел с каждый произнесенным словом.

— Смею возразить, товарищ комиссар 2-го ранга, насчет преданности Копылова я не заверял, — невольно сглотнув, сказал полковник. — А сказал я о том, что он осознал свою ошибку и вполне надежен и что его освобождение весьма полезно для дальнейших оперативных комбинаций.

— Послушай, разве не ты в этом кабинете меня убеждал, что он никуда не денется? Готов был погоны с себя сорвать, если пойдет что-нибудь не так. Или я чего-то путаю? — Утехин благоразумно промолчал. — И что ты теперь предлагаешь? Мне самому сорвать с тебя погоны за твое головотяпство, а, Георгий Валентинович? — Голос Абакумова перешел на рык. Комиссар умел распекать.

Полковник невольно вскочил, сильно двинув стулом, и вытянулся, отчего его долговязая фигура стала выглядеть еще выше.

— Готов ответить по всей строгости…

— Садись, — строго произнес Абакумов.

Утехин сел и посмотрел на начальника Главка в ожидании. После такого разговора можно было ожидать чего угодно. «В окопы? Значит, в окопы! Честь не замараю», — мимоходом подумал он.

— Вот что я тебе скажу, товарищ полковник, твоя ситуация очень серьезная. Если этот диверсант не просто пропал… как ты говоришь, а уже перебрался за линию фронта, значит, все то, что мы отправили через него, не будет стоить и ломаного гроша! И Генеральному штабу придется пересматривать свои планы. Возможно, отменять предстоящее контрнаступление… Так что в твоих интересах найти его как можно быстрее. И теперь мне совершенно неважно, в каком он будет виде… Живым или мертвым. Тебе все понятно?

— Так точно, товарищ комиссар 2-го ранга!

— А теперь иди. У меня и без тебя сейчас по горло работы.

Поднявшись, полковник Утехин вышел из кабинета в крайне удрученном состоянии. Прошел мимо офицеров, удивленно на него посмотревших, и зашагал по коридору.

Громко хлопнув дверцей, сел в машину.

— Куда едем, товарищ полковник?

— Давай рули к дому, — распорядился Утехин.

— Есть рулить к дому, — оживленно проговорил водитель: конец рабочего дня, это всегда приятно.

Утехину хотелось спрятаться от всех хотя бы на несколько часов. Жахнуть стакан водки и уснуть. Завтра его ждет новый день, столь же драматичный.

Глава 18

Пропавший диверсант

Геннадий договорился встретиться с Людмилой около кинотеатра. Так что с некоторых пор можно было считать, что это их место. Судя по тому, как бурно развивался их роман, место было счастливым. Уже спустившись на улицу, Геннадий вспомнил о том, что позабыл взять свои документы, но возвращаться не стал — скверная примета! До встречи оставалось двадцать минут: нужно было зайти на базар, чтобы купить цветы. Уже переходя улицу, Геннадий не заметил, как из-за угла прямо на него выкатил грузовик. Скрипя резиной, машина остановилась, ударив его бампером. Копылов отлетел на обочину и потерял сознание…

Телефонный звонок раздался среди ночи в тот самый момент, когда Тимофей Романцев сидел за своим столом и выслушивал очередное сообщение о безрезультатных поисках Копылова. За последний час прозвучало более тридцати телефонных звонков, исходивших из различных частей Подмосковья. Однако ответ был один: «Неволин не обнаружен». Тимофей приказывал двигаться дальше, после чего подходил к карте, висевшей на стене, и красным флажком отмечал очередной проверенный населенный пункт.

Трудно было сказать, чем именно этот звонок отличался от прежних, но то, что он исходил из Третьего управления, Романцев не сомневался. Была в нем какая-то затаенная энергетика — может, звуковые колебания какие-то особенные, может, еще что-нибудь, не поддающееся объяснению, но он был другим! И пойми, в чем тут дело.

В какой-то момент Романцев даже хотел пренебречь звонком — мало ли где он может оказаться в это самое время, но благоразумие взяло вверх, и Тимофей уверенно взял трубку:

— Старший лейтенант Романцев слушает!

— Что у тебя там, Тимофей? Новости есть?

Голос полковника Утехина прозвучал устало. Встреча с начальником Главка не прошла для него бесследно.

— Пока никаких результатов.

— У тебя имеются какие-то соображения, как следует улучшить поиски?

— Нам катастрофически не хватает людей, чтобы прочесать все ближайшие окрестности.

— Что ты предлагаешь?

— Здесь от нас неподалеку расквартирована двести семнадцатая пехотная дивизия, я бы попросил ее в помощь, но мне нужно ваше содействие.

— Что ты собираешься предпринимать с этой дивизией?

— Неволин вполне мог стать жертвой преступления. Его могли ограбить и убить… И сейчас он лежит где-нибудь под кустами. Нам нужно прочесать все лесные массивы, прилегающие к населенным пунктам. Осмотреть все нежилые помещения, в округе их тоже предостаточно. В лесах полно заброшенных землянок… Если Копылов живой и ведет какую-то свою игру, то не исключено, что он скрывается именно там и пережидает, когда операция по его поиску придет к завершению… А еще нужно усилить патрулирование на всех дорогах и проселочных пунктах в радиусе ста километров. Уверен, что такие масштабные поиски принесут желаемый результат.

— Хорошо. Я поговорю с Павловым, командиром дивизии. Мы с ним давние приятели, думаю, он не откажется помочь нам. Если к вечеру мы не отыщем этого Неволина, придется объявлять его во всесоюзный розыск.

— Значит, операция «Связной» будет свернута?

— Не хотелось бы доводить до этого, но получается, что так.

Следующий звонок был от старшины Сидорчука.

— Я тут с фотографией Неволина обошел городские окраины, стучался в каждый дом, спрашивал о нем у каждого встречного, но его никто не признавал…

— У тебя есть что-то конкретное? — несколько раздраженно спросил Романцев.

— По Неволину пока ничего нет, но я вот что подумал, товарищ старший лейтенант: может быть, еще раз пройти по больницам? Вдруг его доставили попозже? Знаете, как у нас это нередко бывает, стукнули человека трубой по голове — и лежит он себе где-нибудь в посадке, пока на него кто-нибудь не наткнется. В больницу его привезут, а как звать его, откуда он родом, не помнит.

— А документы на что? — буркнул Тимофей.

— Разное случается, — неопределенно сказал старшина. — Может, и документов при нем не было. А может, забрал кто? И потом, мы ведь просто созванивались с больницами, а вот если в каждую из них прийти, да еще фотографию показать, может, кто-нибудь и признает.

— Предложение разумное. Тогда давай не откладывай в долгий ящик и займись этим прямо сейчас.

— Есть!

— Хотя вот что… Где ты сейчас находишься?

— На Карла Маркса.

— Там, кажется, первая районная больница находится?

— Именно так.

— Подходи к ней, и я сейчас туда подъеду. А потом по остальным больницам проедемся.

— Хорошо, товарищ старший лейтенант, — обрадованно воскликнул старшина.

Сняв с вешалки фуражку, Романцев вышел из кабинета.

«Хорьх-108» подъехал в тот самый момент, когда старшина с двумя бойцами подходил к центральному входу больницы. Открыв дверь, втроем прошли в здание, где их встретил дежурный врач. Любезно, как и подобает разговаривать с сотрудниками НКГБ, представился:

— Я — дежурный врач Фридман… Вы кого-то ищете, товарищи?

Достав из планшета фотографию Копылова, Романцев протянул ее врачу.

— К вам в больницу случайно не поступал вот этот человек?

Взяв снимок, дежурный врач довольно долго всматривался в его лицо, после чего ответил:

— Увы, вижу его впервые… Хотя, знаете… Он мне напоминает одного больного. Загляните в военный госпиталь. Пару дней назад я был в травматологическом отделении у своего однокурсника, нужно было кое-что уточнить… Так вот, как мне кажется, в это самое время в больницу завезли красноармейца, он очень похож на этого человека. Только за достоверность я все-таки не ручаюсь. Я не особенно-то и приглядывался, а потом, он был весь распухший и в кровоподтеках. В общем, парню сильно досталось.

— А что с ним случилось, можете сказать?

— Кажется, он попал в какую-то автомобильную аварию.

— Хорошо, — забрал Тимофей фотографию. — Мы туда заедем.

Попрощавшись, они вышли из больницы.

В военном госпитале дверь им открыл молодой парень, по всей видимости сторож. На выцветшей гимнастерке орден Красной Звезды, вместо правой ноги — культя, которой он деловито постукивал по дощатому полу.

— Дежурный врач здесь? — спросил Тимофей, шагнув вовнутрь.

— Он на втором этаже. Его кабинет сразу у лестницы. Вы его увидите, он никогда его не закрывает. Там свет горит.

Прошли по скрипучей, голосившей на все лады лестнице и зашагали к приоткрытому кабинету, из которого в темный коридор падала узкая полоска света.

За небольшим письменным столом, заваленным тетрадями и книгами, сидел немолодой мужчина в военной форме, поверх которой был накинут белый халат, на крупном носу едва держались очки в тонкой металлической оправе. Ему было немногим за пятьдесят, и он бережно пролистывал какую-то потрепанную книгу. Увидев вошедших, поинтересовался:

— Вы кого-то привезли?

— Мы к вам по-другому вопросу, — ответил Романцев и вытащил фотографию. — Военная контрразведка «СМЕРШ», старший лейтенант Романцев, — представился Тимофей, показав удостоверение. — Вам знаком этот человек?

Поправив сползшие очки, доктор произнес после некоторого молчания:

— Он лежит в нашей больнице.

— Вы уверены? — стараясь сохранять спокойствие, спросил Тимофей.

— Абсолютно, — вернул врач фотографию. — Этот красноармеец поступил к нам два дня назад. Его сбил грузовик. Скажу так: ему очень повезло, все могло быть значительно хуже. Все его лицо было в крови. Ссадины, порезы. Перелом правого запястья, черепно-мозговая травма. Так как он был в военной форме, то его сразу же доставили к нам в госпиталь.

— Почему же вы тогда не сообщили о его местонахождении? — сурово спросил Романцев.

— Товарищ старший лейтенант, я бы советовал вам более уважительно обращаться к старшему по званию… Между прочим, я подполковник… А что касается вашего замечания… При нем не было никаких документов. Была какая-то записная книжка, но что в ней написано, совершенно непонятно. Какие-то точки, черточки, знаки… Такое впечатление, что он просто ее зашифровал. А сам этот человек находился в бессознательном состоянии и ничего не мог о себе сообщить. Он, кстати, до сих пор толком не пришел в себя… Очнется на какое-то время и опять уходит в беспамятство. Впрочем, я вас могу к нему проводить, вы сами все увидите. Пойдемте со мной.

Доктор уверенно вышел из кабинета и зашагал по гулкому коридору. Остановившись у одной из дверей, подождал поотставших гостей и открыл дверь. На ощупь длинными хирургическими пальцами отыскал на стене выключатель и зажег свет. Ярко вспыхнула люстра, на какое-то время ослепив присутствующих. В палате лежали шесть человек. Двое проснувшихся настороженно посматривали на вошедших. Сон больного человека чуткий, тут любая скрипнувшая половица разбудить может, а уж ночная делегация из трех человек во главе с дежурным врачом — почти событие! В углу на металлической панцирной кровати лежал тяжелобольной. Голова его была перевязана, рука и нога — в гипсе, лицо в многочисленных ссадинах и кровоподтеках. Выглядел он незнакомым. Только повнимательнее всмотревшись, можно было понять, что на кровати лежит Геннадий Копылов.

Крепко ему досталось!

— Когда, по-вашему, он должен прийти в чувство?

— Мы делаем все возможное для этого. Но для быстрейшего восстановления потребуются лекарства, которых в настоящее время у нас просто нет в наличии.

— Напишите мне список нужных лекарств, мы доставим их в кратчайшие сроки, — пообещал Романцев.

— Хорошо, — согласился военврач, — я так и сделаю.

— И все-таки меня интересуют сроки его восстановления, хотя бы приблизительные.

— Мозг у него не поврежден, но сотрясение довольно сильное, на полную реабилитацию уйдет значительно больше времени. Но неделя — вполне реальный срок, когда он может хоть как-то ходить и адекватно оценивать ситуацию.

— Неделя — это слишком долго, мы даем вам три дня! За это время он должен быть если уж не здоров, то, по крайней мере, удовлетворительно себя чувствовать.

— Молодой человек, — строго посмотрел подполковник поверх очков на Тимофея. Столь необычное обращение выдавало в нем человека штатского, мобилизованного в действующую армию из какой-нибудь столичной клиники, — я, конечно, не господь бог, но постараюсь сделать все, что в моих силах. Но три дня… — покачав головой, добавил он, — это крайне сомнительно.

— И еще у меня просьба, личная… Создайте ему приемлемые условия, где он мог бы побыстрее восстановиться. Может быть, отдельную палату.

— У нас очень тяжело с помещениями… Хотя, что-нибудь придумаем. Есть одна палата, где у него будут всего лишь двое соседей.

— Спасибо, доктор. Откуда у вас можно позвонить?

— Сейчас? — удивленно спросил подполковник, невольно глянув на настенные часы, показывающие четверть третьего.

— Именно.

— В моем кабинете есть телефон. Пойдемте.

Доктор выключил свет и вышел из больничной палаты.

— Пожалуйста, — показал он на аппарат, когда они вернулись в кабинет. — Можете воспользоваться.

Тимофей быстро набрал номер и с волнением стал вслушиваться в гудки.

— Да, — наконец прозвучал начальственный голос полковника Утехина.

— Товарищ полковник, мы нашли Неволина. Он оказался в военном госпитале, его сбила машина.

— Хоть что-то… С ним что-то серьезное? Он нужен нам для дальнейшей работы.

Романцев многозначительно посмотрел на военврача, деликатно отошедшего в сторонку, и произнес:

— Военврач меня заверил, что дня через три… ну, может быть, через четыре он будет в полном порядке.

— Почему Копылов не дал знать о себе раньше?

— Находился в бессознательном состоянии.

— Если его сбила машина, почему в таком случае нас не проинформировала милиция?

— При нем не было документов.

— Ах вот оно что… Но почему тогда в этот день по городу не было зафиксировано аварийных происшествий?

— Мне сложно на это ответить.

— Вот что, старший лейтенант, с этим делом нужно разобраться немедленно. Виновных накажем! Как разберешься, доложишь мне о выполнении. А то, что нашел Копылова, — молодец! Будет о чем докладывать заместителю комиссара обороны.

Связь прервалась.

— Где произошла авария? — спросил Тимофей у военврача.

В своем кабинете военврач уже не чувствовал себя хозяином — сидел на шатком стуле в самом углу и, видимо, мысленно торопил гостей убраться восвояси.

— На пересечении Комсомольской и Кирова, — ответил он.

— Это, кажется, четвертый отдел милиции? — посмотрел Романцев на старшину.

— Не совсем так, товарищ старший лейтенант, — возразил старшина. — Это могут быть и четвертый, и шестой отделы. Улица Комсомольская как раз на границе находится.

— Точно так, — подтвердил военврач.

Вытащив из кармана записную книжку, Тимофей отыскал телефон начальника четвертого отдела майора Черкизова, присутствовавшего на совещании в его кабинете, и уверенно набрал его номер.

— Слушаю, — отозвался низкий мужской голос.

— Это старший лейтенант Романцев, военная контрразведка, — представился Тимофей. — С кем я разговариваю, с майором Черкизовым?

— Точно так, товарищ старший лейтенант, что-нибудь случилось?

— Случилось. Вы можете сказать, что произошло два дня назад около шести вечера на Комсомольской?

— Ничего такого, что могло бы вызвать ваш интерес, — осторожно заверил майор.

— А я вот так не считаю… В шесть часов вечера на пересечении улиц Комсомольской и Кирова был сбит Неволин, однако в вашем журнале происшествие зафиксировано не было. Это как надо понимать, товарищ майор?

— В шесть часов вечера?

— Точно так.

— Э-э… это случилось во время пересменки. Может быть, дежурные по отделению милиции позабыли записать?

— Что значит «позабыли»? — В голосе Романцева послышался металл. — Назовите мне фамилии дежурных.

— Я разберусь собственными силами, товарищ старший лейтенант, они у меня долго еще об этом помнить будут.

— Ничего, я вам помогу, — мягко произнес Романцев. — Итак, я жду.

— Это лейтенанты Лукьянов и Смуров.

— Эти двое немедленно должны прибыть в городской отдел НКГБ, лично ко мне! Мне интересно послушать, что они расскажут.

— Они будут у вас незамедлительно, товарищ старший лейтенант!

— Вам известно, что за все произошедшее вы несете персональную ответственность?

— Так точно, — твердо произнес майор. — Ответственность с меня никто не снимал.

— Вы верующий?

— Никак нет!

— Жаль… А то могли бы помолиться, чтобы вся эта история закончилось для вас благополучно.

Тимофей с некоторым облегчением положил трубку телефона.

— У вас есть еще какие-нибудь вопросы ко мне? — заинтересованно спросил военврач.

— Пока нет…

— Это список с медикаментами, — протянул подполковник листок бумаги, — которые могут понадобиться Копылову в самое ближайшее время.

Романцев взял листок бумаги и аккуратно положил его в нагрудный карман. Посмотрел на часы: стрелка показывала четыре часа утра. Странное дело, но спать совершенно не хотелось.

— В девять утра вам принесут все необходимые лекарства. Чего стоим, старшина?

— Так я…

— У нас еще много дел!

Попрощавшись с военврачом, они спустились по лестнице. Терпеливо дождались, когда колченогий сторож откроет дверь, и вышли в прохладу нарождающегося утра.

К городскому отделу НКГБ Романцев подъехал в тот самый момент, когда два лейтенанта милиции — Лукьянов и Смуров — стучались во входную дверь. На стук вышли два бойца:

— Чего колотим?

— Пропустите их, — сказал он охране. — Они ко мне. — И, не оглядываясь на поотставшего старшину, вошел в прохладный вестибюль. Быстро поднялся в свой кабинет. Еще через минуту в дверь негромко постучали.

— Входите, — сухо произнес Романцев.

Дверь приоткрылась, и в кабинет один за другим протиснулись два лейтенанта. Один — тощий, как трость, брюнет, другой — приземистый и широкий в плечах, русоволосый. В ожидании застыли у порога, поглядывая на строгое лицо старшего лейтенанта Романцева. Вид у обоих был повинный. Один из них, тот, что был покрепче, заискивающе улыбнулся.

Сесть Романцев не предложил — никаких воспитательных мер, благосклонность военной контрразведки нужно заслужить. Разговор предстоит непростой.

— Здравия желаем, товарищ старший лейтенант, — произнес крепыш, — нам сообщили, что вы нас вызывали.

— Кто вы?

— Лейтенант Лукьянов, — произнес коренастый.

— Лейтенант Смуров, — представился тощий.

— Вызывал.

Наверняка обоих подняли прямо с постели, и вот сейчас они ломали головы: для какой такой надобности их вызвали в военную контрразведку «СМЕРШ». Пусть еще немного постоят, подумают, глядишь, станут более откровенными. А может, еще чего припомнят…

— Меня интересует, вы были дежурными по району два дня назад?

— Точно так, товарищ старший лейтенант, — обрадованно заговорил плечистый, располагающе улыбнувшись. Вот только радоваться ему пока еще рановато. — Я заступал, а вот лейтенант Смуров, — показал он на брюнета с запавшими щеками, — как раз сдавал дежурство.

— Это так, Смуров? — строго посмотрел старший лейтенант на худого.

— Все так, товарищ старший лейтенант. А в чем, собственно, дело? Нас подняли с постели среди ночи, ничего не объяснили. Вы нас в шпионаже, что ли, подозреваете? — Его тонкие почти бесцветные губы тронула ироничная улыбка.

Зря он так…

Тимофей Романцев попытался отыскать в себе нечто похожее на сочувствие. Не нашел.

— Не подозреваю, — со всей серьезностью отозвался он. — Если бы подозревал, то разговор протекал бы иначе… Но повода для шуток в вашем положении я тоже не вижу. Дело куда серьезнее, чем вам может показаться. Аварию на Комсомольской помните?

— Что за авария? — удивленно спросил здоровяк.

Похоже, что он в самом деле не помнит. Придется освежить его память.

— А та самая, где грузовик сбил сержанта. И приключилась она как раз во время вашей пересменки. Около шести часов вечера. — Сухощавый судорожно сглотнул. Крепыш напрягся. Пробрало! — И вот в связи с этим у меня к вам такой вопрос: почему эта авария не была зафиксирована в журнале происшествий?

Лейтенанты озабоченно переглянулись. Взгляды у обоих были весьма красноречивы: при чем здесь военная контрразведка?

— Товарищ старший лейтенант, но мы даже не знаем, как это произошло, — сказал Лукьянов. — Свидетелей не было, водитель все честно рассказал, а этот сержант переходил дорогу в неположенном месте. Этот эпизод в тот день был для нас всего лишь рядовым событием. Мы между собой хотели решить, кому из нас заниматься этим делом, а потом просто как-то позабыли о нем в текучке. Тем более что у этого сержанта не было с собой документов. Может, он дезертир, кто знает?.. Помню, что тот день был очень тяжелый: банда Матерого ограбила склад с мануфактурой, на запасном пути какие-то неизвестные пытались разграбить товарняк с углем, — принялся перечислять лейтенант. — Было еще три убийства гражданских лиц. Два трупа обнаружили в лесопосадке, а третье — в овраге. Мы занимались и этим.

— Вижу, что вы очень занятые ребята, — посочувствовал Тимофей. — Вот только из-за вашей халатности у многих едва погоны с плеч не полетели! Думаю, что передовая вас научит уму-разуму! Сдать оружие! — Здоровяк без промедления вытащил из кобуры табельный «ТТ». Тощий, чуть помедлив, расстегнул кобуру и неохотно протянул пистолет Романцеву. — Дежурный! — На оклик Романцева вошел молоденький младший лейтенант, какую-то неделю назад закончивший ускоренные офицерские курсы. — Вот что, младший лейтенант, этих двоих офицеров под охрану. Пусть с ними трибунал разберется!

— Есть! — Вырвав пистолет из кобуры, тот бойко скомандовал: — Пошли к двери!

Поставлена точка еще в одном деле, так что будет о чем доложить Утехину. Полковник любил порядок. Некоторое время Тимофей вслушивался в рваную поступь в коридоре, а когда здание погрузилось в торжественную тишину, подошел к зеркалу и внимательно всмотрелся в свое лицо. Молодое. Спокойное. Волевое. Ни тени усталости. А ведь двое последних суток вообще не спал. Только под глазами, слегка воспаленными, можно было заприметить небольшие темные круги.

Добравшись до дома, Тимофей негромко постучал в дверь. Буквально через какую-то секунду она широко распахнулась, и он сразу же шагнул в объятия встревоженной супруги. Зоя долго не хотела его отпускать, уткнувшись лицом в его пропахшую потом гимнастерку. Когда наконец расцепила руки, слегка отстранившись, посмотрела на мужа снизу вверх:

— Ты, наверное, голодный? Я сейчас разогрею картошку, а еще у нас есть куриный суп.

Только оказавшись дома, Тимофей понял, как невероятно устал, — просто чудо, что он не свалился где-то по дороге! Усталость ощущалась в каждой клетке измученного бессонницей тела, бетонной плитой наваливалась на его плечи. Самое меньшее, о чем он сейчас мечтал, — это добраться до постели и забыться глубоким сном до самого обеда.

— Нет, ничего не хочу… Все потом… А сейчас только спать. Разбуди меня через четыре часа… Нет, лучше через три. С утра я должен быть на работе.

— Так уже утро, Тимоша. Может, поспишь еще?

— Нельзя.

Доковыляв до кровати, Тимофей стянул с себя сапоги, снял гимнастерку, а потом ему показалось, что кто-то невероятно сильный потянул его вниз за плечи. Поддаваясь недюжинной силе, он закрыл глаза и плюхнулся на кровать прямо поверх одеяла.

Глава 19

Не первый день в разведке

В новом назначении имелись свои преимущества. Теперь у Мельника времени было куда больше, чем раньше. В городе он снял небольшую отдельную квартиру и, как все преподаватели, приходил к началу рабочего дня и уходил с последним звонком. Жизнь сделалась намного упорядоченнее. В какой-то момент ему даже стало казаться, что не было ни пленения советской военной контрразведкой, ни разговоров с суровым старшим лейтенантом. Все это ему приснилось в одном из кошмарных снов, что терзали его последние недели. Позабыл даже заглянуть в бакалейную лавку и передать «привет от Зинаиды Ивановны». Но действительность никуда не исчезала и напомнила о себе без прикрас в образе небритого мужичка лет сорока пяти, присевшего однажды на лавку во дворе, где он имел обыкновение выкурить папироску, перед тем как отправиться на службу.

Мужичок покряхтел о чем-то своем, раздражая Мельника своим присутствием (ведь рядом столько скамеек свободных, так какого дьявола ему садиться туда, где уже занято!), а потом, повернув хмурое недружелюбное лицо, проговорил:

— Вы не знаете, где улица Советская?

Мельник посмотрел на него с интересом и ответил на пароль:

— Я сам в этом городе недавно.

Огненный ободок уверенно сжевал табак и, подкравшись к пальцам Антона, сильно обжег кожу. Мельник невольно отбросил папиросу в сторону.

— Ведите себя поспокойнее, — предупредил мужичок, доставая серебряный портсигар, — если хотите, так я могу угостить вас сигаретой. Дрянь, конечно, табак немецкий! Не такие ядреные, как наши, но подымить и поразмышлять — сгодится, вполне сгодится!

Мельник выудил одну сигарету и, усмехнувшись, спросил:

— Это вы для конспирации, что ли?

— И для нее тоже.

— Вот никак не думал, что вы здесь со мной свяжетесь.

— А где же нам еще связаться? — удивился мужичок. — Вы должны были зайти к бакалейщику, передать привет от Зинаиды Ивановны. Однако этого не случилось. Вот и пришлось проявить инициативу.

— Все не так просто, за мной было установлено наблюдение.

— Откуда вы это знаете?

— Вы думаете, я первый день в разведке? Уж отличу «топтуна» от простого прохожего, будьте уверены! Только вчера наблюдение сняли.

— Думаете, они вам не доверяют? Почувствовали чего-то неладное?

— Барон Рихтер фон Ризе еще тот лис! Он никому не доверяет, но за отчет меня похвалил, руководство даже денежное довольствие увеличило.

— Поздравляю! Вы делаете карьеру. Глядишь, скоро вы замените самого фон Ризе.

— Мне не до шуток, — угрюмо отозвался Мельник.

— Мне тоже, — серьезным тоном поддержал связник, отряхнув с колен упавший пепел. — Теперь у вас большие возможности, и в связи с этим нам нужно знать имена агентов, отправленных из вашей разведшколы за последнее время. Желательно за последние года два.

— Вы хоть представляете, о чем просите?

— Представляю.

— Список своих выпускников за последние месяцы я могу предоставить. Как и всякий преподаватель, я веду журналы, и с них можно сделать копии. Другое дело, что я не знаю, куда именно забрасываются агенты.

— Уверен, вы что-нибудь придумаете. А еще важно заполучить организационные структуры, работающие в нашем тылу.

— Я попробую сделать все, что от меня зависит. Куда мне передать информацию?

— В бакалейную лавку. Дорога вами уже протоптана, магазин находится в пяти минутах от вашего дома. А теперь я должен идти. Связь будем держать через хозяина бакалейной лавки.

— Ему нужно что-нибудь говорить?

— Не нужно, хозяин знает вас в лицо. А те люди, которых вы приняли за «топтунов» Рихтера фон Ризе, это наши люди. Немцы сняли с вас наблюдение еще раньше. Зайдете в магазин, бросите информацию в мусорную корзину, что стоит у входа. Купите у него расфасованные макароны и в запечатанной упаковке найдете инструкции.

Поднявшись, мужичонка неспешно зашагал, слегка подволакивая левую ногу. Докурив сигарету, поднялся и Мельник. Нужно идти в разведшколу, до начала занятий оставалось сорок пять минут.

Кабинет он делил с штандартенфюрером Соколовым, отвечавшим в школе за пропаганду. Разведшколе с Соколовым очень повезло, свое дело тот знал великолепно и очень его любил. Даже если кто-то из курсантов попадал в школу не по идейным соображениям, то, послушав лекции штандартенфюрера, становился ярым антикоммунистом. Предоставь судьба Соколову случай поговорить со Сталиным, так он и его без особого труда сделал бы антикоммунистом.

Сейчас его стол пустовал — уехал в Берлин в министерство народного просвещения и пропаганды: Геббельс собирал пропагандистов со всей Германии.

Мельник не любил Соколова, стараясь за добродушной улыбкой спрятать усиливающуюся неприязнь. Этот дворянин из «бывших» вполне мог быть соглядатаем, во всяком случае, штандартенфюрер не однажды писал докладные на своих слушателей. И сейчас, пребывая в кабинете в одиночестве, Антон чувствовал едва ли не физическое облегчение.

По какой-то надобности Рихтер фон Ризе просил зайти к нему перед занятиями. Тщательно причесавшись перед зеркалом, Мельник вышел в коридор, понемногу заполнявшийся слушателями, и направился в кабинет начальника разведшколы.

Кабинет был заперт. В приемной, где за своим рабочим столом обычно сидела его секретарша, хорошенькая фрейлейн Хельга Штайнбауэр, тоже никого.

Антон Мельник прикрыл за собой дверь. Коридор то и дело рассекала мужская поступь, обремененная армейскими сапогами: то скорая, явно куда-то спешащая, то значительная, размеренная, начальственная. Времени у него было немного — начальник школы и секретарша могли явиться в любую минуту. Открыв папку с деловыми бумагами, напечатанными в трех экземплярах под синюю копирку, он быстро их просмотрел, а потом взял несколько страниц и, сложив вчетверо, вышел из кабинета.

Странное дело, но Мельник практически не почувствовал волнения, как если бы всю жизнь крал особо важные документы. Наоборот, его распирало торжество. В какой-то момент он осознал, что ускоряет шаги, и лишь усилием воли вынудил себя идти помедленнее. На лестнице Антон столкнулся с Хельгой Штайнбауэр. Молодой женщине невероятно шла военная форма, делавшая ее еще более привлекательной. Интересно, а сама она знает об этом? Девушка привычно улыбнулась ему, как старому доброму знакомому, и произнесла:

— Я хотела вас предупредить, штандартенфюрер фон Ризе срочно отправился по делам в Гамбург. Прибудет только через четыре дня.

— А вы случайно не знаете, о чем он хотел со мной поговорить? — спросил Мельник.

— Точно не могу сказать, но, кажется, это касалось учебного процесса.

— Вот как. Будут какие-то изменения?

— Он хотел привлечь вас к стрелковой подготовке.

— Ах вот оно что. Я с удовольствием, — понимающе кивнул Антон.

Девушка продолжала стоять, будто ожидала приглашения на ужин, и, не дождавшись такового, вяло улыбнулась и зашагала в сторону приемной.

Мельник невольно укорил себя: «Следовало бы действовать поактивнее. Ведь она же тебе нравится!» Поймал себя на том, что хочется обернуться ей вслед: у шарфюрера СС Штайнбауэр невероятно красивые ноги. Но, совершив над собой некоторое усилие, он зашагал в учебную комнату.

В этот день занятия Антон проводил вдохновенно, и когда наконец пробила последняя минута, вернулся в свой кабинет.

Слегка волнуясь, выудил из кармана листки бумаги. Его ладони все более нагревались по мере того, как он вчитывался в содержание. В какой-то момент ему даже показалось, что страницы в его руках могут просто вспыхнуть. Это было несколько страниц из доклада Рихтера фон Ризе начальнику абвера адмиралу Канарису Фридриху-Вильгельму, из которого следовало, что в настоящее время на территории России находится несколько десятков выпускников Яблонской разведшколы. Большая их часть сосредоточена в промышленных городах, вблизи железнодорожных узлов, имеющих важное военно-промышленное значение. Периодически агенты выходят на связь по рации и передают важнейшую информацию о дислокации советских подразделений.

Отдельным листком был напечатан список агентов, которых начальник школы просил представить к государственной награде. Их оказалось двадцать три человека. При должной аналитике, на которую способна военная контрразведка, вычислить засланных диверсантов будет нетрудно.

На последней странице упоминалась станция Москва — Киевская, осуществлявшая военные перевозки в юго-западном направлении, а также Люберецкий узел, где успешно действовал резидент Горгона, которого Рихтер фон Ризе просил представить к Рыцарскому кресту.

Сложив вместе все страницы, Мельник безжалостно смял их в комок и сунул в карман. Теперь ему ничего не мешало отправиться в продуктовый магазин, благо что выход в город для преподавательского состава был свободным.

Показав пропуск на выходе, Мельник, помахивая объемным кожаным портфелем, зашагал в сторону бакалейной лавки. Открыв дверь, отозвавшуюся звонким колокольным звоном, он тотчас привлек к себе внимание хозяина заведения, стоявшего у стойки. В магазине было всего три клиента, придирчиво осматривающих товар в застекленных витринах, совершать покупки они пока не спешили. Вытащив из кармана скомканные листки бумаги, Мельник небрежно швырнул их в корзину для мусора и подошел к прилавку.

— Вот что, любезный, дайте мне, пожалуйста, две банки тушенки. — Хозяин, голубоглазый мужчина лет тридцати пяти, согласно кивнув, поставил на прилавок две банки тушенки. Глаза умные, понимающие. Он ждал чего-то еще. — Упаковку макарон… потом гречневой крупы с килограмм и пачку чая.

— Секундочку, — сказал хозяин. Достав из шкафа упаковку макарон и пачку чая, он положил их на прилавок; затем расторопно свернул кулек и, большим ковшом насыпав в него гречневой крупы, положил на весы: — Ровно килограмм. Прошу вас.

— Возьмите, — протянул марки Антон.

Продавец быстро сосчитал деньги, отдал сдачу и улыбнулся:

— Желаю вам приятного дня!

Сложив продукты в сумку, Мельник вышел из магазина.

Вернувшись домой, он вскрыл упаковку с макаронами и увидел вчетверо сложенный листок.

Прочитал: «Нужны данные о силах специального назначения абвера, соединения «Бранденбург-800», о полке «Курфюрст»». Численный состав подразделений, должности и фамилии офицеров. Задачи, выполняемые данными воинскими формированиями, а также внедренная агентура на территории Советского Союза».

Перечитав еще раз послание, Мельник чиркнул зажигалкой и запалил листок, вспыхнувший мгновенно. Положив горящую бумагу на стеклянную пепельницу, некоторое время наблюдал за тем, как она догорает, бросая по сторонам огненные языки.

О специальных подразделениях абвера стоит крепко подумать. Вокруг них существовала строжайшая секретность. Никто даже точно не мог сказать, кто именно является командирами полков, а уж про ближайшие диверсионные и агентурные задачи и места их квартирования в настоящее время и говорить не приходится! Хотя о «Бранденбурге-800» он кое-что слышал, в свое время его даже хотели перенаправить в эту дивизию. И не так давно несколько его выпускников попали в 5-й батальон.

Бумагу Мельник подобрал старую, слегка пожелтевшую от времени. Никоим образом она не должна отличаться от прочих листов, пришедших в негодность. Подробно, ничего не упуская, хорошо заточенным простым карандашом принялся писать: «Штаб дивизии “Бранденбург-800” размещается в Берлине по адресу Гогенцоллерндамм, д.7. Командир дивизии — генерал-майор Александр Пфульштайн. Могу указать достоверную информацию по 5-му батальону. Батальон возглавляет майор Вольф. В 5-й батальон входят 17 — 19-я роты. 17-я рота действует на Ленинградском фронте. 18-я рота — на Карельском фронте. 19-я состоит при штабе батальона. В настоящее время батальон планирует осуществить захват важных стратегических объектов в Ленинградской области и обеспечить их сохранность до подхода основных сил немецкой армии. В связи с этим я могу предположить, что немцы намереваются в этом районе провести наступление. Или, возможно, ожидают активности советских войск».

Затем, скомкав написанное, положил листки в карман и вышел из квартиры.

Вернувшись в бакалейную лавку, небрежно бросил в мусорную корзину скомканные листки и обратился к продавцу:

— Вот что, любезный, взвесь мне шоколадных конфет граммов триста. И еще, не откажи в любезности, достань бутылку хорошего красного вина. — Плутовато улыбнувшись, добавил: — Надеюсь, что сегодняшний вечер я буду коротать не в одиночестве.

Уложив конфеты и бутылку вина в красочный бумажный пакет, голубоглазый продавец проговорил:

— Надеюсь, что сегодняшний вечер вам запомнится надолго.

— Несомненно, приятель, — хмыкнул Мельник и вышел из магазина.

Глава 20

Вам шифровка, товарищ старший лейтенант!

Тимофей проспал три часа, но, открыв глаза, почувствовал себя невероятно свежо. Зоя лежала на своей половине кровати и смешно посапывала. Сейчас она выглядела немного по-другому — смешной и задорной одновременно. Впрочем, она нравилась ему всякой. У таких женщин, как Зоя, недостатков не бывает, а уж если случаются, то в сравнении с положительными качествами они настолько незначительны, что ими можно просто пренебречь, как бесконечно малой величиной.

Поднявшись, Тимофей заварил крепкого чаю и, наслаждаясь покоем утренних часов, стал отпивать подслащенный напиток по небольшому глотку. Через несколько минут из ванной комнаты в кухню прошла Зоя, раскрасневшаяся и посвежевшая после утреннего умывания. Во взгляде ее проскальзывала озабоченность, и в ней теперь легко угадывалась учительница старших классов. Вот вызовет сейчас к доске и двойку поставит за невыполненное задание.

— Ты чего улыбаешься? — спросила Зоя.

— Да так… Настроение хорошее, — неопределенно ответил Тимофей.

Он хорошо чувствовал свою жену. Застыв у дверей, она хотела его о чем-то попросить, и просьба эта будет деликатная.

Тимофей в ожидании смотрел на супругу.

— Ты помнишь Люсю, которая к нам недавно приходила со своим парнем?

— Конечно, помню, — оживленно подхватил Тимофей. — Весьма приятный парень, на меня он произвел благоприятное впечатление. Кажется, его зовут Геннадием.

— Все так, — присела Зоя, но как-то неловко, на самый краешек стула, напоминая провинившуюся школьницу, вызванную к директору школы за провинность. Поведение жены выглядело необычным, значит, просьба обещает быть очень большой. — Представляешь, он куда-то пропал… Я так радовалась за Люсю. Наконец у нее как-то все заладилось в личной жизни, а тут такое… Она себе просто места не находит!

Сделав еще один небольшой глоток, Тимофей посочувствовал:

— Жалко, конечно… Ну ничего, объявится. Может, по каким-то своим делам уехал.

— А если не объявится? — осторожно предположила Зоя. — Тогда что?

— Ну-у, я не знаю, — пожал плечами Тимофей. — Мне сложно давать какие-то рекомендации… Девушка она молодая, очень привлекательная. Такие обычно одинокими не остаются, найдет себе другого!

— Как у тебя все просто! — возмутилась Зоя. — У них ведь так все хорошо складывалось. А может, ты его поищешь по своим каналам? Ведь не мог же он взять и исчезнуть!

— Не мог, — охотно согласился Тимофей. — Люди просто так не пропадают. Должна быть причина.

— Так ты поможешь?

— Постараюсь сделать все, что в моих силах, — серьезно пообещал он.

— Какой ты у меня хороший и понимающий! — Зоя прямо вся засветилась.

— Чего не сделаешь ради любимой женщины. Ладно, я побежал!

Чмокнув жену в щеку, Романцев вышел за дверь.

Едва Тимофей расположился за столом, как в кабинет вошла младший лейтенант Рита Горбунова.

— Вам шифровка, товарищ старший лейтенант, — положила она пакет на край стола. И, протягивая ему листок бумаги, добавила: — Распишитесь в получении.

Тимофей размашисто расписался:

— Всегда пожалуйста!

Повернувшись, девушка направилась к двери, прекрасно осознавая, что старший лейтенант Романцев смотрит ей вслед.

— Рита!

— Вы что-то хотели мне сказать, товарищ старший лейтенант? — повернулась девушка.

— Кхм… Я просто хотел сказать, что… пакет пришел вовремя, — ответил Романцев.

Ничего не сказав, Маргарита аккуратно прикрыла за собой дверь.

Пакет был опломбирован сургучной печатью. Без секретности — никак! А ведь до отдела, откуда был доставлен пакет, всего-то двадцать метров. Секретность соблюдалась строго при любых обстоятельствах, и сотрудники даже одного отдела не догадывались о делах, что вел их коллега за соседним столом. Рита выступала не только как шифровальщик, но еще и как курьер, так что за доставку она отвечала лично. За надорванный край на конверте с нее спросят по закону военного времени. Не помогут ни звание, ни серьезное покровительство.

Романцев вскрыл конверт и вытащил шифровку. Сообщение было от резидента Купца, работающего во Пскове, его магазин располагался неподалеку от перебазированной Яблонской разведывательно-диверсионной школы. В нем поименно были перечислены агенты Яблонской школы, заброшенные на территорию Московской области. Среди прочего был приказ и о том, что немецким командованием Рыцарским крестом 3-й степени награжден резидент Горгона.

Информация вызывала интерес. Разыскиваемый в Люберцах резидент всплыл самым неожиданным образом. Ведь еще вчера казалось, что его потеряли навсегда, а выяснилось, что он никуда не подевался и продолжает работать, даже награжден Рыцарским крестом.

Горгона…

Довольно странный псевдоним для резидента. Если быть точнее, то правильнее мифическую Горгону называть Горгона Медуза — чудовище с женским лицом и змеями вместо волос. Ее взгляд обращает человека в камень. А не следует ли из этого, что резидент — женщина? И столь же опасна, как сказочное существо?

Что ж, нужно будет поработать в этом направлении.

Впервые работающую рацию на территории Люберец засекли с год назад, неподалеку от поселка Томилино. Радист осторожничал, выходил на связь очень редко, а потому засечь его было чрезвычайно трудно. И только три месяца назад его удалось запеленговать. Взять живым радиста не получилось — он покончил с собой. И до сих пор оставалось неизвестным, с кем именно он работал. Может, в паре с Горгоной? Если это так, то связаться с немецкой военной разведкой без радиопередатчика резиденту будет трудно, если возможно вообще! Следовательно, он вынужден искать радиста, чтобы продолжать поставлять информацию, а если это в действительно так, то Копылова надо как можно быстрее поставить на ноги.

Старший лейтенант вызвал к себе Сидорчука, тот явился незамедлительно.

— Был в госпитале?

— Так точно! — бодро ответил старшина.

— Как дела у Неволина?

— Он уже очнулся. Разговаривает.

— Поехали! — поднялся Романцев.

— Куда? — удивился старшина.

— Мне нужно его увидеть.

В госпитале Романцева со старшиной встретил тот же самый обходительный подполковник. Сейчас он выглядел куда более усталым, чем накануне: под воспаленными от бессонницы глазами в некрасивые складки собрались мешки, щеки, и без того впалые, еще больше ввалились, кожа на широком лбу потемнела, а в поры на подбородке въелась пороховая гарь.

— Я так понимаю, вы к своему подопечному? — уточнил подполковник. И при этом даже попытался улыбнуться. Вышло кисловато, словно откусил дольку лимона.

— Точно так.

— Пойдемте.

Поступь врача оказалась неожиданно широкой, и Романцев со старшиной едва поспевали за ним.

— А вот и палата, о которой я вам говорил, — произнес подполковник, остановившись у одной из дверей, мало чем отличающейся от прочих, разве что краска на ней была посветлее и посвежее, а у порога был постелен небольшой резиновый коврик. — Палата рассчитана на троих, но сейчас у него только один сосед. Очень тяжелый. Танкист. Доставили его к нам несколько дней назад. — Подождав, когда Романцев со старшиной приблизятся, он широко распахнул дверь и произнес: — Прошу вас!

У самого окна, перевязанный с головы до ног, лежал невысокого роста человек; с правой стороны от входа на панцирной продавленной кровати — Копылов, уже открывший глаза.

Поймав помрачневший взгляд Романцева, подполковник пояснил:

— Танкист обгорел весь. Спит сейчас. Мы его обкололи обезболивающими, хоть уснул на несколько часов.

— Будет жить?

— Сложно сказать, — признался подполковник. — Со своей стороны мы сделали все возможное. Сейчас очень многое зависит от его организма. — И добавил, подняв голову вверху: — Ну, и еще… от господа бога… Я помню наш разговор. Делаем все, что в наших силах. Ваши медикаменты пришлись очень кстати. Больной уже идет на поправку. Так, Геннадий? — бодро обратился он к Копылову.

— Надеюсь, что так, — слабым голосом отозвался Геннадий.

— Думаю, что через несколько дней он будет работоспособен. Не хочу сказать, что сразу начнет бегать, это придет значительно позднее, адаптационный период будет весьма длительный, но ходить и выполнять небольшую работу сумеет.

— Именно это я и хотел от вас услышать, доктор. Значит, дня через три я могу его забрать? Скажем, на пару часиков?

— Вполне, — охотно подтвердил подполковник. — Только я очень прошу доставить его немедленно после того, как вы закончите все свои мероприятия. Мы уже проводим курс его реабилитации, и нам бы не хотелось его прерывать. Дальше можно проводить лечение амбулаторно.

— Не беспокойтесь, доктор, задерживать его не будем, привезем точно в назначенное время. А сейчас вы не могли бы нас оставить наедине? Нам нужно переговорить.

— Разумеется. Только прошу вас, недолго, он еще очень слаб, — кивнул подполковник и быстрым шагом вышел из палаты.

— Значит, поправляешься, Гена? — бодро спросил Тимофей у Копылова, чуть приподнявшегося.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — чуть слышно ответил Геннадий.

Наверное, он хотел произнести эти слова жизнерадостно и боевито, но получилось предательски слабо, как бывает у тяжелобольного.

— Ты помнишь, что произошло?

— Смутно… Кажется, я неосторожно переходил улицу.

— Дела твои не такие уж и скверные, если ты еще шутишь. Тебя грузовик зацепил. Но, слава богу, все обошлось, а ведь могло быть куда печальнее. Правда, нам пришлось поволноваться за тебя некоторое время, но сейчас все самое скверное уже позади.

— Я тоже очень на это надеюсь, — попытался улыбнуться Геннадий.

— А теперь давай поговорим о главном… Мы очень рассчитываем, что ты дня через три будешь в полном порядке. Руки работают? Ключом стучать сможешь? — поинтересовался Романцев.

— Все как нужно, — поднял руки Копылов.

— Это самое главное. От тебя очень многое зависит. Так что восстанавливайся побыстрее.

— Мы скоро увидимся, — попрощался Тимофей и вышел из палаты.

В коридоре старшина о чем-то оживленно разговаривал с доктором. Кажется, они симпатизировали друг другу. Подполковник, производивший впечатление человека угрюмого, неожиданно широко улыбнулся какой-то незамысловатой шутке старшины, сделавшись в этот момент симпатичным и весьма располагающим человеком.

Покидая госпиталь, Романцев неожиданно для себя испытал чувство облегчения — визиты в клиники никогда не добавляли ему настроения, судьбу раненых он невольно примерял на себя. «А если бы я вот так лежал, перевязанный с головы до ног, неподвижный… Был бы я кому-нибудь нужен?» Очень хотелось верить, что Зое. А вот бедная матушка приняла бы его всякого! Скрывая настроение, прикрикнул на замешкавшегося старшину:

— Сидорчук, тебя долго еще ждать?

— Бегу, товарищ старший лейтенант! — заторопился тот.

В этот день Тимофей Романцев приехал домой далеко за полночь. Подъезжая к дому, почувствовал, что очень устал. Поднявшись на этаж, увидел, что в приоткрытых дверях его уже дожидается Зоя. Милая. Добрая. Родная. Конечно же, очень желанная.

— Как ты узнала, что это я? — спросил он, подступив к жене.

— Я твои шаги не спутаю ни с какими другими, — улыбнулась Зоя.

— Почему же ты не ложишься спать?

— Без тебя мне не спится.

Тимофей прошел в квартиру. Дома было хорошо, невероятно уютно, была бы его воля, так он вообще бы не покидал этих стен, так бы и смотрел на красавицу жену, взяв ее тонкие пальчики в свои ладони.

— Ты проголодался? Я сейчас разогрею щи, — заторопилась к плите Зоя.

— Не нужно, — мягко остановил жену Романцев. — Я перекусил на работе. Признаюсь, очень устал. Сейчас бы мне просто лечь в постель и забыться на несколько часов.

Он недолго поплескался под душем, ощущая, как каждая клетка кожи наполняется живительным теплом, докрасна растерся полотенцем и зашагал к постели, уже расправленной и с белоснежной простыней. Спрятался под легкое одеяло и притянул к себе жену, присевшую рядом:

— Может, скрасишь мое одиночество?

— Не получится, — покачала она головой. — Мне нужно проверить контрольные работы старшеклассников. А потом юбку слегка расшить, кажется, я немного располнела.

— Неужели? — насторожился Романцев. — Ты хочешь сказать, что…

— Очень надеюсь на это, но нужно немного подождать, чтобы удостовериться наверняка.

— Ты даже не представляешь, как я рад! — воодушевился Романцев.

— Давай пока не будем об этом… Я, конечно, не суеверная, но очень боюсь сглазить.

— Ладно, не буду, — улыбнулся Тимофей. Душа наполнялось блаженством. Вроде бы и день прошел не самым лучшим образом, но все его шероховатости как-то незаметно поблекли под бархатным взглядом желанной женщины. — А у меня есть для тебя хорошая новость.

— Какая?

— Мы отыскали Геннадия. Можешь сообщить об этом Люсе.

— Вот здорово! — восторженно выдохнула Зоя. — Ты даже не представляешь, как я рада! Должен же в этом мире кто-то еще быть счастлив. Дай я тебя поцелую. — Наклонившись, она неловко ткнулась губами щеки Тимофея.

— Очень сдержанно, — попытался скрыть свое разочарование Романцев. — Я думал, что поцелуй будет куда более страстным.

— Ты лучше спи, — поправила Зоя слегка сползшее одеяло. — Тебе нужно отдохнуть. Вон какие круги под глазами. Сколько ты в день спишь? Три часа? Четыре?

— Наверное, четыре.

— Ну вот видишь… Обещаю тебе, что это от нас с тобой никуда не денется. Мы обязательно все наверстаем.

— Надеюсь, что так оно и будет, — слабеющим голосом произнес Тимофей и почувствовал, как его с головой накрывает сонная пелена, противиться которой он больше был не в состоянии. — Мне бы хотелось, чтобы, когда я открыл глаза, то первое, что увидел бы, — это твое красивое лицо.

— Не переживай, — успокоила Зоя, — так и будет.

Сомкнув глаза, Тимофей тотчас уснул.

Глава 21

Вам уже пора, барышня

— Ты даже не представляешь, что я пережила за это время, — произнесла Людмила, бережно взяв руку Геннадия в свои узкие ладони. — Я все время думала, за что же мне такое наказание: только встретилась с парнем, который мне очень понравился, и он куда-то запропастился.

— Разве я могу оставить такую красавицу? — расчувствовался Геннадий. — Я же как раз шел к тебе на свидание, а тут грузовик… Кто бы мог подумать, что так получится. Жаль только, что розы пропали, которые я тебе выбирал.

— Ничего, у нас с тобой все еще впереди.

— А как ты меня нашла?

— Обратилась к своей подруге Зое за помощью. У нее муж военный, вот он и помог тебя разыскать.

— Зоя?

— Да, Зоя! — обрадованно подхватила Люся. — Помнишь, мы к ним в гости еще заходили? У нее муж такой статный. Полковник.

— Конечно же, помню, — все более оживлялся Геннадий. — Он мне тоже сразу понравился. Понимающий такой… Славный мужик! Вот только он старший лейтенант, а не полковник. Хотя, конечно, когда-нибудь им станет…

— Я все время путаюсь в этих воинских званиях, — махнула рукой Людмила и положила на стол объемный бумажные пакет: — А это тебе.

— Что здесь? — удивленно спросил Копылов

— То, что обычно положено давать больным: банка сока, яблоки, пара апельсинов, груши.

— Спасибо! Только какой же я больной? Думаю, что меня скоро выпишут.

— А как скоро?

— Сказали, что через несколько дней могу ходить. Пусть с палочкой, но все-таки на своих двоих. Я уже и так совершаю небольшие прогулки, правда, с помощью сестрички.

— Уверяю тебя, со мной ты быстро поправишься.

— Очень на это надеюсь. Знаешь, Люся, я так рад, что ты пришла. Ты даже представить себе не можешь, как мне было без тебя тоскливо. Уверен, что теперь все у нас будет хорошо!

— Я тоже на это очень надеюсь.

— Даже не представляю, как я без тебя жил раньше.

Вошел доктор. Высокий. Представительный. Посмотрел на часы и неодобрительно покачал головой:

— А вам уже пора, барышня. Геннадий слишком слаб для долгих посиделок, а потом, сейчас у нас начнутся процедуры. Ведь я же должен передать его вам живым и здоровым. Или вы возражаете?

— Ни в коем случае! — Поцеловав Копылова в щеку, Людмила поднялась. — Я пойду. Встретимся завтра.

— Если бы ты знала, как я не хочу с тобой расставаться, — признался он.

— Я все понимаю. Ты потерпи немного, это недолго.

Людмила ушла, оставив после себя пряный аромат духов.

— Вот что, молодой человек, я вам не хотел говорить при девушке, но сейчас к вам должен подойти ваш коллега. Не знаю, откуда он там… Разведка, контрразведка или НКВД… Но он очень просил сделать так, чтобы в палате никого не было. Так что не обижайтесь на меня. Я немного поторопил вашу даму.

— Значит, процедур не будет? — хмыкнул Геннадий. — А я ведь уже настроился.

— Обязательно будут, — серьезно заверил доктор, — но только немного позже.

Ободряюще улыбнувшись, военврач вышел. Через несколько минут в палату вошел Тимофей Романцев в накинутом на плечи халате.

— Ну, здравствуй… пропащий!

С момента их последней встречи, случившейся три дня назад, Копылову показалось, что он слегка осунулся. В глазах отсутствовала прежняя боевитость, а голос, ранее звонкий, прозвучал глуховато. Наверняка мечтает о лишних часах сна.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!

— А где твой сосед?

— С ним все в порядке. Сказали, что будет жить. Сейчас он на перевязке.

— Послушай, Гена, то, что я тебе сейчас скажу, весьма важно.

— Я само внимание, — произнес Геннадий и для убедительности слегка приподнялся, подмяв под себя скомканную подушку.

— На твою последнюю радиограмму пришел ответ. — Романцев внимательно посмотрел на Копылова, взиравшего на него в ожидании. По тону, с каким была произнесена фраза, было понятно, что это еще не все, и Геннадий терпеливо дожидался ответа. — Резидент остался без связи, и в Центре рассчитывают, что он может использовать твою рацию.

— Значит, я должен встретиться с резидентом? — не скрывая волнения, спросил Копылов.

— Получается, что так. И мы надеемся, что ты не подкачаешь. От этой встречи будет зависеть очень многое.

— Я не подведу… Но почему в таком случае Центр не высылает ему радиста с рацией?

Пожав плечами, Романцев ответил после некоторой паузы.

— Можно только догадываться… Думаю, они не хотят рисковать резидентом и привлекать к нему какое-то внимание. А ты уже проверенный агент, положительно зарекомендовавший себя, так что им легче работать через тебя. Ты согласен?

— Получается, что так. Они написали, когда встреча?

— В среду. Резервный день — суббота. Думаю, что до среды ты вряд ли оправишься, а вот к субботе военврач мне пообещал, что поставит тебя на ноги. Бегать, конечно, не сможешь, как в прежние времена… но вот доковылять до места встречи — вполне! Так что ты скажешь?

— Я согласен.

— Вот и отлично. Во время твоей встречи мы будем неподалеку.

— Но я бы хотел встретиться с резидентом один на один. Он может заметить наблюдение и не подойдет.

— Возможно, что ты прав, так и сделаем. А сейчас отдыхай пока. Тебе нужно набраться сил, впереди у нас немало работы.

Романцев ушел. Поворочавшись с боку на бок, Геннадий решил поспать. Все-таки для больного сон — это первое дело. И, прикрыв глаза, как-то незаметно уснул.

Нельзя сказать, что к субботе Копылов излечился полностью — кости продолжали ныть и покалывать, принося при этом массу неудобств, но позволяли ходить. Так что при должной тренировке через месяц уже можно будет бегать трусцой.

Заказав такси, Геннадий высадился метров за триста от лесопарка и, опираясь на тросточку, зашагал к выходу. В застиранной гимнастерке и стоптанных сапогах, опирающийся на трость, он не привлекал к себе внимания. Таких, как он, в городе было много, встречались даже без ног и на костылях, так что ему в какой-то степени еще очень повезло.

Доковыляв до входа в парк, Копылов остановился в тени густой липы. Народу в парке было немного. За одним из столиков в домино играли мужички, побитые войной. Играли с азартом, громко выкрикивали прибаутки, веселились, как это умеют делать люди, по-настоящему ценящие жизнь.

У входа в парк стоял небольшой киоск, в котором продавали свежие цветы, в основном красные розы. По скучающему лицу цветочницы было понятно, что торговля продвигалась вяло, и она с интересом посматривала на прохожих в надежде на то, что кто-нибудь из них удостоит вниманием ее цветы.

Рядом, устроившись на низенькой лавке, сидели две бабки в цветастых платках и продавали грибы, разложенные в небольшие кучки.

Немного поодаль стояли две женщины с сумками и о чем-то энергично разговаривали. По пустынной аллее прогуливалась парочка: она — хрупкая, будто полевая хворостинка, а он — крепкий, как античный атлант. Но шли медленно, и вовсе не потому, что не торопились расставаться, смакуя каждое мгновение, проведенное вместе, а потому, что у парня было ранение и он заметно подволакивал ногу.

Геннадий внимательно осмотрелся, ненавязчиво вглядываясь в лица прохожих. Романцев заверил, что во время встречи с резидентом никого из военной контрразведки не будет, но доверять его словам было сложно, не тот типаж. А значит, кто-то из них обязательно объявится. Таким наблюдателем может быть дедок, расположившийся на лавке у самого входа, с наслаждением покуривающий трубку, или женщина с детской коляской, заботливо поправляющая одеяльце у младенца, или даже приветливая цветочница (уж слишком у нее заинтересованный взгляд), или один из фронтовиков, забивающих «козла». Оперативники умеют сливаться с окружающей средой, подобно камбале на морском дне.

— Гена, вот так встреча! Ты уже ходишь? — услышал Копылов за спиной знакомый голос.

Обернувшись, он увидел улыбающуюся Люсю. На ней было легкое длинное платье, подчеркивающее ее высокую ладную фигуру. На ухоженной красивой головке небольшая белая шапочка, кокетливо посаженная набок, на ногах светлые туфли на высоком каблуке, на правом локотке висела небольшая сумочка из бежевой кожи. Создавалось впечатление, что девушка торопилась куда-то на свидание, и это предположение неприятно царапнуло израненную душу.

— Чего ты вдруг помрачнел? — заботливо поинтересовалась Людмила. — Что с тобой?

— Ты куда-то торопишься? — стараясь придать своему голосу нейтральность, спросил Геннадий.

— Вовсе нет, просто сегодня хорошая погода, и я решила немного прогуляться, — просто объяснила девушка. — Если бы я знала, что ты уже ходишь, так обязательно зашла бы за тобой.

— А я думал, что ты идешь к кому-то на свидание, — просветлел Копылов.

— Ах вот ты о чем! — рассмеялась она. — А я подумала, почему ты вдруг так расстроился: не стоит переживать, у меня, кроме тебя, никого нет. Может, прогуляемся или сядем на ту лавочку? Поедим мороженое.

Геннадий непроизвольно глянул на часы — стрелки показывали без пяти минут шесть. Через несколько минут должен подойти резидент. Возможно, что в это самое время он наблюдает за ним со стороны и ломает голову: а стоит ли подходить? Присутствие Людмилы может расстроить возможный контакт.

— Давай отложим нашу прогулку до следующего раза, — ответил он.

— Почему? Тебе нездоровится? — с тревогой спросила Люся. — Может, тебе чем-то помочь?

— Нет, со мной все в порядке, — несколько растерянно отозвался Геннадий. — Просто… Знаешь, мне бы хотелось побыть одному. У меня такое бывает. Ты только не обижайся на меня и не подумай чего-нибудь такого. Я очень рад тебя видеть, но сейчас мне хочется немного побродить в одиночестве.

— Жалко, конечно, — разочарованно произнесла девушка. — Ты даже не представляешь, как я рада была тебя увидеть. Ну, если ты не можешь… — Она порылась в сумочке, вытащила денежную купюру: — Я хочу купить мороженое, ты не мог бы разменять мне три рубля? Боюсь, что у продавщицы не будет сдачи.

— Как ты сказала? — опешил Геннадий.

— Что с тобой? Ты как будто бы побледнел… Я попросила тебя разменять три рубля. — Девушка мило улыбалась и продолжала смотреть в округлившиеся глаза Копылова. — Чего же ты молчишь? — И уже строже добавила: — Ты должен ответить, что у тебя «только мелочью». Или я чего-то путаю?

Проглотив подступивший к горлу комок, Геннадий отозвался:

— Нет, ты не путаешь… У меня только мелочью… Так это ты… резидент?

— Все так. Только не нужно строить кислую физиономию. Держись непринужденно, как будто бы ничего не случилось, а то на нас начинают обращать внимание. Улыбнись наконец! У тебя это хорошо получается. Ведь ты встретил девушку, которая тебе очень нравится. — Геннадий выдавил из себя улыбку. Получилось нечто вроде болезненной гримасы. — Вот сейчас немного лучше, — приободрила Люся. — А сейчас иди и купи мне цветы, чтобы наша встреча хоть как-то походила на свидание, а потом сядем куда-нибудь на лавочку и поговорим.

Геннадий подошел к цветочному киоску. Продавщица, буквально засветившаяся от радости, спросила:

— Вы хотите купить цветы, молодой человек, для своей девушки?

— Да.

— А какие именно?

— Я не очень разбираюсь в цветах, дайте мне что-нибудь на ваше усмотрение.

— С радостью вам помогу, — охотно отозвалась цветочница. — Для такой красивой девушки, как ваша спутница, — многозначительно посмотрела она в сторону Людмилы, — я бы предложила купить розы. И непременно красные! Это цвет страсти! Любви! Вы даже не представляете, как я всегда радовалась, когда молодые люди дарили мне розы, у меня просто голова кружилась от счастья.

— Хорошо, я беру розы, — согласился Геннадий, протягивая деньги.

— Пожалуйста, — передала ему женщина букет. — Цветы очень свежие. Можно сказать, только что с куста. А вот ваша сдача.

— Сдачи не нужно, — великодушно отмахнулся Геннадий.

— Настоящий мужчина! — в восхищении проговорила цветочница. — Почему же мне в свое время не повстречался такой статный молодец!

— У вас все еще впереди.

Она звонко рассмеялась, мило погрозив пальчиком:

— Ах вы проказник!

Вернувшись к Людмиле, Копылов протянул цветы:

— Это тебе.

— Спасибо, — бережно приняла букет Люся. — Наша встреча похожа на самое настоящее свидание. Где-то я даже немного тронута. Ну, чего мы стоим? Давай присядем наконец вон на ту скамеечку за главной аллеей… Я возьму тебя под руку, и мы пойдем, как влюбленная пара. Или ты меня больше не любишь?

— Не о том ты сейчас говоришь, — пытаясь скрыть разочарование, ответил Геннадий. — Просто я не ожидал тебя увидеть… в этой роли.

Подхватив под руку Копылова и старясь подстроиться под его нетвердую походку, девушка размеренным шагом направилась к лавке.

— Я не изменилась, если ты не заметил. Я — прежняя.

Они сели на лавку. Людмила слегка прижалась к Копылову плечом, а Геннадий, выставив вперед травмированную ногу, поставил рядом тросточку. Помолчали, разговор явно не клеился.

— Наша встреча была не случайной?

— Случайной… Ты мне просто понравился. А потом, когда ты привел меня к себе, я поняла, что ты радист.

— Тебе известен был мой адрес?

— Да. Мне передали его из Центра.

— Я не знаю, как вести себя с тобой, — неожиданно признался Копылов.

— Все должно быть как раньше. Очень естественно и просто, — в упор посмотрела на него Люся. Теперь он воспринимал ее совершенно по-другому. Даже странно, что колючий блеск в глазах казался ему веселыми озорными огоньками. Только сейчас он понял, что с ней с самого начала было что-то не так. Очень жаль, что не замечал этого прежде. — Ты согласен?

— Да.

— Есть одно небольшое уточнение, это не касается нашей работы, в ней я главная! А в остальном я остаюсь для тебя милой девушкой. Когда у тебя связь с Центром?

— Завтра.

— Где ты хранишь рацию?

— Она находится в лесу. Сеанс провожу тоже оттуда. Так невозможно ее запеленговать.

— Ее не найдут? Скажем, какие-нибудь грибники?

— Нет, спрятал надежно. В яме.

— Дальновидно. — Вытащив из сумки клочок бумаги, Людмила протянула его Копылову: — Передашь это в Центр. Хочу сказать тебе, что Рихтер фон Ризе очень ценит твою работу. А он весьма скуп на похвалу. Надеюсь, что ты его не разочаруешь. Чего мы сидим? Пригласил девушку на свидание и не организовал никакой программы! Давай хоть мороженое, что ли, где-то поедим!

— С удовольствием, — попытался Копылов слепить на лице нечто похожее на веселье.

Оперевшись на трость, приподнялся, и Люся взяла его под руку. Геннадий попытался отыскать в душе нечто похожее на ликование, но не нашел. Не было даже отголосков прежнего чувства. Тяжело подволакивая ногу, он поплелся по тротуару.

Не успел Романцев занять свое рабочее место, как в дверь кабинета негромко постучали.

— Можно? — спросил невысокий невзрачный человек в гимнастерке без погон и в кирзовых стоптанных сапогах. Лицо у него было землистое, серое, в широких порах задержалась пороховая грязь.

— Проходи, Сан Саныч, — сказал старший лейтенант и указал на стул: — Садись!

Простучав тяжелыми каблуками по дубовому паркету, тот сел и по-деловому, не спрашивая разрешения у хозяина кабинета, ловко свернул самокрутку покалеченными ладонями. Блаженно, как это может только фронтовик, способный наслаждаться кратковременным затишьем, закурил, пуская через широкие ноздри клубящиеся струйки дыма.

Три года назад Сан Саныч служил в зеленоградском НКГБ, потом за небольшую провинность (как-то однажды отправил вышестоящее начальство «по матушке») был переведен в действующую часть. Целый год прослужил в разведке, получив за геройство орден Красной Звезды и медаль «За отвагу», пока однажды осколком гранаты ему не оторвало два пальца на правой руке.

Вернувшись в Зеленоград, он первое время беспробудно пил, вспоминая войну, прошедшую по нему асфальтовым катком. Но однажды в его холостяцкую комнату постучался старший лейтенант Романцев и в недолгом разговоре за бутылкой водки предложил сотрудничать с военной контрразведкой «СМЕРШ». Главное условие было таковым: о его службе будет знать лишь самый ограниченный круг людей, для всех остальных он останется комиссованным по ранению красноармейцем. Уже после третьей стопки и короткого разговора «за жизнь» Сан Саныч дал свое согласие.

Романцев не ошибся в своем выборе. Лещ, прошедший школу разведки, оказался весьма наблюдательным малым. С его помощью за последний год было отловлено семнадцать диверсантов. Трудно сказать, каким образом он вычислял вражеских агентов среди общей массы военнослужащих, одинаково одетых и обутых, но в своих предположениях ни разу не промахнулся. И вот сейчас Тимофей поручил Сан Санычу понаблюдать за разговором Копылова с резидентом.

— Что скажешь?

— Баба подошла, — просто объявил Сан Саныч. Затянувшись, он некоторое время держал в легких дым, а потом, будто сказочный Змей Горыныч, вновь выпустил его через ноздри, все более наполняя кабинет дымом. — Поначалу я думал, что у них свидание. Да и вели они себя как влюбленные, она к нему все плечиком прижималась, за руку брала, а он об нее сначала словно мартовский кот терся. А потом я присмотрелся — что-то у них не так пошло. Солдатик вдруг как-то разом напрягся, глазки его вдруг как будто бы помощь высматривали. Так и провел с ней целый вечер, словно пришибленный.

— Не слышал, о чем они говорили?

— Откуда?! Я же с мужиками «козла» забивал. Три раза подряд «рыба» была…

— Что там дальше было? — прервал оперативника старший лейтенант.

— А потом мы выиграли!

— Я не о том, что там с агентами?

— Дальше они поднялись с лавочки и пошли мороженое есть.

— За этой женщиной проследил?

— А то как же! Крался за ней, как полевая мышь! Дамочка не простая оказалась, видно, чуяла, что за ней наблюдать могут. Несколько раз оборачивалась, но меня не заметила. Дошла до бараков на Коммунистической и там у кого-то осталась.

— Уверен, что не заметила?

— Разве я не разведчик? — возмутился Сан Саныч.

Вытащив из стола папку, Тимофей пролистал несколько страниц и извлек с пяток фотографий.

— Посмотри повнимательнее, среди них есть эта женщина?

Едва глянув на фотографии, Лещ произнес:

— А чего повнимательнее-то? И так видно… Вот она! — поднял он фотографию. — В жизни она, пожалуй, поинтереснее будет. Та еще краля!

— Ты уверен?

— Обижаешь, старший лейтенант! — Докурив папиросу, Сан Саныч тщательно примял ее о пепельницу. — Мы ведь не в бирюльки играем, за свои слова отвечаю.

— В козлах-то кто остался? — неожиданно спросил Тимофей и усмехнулся.

— Пашка с Сидором. Они сегодня с утра «козла» забивают, и никто выиграть у них не может. А мы с Гриней в два счета их обыграли. На интерес играли, — широко улыбнулся Сан Саныч. — Проставились по полной! Ну, так я пойду, а то моя Мария вся изнервничалась. Ушел рано утром, и целый день дома нет. Думает, по бабам хожу, а я все на службе. И уже серьезно добавил: — Должен же быть когда-нибудь у жены праздник. Если что, так дай знать.

Взяв со стола пачку папирос, он вышел из кабинета.

Романцев пришел к Копылову поздно вечером. Некоторое время постоял у подъезда, раскуривая сигарету, и, убедившись в отсутствии наблюдателей, прошел в дом. Открыл дверь своим ключом; увидев сидящего за столом Копылова, бесхитростно поинтересовался:

— Кто резидент?

— Люська, — ответил Геннадий. На столе стояла початая бутылка водки, а в небольшой тарелке лежало несколько нарезанных ломтиков вареной колбасы. — Ну кто мог подумать, что так по-скотски получится!

Было заметно, что Копылов изрядно пьян.

Романцев, пододвинув стул, устроился напротив. Сделав вид, что ни о чем не догадывается, спросил:

— Какая еще Люся?

— А та самая, с которой я к тебе в гости приходил.

— Что же это получается? Она и есть резидент?

— Да! Может, налить, товарищ старший лейтенант? — спросил Копылов с надеждой. — Сижу сам не свой. Что-то накатило на меня разом. Отойти никак не могу.

— Бывает, — посочувствовал Тимофей. — Плесни самую малость.

— Никогда не пил в одиночестве, а тут не выдержал. Просто как-то приперло вот здесь, что и не продохнуть, — приложил ладонь к груди Геннадий. — А тут выпил пару стаканов, так как-то сразу полегчало. — Налив Романцеву полстакана, спросил: — Так за что пьем?

— За женщин, разумеется, — усмехнулся Тимофей, подняв стакан с водкой. — Они стоят того. — Выпил не спеша, со смаком и, отломив кусок хлеба, зажевал. Хмель теплой волной пробежала по жилам, позволив расслабиться.

— Вот скажите мне, товарищ старший лейтенант, что же это за паскудство такое со мной происходит?

— Это ты о чем?

— Познакомился с красивой девушкой, строил планы… И не только на ближайшее воскресенье… думал, что мы после войны вместе будем. Не век же войне продолжаться!

— Не век, — устало согласился Тимофей.

— А она оказалась… с фашистами!

— Сам-то давно на немцев перестал работать?

— Что же вы меня так, товарищ старший лейтенант, — обиделся Копылов.

— А ты отвечай!

— Тут другое, — нахмурился Геннадий. — Я не собирался у немцев служить, рассчитывал перейти к нашим при первом же удобном случае.

— Значит, случай подвернулся, — хмыкнул Романцев.

— И потом, я ведь свою вину загладил.

— Загладил, — не сразу согласился Тимофей. — Иначе не сидел бы здесь.

— А может, еще по чуть-чуть? — несмело предложил Копылов.

— Почему бы и нет? Наливай!

Копылов вновь разлил водку по стаканам.

— За что пьем?

— За что… За то, чтобы война побыстрее закончилась. Чтобы выбить всех этих сволочей с нашей земли и зажить нормальной жизнью, — предложил Тимофей и, не дожидаясь одобрения, энергично вылил в себя водку.

Геннадий внимательно посмотрел на него и произнес:

— Вот скажите мне, пожалуйста, товарищ старший лейтенант, почему мне так не везет?

— О чем это ты?

— Едва влюбился, и тут такое!

— Тебе просто немного не повезло.

— Как же мне с ней дальше быть, товарищ старший лейтенант?

Тимофей взял с тарелки ломтик колбасы и с аппетитом зажевал.

— Вот что я хочу тебе сказать… Я не силен во всех этих амурных делах. А ломать голову о том, что нужно делать дальше, не стоит. У тебя свои задачи… Запомни одно: она — враг и находится по другую сторону баррикад! А все остальное вторично… Будет у тебя еще хорошая девушка, которую ты полюбишь… И она тебя будет любить.

Геннадий сидел смурной. Глаз не поднимал. Только человек оклемался, только жизнь почувствовал, так сразу с головой в любовь кинулся. А тут такое приключилось… Где-то ему можно было посочувствовать.

— А может, попробовать как-то перевоспитать ее, что ли… как меня? — с надеждой посмотрел он на Тимофея.

— Не обольщайся, не тот случай. Не получится! — покачал головой Романцев. — С тобой было совсем по-другому. А эта баба идейная, такую душещипательными беседами не проймешь. Она из тех, кто пристрелит, а потом перешагнет через твой труп и дальше потопает. Таких, как она, с корнем вырывать нужно!

— Значит, у нее нет шансов? — убито спросил Копылов.

— Никаких, — подтвердил Тимофей. — Знаешь, какой у нее псевдоним?

— Нет.

— Горгона! Это уже о многом говорит. Немцы — хорошие психологи и умеют давать правильные псевдонимы… Несколько дней назад она была награждена Рыцарским крестом 3-й степени, а такими орденами просто так не разбрасываются. Давай теперь поговорим о деле, она тебе что-нибудь передавала?

— Она передала мне шифровку. — Расстегнув нагрудный карман, Геннадий выудил из него небольшой листочек, сложенный вчетверо. — Сказала, чтобы я передал радиограмму в ближайшее время.

Тимофей взял листок: точки и тире, ничего не разобрать!

— Ты уже расшифровал? — спросил он с надеждой.

— Да, — хмельным голосом ответил Копылов. — Пишет, чтобы в район Красногвардейска сбросили диверсионную группу. В окрестностях имеются два плохо охраняемых моста.

— Так чего ты сидишь?

— А что?

— Забыл, какой сегодня день? Или мы будем за тебя шифровку передавать.

— Не получится, — усмехнулся Копылов. — В шифровальном отделе сидит милая и очаровательная фрейлейн с очень небольшим званием — унтершарфюрер СС, по-нашему — ефрейтор. Однако в своем деле она высочайший специалист и знает почерк каждого радиста. Обмануть ее невозможно, не помогут никакие тренировки! Мне известно, что ей удалось выявить восемь лжерадистов, с помощью которых советская военная контрразведка хотела затеять радиоигру. Я не знаю, каким образом ей это удается, но она не ошиблась ни разу! Может, ей помогает абсолютный слух или консерваторское образование, сложно сказать, а может, и то и другое… Но если у руководства возникает хотя бы малейшее сомнение в подлинности руки радиста, эту запись дают прослушать ей. Боюсь, что передать у меня не получится… Для передачи радиограммы я сегодня чуток перебрал. Что-то накатило на меня… Душу на части рвет! — глубоко вздохнул Геннадий.

— Ты ничего не рассказывал об этой милой фрейлейн.

— Вы и не спрашивали.

— Хорошо, будь по-твоему, — сдался Романцев. — Но чтобы к следующему радиосеансу ты был как огурчик! А что касается Люси… Забудь! Если, конечно, хочешь из всей этой истории выбраться целехоньким.

— Я вас понял, товарищ старший лейтенант, — устало проговорил Геннадий.

— Когда ты встречаешься с Люсей?

— Завтра.

— Смотри, не вздумай пропустить свидание.

— Приду… Хотя мне это будет и трудно.

— Вот и ладушки, — кивнул Романцев и захлопнул за собой дверь.

Глава 22

Особо важное донесение

Час назад старшему лейтенанту Романцеву передали пакет, имеющий высший гриф секретности — «Особо важно. Совершенно секретно. Только лично», в котором лежала шифровка. Тимофей недрогнувшей рукой надорвал край конверта и извлек из него распечатанную шифровку. Это был список агентов Яблонской разведшколы, отправленных в Москву и в Подмосковье за последний год. Список был длинный, включал около сотни фамилий, но у Романцева возникло смутное ощущение, что здесь что-то не так. Видимо, это и называется профессионализмом. Следовало все тщательно проверить.

Подняв трубку телефона, он тотчас позвонил полковнику Утехину.

— Слушаю тебя, Тимофей, — отозвался начальник третьего отдела своим глуховатым голосом. — Что там у тебя?

— Я получил шифровку от нашего резидента Купца.

— Слушаю тебя внимательно, — отозвался полковник, понимая, что речь пойдет о чем-то необычном.

— В ней около ста фамилий агентов, заброшенных за последний год в Подмосковье. Возможно их всех проверить по списку?

— Что тебя настораживает?

— Трудно как-то сказать. Скорее всего, возникло какое-то смутное ощущение… На уровне интуиции. Ну вот, например, в этом списке есть фамилия Тумаркин, он связник, был заброшен в район Загорска где-то с полгода назад. Я лично принимал участие в его задержании. Вот только живым нам взять его не удалось, застрелился, гад! Или вот Кривошеин c Коваленко. Мне тоже довелось принимать участие в этой операции… Их застрелили после десантирования под Ярославлем. Они там устроили такую сумасшедшую стрельбу… Троих наших положили, так что живыми их взять не представлялось возможным. Немцам должно быть известно, что все трое погибли, в Центр об их гибели передал радист, которому удалось уйти. Позже мы его запеленговали и взяли, он нам все и рассказал.

— Слышу, что это не ощущение, а вполне обоснованное подозрение. Давай отправляй мне пакет срочной почтой. Ознакомлюсь!

Закончив разговор, Тимофей запечатал конверт и размашисто подписал: «Высшая степень секретности. Лично в руки полковнику Г.В. Утехину, начальнику 3-го отдела». И, легко поднявшись, отнес письмо в курьерский отдел.

Получив пакет, полковник Утехин тотчас запросил дела по выявленным диверсантам за последний год. Через два часа в его кабинет принесли несколько десяток папок. На просторном, покрытом зеленым сукном столе более не оставалось места, и часть папок ему пришлось положить на стулья и подоконник. Переворачивая страницу за страницей, полковник выискивал нужные фамилии. Выходила весьма драматическая картина: все обозначенные агенты были или арестованы, или убиты. Впрочем, встретились несколько таких, за которыми военная контрразведка вела наблюдение. Но они особой активности не проявляли: отсиживались дома и спускались лишь только для того, чтобы прикупить хлеба и водки.

Утехин окончательно убедился, что предположение Романцева вполне обоснованно — вот что значит оперативный нюх! Немцы «не засветили» ни одного из заброшенных агентов, а те, кого они сдали, были или убиты, или арестованы военной контрразведкой. Из этого следовало, что барон Рихтер фон Ризе каким-то образом вычислил, что Мельник работает на советскую военную контрразведку, и подсунул ему этот список. Не исключено, что он вышел и на Купца. Разведчиков нужно было немедленно выводить из игры! Существовал серьезный риск, что немцы сумели разгадать суть операции «Связной» и понять, что последние полтора месяца их «кормили» откровенной дезинформацией.

Нужно немедленно позвонить в Генеральный штаб!

Обычно Утехин связывался с генерал-лейтенантом Соколовским. Но в этот раз поступил иначе. Время играло против них. Дорога была каждая минута.

Трубку подняли практически сразу, как только полковник набрал номер.

— Слушаю, — прозвучал мягкий голос начальника Генерального штаба Василевского.

— Товарищ маршал, извините, что побеспокоил, это звонит полковник Утехин, начальник третьего отдела «СМЕРШа».

— А, Георгий Валентинович, — все тем же мягким голосом произнес Василевский. — Хочу сказать, что вы своей работой очень помогли нам. По нашим оперативным данным, немцы поверили в направление северного удара и подвели к Ленинградскому фронту значительные силы. При встрече я бы лично пожал вам руку за хорошо проделанную работу!

— Очень польщен высокой оценкой, товарищ маршал, но сейчас я располагаю информацией, что немецкая разведка догадывается о том, что длительное время мы просто водили их за нос, и попытается навязать свою игру.

— Что вы имеете в виду? — насторожился маршал Василевский.

— Нам стало известно, что несколько дней назад был раскрыт наш агент, и я не исключаю того, что полученную информацию противник может поставить под сомнение.

— Ах, вот вы о чем… Операция «Связной» уже принесла свои результаты. Вы сделали свое дело! Сейчас уже неважно — поверит он в это или нет, потому что операция «Полководец Румянцев» уже началась. Я вам могу сказать даже больше: войска Воронежского и Степного фронтов наносят рассекающий удар в направлении городов Богодухов, Валки и Новая Водолага. Немцы даже не успеют перенаправить в зону наступления отправленные дивизии. Так что скоро город Белгород будет наш!

— Нисколько не сомневаюсь, товарищ маршал.

— Если что, Георгий Валентинович, звоните, я всегда на связи. — Тепло попрощавшись, Василевский положил трубку.

«Странно, — подумал Утехин, — что маршал знает мое имя». Спрашивается, откуда начальнику Генерального штаба знать имя и фамилию пусть не совсем обычного, но все-таки полковника? Некоторое время он сжимал трубку в ладони, после чего аккуратно положил на аппарат. Накатившее напряжение ушло.

С недавних пор Мельник приобрел привычку выкуривать утреннюю сигарету в зеленом сквере неподалеку от своей квартиры. Жизнь в оккупированном Пскове не замирала ни на минуту. Даже сейчас, едва ли не с первыми лучами взошедшего солнца, люди торопились по каким-то своим делам, большей частью на работу. В основном это были женщины; заводы, фабрики, учреждения продолжали работать, вот только служили они теперь немецкому режиму.

В какой-то степени людей можно было понять — у многих из них имелись семьи (голод толкает еще и не на такое!), а за свою работу они получали марки, которые были в ходу по всей оккупированной территории. На заработанные деньги можно было купить продукты на рынке, например, молока для малолетнего ребенка или прикупить мешок картошки, а в кондитерском магазине, пусть редко, но приобрести пряников, чтобы побаловать ребятишек сладким.

Мужчины призывного возраста — почти все в немецкой форме, среди которых немало полицаев. Остальные — женщины, старики и подрастающая молодь, еще далекая от военнообязанного возраста. Калек тоже было немало — безруких, безногих, — печальные свидетели Гражданской и финской войн, а также различных военных кампаний, в которых напрямую или косвенно участвовал Советский Союз в последние годы. Иных инвалидов было слышно издалека, в особенности, когда они громыхали по асфальтовым неровностям на своих небольших деревянных тележках, прикрепленных на подшипники.

Одного такого Мельник знал, его звали Михась. Парень был молодой, немногим за двадцать, но уже изрядно покалеченный, и оставалось только удивляться его оптимизму, когда он заигрывал с молодыми девушками. По утрам их время странным образом пересекалось: Михась выруливал на своей тележке из-за поворота пятиэтажного дома в тот самый момент, когда он присаживался на скамейку в сквере. Поначалу он не знал, куда именно направляется в такую рань лихой парень, и с любопытством посматривал в его сторону, лишь некоторое время спустя увидел его в сапожной мастерской с небольшим молоточком в руках неподалеку от своего дома.

Работал Михась так же энергично, как и разъезжал: с шутками и прибаутками, вызывая неподдельную симпатию у всякого клиента. За доставленное веселье и качественную работу рассчитывались с ним щедро, так что парню хватало не только на кусок сала, но еще и на штоф водки после рабочего дня. Возвращаясь к дому хмельной и довольный, он орал нескладные частушки под аккомпанемент своей колесницы. В общем, парень был занятный и бедовый. А пару дней назад они стали приветствовать друг друга, как старые знакомые.

В этот раз Михась появился немного пораньше — Мельник не успел даже закурить сигарету и насладиться одиночеством под тенью ветвистого и широкого клена, как вдруг услышал громыхание его «колесницы». Погода выдалась по-утреннему свежей, но Михась, в красной рубахе на голое волосатое тело, лихо раскатывал на своей тележке, энергично помогая себе руками.

Вопреки ожиданию, он вдруг повернул в его сторону и прокричал издалека:

— Мил-человек, табачком не угостишь?

Выбив из пачки пару сигарет, Мельник терпеливо наблюдал за приближающимся Михасем. Обрубки ног, привязанные ремнями к деревянной низенькой тележке, выглядели едва ли не ее продолжением — парень настолько лихо управлял своим нехитрым транспортом, отталкиваясь деревянными колодками от асфальта, что его трудно было представить шагающим.

Михась остановился у самых его ног. Выглядел он свежо, на щеках юношеский румянец, грудь крепкая, шея мускулистая. В довоенной жизни Михась был наверняка весьма симпатичным парнем и заставлял взволнованно колотиться не одно девичье сердечко.

Но что поделаешь, война не щадит даже былинных героев.

— Ух ты, даже две! Спасибо, мил-человек, вот уважил! — проговорил Михась. Одну сигарету он заложил за ухо, про запас, другую лихо вставил в уголок рта и попросил: — Может, и огонек найдется?

Вытащив из кармана коробок, Мельник чиркнул спичкой и, спрятав робкий огонек в широких ладонях, уважительно поднес его к губам Михася.

— Тебе привет от бакалейщика, — неожиданно произнес тихо Михась. — В разведшколу сегодня не приезжай, тебя вычислили, попадешь в гестапо! Как только я отойду, поднимаешься со скамейки и сворачиваешь за угол дома. Там ждет грузовик. Он вывезет тебя за город, а дальше тебя переправят за линию фронта. — И уже громко, превращаясь в прежнего любимца и балагура, воскликнул: — Еще раз спасибо за угощение, мил-человек. Почапал я!

Оттолкнувшись от асфальта затертыми и почерневшими деревяшками, Михась заколесил в сторону сапожной мастерской, не пожелав выслушать ответа.

Поднявшись и стараясь выглядеть непринужденно, Антон направился в сторону соседнего дома: стена из вековых кленов, разросшихся вдоль дороги, надежно спрятала его от любопытных взглядов. В какой-то момент он не выдержал и обернулся на дорогу, по которой, громыхая подшипниками, катил Михась (вряд ли они когда-нибудь встретятся, надо было хоть спасибо сказать).

Внезапно из-за поворота вынырнул «Мерседес-Бенц» и повернул в сторону его дома. Едва автомобиль остановился подле подъезда, как двери тотчас широко распахнулись, и из салона выскочили трое автоматчиков, а за ними выбрался шеф гестапо Шнайдер (что за честь!). Автоматчики уверенно проскочили в подъезд, а Шнайдер, худой нескладный немец с невероятно длинными, словно у аиста ногами, картинно заложив руки за спину, зашагал следом.

Отступив за деревья, Антон Мельник, не привлекая к себе внимания, завернул за угол пятиэтажного дома и, стараясь не сбиться на скорый шаг, двинулся к грузовику, стоявшему на обочине. Лицо шофера показалось ему знакомым. Так и есть! Водитель работал грузчиком у бакалейщика. Он нетерпеливо махнул рукой, давая понять, что следует торопиться. Открыв дверцу кабины, Мельник сел рядом с ним.

— Почему так долго? — раздраженно спросил водитель и, не дожидаясь ответа, сказал: — Все! Поехали! Если за пятнадцать минут не выберемся, перекроют все дороги. — Грузовик выехал на безлюдную улицу. Глянув на угрюмо молчавшего Мельника, он продолжил: — А я ведь тебя как-то пристрелить хотел… Больно мне не нравилась твоя форма и то, как ты важно в ней расхаживаешь! А ты, оказывается, из наших.

— Ты на дорогу смотри, — хмуро обронил Мельник. — Нам сейчас аварии еще не хватало.

Глава 23

Правильная женщина

Даже странно, что каких-то несколько дней назад он просто сходил по ней с ума. А ее звонкий и чистый голос вызывал у него головокружение. От прежнего состояния у Геннадия ничего не осталось. А ведь он ощущал нечто такое, чего словами не передашь. Возникшее чувство накрыло его, как морской прилив, и представлялось настолько глубоким, что просто не ведало дна. Значит, он ошибался. Влюбленность вдруг разом отступила, как это случается с отливом, оставив лишь неровную подпорченную поверхность. Куда все это разом подевалось? Ни дыма, ни облачка, ничего не осталось. Даже светлых воспоминаний.

— Чего ты хмуришься? — весело спросила Людмила, взяв Геннадия под руку. Она шагала весело, энергично, слегка помахивая маленькой кожаной сумочкой. — Ты на меня за что-то сердишься? — заглянула она в его глаза.

— Тебе ответить откровенно? — приостановившись, спросил Копылов.

— Хотелось бы.

— Теперь ты мой… начальник, — подобрал он подходящее слово. — А начальство я всегда немного недолюбливал.

— Но ведь я еще и твоя девушка.

— Это во вторую очередь… Об этом мне вспоминается все реже.

— Поверь мне, все образуется, — успокаивала Людмила. — Наоборот, наши отношения станут еще более крепкими. Если раньше нас объединяла только любовь, то теперь связывает общее дело.

— Любовь — это не так и мало.

— Рада, что ты это тоже понимаешь… Когда у тебя радиосвязь?

— Через полтора часа, — ответил Копылов, посмотрев на часы. — Мне уже пора выдвигаться. — Вполне достойная причина, чтобы прервать затянувшееся свидание. — Скажи мне, что нужно передать.

— Мы пойдем вместе, — ласково улыбнулась Людмила, — так не хочется с тобой разлучаться. Может, потому, что я очень долго была одна? Я ждала именно такого мужчину, как ты. И потом, мне хотелось бы посмотреть место, откуда идет радиоэфир, к тому же это повод пробыть вдвоем лишний часок.

Она все делала правильно: нежно смотрела, ласково брала его за руку, вот только на этот раз у него выработался к ее чарам стойкий иммунитет.

— Неожиданное признание, — заметил Геннадий и усмехнулся: — Если бы ты не сказала последнего, я бы подумал, что ты мне не доверяешь.

В прошлый радиосеанс он выкопал для рации яму, обложив дно и стенки досками. Сверху уложил крышку, поверх которой постелил дерн. Такую яму невозможно было увидеть даже на расстоянии одного шага. Что-то подсказывало ему, что Людмила захочет туда наведаться, и он не ошибся.

— Как мы туда доберемся?

— Сначала на автобусе, а потом пойдем через лес пешком.

— Ты не возражаешь, если я буду держать тебя под руку… для конспирации? Ну, чего ты хмуришься?

— Мне совсем не до с смеха. К чему весь этот риск? Если контрразведка запеленгует рацию, то нас обоих схватят.

— Не переживай, я везучая.

Автобус подошел сразу, едва они вышли к остановке. Людмила, обхватив его локоть обеими руками, мягко склонила голову на его плечо. Нельзя сказать, что ему была неприятна ее близость, напротив, Копылов поймал себя на нежности, теплой волной вдруг прокатившейся по всему телу. Даже опасался пошевелиться, чтобы ненароком не потревожить ее. Но вот только он ни на секунду не забывал о том, что будущего для них не существует. Так и доехали до конечной остановки, думая каждый о своем.

В лес вошли молча, держась за руки. Со стороны выглядели настоящей влюбленной парой, какие нередко встречаются во время войны, обостряющей до предела чувства. В войне жизнь и смерть всегда соседствуют, а потому просто нет времени для длительного ухаживания. Бывает, что встретились парень и девушка глазами, обмолвились парой слов, и вдруг осознают, что это на всю жизнь. Так что за скорую любовь, пусть где-то даже на сеновале, молодежь не корили. Потому что другого такого дня может им и не представиться.

— Далеко еще? — спросила Людмила, освобождая свои пальцы из его ладони.

— Уже почти пришли, — негромко произнес Геннадий. — Вот за этим ельником будет поляна. Рация спрятана там…

Вышли на поляну. Вчерашний дождь распрямил примятую траву, теперь она выглядела свежей. Только там, где находилась яма, дерн слегка потяжелел. Открыв крышку, он осторожно извлек рацию, приладил антенну на ветки и посмотрел на Людмилу.

— Что передавать?

— Держи, — протянул она исписанный листок бумаги.

Копылов прочитал:

«Юпитеру. Готовы к приему самолета. Укажите место и время сброса десанта. Нужны батареи для рации. Горгона».

Зашифровав текст, Копылов старательно застучал ключом. Когда было набрано последнее слово, спросил:

— Что дальше?

— Будем ждать ответа.

Ответ не заставил себя ждать. Геннадий быстро принялся записывать на лист бумаги передаваемые сигналы. Затем, достав из кармана блокнот с кодом, расшифровал текст.

— Что там? Прочитай! — потребовала Люся.

— «Горгоне. Пусть радист в течение получаса сообщит пароль, с которым начинал обучение в разведшколе. Юпитер». — Посмотрев на Людмилу, сидевшую напряженно, он обиженно проговорил: — Что же это такое получается? Я с ними столько работаю, а они мне, оказывается, не доверяют. Вон куда копнули… Разведшколу вспомнили!

— Ты помнишь этот пароль? Это важно!

— Конечно… Просто так в радиоцентр не пройдешь, закрытая зона, и у каждого из радистов был свой пароль. Мой пароль был «Дойче Вермахт», эти слова я должен был сказать караульному. На левой руке у меня была желтая повязка, на которой были написаны эти же слова. Мне это передавать?

— Передавай. — Людмила немного расслабилась. — Надеюсь, что ты ничего не путаешь.

Копылов энергично застучал ключом. Где-то неподалеку прокричала легкокрылая пичуга, ей ответила другая, с таким же тонким и пронзительным писком. Романцев как-то обмолвился о том, что участок леса, где припрятана рация, они будут держать под наблюдением. Вот только за то время, пока они ходили по лесу, им не встретился ни один человек. За спиной не треснула даже сухая ветка. И вообще было такое ощущение, что, кроме них, в лесополосе никого не существовало. А может, военная контрразведка настолько искусна, что стала переговариваться языком птиц?

— Передал, — объявил Копылов. — Будем ждать ответа?

— Да.

Прошло не больше десяти минут, как рация вновь ответила позывными. Прижав наушники поплотнее к голове, Геннадий стал быстро записывать на листке точки и тире, растянувшиеся в несколько плотных строчек. Когда радиограмма была принята, он принялся расшифровывать написанное. Когда закончил, протянул шифровку Людмиле.

«Горгоне. В район деревни Ясиновки вышлем группу из десяти человек для укрепления вашего отряда. Самолет прилетит через три дня в 24.00. Готовим также много питания, различного обмундирования, взрывчатку, боеприпасы и батареи для рации. Обозначьте место десантирования тремя кострами в форме прямоугольника. Горгона всегда побеждает. Юпитер».

Прочитав радиограмму, Людмила в задумчивости скомкала исписанный листок и подожгла, небрежно подбросив его вверх. Некоторое время она наблюдала за тем, как ветер, радуясь неожиданной забаве, подхватил горевшую бумагу: то поднимал ее вверх, распаляя пламя, а то вдруг прижимал к самой земле, пока наконец не зашвырнул листок в свернувшуюся от жара траву, где он медленно догорал, пуская к небу беспокойные струйки дыма. Еще через полминуты на том месте, где лежал смятый листок, образовался пепел, а ветер расшвырял остатки, оставляя на кустах и траве рваные и невесомые частички золы.

Вытащив из сумки пачку папирос, Людмила жадно закурила, глубоко втягивая в себя табачный дым. Никогда прежде Геннадий не видел ее курящей, и это неожиданное открытие покоробило его. Казалось бы, между ними уже не существовало мостов, все было разрушено без всякой надежды на восстановление, а вот поди ты, душу царапнуло так, как если бы по-прежнему их связывало нечто большее, чем ночь, проведенная вместе. Попробуй тут разберись во всех тонкостях человеческой психологии.

А Люся, не обращая внимания на его неожиданное смятение, продолжала смолить папиросу. По тому, с каким удовольствием она вдыхала табачный дым, в ней угадывался курильщик со стажем.

Наконец с куревом было покончено, оставшийся окурок она небрежно отшвырнула щелчком в лебеду, как нечто противное и изрядно опостылевшее. На ее лице появилась строгость, было понятно, что девушка приняла какое-то серьезное решение.

— Пойдем, — поднялась она.

— Куда? — обескураженно посмотрел Копылов на Людмилу.

— К тебе. Ты ведь хочешь этого? Так что сполна получишь. — Видно, подметив в Копылове произошедшую перемену, с удивлением спросила: — Или ты уже раздумал?

Геннадий смотал антенну, упаковал рацию и аккуратно уложил ее на прежнее место — в яму на сухие тесанные доски, затем опустил крышку и замаскировал сверху дерном. Полный порядок! Даже если наступить на яму, и то не заметишь!

Вышли из леса, держась за руки, и, дождавшись рейсового автобуса, отправились к дому Копылова. Геннадий открыл дверь своим ключом, очень надеясь не застать в квартире Романцева, и, пропустив девушку вперед, объявил:

— Вот мы и пришли. Правда, у меня нет вина, и…

Люся повернулась к нему. Глаза крупные. Блестящие. На них можно смотреть до бесконечности.

— Ничего не надо. Мне не требуется стимула, чтобы тебя любить, — проговорила она и прямиком зашагала к кровати. Сняла платье, уверенно откинула одеяло, легла на постель, разметав длинные светлые волосы по подушке, и посмотрела на Геннадия: — Ты не торопишься. Что-нибудь не так?

— Все так.

Присев на стул, он стянул сапоги, поставил их аккуратно рядышком. Гимнастерку с галифе повесил на стул. Получилось излишне неторопливо. Обратил внимание, что Людмила смотрела на него оценивающе, именно так домохозяйки высматривают на базаре продукты — посвежее да посочнее! Уголки губ слегка раздвинулись, будто она хотела произнести: «Не прогадала!»

Откинув все сомнения, Геннадий прилег рядом с ней. Кожа девушки была прохладной и приятно остужала жар.

— Закрой глаза и лежи смирно, я сама сделаю все, что нужно, — прошептала Людмила.

Он молча повиновался. Почувствовал, что сочные губы ласкают его лицо, шею, грудь, опускаясь все ниже. А потом негромко застонал, ухватив ее голову обеими руками…

…Некоторое время они лежали обессиленные, подмяв усталыми нагими телами смятые простыни, потом Люся, будто о чем-то вспомнив, произнесла:

— Мне нужно идти. Я пока оденусь и приведу себя в порядок. А потом у меня есть для тебя сюрприз.

Подхватив одежду, она отправилась в ванную комнату. Некоторое время слышался шум льющейся воды, потом он умолк, дверь ванной неожиданно распахнулась, и на пороге появилась Люся, сжимавшая в руке пистолет.

— Значит, это и есть твой сюрприз?

— Извини, что он неприятный.

— Когда ты поняла, что застрелишь меня?

— Когда оказалась в твоей квартире.

— Значит, ты получила приказ на мое устранение?

— Да. Сегодня. Операция слишком серьезная, решено было не рисковать. Но я это сделаю не без сожаления. Ты прекрасный любовник. Где-то я даже немного привязалась к тебе, так что первое время мне будет тебя не хватать.

— Уверен, ты справишься.

— Надеюсь.

— Ты могла убить меня еще в лесу.

— Все так. Я хотела попрощаться с тобой. Надеюсь, тебе понравился мой последний поцелуй.

— Он не разочаровал, вот только жаль, что он последний. Ты очень хорошо справилась с ролью влюбленной девушки.

— Я старалась. Когда-то я играла в любительском театре, не знала, что мои навыки могут пригодиться.

— Ответь мне, почему ты за немцев? У тебя для этого серьезные мотивы?

— Я не за немцев, я против советской власти. Эта власть отняла у меня родителей, я воспитывалась в детском доме. — Неприязненно усмехнувшись, Людмила добавила: — Если ты думаешь, что там был рай, то очень ошибаешься.

— Какое твое настоящее имя?

— Разве теперь это важно? Меня зовут Варвара.

— Красивое имя… Может, ты скажешь, почему все-таки меня… решили убрать?

— За тобой следит контрразведка. Наверняка они познакомились с содержанием твоего блокнота, когда ты лежал в госпитале. Десантирование будет в другом месте. Твоя радиограмма — ложный след.

— Я думал, что резиденты действуют тоньше.

— Ты ошибаешься, я не резидент.

— Ах вот оно что. А ты не думаешь о том, что тебя станет искать контрразведка?

— Не думаю. Завтра меня уже здесь не будет.

— Может, уйдем вместе, пока не поздно?

— Это плохая идея. Все решено.

— Мне казалось, что мы были бы хорошей парой.

— Возможно. Но теперь это уже неважно.

— Ты меня так и застрелишь… голого? Не хотелось бы предстать мертвым в таком непотребном виде.

— Ты еще и шутишь?.. Хорошо. Можешь одеться. У тебя пять минут, я больше ждать не стану. Это единственное, что я могу для тебя сделать.

Копылов оделся, подставляя под взгляд Горгоны свое сильное тело. Глаза у нее пустые. Выжженные. В них не было даже намека на прежние чувства. Сейчас перед ним была совершенно другая Люся, которую он прежде не знал.

— Ты готов? — спросила Горгона, когда Копылов застегнул гимнастерку.

— Разве к этому можно быть готовым? Только у меня для тебя тоже есть сюрприз. Неприятный… Я подменил в твоем пистолете обойму, в ней холостые патроны. Мне жаль, что ты этого не заметила.

Людмила яростно нажала на курок. Громко хлопнул капсюль. Еще один щелчок — злой, сухой, прозвучавший едва ли не насмешкой.

— Как ты догадался? — невольно вырвалось у нее.

— Это было несложно. В радиограмме из Центра была фраза: «Горгона всегда побеждает». Прежде такой записи не было. Понять, что это сигнал к моему устранению, было несложно. Горгона всегда побеждает… вот только, надеюсь, не в этот раз.

Геннадий подошел к растерянной девушке и вытянул из ее ослабевших рук оружие.

— Ты меня убьешь? — дрогнувшим голосом спросила Люся. — Но ведь мы с тобой…

— Нет, убивать я тебя не стану, — перебил Копылов. — Ты попадешь в лагерь, там тебе придется нелегко.

Он подошел к окну и широко распахнул шторы. В противоположном доме в угловой квартире на третьем этаже вспыхнул фонарик и тотчас погас. На его сигнал ответили. Через пару минут контрразведчики войдут в квартиру. Через открытую форточку потянуло свежестью. Копылов посмотрел на девушку — взор потухший, в глазах тоска.

— Я не хочу в лагерь… Неужели ты позволишь?

— Что ты от меня хочешь?

— Милосердия.

— Хорошо, — после некоторой паузы произнес Копылов.

— Сколько у меня времени?

— Думаю, что минуты две, потом будет поздно… Я пойду, надену шинель, что-то на улице стало прохладно. — Помолчав, добавил: — Это единственное, что я могу для тебя сделать.

— Спасибо.

Геннадий прошел в прихожую, накинул на себя шинель и нервно закурил. Услышал, как открылась оконная защелка, а потом со стуком распахнулись оконные рамы. Он непроизвольно прикрыл глаза и в следующую секунду услышал удар разбившегося об асфальт тела.

Глава 24

Я вам не советчик

Старший лейтенант Романцев приехал сразу, как только ему сообщили о случившемся. Не отдохнувший, со следами недавнего сна на лице, он был крайне раздражительным.

— И как ты это мог допустить? — в сердцах воскликнул Тимофей.

— Я только отвернулся, а она к окну… Даже подумать не мог, что такое может случиться, — виновато пожал плечами Геннадий.

— Все связи оборвались… А потом, что я теперь Зое скажу, они ведь подруги были? — По интонации и глазам Романцева было заметно, что последнее его особенно мучает. На откровенное вранье старший лейтенант был не способен.

— А вы скажите, что она уехала, — несмело посоветовал Копылов, посмотрев на распластанное на асфальте тело.

Кто-то из смершевцев накрыл Людмилу простыней, из-под которой выглядывали ноги в черных чулках. Отлетевшие туфли стояли рядом, принесенные чьими-то сочувствующими руками. Немногие прохожие, оказавшиеся в этот час на улице, лишь издалека посматривали на укрытое простыней тело, не смея подойти ближе.

Все ждали автомобиль, на который можно было бы погрузить изувеченное тело, но он почему-то запаздывал.

— А я не могу так! — неожиданно громко произнес старший лейтенант. И уже тише, понимая, что привлекает к себе внимание прибывших солдат и немногих прохожих, продолжил: — Как-то не по-человечески, что ли…

Глядя на крупную фигуру Романцева, на грубоватые черты лица, трудно было представить, что он способен на сентиментальную чувствительность. Первое впечатление вообще очень обманчивое. Оказывается, существует сила, способная перемолоть его твердый характер в песчаную пыль — превратить в обыкновенный пластилин, из которого можно будет вылепить любую форму.

В душе старшего лейтенанта Романцева происходила самая настоящая борьба, что было заметно по его глазам, еще более посуровевшим.

А может, все было гораздо проще. Может, ему было просто жаль Людмилу. Жаль красивую женщину, которую он знал…

— Я вам, конечно, не советчик, товарищ старший лейтенант, — сочувствуя, вновь заговорил Геннадий Копылов, — но тут уж ничего не поделаешь. Вы можете сказать, что она просто уехала.

Наконец подъехал грузовик, из кабины которого выскочил молоденький сержант и, едва глянув на распластанный на тротуаре труп, по-деловому, словно подобные дела для него не в диковинку, принялся открывать борт кузова. Стоявшие рядом солдаты, не дожидаясь команды, бережно, вместе с приоткрывшей лицо простыней, положили Людмилу в кузов.

Водитель, воспользовавшись небольшим перерывом, усиленно, слегка нервничая, пыхтел смятой папиросой. Торопиться вроде бы некуда, и минута не та, чтобы начальство торопило. Всякая смерть — повод для грусти. Отбросив окурок, он сел в кабину, грузовик затрясло, залихорадило, и он, громко рыча, покатил по дороге.

— Радиограмму отправил? — спросил у Геннадия Романцев.

— Да. Вчера вечером.

— Когда десант?

— Через три дня в районе деревни Ясиновки. — Лицо Романцева, жестковатое какую-то минуту назад, малость размякло. Напряжение, возникшее между ними, рассосалось, и разговаривать стало легче. — Но Люся сказала мне, что это всего лишь обманный маневр.

— Сомнительно! Ясиновка — идеальное место для десантирования. Пустынное. Вдали от дорог.

— А что, если резидент не она?

— Тогда кто же?

— Помните, я вам как-то говорил, что проследил за ней до барака. Она постучалась в окно, и ее встретил какой-то мужчина. Я тогда сильно ее заревновал, но вот сейчас думаю, что на любовника он никак не тянет, а вот если на резидента… вполне! Незаметный, тихий.

— Ты сможешь его узнать?

— Такого не забудешь.

— Далеко отсюда?

— Минут пятнадцать пешком. На Коммунистической.

— На Коммунистической, говоришь? — призадумался старший лейтенант.

— Да.

— Старшина… И вот вы двое, — указал на бойцов, стоявших поблизости, старший лейтенант, — пойдете со мной! Нужно взять диверсанта, желательно живым! Задачу поняли?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — ответил за всех старшина Сидорчук.

— Вот и ладушки, потопали!

Через четверть часа подошли к длинному бараку с освещенными крайними окнами, желтый тусклый свет падал на землю, рассеиваясь в густой утоптанной траве.

— Вон то окошко, — показал Копылов на горевшее окно с правой стороны барака.

— Заходим! — скомандовал Романцев и, стараясь держаться в тени деревьев, первым зашагал к бараку.

Дверь оказалась открытой — скрипнув на петлицах, впустила полуночных гостей. Коридор был длинный и узкий, заставленный вдоль стен сундуками, детскими санками, висевшими на гвоздях, метлами и лопатами, приставленными по углам, закопченными керосинками, мешками со старыми вещами… Тимофей вместе с автоматчиками прошел по коридору и остановился перед нужной дверью в самом тупичке барака.

Один из смершевцев, долговязый детина с широкими, будто лопаты, ладонями, слегка задел низко висевшую лампу. Несильно качнувшись, она осветила дальние углы барака, заваленные мешками с какой-то рухлядью. Брызнувший свет осветил грабли с поломанным черенком, старую шинель, висевшую на вешалке, свалявшийся треух, втиснутый между ящиками, и обезглавленную деревянную лошадку.

Бойцы напряженно поглядывали на Романцева, ожидая приказа.

— Начали, — произнес Тимофей и пнул дверь повыше замка. Она разом распахнулась, ударившись с грохотом о стену, и бойцы влетели в комнату, где за столом в овечьей душегрейке сидел крупный мужчина и вполне миролюбиво распивал водку.

— Лежать! Лицом в пол! — гаркнул старшина Сидорчук. — Руки за спину!

Мужчина неуверенно, как это бывает с нетрезвыми людьми, распростерся на полу и сложил за спиной руки.

— Вы чего? — удивленно посмотрел он на Романцева. — Перепутали, что ли, чего?

— Обыскать его!

— Ну, вы даете! Что завтра соседи-то скажут!

— Ты о соседях не думай, — строго заметил Романцев. — Ты о собственной шкуре подумай, а будет ли для тебя это завтра?

Старшина привычно и очень крепко связал запястья веревкой. Похлопал лежащего по карманам, провел руками по ногам. Затем перевернул на спину, проверил у пояса и коротко доложил:

— Оружия нет.

— Посадите его на стул.

Двое бойцов подхватили задержанного под руки и усадили.

— Как тебя зовут? — негромко спросил Романцев, пытаясь разобраться в эмоциях, запечатленных на лице хозяина.

Страха не было. Это точно! Вот недоумение присутствовало. Возможно, еще досада, а еще откровенное желание: «Когда же эти черти уберутся восвояси!»

А черти убираться не собирались и вообще вели себя довольно уверенно: старшина сел на сундук, стоявший у окна, один из бойцов устроился на кровати, положив на колени автомат, двое других — у окна, а старший лейтенант пододвинул к себе стул и, устроившись напротив, внимательно всматривался в задержанного.

— Анатолий Панченко, — ответил мужчина.

Таращился обескураженно, всем своим видом демонстрируя недовольство. Не похоже на наигранность — именно так ведут себя честные люди, которых вдруг стали обвинять в чем-то противозаконном. На какое-то мгновение Романцева посетило сомнение: может, мужичок здесь совсем ни при чем. Вот сидит и таращится: «Чего ради мне праздник пообломали!»

— Послушай, Анатолий. — Старший лейтенант вытащил из планшета фотографию и положил ее перед задержанным. — Ты знаешь эту девушку?

— Люську, что ли? — едва взглянув на фотографию, проговорил задержанный. — А то как же, конечно, знаю! А что такое? Украла, что ли, чего? Так я здесь ни при чем. — В какой-то момент его лицо застыло, после чего он уверенно добавил: — Хотя это на нее не похоже!

— Кто она тебе?

— Ну-у, как тебе сказать, товарищ старший лейтенант. Неудобно как-то бахвалиться. Ведь не пацан же какой-нибудь!

— А все-таки?

— Если ты, конечно, настаиваешь, — пожал Панченко плечами, окончательно сдаваясь. — Я ведь один живу, без бабы… А Люська девка ладная, крепкая, раскрепощенная, вот у нас как-то сразу с ней заладилось. — Губы вдруг широко разошлись, выдавая довольствие: — Едва ли не каждый день ко мне по вечерам бегала. А я что? Отказываться мне, что ли? Вот ты, старший лейтенант, отказался бы? — Романцев промолчал. — Вот и я не стал, — удовлетворенно заключил Панченко.

— Что она тебе рассказывала?

— Говорила, что у нее кавалер какой-то появился, не то молодой, не то малахольный, я так и не понял, а вдаваться в подробности не хотел.

— Значит, с тобой ей лучше было? — мельком глянув на побледневшего Копылова, спросил Романцев.

— Получается, что так. Бабы, они вообще народ очень мутный, никогда не поймешь, чего у них там на уме.

— Врет он все, товарищ старший лейтенант! — не выдержал Геннадий. — Это даже на роже его написано. Разрешите мне самому его допросить, — угрожающе шагнул он к задержанному.

— Отставить! — грозно рявкнул Романцев. — Постой в сторонке, не кипятись… Сам разберусь, что к чему. А теперь ответь мне, Панченко, вот на какой вопрос: это твоя настоящая фамилия?

— А чья же еще? — хмыкнул тот. — Не украл же я ее, у батьки такая была.

— Ведь это ты резидент?

— Какой еще такой же резидент? — вытаращил Панченко удивленные глаза на Романцева.

— Резидент немецкой разведки, абвера. Когда ты прошел подготовку в разведшколе, тебя забросили в Советский Союз. Твои задачи, цели? Как связывался с Центром? — принялся нажимать Романцев. — Расскажи об агентурной сети.

— Да вы с ума тут все сбрендили! — в негодовании воскликнул Панченко. — Сначала ввалились в мой дом целой оравой с автоматами, а сейчас пытаетесь пришить мне то, чего не было! Если Люська в чем-то и виновата, так спрашивайте с нее! А ко мне ее темные делишки не имеют никакого отношения!

— Не имеют, значит? А как ты сюда попал? Почему не на фронте?

— Был я на фронте! И ранение получил с тяжелой контузией, списали меня подчистую! Могу справку о ранении показать, справку из госпиталя, военный билет…

— До этого еще дойдет, все посмотрим, — многозначительно пообещал Тимофей и неожиданным пинком выбил из-под задержанного стул.

Анатолий упал, сильно стукнувшись головой. Перевалившись на бок, неуклюже сел на пол и пробормотал:

— Зря ты так, товарищ старший лейтенант, не того вы трясете. Мое дело сторона. Не знаю я ничего.

— Разочаровал ты меня, Анатолий, вижу, что тебя просто так не разговорить. Придется побеседовать обстоятельнее. Ну, ничего, у меня терпения хватит. Подняли его! — Двое бойцов, потянув за отвороты душегрейки, поставили Панченко на ноги. — Выведите его из хаты! Давай, старшина, обыщем комнату, может, что и отыщется.

Комната небольшая — всего-то восемь шагов в длину и шесть в ширину. Одну из стен занимал старый покосившийся шкаф, а у другой стояла узкая панцирная кровать, покрытая темно-коричневым покрывалом. У двери прикреплена вешалка, на которой висели старенькое пальто, солдатская шинель и замасленная фуражка. Небольшой стол, застеленный темно-зеленой клеенкой, стоял у самого окна, на нем возвышались выкрашенный в зеленый цвет металлический чайник с закопченными боками, кастрюля с остатками подсохших макарон, початая бутылка водки и граненый стакан рядом с ней. Ничего лишнего. Ровно столько, сколько нужно для жизни. Фарфоровые тарелки и хрустальные вазы тут не держат. Барачные комнаты очень напоминают друг друга — разница лишь в количестве проживающих. Может, еще в вещах: у кого-то они — получше, у кого-то — поплоше. Тем интереснее поиски. Стараясь не пропускать ни одного предмета, Тимофей тщательно осматривал шкаф: брал в руки книги, переворачивал страницы, тщательно их отряхивал. Ничего! В вещах тоже пусто!

— Товарищ старший лейтенант, — услышал он вдруг голос старшины.

— Что там у тебя? — повернулся Тимофей.

— Вот, — протянул Сидорчук небольшую матерчатую сумку. — Кажись, то, что нужно.

Романцев открыл сумку и заглянул в нее.

— Ничего себе! — не сумел сдержать он невольного восклицания. — Привести этого гада!

Ввели задержанного.

— И что это, по-твоему?

— А я почем знаю? — равнодушно отреагировал Панченко, едва глянув. — Да и сумка эта не моя. Как она сюда попала, не знаю. — Кивнув на дверь, сказал: — Коридор у нас длинный, полсотни душ здесь живут, каждый из них мог подложить. Дверь-то я не закрываю. Может, кому-то на ногу наступил, вот он и затаил обиду, злыдень! Подкинул чего-то!

— А ты разлепи глаза и посмотри, что это такое, — сурово потребовал старший лейтенант.

— И что это? Я не в курсе, — заглянув в сумку, покачал головой Анатолий.

— Не в курсе, значит? А ну, старшина! — приказал Романцев.

Ударом кулака Сидорчук сбил Панченко на пол.

— За что?!

— А вот я тебе сейчас объясню, — терпеливо проговорил Тимофей. — Это батареи от немецкой рации… Что же ты так опростоволосился, любезный? Такой осторожный, и тут такое… Ай-яй-яй! В какой-то момент я даже хотел тебе поверить.

Анатолий Панченко поднялся. Из разбитого рта на светлую рубашку капала кровь.

— Я уже сказал, я не знаю, откуда они взялись, — упрямо проговорил он.

— Вижу, что ты твердолобый, одно слово — хохол! Вот только упертости мне тоже не занимать! Выводи его, Сидорчук… на свежий воздух. А уж в отделе я с ним поговорю… пообстоятельнее. Человек он душевный, понимающий, так что времени для него мне не жалко.

Двое бойцов вывели Панченко в тускло освещенный коридор. Дверь соседней комнаты слегка приоткрылась, в узком проеме показалось привлекательное личико, но, заприметив людей в военной форме, женщина тотчас опасливо захлопнула дверь. В дальнем конце коридора громко заплакал ребенок, но вскоре, успокоенный взрослыми, примолк.

— Тебя бы, Ирод, засадить нужно было! — прозвучал вдруг из соседней двери задорный женский голос.

— Да тише ты! — урезонил супругу перепуганный мужской басок. — Услышат!

Громко протопав по гулкому коридору, Романцев вышел следом за остальными бойцами. Ночь была прохладной. Темной. Лето стремительно спускалось с горки, обдувая прохладным ветром лица. Хотелось постоять, отдышаться и никуда не торопиться, суета все это! Вот так и пробыл бы под открытом небом целую вечность.

Вытащив папиросу, он мягко размял ее в пальцах и, чиркнув зажигалкой, прикурил. Сделав две глубокие затяжки, выплюнул папиросу на грязную стоптанную траву и в ярости придавил каблуком. Не тот случай, чтобы травиться. Дышалось хорошо, и Тимофей ощущал в легких буквально каждую клеточку.

— Отведите его в подвал и посадите на хлеб и воду. Пусть отдохнет там, пока я не позову, — приказал он.

— Есть! — отозвался старшина. — Чего стоим? Топай! — поторопил он задержанного.

— Ты ничего насчет этого Панченко не перепутал? — спросил Тимофей у Копылова, когда бойцы отошли на значительное расстояние.

— Да как же можно, товарищ старший лейтенант! Это он, тот самый гад!

— А ведь батареи ему и в самом деле могли подкинуть. Чего это он их в бараке будет держать?

— Не успел, наверное, выбросить. Это ведь такое дело… Просто так под куст не бросишь. Значит, у него рация!

— Все может быть… Ладно, не придавай моим словам большого значения, разберемся! Ты куда сейчас?

— Пойду домой, не заладился у меня сегодня денечек.

— Не переживай, все образуется. Советую выпить стакан водки и проспать до обеда. Обещаю, что никто тревожить тебя в ближайшие сутки не станет. Ладно, будь здоров! У меня сегодня тоже был не самый лучший день.

Глава 25

Нападение диверсантов

На следующий день Тимофей Романцев с группой автоматчиков из двадцати человек выехал в деревню Ясиновку. Для десантирования группы подобрали удобную поляну в глубине леса и выложили треугольником три сигнальных костра, сложенных из поленьев и хвороста. Для большей безопасности на границе поляны вырыли еще и окопы. Тщательно их замаскировав, установили пулеметные гнезда, обезопасив себя от нападения с воздуха и со стороны леса. На дорогах, ведущих от поляны, Тимофей распорядился выставить патрули, выходы из леса были также перекрыты усиленными нарядами. Для координации действий между центральной группой и секторами была проведена связь. Оставалось последнее — дождаться назначенного времени и запалить костры.

Когда стрелки приблизились к без четверти двенадцать, Романцев взял факел, изготовленный из палки и намотанной на нее бересты, и зажег костер. Вспыхнувшее в ночи яркое пламя подбрасывало к звездному куполу искрящиеся щепы. На освещенной поляне оставалась только группа встречающих.

Время высадки десанта приближалось. Опыт подсказывал, что самолет должен прибыть в назначенное время — немцы педантичны даже в мелочах.

Однако прошло полчаса, а самолет все не появлялся. Может, его сбили где-нибудь на линии фронта?

— Товарищ старший лейтенант, — подскочил взволнованный старшина. — Только что прибыл курьер, близ станции Нелидово десантировалась группа из пятнадцати человек. Засечь ее средствами противовоздушной обороны не удалось. В настоящее время там идет бой между диверсантами и сотрудниками милиции.

— Туши костры! Быстро выезжаем в Нелидово! — приказал Романцев.

На место недавнего сражения указывал большой столб огня, разрывавший ночное небо отблесками: на железнодорожном узле горел состав с мазутом, и вдоль железной дороги стелились клубы черного едкого дыма, оставляя на путях золу. Затем прогремел оглушительный взрыв, заставив невольно содрогнуться, и небо озарила гигантская вспышка. Так полыхнуть могла только цистерна с бензином.

Грузовик, подпрыгивая на неровностях, подъехал к зданию вокзала. Окна расколочены, на стенах отметины от пуль. Вместо двери огромная пробоина — не иначе как от разрыва гранаты. Железнодорожные пути взорваны, и покореженные рельсы, будто бы вымаливая пощаду, изогнулись к небу.

Со стороны запасных путей прозвучала длинная очередь. В ответ, будто бы огрызаясь, отозвалась короткая, лающая. Еще два пистолетных выстрела, и все смолкло.

Навстречу грузовику в порванном перемазанном кителе выбежал офицер милиции.

— Туда! — прокричал он, показывая ослабевшей рукой в сторону длинного, почерневшего от гари товарняка. — Они там залегли!

Выскочив из машины, Романцев подбежал к нему:

— Кто вы?

— Я — начальник милиции железнодорожной станции Нелидово майор Орбенин. Немецкий десант нанес удар по железнодорожному узлу. А у нас тут мазут, солярка… Все на фронт должно было уйти! Такая потеря…

— Это вы нам сообщили о нападении?

— Да.

— Покажете, где диверсанты. Бегом!

Перепрыгивая через рельсы, выбежали к месту недавнего боя. Контрразведчиков встретила взорванная водокачка — упругим напором вода хлестала во все стороны, вокруг валялись фрагменты стены, камни, поломанные доски, под ногами зло похрустывало битое стекло. На одном из путей ярко полыхали три цистерны с мазутом, между путями лежал маневровый паровоз, покореженный взрывной волной. На запасном пути стояли две смятые взрывом бензоцистерны. Повсюду горели вагоны, бросая отблески пламени на испещренное пулями здание вокзала. На путях, под вагонами, на дорогах лежали трупы. Их было много, несколько десятков, большая часть из которых — милиционеры и железнодорожники.

— Где диверсанты? — строго посмотрел Романцев на примолкшего начальника милиции.

— Кажется, ушли…

— Объясните толком, что здесь произошло?

— Мы даже не поняли, что произошло, — переборов замешательство, заговорил майор Орбенин. — На станцию строем пришла группа военных. На них сначала никто не обратил внимания, мало ли сейчас военных… тем более на железнодорожных узлах. Все на фронт едут! Приезжают, уезжают, за всеми не уследишь. Прошли в здание вокзала, вели себя уверенно, такое впечатление, что были здесь не однажды.

— А документы у них не потрудились спросить? — все так же сурово спросил старший лейтенант.

— Спрашивали! Документы у них в порядке были, как и положено, по форме, с правом прохода на железнодорожный узел. А потом вдруг — как рванет! — показал майор на водокачку. — И вода фонтаном! А следом цистерны с бензином взорвались. Загорелись соседние строения, пытались их тушить, но тут стрельба началась. — Он кивнул на двух убитых милиционеров, лежавших на дороге, и продолжил: — У Артема с Глебом как раз смена была, они даже не поняли, что произошло. Один из автоматчиков проходил мимо и просто полоснул по ним. Дальше стрельба на запасных путях началась, там караул стоял. Солдатики поняли что к чему, открыли ответную стрельбу, а им в спину несколько очередей. Человек десять сразу полегло.

Тимофей переходил от одного пути к другому. Картина была мрачная. Такую можно увидеть только после ожесточенного длительного боя. Диверсанты и бойцы Красной армии были одеты в одинаковую форму, так что отличить своего от чужого, тем более ночью, весьма сложно.

— Какая была ваша главная задача?

— Охранять железнодорожный узел, — четко ответил майор.

— Вы ее выполнили? — Начальник милиции стыдливо отвел глаза. — Сколько погибло ваших людей? — в упор посмотрел на него Романцев.

— Сейчас это сложно сказать… Но, думаю, не менее тридцати человек.

— Тридцать человек… Где сейчас диверсанты?

— Не знаю… Видно, куда-то разбежались.

— Разбежались? Почему вы не знаете, куда ушел враг? Почему не организовали преследование? — Майор продолжал угрюмо молчать. — Старшина, — посмотрел Романцев на стоявшего рядом Сидорчука, — забери у майора пистолет и отведи в комендатуру. Пусть посидит там для дальнейшего разбирательства.

— Слушаюсь! Пистолет, — навел старшина автомат на майора. Тот повиновался: выудил из кобуры «ТТ» и протянул его старшине. Спрятав пистолет в карман, Сидорчук распорядился: — Руки за спину! Пошел!

— Товарищ старший лейтенант, но ведь кто же знал!

— Знать нужно всегда! Война идет! Здесь тебе не богадельня! Разговор окончен. Отведешь майора и немедленно возвращайся, ты мне нужен.

Вперед вышел молодой офицер с погонами офицера НКВД.

— Лейтенант Акимов, — представился он. — Разрешите доложить, товарищ старший лейтенант.

— Докладывайте.

— Мы сосчитали и свои потери, и диверсантов. Милиционеров и охраны, вместе с железнодорожниками, полегло тридцать пять человек, диверсантов убито всего лишь двое. Стрельба началась одновременно и повсюду, и большая часть людей полегла в первые же минуты боя.

— Воевал? — спросил Романцев.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. На Волховском фронте. Был контужен, после восстановления направили в НКВД.

— Что можешь сказать по диверсантам?

— Диверсанты довольны тщательно подготовились к нападению, и этот железнодорожный узел был выбран далеко не случайно. Через этот узел идут поезда на Курск. Сейчас там завязалось серьезное сражение. На станции они вывели из строя все главные точки, подожгли цистерны с горючим, обстреляли здание вокзала, взорвали все основные пути. Думаю, что узел будет заморожен как минимум на неделю.

— Куда они пошли?

— В сторону леса, — показал лейтенант на чернеющую вдали полоску.

— Пробовали организовать преследование?

— Нас осталось всего лишь четверо… Пробовали… Но они такой шквальный огонь по нам открыли, что мы решили отойти и запросить подкрепления. Хорошо, что вы так быстро подъехали.

— Ты местный?

— Так точно, товарищ старший лейтенант! Здесь жил до восемнадцати лет, пока в армию не призвали. А после фронта сюда же направили. Думаю, что далеко диверсанты уйти не могли, там места заболоченные, а проводника у них наверняка нет.

— Пойдешь с нами, покажешь дорогу.

— Есть! — отчеканил лейтенант. Повернувшись к бойцам, понуро стоявшим в сторонке, распорядился: — Пойдете с нами! Если поторопимся, то сумеем их догнать!

Лес начинался сразу за станцией: темный, дремучий, с высоким бурелом, у развернувшихся болот частоколом встречал сухостой.

— Старшина, ты пойдешь с лейтенантом. Будьте повнимательнее, диверсанты могут устроить засаду или установить растяжки.

— Есть, товарищ старший лейтенант! — бодро отозвался Сидорчук. — Дело знакомое, два года на фронте в разведроте воевал.

Предосторожность была не лишней — уже при заходе в чащу обнаружили висевшую на кустах боярышника «лимонку». Сделав знак приостановиться, старшина, набравшись терпения, осторожно освободил чеку от гибкой проволоки. Придирчиво осмотрел рискованное место и мысленно похвалил себя за бдительность. Обнаружилась еще одна растяжка с наступательной гранатой «РГ-42». Укрытая хвоей, она выглядела безобидной железкой. Присев на корточки, Сидорчук срезал проволоку. Лейтенант, стоявший за спиной, лишь натужно сопел. Строй бойцов, растянувшийся на тропе, терпеливо выжидал, и когда старшина с облегчением подвесил обезвреженную гранату к поясу, лица красноармейцев расслабились. На какой-то момент показалось, что все опасности остались позади. Распрямившись, Сидорчук махнул рукой, давая понять, что можно двигаться дальше.

Миновали чащу. Дальше дорога была плохонькая, влажная, мягкая. Вокруг произрастала ярко-зеленая трава, это топь. Ноги то и дело вязли в грязи. Ступали по небольшим холмикам с редкими кустиками и пятнами мха. Лейтенант по каким-то лишь ему ведомым приметам уводил отряд в глубину леса, где, растянувшись на многие километры, простирались топкие болота.

Вскоре Акимов остановился. Сняв фуражку, вытер со лба обильно проступивший пот.

— Что там? — спросил подошедший Романцев. — Мы правильно идем?

— Другой дороги нет, товарищ старший лейтенант, — заверил Акимов. — С этого места можно пройти на три острова. Один будет в самом центре болот, а два других — поближе… Думаю, что диверсанты, скорее всего, пошли к дальнему острову. — Заприметив на траве лишь ему одному ведомую примету, он уверенно объявил: — Так оно и есть, туда и направились! Вот только деваться им с острова некуда — топь одна!

— Двигаем дальше, выкурим этих сволочей!

— Торопиться не стоит… Еще через сто метров вся тропа будет простреливаться, надо бы поосторожнее, — предупредил Акимов. Повернувшись назад, крикнул: — Предупредите строй, пусть идут след в след и держат дистанцию, иначе утопнут! — И, отломив толстую ветку, осторожно двинулся по едва заметной тропе.

Растянувшись в длинную цепочку и соблюдая значительный интервал, бойцы зашагали к небольшому островку, затерявшемуся среди болот. Прошли не более шестидесяти метров, как раздались сухие выстрелы — над головой веером просвистели пули.

— Ложись! — истошно заорал Романцев и упал в грязь, перепачкав лицо о вонючую болотину.

Неровный строй, растянувшийся на добрую сотню метров, послушно улегся в болотную жижу. По обе стороны от тропы раздольно раскинулась зыбкая трясина.

— Никого не зацепило? — тревожно спросил Романцев.

— Никого, — отозвался Акимов.

— Что они сейчас будут делать?

— Мы отрезали им основную дорогу к отступлению. Думаю, что будут искать какую-нибудь тропу с острова. Там мочажины до полуметра, просто так не пройти, но по гатям можно.

Не прошло и нескольких минут, как колыхнулись впереди кусты багульника, и на болото, проверяя его на прочность суковиной, ступил диверсант в форме майора Красной армии. Подняв автомат, Романцев, не мешкая, выпустил очередь. Пули прошли совсем рядом с диверсантом, заставив его нырнуть в чахлый ивняк.

— Никуда вы отсюда, сволочи, не денетесь! — заскрипел зубами Тимофей. — Всех достанем! Лейтенант, ты держи остров с этой стороны, чтобы никто не проскочил, а я с той!

— Уже держу, товарищ старший лейтенант, — охотно отозвался Акимов.

Остров был небольшой, со скудной осокой, разросшейся по берегам, только в самом центре поднимались чахлые стволы лиственницы. Немцы, заняв круговую оборону на убогом клочке суши, пристально всматривались в поднимающийся над болотом тяжелый клочковатый туман.

Неожиданно кусты дрогнули, и в топь, вооружившись посохом, ступил диверсант, спрятавшийся от пуль в ивняке. Шаг, другой… Казалось, что он уже отыскал нужную тропу, но в следующую секунду, крепко увязнув, упал, успев ухватиться за спасительно брошенную жердь.

Прицелившись, Акимов пальнул в него, когда тот попытался выбраться на берег. Пули врезались в почву, заставив плотнее вжаться в ржавую болотину. Туман, медленно стелившийся над трясиной, вдруг закрыл остров, только длинные ветки тростника торчали из него угрожающими пиками.

Романцев пустил короткую очередь в сторону острова, спрятавшегося за туманом, надеясь, что хоть одна из пуль сумеет зацепить какого-нибудь смельчака. Однако все было тихо — ни вскрика, ни вопля. Выпущенные пули сгинули где-то на середине болота.

— Если туман простоит еще с час, они смогут отыскать себе дорогу, — обеспокоенно произнес Романцев.

— Возможно, — сдержанно согласился лейтенант Акимов. — Места эти нехоженые, глухие, может, и затерялась где тропочка.

— Своими силами остров нам не окружить. Эти сволочи голову не дают поднять. Старшина, передай по цепочке замыкающему, пускай отходит, пока туман не поднялся, и позовет со станции подмогу. Самим нам остров не окружить!

— Есть!

Старшина отполз к бойцу, шедшему следом, и передал приказ. Тот понятливо кивнул и попятился к соседу…

Замыкающий боец отполз на безопасное расстояние в тот самый момент, когда туман, подогретый восходящим солнцем, поднялся на высоту человеческого роста, а потом, беспокойно цепляясь за кусты и вершинки низкорослых берез, исчез совсем.

Акимов с Романцевым продолжали простреливать остров, едва примечая какое-нибудь движение, и не давали диверсантам опробовать топь.

Подмога подошла через полтора часа под командованием статного капитана. Окружив остров, капитан закричал по громкоговорителю:

— Вы окружены! Сдавайтесь! У вас нет другого выхода. Если не сдадитесь, то будете все уничтожены. Предлагаем плен или смерть… Даем вам тридцать минут на обдумывание.

Тимофей Романцев передернул плечами, чувствуя, как болотная стужа через намокшую гимнастерку проникает в его тело. Принося дополнительные неудобства, над головой тучей кружили комары и прочий гнус, а прожорливая мошка, чувствуя себя на неподвижном теле совсем по-хозяйски, заползала в рукава и за воротник, где продолжала немилосердно покусывать. В такой ситуации не почешешься, приходилось терпеть, и Тимофей, сжав зубы, стойко переносил страдания. Он невольно посмотрел на часы: время тянулось невероятно медленно. Подумалось о том, что лучше пойти на штурм острова, чем ждать, пока тебя заживо не сожрет мошкара.

Было тихо, как может быть только в глубине леса и только на болоте. Если что и потревожит затишье, так это кваканье лягушки, зазывающей пару, или крик какой-нибудь пролетающей птицы.

— У вас осталось пять минут, — прервал тишину все тот же громкий, хорошо поставленный голос, многократно усиленный рупорным громкоговорителем. — Через пять минут мы начнем штурм!

Тимофей чуть приподнял голову.

На острове, поднимавшемся над топью небольшим зеленым бугром, не шелохнулась ни одна ветка. И вдруг оттуда кто-то выкрикнул:

— Где гарантия, что вы оставите нас в живых?

— Мы редко даем слово, тем более врагам, но уж если дали, то мы держим его до конца!

— Нам этого достаточно. Мы выходим, — отозвались с острова.

— Выходить по одному, руки за голову, — предупредил капитан. — И чтобы никаких сюрпризов. Шуток мы не понимаем и будем стрелять сразу на поражение!

Кусты ивняка шелохнулись, и на берег, заложив руки за голову, вышли тринадцать человек, одетых в форму бойцов Красной армии. Среди них, сбившихся в плотную кучу, выделялся плотный майор с орденом Красной Звезды на гимнастерке. Что-то сказав стоявшим рядом диверсантам, он громко прокричал:

— Мы выходим!

Тимофей облегченно выдохнул и распрямился. Следом поднялись остальные бойцы и, тяжело отрывая сапоги от болотной жижи, направились в обратную сторону.

Для допроса диверсантов начальник вокзала выделил большую комнату, окна которой выходили на покореженные сгоревшие цистерны. Сейчас там трудились два десятка рабочих: одни осматривали на пригодность уцелевшие железнодорожные пути, другие латали пробитые взрывами вагоны, третьи убирали с территории покореженный металл. Трупы тоже убрали, закидав кровь гравием.

Арестованные под усиленной охраной были заперты в один из вагонов, и Романцев видел, как четверо караульных старательно несли службу, отгоняя прохожих громкими окриками.

В предыдущей беседе командир диверсионной группы Игнат Ермолаев сообщил о себе немало. Он был из военнослужащих Красной армии, попавших в плен в июле 1941 года. Два месяца просидел в лагере для военнопленных, где впоследствии был завербован абверовской разведкой. Затем был направлен в Яблонскую разведшколу и по ее окончании направлен служить в «Бранденбург-800». Трижды в составе небольшой группы направлялся в расположение Красной армии: первый раз взорвал мост стратегического значения, во второй — уничтожил склад с боеприпасами, в третий — его команда осуществила нападение на колонну с красноармейцами. И вот сейчас он сидел с понурым видом и со связанными за спиной руками, дожидаясь очередного вопроса.

— Кто вас должен был встретить?

— Курченков.

— Он резидент?

— Да.

— Это его настоящее имя?

— Не уверен. Обычно у таких людей несколько псевдонимов. Он должен был возглавить прибывший отряд, но почему-то не появился. У нас не оставалось времени, чтобы его дожидаться, поэтому мы выполнили ближайшую задачу — нанесли удар по железнодорожному узлу Нелидово и отошли в лес, где рассчитывали получить дальнейшие указания от Центра, — четко выговаривая каждое слово, отвечал Ермолаев.

— Где может быть Курченков?

— Не знаю. Нам неизвестно даже его прежнее расположение, но, как меня предупредили, он знает меня в лицо и должен был назвать пароль.

— Какой?

— «С утра дул северный ветер». Ответ: «Погода уже испортилась, но к концу дня обещают солнце».

— Незамысловато.

— Возможно. Зато не вызовет подозрений.

— Вы должны были вместе идти к станции?

— Я всего лишь его заместитель, а он местный и прекрасно знает этот район. Кроме того, он весьма подготовлен и имеет немалый боевой опыт.

— Каковы дальнейшие действия группы?

— Этого я не знаю. Все инструкции находятся у Курченкова. Могу только предположить, что намечаются какие-то крупные диверсии в советском тылу, чтобы сорвать развивающееся наступление.

— Когда у вас следующая радиосвязь?

— Через четыре часа.

— В группе есть радист?

— Да…

— Его фамилия, имя?

— Марчук Иван. Вы хотите затеять радиоигру?

— Возможно.

— Может не получиться, он из идейных.

— Ты думаешь?.. У меня есть дар убеждения, — усмехнулся Романцев.

— Что с нами будет?

— Плен… Пленных мы не расстреливаем. Уведи арестованного, — приказал Тимофей караульному, стоявшему в дверях. — И приведи ко мне Марчука Ивана.

Радистом оказался невысокого роста, но невероятно крепкий сухопарый парень лет двадцати пяти. Лицо, усыпанное множеством веснушек, выглядело простовато, а рыжие жесткие волосы торчали во все стороны неприбранной соломой. Он заискивающе посмотрел на Романцева, как это делает собака, не знающая, чего следует ожидать от строго хозяина: не то хлесткого удара плетью, не то куска мяса, брошенного мимоходом.

— Ты радист?

— Да.

— Как тебя звать?

— Иван.

Романцев вытащил пистолет, положил его рядом с собой на стол и задал арестованному вопрос:

— Вот что, Ваня, жить хочешь?

— Конечно, — выдавил из себя Марчук.

— Ты должен передать радиограмму в Центр. Даю тебе на размышление пять секунд. У меня нет времени на долгие уговоры. Если нет… Я просто стреляю! И наш разговор будет закончен. Раз… Два… — Тимофей поднял пистолет. — Три…

— Я согласен, — подсевшим голос произнес радист.

— Какой твой позывной?

— Нестер.

— Чего сидишь, Нестер? Поехали, не здесь же мы будем передавать.

Грузовой автомобиль свернул в лесной массив. Некоторое время он ехал по накатанной дороге, пока наконец не вывернул на светлую поляну.

— Все, прибыли! Глуши мотор, — распорядился старший лейтенант.

Автоматчики повыпрыгивали из кузова. За ними, под присмотром двух контрразведчиков, груженный рацией, спустился Марчук.

— Передавать будешь отсюда.

— Как скажете, — охотно откликнулся радист.

Четверо автоматчиков взяли в круг поляну с радистом и принялись наблюдать за тем, как диверсант привычно принялся распаковывать рацию. Наконец приготовления были закончены, и он в ожидании посмотрел на Романцева:

— Что передавать?

— Вот это, — протянул Тимофей исписанный листок. — И чтобы без глупостей.

— Я все понимаю, — заверил Марчук.

Прочитав текст, он зашифровал его и, ухватив пальцами ключ, быстро принялся набирать:

«Юпитеру. Встретились с Курченковым. Он рассказал, что после устранения Неволина Горгона вынуждена залечь на дно, чтобы не попасть под наблюдение военной контрразведки. Провели запланированную операцию на железнодорожном узле в Нелидове. Уничтожили железнодорожные пути, сожгли товарный состав с мазутом и несколько цистерн с бензином. Уничтожено руководство железнодорожной станции и около сорока человек бойцов НКВД. Во время отхода натолкнулись на отряд автоматчиков. Группе пришлось разделиться. Со мной находятся восемь человек. Где остальные, не знаем. В целях безопасности решили поменять район дислокации. Место предстоящей встречи с группой определено. Надеемся, что с ними все в порядке. Следующую радиосвязь осуществим с нового места. Нестер».

Когда радист набрал последнее слово, Романцев сказал:

— Подождем, может, будет ответ.

Прошло не более получаса, когда Марчук, вскинув голову, произнес:

— Передают.

— Записывай.

Взяв карандаш и бумагу, радист тотчас принялся наносить знаки на белый лист.

— Что там? Расшифровал?

— Да. Возьмите, — протянул он листок Романцеву.

«Нестеру. Поздравляю с успешно выполненной операцией. Дальше действовать согласно плану. Ответственный за проведение намеченных операций — Курченков. Юпитер».

Глава 26

Чего же ты молчишь?

Очередной радиосеанс был назначен уже на следующий день. Начиналась радиоигра, которую полковник Утехин предложил назвать «Лесник». Выслушав доклад старшего лейтенанта Романцева, он одобрительно кивнул:

— Все так… Работаешь в нужном направлении. И не забывай: главная наша задача — перехватить каналы связи немецкой разведки и работающие на нее радиоточки. Это первое… Мне тут кофе по случаю привезли, так что оцени. — Подождав, пока Тимофей сделает несколько глотков, продолжил: — И по возможности вызвать на нашу территорию опытных агентов… Где мы предоставим им самый сердечный прием. Было бы неплохо, если в их числе окажется Рихтер фон Ризе. Хотелось бы познакомиться с ним лично. Когда радиосвязь?

— Через три с половиной часа, — ответил Тимофей.

— Не так уж и много, — заметил Утехин и протянул руку на прощание: — Желаю успеха.

Первое, что сделал Романцев, когда перешагнул порог своего кабинета, так это заварил крепкого чаю. И аккуратно, прогоняя от себя накативший сон, глоток за глотком принялся отпивать горячий напиток.

Отставив наконец кружку в сторону, он надавил кнопку звонка.

На зов пришел белобрысый молодой парень. Наверняка из нового пополнения, прежде Тимофей его не встречал.

— Приведи Панченко, — распорядился Романцев.

— Есть! — охотно отозвался боец и быстро удалился.

Минут десять у него имеется, так что можно выкурить папиросу. Открыв окно, Романцев выпустил струйку дыма прямо в задувший холод. Дым податливо изогнулся под ветром, а потом рассеялся, оставив после себя неустойчивый табачный запах. Не успел Тимофей докурить, как привели арестованного. Пребывание в камере не добавило Панченко настроения — выглядел он мрачным, заметно осунулся, волосы растрепались. Но смотрел прямо, можно сказать дерзко, такого переубедить сложно, разве что радикальными мерами. Придется попробовать.

— Садись, — кивнул Тимофей.

Панченко присел, положив на стол связанные руки.

— С утра дул северный ветер, — спокойно заговорил старший лейтенант, в упор рассматривая задержанного. В его внешности будто бы ничего не изменилось: все тот же безмятежный и уравновешенный взгляд, ничего не говорящая осанка, вот только руки вдруг неожиданно дрогнули, словно хотели отыскать опору. — Что же ты молчишь… Курченков? А ответ должен быть таким: «Погода уже испортилась, но к концу дня обещают солнце».

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — выдавил из себя задержанный.

— Курченков — это твой псевдоним в разведшколе или настоящая фамилия?

— Не знаю никакой разведшколы, — отвернулся Панченко.

— Я сразу понял, что ты крепкий орешек, что просто так тебя не расколоть. Только я ведь тоже упрямый. Давай посмотрим, кто кого переупрямит. — Посмотрев на часы, Тимофей неодобрительно покачал головой: — Пожалуй, мне сегодня не до длинных бесед, у меня был очень тяжелый день. Я вот здесь с тобой сижу, а мне даже посочувствовать никто не может. Мне бы тебя разговорить побыстрее да спать ложиться, а ты все упрямишься. Знаешь, не то у меня нынче настроение, чтобы до утра с тобой маяться. Придется использовать проверенные методы… Как я все-таки этого не люблю, кто бы знал! Но никуда не денешься, вынуждают! — Неодобрительно покачав головой, Романцев вытащил пистолет и продолжил: — Ответь мне откровенно, это ты Курченков?.. Даю тебе десять секунд. Если не ответишь, я прострелю тебе левую ногу. Если и дальше не договоримся, будет еще хуже. И так будет продолжаться до тех самых пор… пока не станет совсем плохо. Твое время пошло!

— Не посмеешь!

— Ты меня плохо знаешь, — заверил Тимофей и вышел из-за стола: — Все, десять!.. Твое время вышло. — И выстрелил в левую ногу Панченко.

— А-а-а! — завыл арестованный. — Ты что творишь, старший лейтенант!

— Жаль, конечно, паркет… испорчу, — покачал головой Романцев. — Но ради дела чего только не предпримешь. Даю еще десять секунд… Вопрос тот же: ты — Курченков? Если не услышу ответа, стреляю в левую руку. Третий выстрел будет в голову! Что потом? Потом я пойду спать. Знаешь, намаялся я за целый день, надо отдохнуть. Сержант, — обратился он к караульному, стоявшему в дверях, — ты подтверждаешь, что он напал на меня, и мне ничего более не оставалось делать, как в целях самообороны застрелить его?

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — бодро откликнулся сержант.

— Ну, вот видишь, все формальности улажены. Слово за тобой. Время пошло, — снова посмотрел Тимофей на часы.

— Ты просто сумасшедший!

— Три секунды… Восемь секунд… Твое время…

— Постой, — взмолился Панченко, — я все скажу! Я и есть Курченков, резидент германской разведки.

— Убедил… Сержант, позови сюда врача. Пусть осмотрит у арестованного рану.

Через несколько минут появился эскулап. Невысокого росточка, со старым кожаным чемоданом, на котором был нарисован красный крест. С первых произнесенных им слов стало понятно, что доктор из старорежимных: возраст, манера вести разговор. Редкая учтивость сделала бы честь даже лейб-медику императорского дворца, и оставалось только гадать, каким образом тот попал в военную контрразведку и, главное, как сумел уцелеть.

— Ну-с, молодой человек, давайте осмотрим вашу рану, — по-деловому предложил врач. Одобрительно хмыкнув, заметил: — Вам повезло, пуля прошла по касательной. Жить будете… Я полагаю, что человек, пальнувший в вас, знал свое дело. Советую в другой раз быть благоразумнее. — Обработав рану, он крепко ее перебинтовал. — Следующую перевязку я вам сделаю завтра, если, конечно, доживете… — Не делая разницы между арестованным и старшим лейтенантом военной контрразведки, учтиво попрощался: — До свидания, молодые люди.

— …Но мне этого мало. То, что ты резидент, я и так знал. Твое настоящее имя? — спросил Романцев, когда доктор вышел.

— Мое настоящее имя — Шувалов Петр Васильевич, кадровый майор Красной армии. Попал в плен в сорок первом под Минском. Потом был военный лагерь.

— Как давно служишь у немцев?

— С осени сорок первого года был завербован абверовской военной разведкой. Окончил Витебскую школу диверсантов.

— Кто руководил вашей школой?

— Обучавшие были разбиты на две группы. Первую, в которой находился я, возглавлял лейтенант Петров, а вторую — старший лейтенант Пройдаков.

— Чем занимался по окончании школы?

— Со своей группой вел разведку переднего края советской обороны под командованием капитана Бухгольца.

— Где именно?

— Под Воронежем, у села Емелина, под Смоленском, по линии деревень Красные ключи и Выселки…

— Была ли проверка перед заброской в советский тыл?

— Была… Дважды мою группу проверяли в боевых операциях против партизан в районе Логойска в Белоруссии.

— Ты должен был встретить группу Ермолаева?

— Да. Руководство отрядом возлагалось на меня.

— Какая задача отряда на территории Московской области?

— Мы должны были взорвать два железнодорожных моста через Оку в районе Каширы и третий мост на Клязьме в Пушкинском районе. Напасть на автодорожный транспорт в районе Загорска. Предполагалось отправить разведку в лесной массив южнее Каширы. Там было решено организовать безопасный лагерь, откуда можно было бы проводить диверсии на железных дорогах.

— Взрывчатка Зекония вам нужна была для этого?

— Да. Взрывчатку рассчитывали использовать для подрыва железнодорожных мостов и воинских эшелонов.

— Довольно рискованное предприятие. Не боялись, что могли вычислить ваш базовый лагерь?

— Диверсии планировались на расстоянии более пятидесяти километров от лагеря. Нас бы не засекли.

— Что потом?

— После завершения операции нас должен был из лагеря забрать самолет.

— Как долго рассчитывали оставаться на советской территории?

— Две недели. Но не исключался вариант, что командировка может затянуться еще на неделю.

— Теперь такой вопрос: как нам выманить на территорию Советского Союза Рихтера фон Ризе?

— Вот вы куда замахнулись!.. Даже не знаю, что вам посоветовать. Барон, конечно, бывает в советском тылу, такова у него работа… Но это не мешает ему быть предельно осторожным. Хотя есть одна мысль… Насколько мне известно, прибывший отряд непростой. Это диверсанты из «Бранденбурга-800». В их подготовке принимал участие лично барон фон Ризе. Этот отряд по-настоящему его детище, он много в него вложил. На этом можно сыграть.

— Каким образом?

— Например, отправить радиограмму, в которой объяснить, что в группе нездоровая обстановка. Потребовать от Центра пропагандиста, который сумел бы повлиять на бунтарей.

— И такой найдется? — с сомнением спросил Романцев.

— В том-то и дело, что нет. Если кто и может их примирить, так это только Рихтер фон Ризе, для них он настоящий авторитет! Поэтому отправится именно он, барон очень дорожит своей группой.

— Хорошо, я подумаю. Караульный, уведи арестованного и приведи ко мне радиста.

Место для радиосвязи подобрали неподалеку от прежнего, в небольшом сухом ельничке, в котором, подразнивая, торчали шляпки маслят. Не удержавшись, Романцев скинул с плеча вещмешок и стал складывать в него грибы под удивленными взглядами бойцов. Радист продолжал разматывать антенну, физиономия у него постная, недружелюбная, знал, что после окончания радиосвязи его отправят в сырой подвал, а потому ценил каждую минуту, пусть под присмотром бойцов, но зато на свежем воздухе.

— Может, вам помочь, товарищ старший лейтенант, — предложил один из бойцов, — тут их много.

Тимофей внимательно посмотрел на него. Не похоже, что насмехается, помощь предлагал всерьез, а вот у его приятеля, стоящего рядом, по губам прошлась снисходительная усмешка.

Молодые, ничего не понимают! Семейные заботы у них еще впереди. А тут насобирал небольшое лукошко, принес домой и нашел с женой взаимопонимание. И потом, как все-таки это здорово: жареные маслята с картошкой!

— Ничего, боец, — отмахнулся Романцев, — сам разберусь! Мне много не нужно.

Марчук уже сидел перед рацией, терпеливо посматривая на Тимофея.

— Готов?

— Да, — отозвался радист.

— Возьми… — протянул старший лейтенант листок бумаги. — Передавай.

«Юпитеру. Удалось встретиться со второй группой. Изучили обстановку на месте. Возникли некоторые сложности. Антисоветская пропаганда не находит отклика у местного населения. Активизация военной контрразведки заставляет отлеживаться в лесу, производили лишь редкие вылазки. В Люберецком районе взорвали мост через Пехорку. У села Приволино была уничтожена машина с бойцами противника. В отряде нездоровая атмосфера, шестеро агентов хотят отделиться от общей группы. Нужен сильный пропагандист, который сумел бы объединить всю группу. В такой обстановке проводить поставленные задачи невозможно. В советской армии идет смена документов. Вышлите нам бланки всех документов и печати. Курченков».

— Передал? — спросил Романцев, забирая листок.

— Передал.

— Когда ждать ответ?

— Завтра. Им нужно подумать.

— Чего сидишь? Хорошо на свежем воздухе? Сворачивай рацию! Камера уже заждалась.

Глава 27

Разговор с адмиралом Канарисом

Барон Рихтер фон Ризе внимательно перечитывал шифровку. На душе сделалось тревожно: что-то пошло не так, чего-то он не учел. Это был лучший его выпуск за все время существования Яблонской диверсионной школы. Не случайно они заявили о себе столь громко на станции Нелидово. Железнодорожный узел заморожен, по крайней мере, дней на десять. В условиях войны это большой срок. Так что все эшелоны направляются теперь по запасному пути, теряя сутки. А это существенно может ослабить контрнаступление русских под Курском.

Происходящие в отряде разногласия тревожили. А ведь представлялось, что отряд на редкость сбалансированный. Явных лидеров не просматривалось, а у самого Курченкова, несмотря на заслуги, не оказалось достаточного авторитета, чтобы повлиять на группу. В такой ситуации нужен человек, которому они доверяют, и политречами здесь не обойтись.

После некоторого колебания Рихтер фон Ризе поднял трубку. Услышав приятный женский голос, произнес:

— Это звонит штандартенфюрер Рихтер фон Ризе по очень важному вопросу. Соедините меня с адмиралом.

Канарис Фридрих-Вильгельм, руководитель абверовской разведки, был одним из немногих, кто пользовался у своих коллег непререкаемым авторитетом. Родился он в семье директора сталелитейного завода, казалось бы, что сама судьба определила ему быть промышленником, но неожиданно он предпочел карьеру морского офицера. В выбранной профессии не разочаровался, терпеливо протопав по всем служебным лестницам. Так что назначение его командующим линейного корабля было вполне заслуженно. За несколько лет до начала войны его судьба круто поменялась: он был назначен начальником военной разведки и контрразведки Германии, а еще через четыре месяца получил звание контр-адмирала.

Именно на этом посту в полной мере раскрылся его организаторский талант: Канарис создал широкомасштабную разведывательно-диверсионную сеть по всему миру. Особое значение он придавал России, войну с которой считал неизбежной. Одной из своих блестящих операций Канарис считал дезинформацию советского командования, которое всерьез полагало, что Германия готовится к нападению на Великобританию. Так что нападение Третьего рейха на Советский Союз для Сталина было полной неожиданностью.

В последние дни его можно было увидеть озабоченным. Поговаривали, что Гитлер очень негативно отзывался о провале операции «Боярышник» в Южной Африке — разведка Канариса просмотрела восстание, которое могло стоить Германии значительной части своих колоний.

Фридрих-Вильгельм Канарис был недоволен политикой Гитлера, о чем неоднократно высказывался прилюдно, и в разведке циркулировали слухи о том, что адмирал активно налаживает связи с разведкой союзников. Возможно, так оно и было в действительности: адмирал всегда ходил по самому краю пропасти. Когда-нибудь любовь к риску будет стоить ему головы.

— Хорошо, соединяю, — прозвучал мягкий голос секретарши.

У адмирала в секретариате всегда служили хорошенькие женщины. Сам Фридрих-Вильгельм, как человек восточный, будучи этническим греком и весьма маленького роста, любил окружать себя женщинами высокими, статными и непременно белокурыми. Его личная секретарша Марта была как раз из таковых. Что ж, большому человеку простительны маленькие слабости.

Еще через несколько секунд барон фон Ризе услышал спокойный низкий голос адмирала:

— Слушаю вас, барон.

— Моя группа, о которой я вам рассказывал…

— Да, я помню, на днях они взорвали железнодорожный узел на станции Нелидово. Сейчас работают в подразделении «Бранденбург-800».

— Совершенно верно, господин адмирал. Генерал-майору Пфульштайну очень повезло с ними. Группа весьма боевая и может принести большую пользу Германии. Но, как мне сообщили, в группе произошли какие-то разногласия за лидерство. Мне нужно выехать на место и принять волевое решение.

— Почему вы так печетесь о них? Пусть этим будет озабочено руководство «Бранденбург-800». А потом, мои слова носят исключительно рекомендательный характер.

— Мне кажется, что это как раз тот самый случай, когда вы можете рекомендовать. Я слишком много вложил в эту группу.

— Ваш порыв похвален. Мне рассказывали, что во время обучения этой группы в диверсионной школе вы распорядились выдать им нарукавные повязки с надписью на немецком языке «На службе немецкой армии», а также удостоверения за собственной подписью.

— От вас ничего не утаишь, господин адмирал. Я им очень доверял… Им разрешалось по средам и воскресеньям в вечернее время выходить в город. За время их учебы не было ни одного правонарушения.

— А почему бы вам не отправить вместо себя заместителя?

— Боюсь, что у него нет должного авторитета.

— Вижу, что вы и в самом деле к ним очень привязаны. На войне это большая редкость. А вы не боитесь, что это может быть западня русской военной контрразведки?

— Полагаю, что в моем случае это исключено. Группа весьма подготовлена. Радист — доверенный человек, он не стал бы меня беспокоить по незначительной причине. Дело серьезное. И потом… если бы радист находился под наблюдением русской военной контрразведки, он нашел бы возможность предупредить меня. На этот случай у нас обговорено несколько вариантов. В отправленных сообщениях я их не обнаружил. Я бы хотел выполнить еще одну задачу, на Калужском направлении есть три железнодорожных моста, имеющих для русских важное стратегическое значение. Я бы хотел их взорвать, для этого достаточно одной небольшой группы. И еще одна причина, по которой я должен отправиться в советский тыл. Нужно вывезти агента Мишанского. Он начинает нервничать, боюсь, как бы сгоряча не наделал глупостей.

— Вижу, вы все продумали, барон. Значит, хотите возглавить отправленную группу?

— Именно так. А еще я хотел взять с собой штурмбаннфюрера СС Томаса Редлика, он большой специалист в подрывном деле.

— Хорошо. Я переговорю с генерал-майором Пфульштайном. Думаю, что он не откажется от сотрудничества, это в наших общих интересах. Считайте, что все формальности соблюдены. Держите меня в курсе.

— Слушаюсь, господин адмирал!

С некоторым облегчением барон фон Ризе положил трубку. Через пятнадцать минут должен состояться очередной сеанс связи. Следовало продумать радиограмму.

Глава 28

Назовите ваш пароль!

Полковник Утехин взял протянутую Романцевым телеграмму и пробежал по ней глазами:

«Курченкову. Подготовьте место для посадки в лесу близ поселка Первомайский. Самолет прибудет завтра около 24.00. Ориентиры — три больших костра. Высылаем четыре тюка со взрывчаткой и документы: удостоверение личности комсостава, расчетно-вещевые книжки комсостава, продовольственные аттестаты, доверенности о получении различного имущества со складов, справки о медицинском освидетельствовании, красноармейские книжки, справки об эвакуации, наградные книжки и временные удостоверения о наградах. Прибудет опытный пропагандист. Он разрешит вашу ситуацию. Вместе с ним будет десять парашютистов. Юпитер».

Взгляд полковника отчего-то потяжелел. Будто ощущая на своих плечах его тяжесть, Романцев невольно распрямился.

— Вы подготовили группу?

— Так точно, товарищ полковник, — отозвался старший лейтенант. — Место десантирования будет окружено в два кольца, для помощи будет привлечена рота НКВД. Первое кольцо — на выходе из леса, а второе — уже непосредственно вблизи приземления. Организовано шесть постов, между которыми установили телефонную связь. Если что-то заварится серьезное, диверсантам не выбраться! Есть вероятность того, что нам могут ударить в спину, для этого случая предупреждено местное НКГБ. При сигнальной ракете они подойдут к нам на помощь.

— Вижу, что детали операции тщательно спланированы. — Утехин вдруг широко улыбнулся, на какую-то минуту превратившись просто в старшего товарища, с которым можно свободно поговорить по душам, а то и весело пошутить. — Как бы мне хотелось побеседовать с фон Ризе.

— Если не произойдет чего-то непредвиденного, то завтра же и поговорите, — пообещал Романцев.

— Держи меня в курсе, — сказал на прощание полковник.

Тимофей Романцев напряженно всматривался в чернеющее небо, невольно до боли сжимая губы. Самолета слышно не было, но он должен будет подлететь точно в назначенный час, в чем старший лейтенант не сомневался. Обычно к месту встречи десантный самолет всегда подлетал неслышно, заглушая двигатели, будто бы призрак, едва не задевая брюхом полыхающие костры, а потом вновь улетал к горизонту. Если летчика чего-то настороживало или он что-то подмечал подозрительное, то не возвращался.

Вскоре показался самолет «Юнкерс-252» — всего-то серая тень на ночном небе. А еще минуты через три над освещенной площадкой раскрылось восемь парашютов с грузом, пятеро из которых упали точно на обозначенную площадку, а остальные были отнесены ветром. В следующие три захода с самолета было сброшено еще сорок тюков с продовольствием и взрывчаткой. Развернувшись, «Юнкерс-252» на некоторое время спрятался где-то за лесом, а через несколько минут вылетел с другой стороны, также с заглушенными моторами. Сделав небольшой крен, появился над поляной, ярко освещенной кострами. В какой-то момент даже показалось, что на какие-то секунды он неожиданно повис в воздухе, а потом от силуэта самолета отделился сначала один парашютист, отчетливо видимый в ясном небе, затем другой, третий…

— Десять, — сосчитал стоявший рядом старшина.

Шесть парашютистов, неожиданно подхваченные ветром, были отнесены в сторону третьего поста, а остальные приземлились рядом.

Подняв телефонную трубку, Романцев произнес:

— Третий пост, к вам гости! Будьте бдительны, действуем по установленному плану!

— Есть! — молодцевато отозвался третий пост.

С некоторым облегчением Тимофей положил трубку. Началось!

Увидев, как первый парашютист, приземлившись в высокую траву, завалился на бок, он сказал Сидорчуку:

— Пошли! А вы, — обратился затем к командиру взвода, — берете остальных!

— Слушаюсь!

— За мной! — скомандовал Романцев и, увлекая за собой старшину, побежал к упавшему диверсанту.

Укрывшись в траве, тот расторопно освобождался от парашюта.

— Руки вверх! — громко произнес Тимофей, наставив на диверсанта автомат.

Автоматчик, сидевший на земле, повиновался. На лице запечатлелась гамма чувств. Вселенная разрушалась. Первое желание, читавшееся в его глазах, было таковым: незамедлительно броситься в траву, в которой под покровом ночи можно отыскать спасение. Но губы тотчас плотно сжались — свинец разорвет на куски его тело раньше, чем он успеет добежать до ближайших кустов.

— Кто такой? — сурово спросил Романцев.

Десантник расслабленно улыбнулся, сообразив, что «СМЕРШ» не задает таких вопросов.

— Свой я, — произнес он, поднимаясь. — Соединение «Бранденбург-800», восемьсот второй полк.

Тимофей предупреждающе повел автоматом, давая понять, что приближаться не следует.

— Что значит — свой? Ты к Курченкову, что ли? — спросил он несколько мягче.

— Да, к нему. — Улыбка сделалась еще шире. Все страхи оставались позади.

— Сколько вас человек?

— Нас десять человек прибыло, для укрепления вашего отряда, как было обговорено в радиограмме. Значит, добрались, а я-то думал… — не скрывая облегчения, произнес парашютист. — Где Курченков?

— Назови пароль! — жестким тоном потребовал Романцев.

— Какой еще пароль? — недоуменно спросил диверсант. — Нам о пароле ничего не говорили.

— А что вам тогда говорили?

— Нам сказали, что нас встретит Курченков, и все разговоры будут вестись с ним.

— Стало быть, вы пароля не знаете, — разочарованно произнес Романцев и, повернувшись к двум подошедшим бойцам, приказал: — Обыщите его!

— Не дергаться, — подступил вплотную один из бойцов. — Поднял руки! Ага, пистолет… Планшет… В нем какие-то пакеты.

— Потом разберемся, что в них, — принимая планшет, сказал Тимофей.

— Больше ничего нет.

— Зря вы так, — покачал головой парашютист. — Ведь свои же, одним делом занимаемся.

— Еще проверить нужно, какой ты свой. Пароля не знаешь! Руки за спину! В штабе разберутся, кто ты такой. Свяжите ему руки!

Красноармеец уверенно связал диверсанту за спиной запястья.

Немного в стороне от костра стояла группа задержанных парашютистов под присмотром четырех автоматчиков. Взгляды у всех затравленные, злые — не такого ожидали они приема.

— И далеко ваш штаб?

— Через полчаса дойдем. Придется потерпеть. Если вы те, за кого себя выдаете, советую не делать глупостей. В противном случае будем стрелять на поражение, — предупредил Тимофей.

Бойцы уже затушили костры, обильно полив их водой, принятый груз разложили по подводам. Уже ничто не свидетельствовало о том, что каких-то несколько минут назад здесь была поляна для десантирования. Лошади в ожидании скорой дороги нетерпеливо похрапывали.

— Что в тюках? — спросил Романцев.

— Все, что вы и запрашивали: пропитание и взрывчатка.

— Лады, — кивнул он. — Взрывчатка нам очень скоро понадобится. Чего стоим? Погоняй лошадок, не хватало еще, чтобы контрразведка засекла!

Через полчаса прибыли в небольшую деревеньку, затерянную в глубине леса, в которой размещался штаб. Расположение воинской части для деревни было событием чрезвычайным, а потому все жители, от мала до велика, ломали перед командирами шапки, выражая тем самым свое почтение.

Штаб находился в большом срубе, у дверей которого стоял караул, пытливо посматривающий по сторонам. Один из бойцов, заметив приближающиеся подводы, тотчас заторопился в штаб, докладывать о приближении гостей.

Подводы остановились подле высоких крепких ворот.

Романцев долгим взглядом смерил парашютистов:

— Кто из вас старший?

— Ну, я, к примеру, — ответил капитан лет сорока.

— Представься.

— Капитан Иванов.

— Пройдем в дом, товарищ капитан, — распорядился старший лейтенант. — Там все решат.

Бойцы выдвинули на воротах засов, и они скрипуче распахнулись. Парашютистов ввели в хозяйский двор и заперли в большой амбар.

— Хоть бы руки развязали, что ли, — пожаловался лобастый диверсант, — ведь свои же, как-никак.

— А вот это мы сейчас и выясним, — строго произнес Романцев. — И уже негромко добавил: — Если что не так, я лично попрошу у вас прощения, а сейчас уж не обижайтесь.

Капитана под присмотром двух бойцов отвели в сруб, где усадили за небольшим столом перед мрачноватого вида подполковником.

— Как твоя фамилия? — хмуро поинтересовался тот, пристально разглядывая гостя.

— Иванов.

— Неоригинально. А вот моя — Воронцов, слыхал о такой?

— Не приходилось.

— Советской контрразведке следовало бы подобрать какую-нибудь другую фамилию, не столь приметную, что ли.

— Какая еще советская контрразведка? — возмутился капитан. — Мы из соединения «Бранденбург-800».

— Не уверен. Пароля вы не знаете, фамилию мою тоже не слыхали.

— Меня интересует, где находится Курченков. Все разговоры я должен вести именно с ним. И прибыл я сюда только из-за него. Нам сказали, что в отряде имеются какие-то разногласия.

— С разногласиями мы разобрались, — заверил подполковник, — шлепнули пару смутьянов и навели порядок. Вы должны знать, что две наши группы уже объединились. Курченков теперь во главе всего отряда, а я его заместитель. Сейчас его нет в расположении, он во главе отделения вышел в Пасечную, для минирования моста через Протву. Еще четверо бойцов направились на железнодорожный узел в Балашиху. Восемь человек из его отряда ушли в Ногинск. Так что разговаривать вы можете только со мной. Если вы мне не доверяете, тогда будет другой разговор.

— Я вам доверяю, но сначала ответьте мне: какую разведшколу вы оканчивали?

— Смоленскую диверсионную школу. Находится в четырех километрах от города. Располагалась в бывшей машинно-тракторной станции.

— Кто был начальником школы?

— Начальником школы у нас был зондерфюрер Обух. Вы слышали о нем?

— Да. Мне приходилось с ним работать…

— Достаточно?

— Вполне.

— А теперь я хочу услышать объяснения от вас, почему вы не знаете пароль? О пароле было сообщено Курченкову в последней радиограмме.

— Возможно, произошло какое-то недоразумение между руководством Центра и «Бранденбургом-800». Забыли нас предупредить. Такое иногда случается в нашем деле.

— То, что вы не знаете пароля, выглядит очень подозрительно. Это заставляет думать, что вы самые настоящие провокаторы.

— Вижу, что неприятная ситуация заходит очень далеко, — проговорил капитан и после некоторого колебания продолжил: — Вы слышали что-нибудь о бароне Рихтере фон Ризе?

— Конечно, это начальник Яблонской разведшколы, весьма опытный разведчик. И что с того?

— Я и есть тот самый Рихтер фон Ризе.

— Вот как… Неожиданно. Но в радиограмме было написано, что прибудет опытный пропагандист. Еще одно несоответствие.

— Все это было сделано для конспирации. У нас были основания подозревать, что ваша группа находится под наблюдением советской контрразведки.

— Мне сложно вам поверить, я лично незнаком с бароном… хотя много хорошего о нем услышал. Знаю, что он боевой офицер. Но мы все это выясним. Вашим именем может представиться кто угодно. Что это за люди, которые прибыли вместе с вами? Если вы нам не скажете, мы вынуждены будем считать вас провокатором и… расстрелять!

— Мои люди из «Бранденбурга-800». Каждый из них успел проявить себя в диверсионной работе.

— Если вы тот, за кого себя выдаете, то у вас должна быть своя задача. В чем она заключается?

— Со своей группой на Калужском направлении я должен был взорвать три железнодорожных моста, имеющих для русских важное стратегическое значение. А еще должен был связаться с важным агентом и переправить его через линию фронта.

— Кто он, назовите его имя. Мы должны сделать запрос в Центр.

— Его подлинное имя Владимир Мишанский.

— Почему именно вы должны его переправить?

— Я хорошо знаю его лично, и он мне доверяет.

— Возможно, что вы говорите правду… Мы свяжемся с Центром… Что передать от вас?

— Сообщите, что мы прибыли на место, вам все объяснят… Вы поймете, что мы вас не обманываем.

— Что еще входит в вашу задачу?

— Мы прибыли для пополнения вашего отряда. Имеются еще конкретные задачи для Курченкова, но я бы хотел обсудить их именно с ним.

— Лично не получится, я уже сказал, что его нет в расположении. Мне очень хочется верить, что вы не провокатор, но поймите меня правильно — вы не знаете пароля, а это кого угодно может насторожить. А сам я не принимаю ключевых решений. И оставить вас в нашем базовом лагере, да еще на свободе, тоже не имею права.

— И что же вы хотите с нами сделать, расстрелять, что ли? — усмехнулся Рихтер фон Ризе.

— К чему такие радикальные меры? Я свяжусь с Центром, а они передадут нам инструкции, что с вами делать. Но это не будет мгновенно, ответ может занять несколько дней.

— Другие варианты имеются? — хмуро обронил фон Ризе.

— Нет. Если вы хотите, чтобы все выяснилось как можно раньше, то должны на имя начальника нашего отряда Курченкова написать рапорт, для какой цели прибыли сюда и почему не знаете пароля. А я пошлю человека к нему, и он передаст ваш рапорт. Поймите меня правильно, мы делаем это в наших общих интересах. Я не могу рисковать людьми и запланированной операцией.

— Возможно, что вы и правы… Наверное, на вашем месте я поступил бы точно так же.

— Я очень рад, что у нас с вами обнаруживается взаимопонимание. Мне бы очень хотелось, чтобы вы разъяснили нашу позицию и своим товарищам. Так будет лучше для всех. Нужно только немного потерпеть.

— Попробую подыскать подходящие слова.

— Очень на это надеюсь. — Пододвинув ручку и чистый листок бумаги, подполковник сказал: — Вот… пишите рапорт! Не будем откладывать в долгий ящик, чем раньше напишете, тем быстрее я отправлю посыльного к Курченкову.

Подумав, барон фон Ризе принялся писать:

«Я, барон Рихтер фон Ризе, мои псевдонимы — Иванов Герасим Егорович, Терехов Петр Емельянович, Хорьков Иван Игоревич. Сообщаю вам о своем прибытии в ваше расположение в составе группы из десяти человек. Часть прибывших должна была пополнить ваш отряд, а остальные вместе со мной должны были отправиться на спецзадание. Однако между нашей группой и вашими людьми произошло досадное недоразумение. Нам не верят, спрашивают у нас пароль, хотя перед вылетом нам разъяснили, что пароль не требуется. По чьей вине произошло столь досадное недоразумение, я не знаю. Но хотелось бы, чтобы в последующем подобное повторилось».

— Возьмите, — протянул фон Ризе рапорт подполковнику.

Прочитав написанное, тот удовлетворенно кивнул:

— Написано по делу. Как только мы свяжемся с Курченковым, так тотчас сообщим вам о его решении. Сержант, — обратился подполковник к стоящему в дверях бойцу: — уведите барона к остальным бойцам и позовите мне старшего лейтенанта.

Когда барона увели, в комнату вошел Романцев.

— А ты молодец, Тимофей, хорошо держался. Я бы даже сказал, что ты прирожденный артист.

— Вы тоже, товарищ полковник, не оплошали.

— Не оплошал, говоришь… Ха-ха! Спасибо за оценку, — весело рассмеялся Утехин.

— Когда заказывать машины?

— На завтра, где-нибудь часика в два. Операция «Связной» подошла к концу.

На следующий день к штабу подъехали три крытых грузовика. Задержанных вывели из амбара, построили. Подошедший подполковник, широко улыбнувшись, заговорил:

— Мы во всем разобрались, товарищи… Курченков связался с Центром и подтвердил ваши полномочия.

— А где сам Курченков?

— Сейчас он на важном задании… Какое именно, сказать не имею права. Нам же он прислал машины и приказал, чтобы весь лагерь перебрался к нему. Оставаться здесь дальше просто опасно… Там нам будет спокойнее. Взрывчатку, продовольствие и оружие мы уже загрузили. Так что давайте размещайтесь в третью машину.

Подполковник подошел к барону фон Ризе, стоявшему во главе строя, и крепко пожал ему руку:

— Очень рад нашему знакомству, барон. Вот только никак не думал, что личная встреча состоится при таких… обстоятельствах. Если что-то было не так, вы уж не держите на меня зла. Сами понимаете, в нашем деле нужна осторожность, по-другому никак нельзя.

— Я все понимаю, товарищ подполковник, — сдержанно ответил фон Ризе. — Я тоже очень рад, что недоразумение прояснилось. Хотелось бы встретиться с Курченковым побыстрее, нам есть о чем поговорить.

— У вас для этого будет возможность, — серьезно пообещал подполковник.

Задержанные погрузились в автомобиль. Старшина предусмотрительно закрыл дверцу кузова на задвижку.

— Теперь они, голубчики, никуда не денутся, — негромко произнес он.

Грузовик покатил в Москву.

— Фашистского агента уже задержали? — спросил Романцев у полковника.

— Да. Мишанский уже дает признательные показания.

— Вот представляю удивление диверсантов, когда их выгрузят во дворе Лефортова, — произнес, улыбаясь, Тимофей.

— Мне и самому интересно было бы взглянуть. Но сейчас у нас есть дела поважнее. В районе Владимира запеленговали рацию. «Пианиста», к сожалению, схватить не удалось, но радиограмму шифровальщики сумели распутать. Хочешь знать, что в ней говорится?

— Если это не военная тайна.

— Для тебя не тайна, — серьезно ответил полковник Утехин. — Ты включен в оперативную группу. Отто Скорцени отправляет под Ленинград диверсионный отряд, планируется ряд диверсий на военных заводах. Нам нужно серьезно подготовиться к предстоящей встрече. Так что будь готов к новому месту работы и новому назначению.

— Сколько у меня времени?

— За три часа управишься? — посмотрев на часы, произнес Утехин.

— Вполне.

— Чего тогда стоим? Поехали!

Content

Евгений Сухов
Связной

Глава 1 Попались, голубчики!

Глава 2 Стреляйте на поражение!

Глава 3 Что передать на словах?

Глава 4 Как мой подопечный?

Глава 5 Дело общее — немцев бьем!

Глава 6 Неожиданная радиограмма

Глава 7 В машину его!

Глава 8 Вы случайно не работали стюардом?

Глава 9 Войсковая контрразведка

Глава 10 Свой человек в абвере

Глава 11 Стоящее дело

Глава 12 Надежный агент

Глава 13 Кто такая Горгона?

Глава 14 Вы, оказывается, большой шутник

Глава 15 Неожиданное предложение

Глава 16 Случайное знакомство

Глава 17 Сдать оружие!

Глава 18 Пропавший диверсант

Глава 19 Не первый день в разведке

Глава 20 Вам шифровка, товарищ старший лейтенант!

Глава 21 Вам уже пора, барышня

Глава 22 Особо важное донесение

Глава 23 Правильная женщина

Глава 24 Я вам не советчик

Глава 25 Нападение диверсантов

Глава 26 Чего же ты молчишь?

Глава 27 Разговор с адмиралом Канарисом

Глава 28 Назовите ваш пароль!