ИСКРЫ ЗАВТРАШНИХ ОГНЕЙ

Всех, кому понравился «Трактирщик» — МИЛОСТИ ПРОШУ! Вторая книга цикла «Тёмный век»….Только начала налаживаться спокойная размеренная жизнь трактирщика Макса Белова в Средневековье — и вновь надо отправляться в путь–дорогу! Потому что сделали Максу предложение. Да–да, из тех предложений, от которых невозможно отказаться. Одним словом его послали. Далеко–далеко… ВНИМАНИЕ! Отсутствие комментариев негативно сказывается на творческом настроении и соответственно — на скорости и объёме продолжения!

ТЁМНЫЙ ВЕК

Книга 2

ИСКРЫ ЗАВТРАШНИХ ОГНЕЙ

Да, товарищи–граждане, что ни говорите, а старушка Судьба такая затейница, так с человеками играет, что просто диву даёшься. Может подбросить к вершинам, а может и притвориться грозным атаманом, что 'за борт его бросает в набежавшую волну'. Впрочем, это, конечно, редкие эксцессы. А в массе своей человеческий рой дрейфует по воле рока, не слишком выбиваясь из 'стройных рядов'. Как некогда пелось в одной из шутейно–притчевых песенок моего родного мира: 'положим, жил ты дворником. Родишься вновь прорабом, а после из прорабов до министра дорастёшь'…

Мне пока что до министра — как до Марса, но определённый прогресс в общественном положении просматривается. Хотя что считать прогрессом — вопрос неоднозначный. Перед тем, как очутиться в этом ненормальном времени, жил я себе, как теперь понимаю, припеваючи, посещал лекции, периодически их прогуливая, в свободное время ездил на покопушки в степь, ища 'артефакты' солдатского быта Второй Мировой и останки бойцов, попутно на практике изучая забытую историю войны. Может, это и не совсем нормальное увлечение с точки зрения 'поколения жесть', а как по мне — всяко лучше, чем тупо 'резаться' в компьютерные игрушки или сосать пиво на дворовой лавочке. В конце–то концов, интерес к той войне — семейная традиция: батя мой сам родился и вырос в послевоенном Сталинграде, где в те годы ещё тут и там гнилыми великанскими зубами щерились полуразрушенные обстрелами строения. После трёх лет 'срочки' пошёл в военное училище, заработал тридцать один годок 'выслуги', язву желудка и какой–то экзотический подвид афганской лихорадки. Старшего сына Сашку, моего, значится, сводного брательника, тоже 'наладил' по тому же пути, но дослужить Родине у братки не получилось: пришёл всеобщий карачун в исполнении господ Горби, ЕБН & company, и гвардии капитану Белову пришлось обустраивать жизнь на 'гражданке'. Устроился, куда деваться. А поскольку дружно — не грузно, а врозь — хоть брось, вернулся Саня в наш Сталинград. Ну, и пристрастился он ездить по местам боевой славы, а как я подрос — так и меня с собой таскал. Причём мотивируя исключительно заботой о младшем братишке: 'Этот балбес всё равно во всякие истории попадает, а при мне хоть под приглядом будет, да и полезным делом займётся'. Так что копарь я, что называется, 'олдовый': с четырнадцати лет с прибором и лопатой подружился…

Ну, а мне вот послужить не довелось: молод ещё был ваш покорный слуга в момент окончания школы, так что под призыв не подпадал. Попал в ВУЗ, учиться, как принято говорить, 'на манагера' и проучился аж до третьего курса.

Тем не менее, братец мой невольно оказался пророком: 'в историю' я всё же попал… Причём в прямом смысле слова.

Хочешь верь, хочешь, не верь, но 'не по собственному хотению, а только волею'… А чёрт его знает, чьей волею! Словом, очутился я как–то ни с того, ни с сего в самом настоящем Средневековье. Не, ребята, не в том, что нам в голливудском кино показывали, с блестящими рыцарями и прекрасными принцессами, а в простом, грубом и надёжном, как вот этот мой дорожный посох, Средневековье.

Рыцари тут, правду говоря, имеются, что есть, то есть. Лично знаком. Только ни фига они не 'блестящие', хоть и не оборванцы какие. В смысле: куртуазности у дядек ни на копейку нету, если что не по ним — могут так откуртуазить, что костей не соберёшь. О наличии прекрасных принцесс ничего не знаю. Нет, конечно, раз где–то существуют короли — а они таки существуют — то и принцессы должны быть, в том числе и прекрасные: не может же быть, что в королевских семьях рождаются только мальчики или уродины! Однако находятся они от меня на таких расстояниях, что и смысла нет заморачиваться.

Тем паче, что свою 'принцессу' я уже давно нашёл, и нашёл именно в этом, четырнадцатом столетии, причём под крышей собственного трактира.

Ну да, моего трактира. Волей–неволей, попав ранней весной в оккупированную монголами Богемию, я из обычного студента превратился в необычного бродягу. А как же: человек незнамо откуда, одет, с точки зрения местного населения совершенно по–идиотски, балаболит хоть и понятно в основном — спасибо учителям немецкого! — но с каким–то жутким акцентом, ни повозки, ни коня не имеет… Одно слово — бродяга!

Тем не менее, меньше, чем за год, мне удалось радикально улучшить своё положение в этом мире. Попав сюда не то, чтобы совсем уж 'голым и босым', но никак не вписывающимся в местный 'имущественный ценз', я сумел почти 'на пустом месте' приобрести кое–какой капитал, создать в одном из ближайших чешских городов исправно функционирующую 'точку общепита', обрасти связями, шо тот полевой коммутатор проводами и даже войти в местное 'Движение Сопротивления'.

Эге ж. Вот из–за этого, блин горелый, 'Резистанса', и морожу сейчас морду лица ледяным ветром, вместо того, чтобы спокойно стоять за стойкой в 'Чаше и Кресте', наслаждаясь идущим от печки приятным теплом.

Ничего не поделаешь: настоятельные просьбы, если они исходят от определённых лиц, крайне желательно выполнять качественно и в кратчайшие сроки. Ну вот ей–богу: знал бы я декаду назад, с чем именно прибыли в моё заведение старые знакомцы: рыцарь Чернин и бенедиктинец отец Филипп — заранее постарался сделать так, чтобы они поискали–поискали Макса Белова, но так и не нашли… А я‑то, дурная башка, обрадовался тогда, 'поляну накрыл', сам к этим двоим 'карбонариям' пристроился… Ну, а они, конечно, на правах 'комсостава', меня и 'озадачили' в лучшем стиле русских сказок. В смысле 'пойди туда, не знаю куда, отнеси то, не знаю что'…

Одно радует: 'Сопротивление' наше позаботилось, чтобы посланный далеко и надолго скромный трактирщик совершил путешествие во–первых, максимально быстро, а во–вторых, что немаловажно, относительно комфортно. Бенедиктинец вручил мне два разноразмерных кошелька с серебром и третий — с медно–бронзовой 'мелочью' и заявил, что с уезжающим завтра с ярмарки торговцем всё уже обговорено, а моя задача — всего лишь с утра прибыть к городским воротам и занять своё место в санях.

Вы понимаете: они даже и не сомневались в моём согласии! И правильно.

В конце концов, с хозяйством моим в Жатеце ничего не случится, минимальный набор блюд Зденек — ученик мой — приготовить уже способен, да и Дашка, его старшая сестра, а, кроме того, моя невеста, — девушка серьёзная, за порядком приглядит.

Ну, а простому жатецкому трактирщику 'родом из Царства Пресвитера Иоанна' придётся в меру скромных сил послужить славянскому делу. Потому–то я и еду сейчас, кутаясь в кожух и надвинув на самые брови войлочную шляпу с беличьим подбоем, в неизвестный мне доселе Пражский Град. Бок о бок со мной в кошевке дремлет земан Ян Жбан — мелкий дворянин из–под города Лоуни, что в дне пути от Жатеца.

Небольшого роста, жилистый, с иссечённым морщинами смуглым лицом, он внешне никак не соответствовал своему родовому прозвищу. Да, помню, здорово он удивился, когда в неурочную вечернюю пору в горницу маетка, где ужинали Жбан с сыновьями, караульный ввёл какого–то неизвестного парня, от макушки до каблуков обсыпанного снегом.

Положив ложку на край глиняной мисы, старый пан воззрился на нежданного гостя:

— Кто таков? С чем явился?

Соблюдая богемские правила приличия, отвешиваю поклон хозяину и чуть менее глубокий — остальным.

— Макс Белов, из Жатеца, вольный мастер, к услугам Твоей чести, шановный пан земан. Пан Павел Чернин просил узнать, поздорову ли живёшь?

— Здоров, слава Йсу! И ему вкупе с дядюшкой его того же желаю. Так и передай. Чего от старого Жбана Черниным позанадобилось? Ведь не просто так тебя ко мне послали–то?..

— Во веки веков слава! Просил меня пан Чернин показать одну вещицу, тебе известную да обговорить дело некоторое…

С этими словами я принялся рассупониваться, чтобы без помех залезть за пазуху. Краем глаза отметил, что двое младших Жбанов как–то напряглись, один даже как бы невзначай переместил руку вплотную к черенку лежащего на столе ножа. Странно, чего это они? Выуживаю приметный крестик, подаренный мне некогда рыцарем в память о его спасении от монгольского плена, стаскиваю через голову гайтан и протягиваю на ладони старому земану.

Тот принял распятие, по–старчески поднёс поближе к глазам, покрутил в пальцах, попытался согнуть… Выпрямился, глянул на сынов:

— Вот что, Франта, ступай–ка в гридню, пусть сменят караулы. Попутно кликни сестру, нехай угощенье подаст, бо человек с дороги! А ты, Карел, вели–ка Гонзику, пусть проверит копыта у коней, подковы новые поставит, да чтоб зимние! И, это, присмотри там за ним, чтобы этот пьяница ничего не напутал, не то кони обезножат!

Ни слова противоречия: видно, послушание привычно сыновьям старого пана Яна Жбана. Вытерли хлебом деревянные ложки, запили его несколькими добрыми глотками пива, поднялись из–за стола. Поклонившись отцу, один за другим покинули горницу.

— Ну, коли явился от Чернинов, так скидай одёжину, да садись к столу. Ярмила вскорости снедать принесёт. Там и расскажешь толком, с чем прибыл–то.

Разместившись за солидным сосновым столом, я, наконец, приступил к делу, с которым был послан:

— Пан Ян, меня направили к тебе с тайным поручением, которое ни один из нас не выполнит в одиночку. По поручению вейводы Славянского братства, нам предстоит поездка в Прагу. Причём крайне желательно успеть оказаться там до Рождества.

— И на что мне сдалась эта Прага? Копыта коням через пол–страны бить, да людям задницы морозить? Нынче такие путешествия — дело затратное. Корм коням, да харчи самим, да за постой по дороге платить придётся: чай, не лето, в чистом поле не заночуешь. Да и дел у меня там никаких сейчас нету…

— Ошибаешься, пан Ян: есть у тебя дело в Праге. Дело важное и необходимое. Что до расходов, так братство об этом позаботилось, учитывая твоё не самое богатое хозяйство.

Сунув руку в карман моих защитных армейских штанов, надетых поверх местных суконных, я выудил здоровенный кошелёк, туго набитый серебряными монетами.

— Этого серебра хватит не только на поездку в Прагу и обратно, но и на найм отряда пехоты в сорок–пятьдесят копий. Таков приказ: собрать хоругвь копейщиков, так, чтобы на каждую дюжину молодых приходился хотя бы один опытный боец, за оставшееся до весны время обучить правильному строю и бою. А уж весной твои воины сами начнут учить новые десятки из хлопов и седлаков. Ты же, пан Жбан из Лоуни, станешь вейводой копейного полка.

— Хе, не забыли, значит, старого Яна, не забыли… Недаром во время оно я командовал хоругвями князя Владислава, да и Пястов… Что ж, коль такое дело затевается — значит, сдаётся мне, заполыхают вскорости огни на заставах и башнях?!

— Верно.

Вдруг лицо старого рыцаря омрачилось:

— Добрая весть. Але ж тебе–то зачем со мной ехать? Или доглядчиком приставлен? Так эдакого неподобства я не потерплю! — Грохнул он кулаком по столу. — Ишь, чего удумали!

В этот момент, распространяя аромат жареного мяса, в горницу вошла молодая женщина в наглухо повязанном чёрном платке, прижимающая к себе отпотелый керамический жбан, глиняную кружку и плетёную корзинку с выглядывающей ковригой хлеба.

Молчаливо поклонившись, поставила посудину с пивом в центр стола и протянула корзину умолкнувшему пану Яну. Тот, вынув висящий на поясе кривой нож, солидными ломтями нарезал хлеб, после чего вернул корзину. Женщина подала каждому из нас по здоровому ломтю хлеба с куском сыра, сдобренного ложкой поджаренного с салом лука.

Ещё раз поклонившись старому рыцарю, но не дождавшись от него никакой реакции, она тихонько удалилась, прикрыв за собой громоздкую дверь.

Я же поспешил рассеять неприятные подозрения хозяина маетка, не раскрывая, разумеется, подлинной задачи:

— Какой из меня доглядчик, шановный пан! Верить ли, нет ли — твоя воля, но у меня иной интерес имеется. Пока ещё зима не больно морозная стоит, а у людей по сусекам кое–что водится, нужно в Праге продуктов закупить, да в Жатец свезти. Сам знаешь: войско без продовольствия безо всякой битвы с голоду повымирает. Так если будет на то твоя воля, пан Ян, дозволь попутчиком стать? Для одного–то дорога зимняя опасна, да и веселее толпой ехать! А я, коль дозволишь, в пути до Праги буду пищу на всех готовить, не зря же неплохим куховаром считаюсь. Обузой не стану!

— Ну, смотри мне, а то ведь не погляжу… Дозволяю.

А теперь приступим к напитанию тела грешного! Благослови, Господи, день сей и пищу, тобою даденную! — Мелко перекрестившись, старый рыцарь, подавая пример гостю, запустил ложку в горшок с варевом…

***

Через день, подготовив за сутки припасы, сбрую, оружие, коней и двое возков, мы выехали с гостеприимного маетка пана Жбана. Мы — это старый пан с младшим из сыновей, пятеро верховых кметей в лёгкой броне с копьями и пращами, и пара хлопов, исполнявших обязанности кучеров и рабочей команды одновременно. Ну и, разумеется, ваш покорный слуга, для всего отряда занявший место на 'социальной лестнице' чуть ниже вояк, но значительно выше бессловесной 'быдлоты'. В попечении моём находился основной запас провианта, здоровый медный казан и два меха с мерзким на вкус и запах, но достаточно крепким вином, прихваченном в целях возможного обеззараживания воды. Вопреки местным традициям, пива с собою был взят лишь один бочонок, что мотивировалось спешкой и предстоящим недосугом.

Впрочем, 'недосуг' не помешал нашей честной компании заехать в Лоуни, где Франтишеком Жбаном был отловлен местный ксёндз, каковой волей–неволей согласился отслужить молебен о путешествующих, а главное — об их — то бишь нашем — благополучном возвращении.

Отстояв, сколько положено, в городской церкви, члены нашего отряда, наконец–то, выехали на пражский шлях.

И вот наконец, на одиннадцатый день после памятного визита в мой трактир рыцаря и монаха, мы приближаемся к бывшей столице Богемии. Увы, но после захвата здешних земель косоглазыми воинами Бату, единой централизованной власти тут не стало. Страна разделена между несколькими князьями, соперничающими между собой за получение от новых хозяев–захватчиков 'ярлыка' на право представительства при ханской ставке и централизации сбора дани для монголов. Говоря откровенно, Богемии в этом мире ещё крупно повезло. С территорией соседней Польши завоеватели обошлись гораздо более жестоко: когда в 1245 году изъявившие незадолго перед тем покорность шляхтичи подняли традиционный рокош, — вот уж верно: 'национальная польская забава', — монголы железной лавой прошлись по землям пращура Леха, изничтожая по пути всех мужчин и мальчиков, ростом достигших тележной чеки. Сколь–нибудь крупных городов и мощных замков от Сана до Одры попросту не осталось, от нашествия уцелели лишь затерянные в глуби лесов вёски и редкие маетки, до которых привыкшие к 'оперативному простору' завоеватели попросту не добрались. Духовенство Польши, выступавшее в массе в поддержку антимонгольского рокоша, постигла та же участь, что и паству: множество ксендзов и монахов погибло, обитательницы женских монастырей стали ясырками. Огромное число поляков и лужичан бежали от 'гогов и магогов' на земли Моравии, Богемии, Ганзы, Мадьярского королевства и Червонной Руси…

Так что славяне, как будто не было до этого тысячелетнего разделения, основательно перемешались между собой, вновь живя в единых границах надгосударственного образования, хотя и под властью злейших врагов.

Да что говорить: формально улусы прямых потомков Чингисхана до сих пор считались 'находившимися под сенью Синего зонта Великого Хана', а вот по факту монгольские 'самостийники' всё чаще самовольничали, в смысле выполнения ханских приказов из Ханбалаксуна… Ну, а сам 'Великий хан', чьи основные силы погрязли в перманентной войне в южных провинциях Китая и в Индии уже не имел возможности подкрепить свои приказы копьями десятка–другого грозных туменов.

Потому–то руководство Славянского братства и питало надежду одержать победу в борьбе с монгольскими 'самостийниками'. Шансы невелики, но всё–таки они есть, если объединить силы различных княжеств и поднять на борьбу весь народ. А симбиоз традиционного для славян военного дела, боевых приёмов завоевателей и полупартизанской тактики до сих пор не покорённых крупных стран Западной Европы должен был оказать существенную помощь в этом деле.

Но для успешного начала освободительной войны необходимо прежде всего взять под контроль сколь–нибудь значительную территорию, для обеспечения материальными ресурсами, а также конским составом и людскими резервами. Покрытая десятками замков и укреплённых городов Богемия, имеющая за спиной горный массив Судет, занятый германским герцогством, которое так и не было захвачено монгольскими завоевателями, подходила для этой цели почти идеально.

В случае, если богемские повстанцы сумеют победить и удержать свою территорию, достаточно вероятным было присоединение к восстанию обоих словацких княжеств и карпатской Червоной Руси, где ещё не забыли славу борцов с батыевыми полчищами князей Даниила и Льва Галицких. Но, предвосхищая грядущий тезис вождя пролетариата 'дайте нам организацию революционеров и мы перевернём Россию', руководство братства прекрасно понимало, что для освободительной войны необходимо заранее готовить военные кадры и оружие. Для того, чтобы ковать эти кадры, в прежнюю столицу Богемии и направлялся земан Жбан. На мою же долю выпала доставка запрещённого завоевателями вооружения.

Как можно вывезти через полстраны несколько десятков довольно–таки немаленьких арбалетов и полтысячи железных стрел–болтов к ним? На себе в открытую не унесёшь, на пару–другую мулов или лошадей — не навьючишь. Не дай бог нарвёшься на монгольский отряд, а того быстрее — заставу или разъезд одного из панов–коллаборационистов — и каюк!

Так что без маскировки тут никак не обойтись. Вот потому и было решено послать за оружием человека не только верного и ловкого, благо, таких в Жатеце и окрестностях было в достатке, но и нестандартно мыслящего, а кроме того — не вызывающего подозрений. Ведь с купеческим обозом такой груз везти опасно: ненадёжный там народ. Каждый торговец покрупнее давно себе охранный лист прикупил, а ездящие за границу отдельных княжеств — и пайцзу деревянную, а то и медную, на шее носит. Большое подспорье торговому человеку! Ну а те, кто ему такое подспорье выдал, не стесняются использовать купца как соглядатая…

А на зажиточного трактирщика, решившего прикупить в 'мегаполисе' оптом продуктов и высококачественной посуды, никто не подумает. Что же до того, что данный мастер–кухарь прибился к попутному отряду едущего по своим делам земана, так ведь путешествие в одиночку зимой — довольно экстремальное занятие. Службы спасения 911 или МЧС в эти времена ещё не предусмотрено, а зимний шлях — совсем не то же самое, что автотрасса М 6 'Москва—Волгоград'… Потому–то путешествие в составе вооружённой группы — пусть и на должности повара — гораздо предпочтительнее. Хоть и говорят, что под властью монголов почти прекратился дорожный разбой, но тут ключевое слово 'почти'. Одиночке и пары–тройки местных шишей хватит за глаза, не говоря уже о волках, охотящихся по зимнему времени стаями…

Ну вот, накаркал.

Выехав на опушку из очередного леса, маленький отряд резко остановился. Сын земана, ехавший в голове, развернул лошадь и подскакал к кошевке и потряс спящего Жбана–старшего за плечо:

— Просыпайся, отец! Неладное впереди!

Выбравшись из–под тёплой полости саней, мы со старым земаном, прихватив оружие, поспешили посмотреть, что случилось.

Впереди, действительно, было неладно. Шагах в шестистах на вершине холма, контролирующего подходы к прибрежной деревеньке из десятка дворов и ледовой переправы — явно построенной на месте брода — чернели обгорелые скелеты степняцких юрт. На грязном изрытом снегу тут и там валялись раздетые трупы людей и полудесятка мохнатых монгольских коней.

Множество отпечатков овечьих копытцев, людские и конские следы тянулись в разные стороны: одни ныряли в лес чуть в стороне от дороги, по которой мы ехали, другие — гораздо большим числом — уходили в сторону деревни и находящейся поблизости от неё переправы. Причём, в отличие от сгоревших юрт, в которых, судя по всему, размещался очередной монгольский ям, либо сторожевая застава при стратегически важном броде, ни один дом чешского поселения не пострадал от огня, да и трупов в зоне видимости не наблюдалось. Впрочем, точно также не наблюдалось ни дыма очагов, выбивающегося из–под стрех курных крестьянских халуп, ни какого–либо движения на единственной 'улице', если можно так назвать пространство отделяющее рассыпь тут и там раскиданных домишек от размежёванных полей. Не слышно было и звукового фона: ни голосов, ни мычания, хрюканья и блеяния скота, ни гусиного гогота (это в приречной–то деревне!), ни прочих стуков и тресков.

Непонятно…

Добравшись до сгоревшего становища, воины нашего отряда принялись за подробный 'осмотр места происшествия'. Вскоре отыскались с полдесятка тулов со стрелами, придавленный тушей коня малый монгольский лук, сломанную сулицу европейской работы. Больше всего удивили аккуратно поставленные на снег драные сыромятные постолы с засунутыми внутрь онучами. Моё недоумение рассеял молодой Франтишек, указавший на следы сапог на снегу и пояснивший, что не иначе, как один из налётчиков решил прямо на месте переобуться в свеженамародёренную обувку. А что тут такого? Обычные правила ведения войны в эти времена: 'что спроворил у врага — то и твоё!'… А что вы хотели: даже в наёмных отрядах вейводы кметам выделяют лишь минимально необходимую сумму, всё нужное, включая оружие с доспехами, как правило, воины добывают своими силами.

Ничего не поделаешь: до настоящей, регулярной армии с её денежным довольствием и дисциплиной феодальному обществу — как до Марса на карачках…

После нападавших нашему отряду здесь разжиться особо нечем, и самое лучшее — в темпе исчезнуть, оставив минимум следов. Как поступают оккупанты всех времён и армий при нападении на их гарнизоны с попавшимися под горячую руку местными жителями — понятно. Не хочется стать прообразом картины 'Казнь заложников'. Похоже, подобные мысли посещают не одного меня: кметы встревожены, поглядывают по сторонам с опаской. Жбан–старший возвращается к кошевке:

— Ну, что крутитесь, как слепнём в жопу укушенные? Тут люд богоспасаемый и без нас управился. Ну–ка, ходу, чтоб тымчасом за пять миль угнать. Гой–да!

Вновь захрустел снег под копытами и полозьями, забренчали металлом сбруя и стремена. На рысях проехали мимо опустевшей деревни, осторожным шагом миновали скользкий настил поверх речного льда из веток и соломы, перемешанной с глиной, именуемый здесь переправой. Через полверсты натолкнулись на след, явно оставленный бежавшими жителями деревни: дохлую клячу, впряжённую в волокушу с кучей горшков и торчащей из этой кучи прялки. Видно, у хозяев по бедности не нашлось саней, нужных на зимнее время, вот и кинулись вывозить имущество тем, транспортом, какой был. Вот только 'дизель' в одну лошажью силу 'не потянул' и сдох в самом прямом смысле слова. Не повезло… Впрочем, раз у волокуши не заметно замёрзших хозяйских трупов, значит, всё–таки повезло: живыми ушли, следовательно. А что хурду–мурду бросить пришлось, так, пока голова да руки на месте, барахло новое всегда нажить можно.

Миновали волокушу не задерживаясь. Едем по следам беженцев. Что характерно: народ явно тащит с собой не только всякие горшки да инструмент, но и всю имевшуюся скотину. Не удивлюсь, что тех овец, чьи следы пестрят утоптанный снег, хозяйственные крестьяне прихватили на том же пожженном монгольском становище. Скоро Рождество, седлакам будет, чем разговеться. Если, конечно, не попадут под горячую руку карателей. А те–то точно должны появиться.

Когда зимнее солнце стало клониться к закату, отряд, так и не встретив никого из беженцев, свернул с укатанного шляха на боковую дорожку, которая спустя минут сорок привела нас к подножию пологого холма с возвышающимся за сосновым тыном трёхэтажным донжоном из камня и брёвен, окружённого хозпостройками.

— Тут мой свойственник живёт, пан Карел Влчичениш. Сына моего старшего крёстный. Отдохнём у него денька два, новости узнаем. А то ведь тут до монгольских улусов куда как ближе: пушта мадьярская, почитай, в седмице пути. Да и лошадям, как ни крути, роздых потребен.

— Как же так? Ведь нам в Пражском Граде быть нужно поскорее?

— Когда нужно будет, мастер Белов, тогда и доберёмся. Всё едино до Рождества мне людей в копейщики никак не собрать: вербовка — дело не быстрое.

У частокола засуетились фигурки стражников, торопливо закрывающих при нашем приближении тяжёлые створки ворот. Раздался хриплый рёв сигнального рога. Вскоре поверху тына то тут, то там заблестели шлемы на головах кметей и редкими зубьями поломанной расчёски выросли копья. Стоило нам подъехать шагов на сто пятьдесят, как со стены раздался зычный голос:

— Кто такие? Чего вам здесь надо?

Ян Жбан толканул меня локтем:

— Ну–ка, мастер, покинь сани–то. Говорить поеду, а ты не пан и не подпанок, потому и не нужно, чтобы тебя рядом видели.

Ладно. Мы не гордые… То есть гордые, но применяться к обстоятельствам и здешним порядкам всё равно приходится. Отстёгиваю полсть, закрывающую ноги и пол–туловища, уже привычно выскакиваю из кошевки, прихватив на всякий случай свой походный мешок.

Ноги сразу утопают в снегу почти до колен, и я тут же отстаю от отряда. Ну, да ничего: до укрепления осталось всего ничего, добреду.

Над тыном возле ворот выросла голова в отороченной рыжеватым мехом зимней шапке:

— Кого тут черхмант носит в эту пору? Назовись, кто такие, с каким делом приехали?

Один из наших бойцов заорал в ответ:

— Отчините ворота! Земан Ян Жбан с сыном Франциском изволит проведать пана Карела! Позовите же пана Влчичениша, пусть встретит тот кума своего!

— А сколько вас?

— Все тут, сами зрите: с хлопами десяток!

'Не понял? А меня что, не посчитали? Так ведь замковые ребята могут и паёк на меня зажать! Не, это не дело. Надо быстрее шевелить ногами, блин горелый!'

Вояки за тыном, видимо, посовещались с кем–то из начальства во дворе, но вместо того, чтобы широко распахнуть ворота перед гостями, запустили в нашу сторону камень из пращи. К счастью, тот не поразил никого из моих спутников, с силой пробив снег прямо меж передних копыт ближайшего к укреплению маштака. Похоже, это был аналог предупредительного выстрела. Вот только 'стой, стрелять буду' никто крикнуть не догадался. Видать, местный 'Устав гарнизонной и караульной службы' пока что не написан. Кстати, надо будет поинтересоваться этим вопросом, раз уж связался с вояками…

Тем временем застенный крикун решил окончательно убедить нас, что в здешнем замке гостям не рады:

— Езжайте прочь, нищеброды! Поищите своего Влчичениша среди нищих на паперти! Грозный Имрё–бек, владелец этих мест, дал ему возможность выбора: утопиться в реке или сдохнуть с голода! Ступайте, покормите этого голодранца плесневелой коркой, если она у вас, конечно, отыщется!

И не смейте отныне топтать земли Имрё–бека, иначе лишитесь ног, а может быть — и голов!

— Тьфу, мерзенный перемёт! — плюнул под ноги пан Ян. Это же надо, как всё нескладно выходит–то…

Потом, видимо, приняв решение, приподнялся и закричал:

— Эгей! А где сам пан Имрё? Хочу с ним поговорить по важному делу!

— Ищи — не сыщешь, земан! Грозному Имрё–беку других дел, что ли, нету, чтоб по зиме здесь скучать? Далеко он! Если и вправду дело имеешь — обскажи мне, я передам!

— То дело тайное! Не для твоих ушей, хлоп мадьярский!

И, обращаясь к отряду, земан Жбан скомандовал:

— Разворачиваемся! И — ходу отсюда, ходу, пока эти пёсьи сыны коней не заседлали! В лесу они нам не опасны: нам богемский лес — что дом родимый, а эти — находники пришлые!

***

Ох уж мы и тикали! Ей–же–ей, никогда в таком драпе не участвовал — ни в этом мире, ни в своём прежнем! Я едва успел вспрыгнуть на кошевку, растянувшись поперёк полсти и явно крепко придавив земановы ноги.

Верховые на полном скаку перестроились на два микроотрядика, первый из которых умчал на расстояние метров сорока впереди санок, а второй, пристроившись вплотную в арьергарде, выполнял роль тылового охранения.

Спустя минуту великолепной скачки я уже напоминал сугроб, по маковку засыпанный искрящимся снегом, летящим из–под конских копыт. Совершенно непонятно, как я ухитрился не слететь под полозья на поворотах и не потерять на ходу походный мешок, в который вцепился до побеления ногтей.

Блин горелый! А куда рукавицы–то подевались? Так и поморозиться легко…

На полном ходу влетели под полог заснеженного леса.

Проскакав немного, мы остановились, чтобы провести небольшую 'рокировку': дружинники из арьергарда спешились, и кинулись подсекать боевыми топорами придорожное дерево, земан, предварительно согнав меня с саней, выудил из–под подстеленных в кошевку кусков войлока найденные на разгромленном становище лук с колчаном и, укрывшись за толстым стволом явно принялся настораживать оружие. Когда же он выбрался, аккуратно разматывая тонкий и длинный кожаный ремешок, мне стало ясно, что гранатные растяжки двадцатого века имеют весьма и весьма долгую 'родословную'. Думаю, будь это запретное во владениях монголов оружие у каждого из кметей, предполагаемой погоне пришлось бы несладко. Но — увы! Даже за прикосновение к луку кто угодно, кроме степняков, мог лишиться руки, а уж вражеским стрелкам кочевники и вовсе пощады не давали. Лук у них считался исключительно монгольской принадлежностью, и любой иноплеменник, посягнувший на него, подлежал каре. Тот же запрет коснулся и арбалетов: узкоглазые оккупанты прекрасно понимали, что лишённое по–настоящему дальнобойного оружия потенциальное войско взбунтовавшихся данников не имеет серьёзных шансов в полевом сражении против страшной 'карусели' всадников в халатах и малахаях. Пока нападающие пробегут сотни три шагов, почти все они будут поражены стрелами, не сумев даже коснуться никого из новых 'хозяев мира'.

Тем временем Франтишек Жбан в паре с дружинником давно скрылись за поворотом, проверяя, свободен ли дальнейший путь. Возчики обоих саней, хлопы Эзра и Павел, пользуясь минутной передышкой, обтирали упряжных лошадей клочками сена и чистили их морды от инея и сосулек. Отчего–то мне это напомнило многократно виданные эпизоды из моей прежней жизни в двадцать первом столетии, когда пожилые дядьки вот с такими же сосредоточенными лицами протирали зимой стёкла своих стареньких 'жигулей' и 'нив'… И так стало тошно на душе — хоть на стенку лезь! Вот только стенки поблизости не заметно…

— Ты вот что, мастер Белов, не торчи пнём! — Деятельный пан Ян уже оказался рядом с кошевкой. — Сейчас дальше поедем, раз уж с ночлегом ничего не вышло, так ты полезай в сани с припасами, раз уж считаешься кухарем. Там сокирка про запас захована, так ты с неё паклю–то сними: не дай Святой Йиржи, наскочут мадьярские выкормыши, так чтоб хоть чем отмахаться было. Хотя проку от тебя, прямо скажу, в драке и никакого, але ж грех мне будет, если христианскую душу без оружья оставлю. Эй, Эзра! Макс с тобой будет, дашь ему пару шкур — прикрыться от ветра и пусть оружие возьмёт, я дозволил!

— Слухаю, ласкавы пан! — Склонился послушный слуга.

Мн–да, малясь обидно, конечно, ну да на обиженных, как известно, воду возят, а это — не мой профиль деятельности. Закинув заплечный мешок в сани к Эзре, принялся копаться меж тюков и мешков, пока не выудил со дна маленький топорик на метровой прямой рукояти, смазанный жиром и плотно обмотанный жгутами пакли. Средневековая консервация… Как говорит мой батя, оружье любит ласку, чистку и смазку. Вот чисткой мы сейчас и займёмся. Устроившись под овчинами в санях, освободил топорик от пакли и ею же принялся счищать щедро намазанный жир. Тем временем наша часть каравана, наконец, вновь тронулась в путь, стремясь нагнать ускакавших далеко вперёд разведчиков.

— А что, Эзра, похоже, наш пан земан не особенно ладит с новым владельцем этого замка?

— Это Имрё ни с кем не ладит. Одно слово — байстра.

— Но ведь здешним хозяином был кум пана Яна? Так куда девался–то?

— Да кто ж знает… Понадобилось тому Имрё это имение — он себе и отхватил. А прежнего владельца — в три шеи согнал. С сынком нойона не поспоришь… Вот и сшед пан Влчичениш со своими людьми прочь. И где они сей день обретаются — лишь им самим, да Господу известно.

— Так кто такой этот Имрё–то, никак в толк не возьму? Пан Жбан говорит, что мадьяр, ты — что сын нойона. Откуда он в Богемии–то взялся?

— Так и есть. Мадьяр из монгольского семени. Шойжид–нойон его усыновил за храбрость в сражениях, хотя мог и за жестокость: в этом Имрё–бек ничем родичу не уступает. А Шойжида вся Богемия знает: страшный человек, не дай Господь перед ним провиниться, да и без вины с ним горя не оберёшься. Впрочем, что–то я слишком разболтался… Нужно будет — тебе паны сами всё расскажут, а не нужно — так и знать нечего.

***

Мн–да… Выходит, кум нашего земана в контрах с какой–то здешней 'шишкой', имеющеё у монгол 'волосатую руку'. А через это и мы под раздачу можем попасть, что ни разу не радует… И надо же было Жбану во всеуслышание палиться, кто да откуда. Если этот самый нойонов сын решит пакость сотворить, то координаты земановой усадьбы вычислить для него дело плёвое.

Нам–то что: пока в Пражске Место приедем, пока обратно доберёмся, да там не меньше пары недель, а то и месяц волонтёров в копейщики набирать придётся. А вот оставшимся в усадьбе под Лоуни Жбановым чадам и домочадцам может прийтись весьма кисло…

Возле неприметного свёртка с дороги на старую просеку в качестве регулировщика движения нас уже поджидал ускакавший со Жбаном–младшим кмет. Разумно: если углубимся в лес, то шансы укрыться от возможной погони резко увеличиваются. Аккуратно, стараясь не цепляться за заснеженные ветки, отряд свернул в сторону. Оставшийся воин, как я успел заметить, принялся заметать ветками следы копыт и полозьев. Впрочем, спустя минут десять он уже нагнал нашу маленькую колонну.

На ночёвку остановились на лесной полянке у края полузамёрзшего болотца, куда я сразу же был погнан за водой для ужина. На робкую попытку предложить в качестве альтернативы растопленный снег, было предложено 'ступать и не умничать, тут тебе не город'. Как ни странно, вода в болотце оказалась достаточно прозрачной и даже вкусной: нужно только черпать неглубоко, у самой поверхности. Впрочем, оно и понятно: торфяное дно в таких лесных водоёмах служит своеобразным фильтром для просачивающейся сквозь него жидкости.

Вернувшись к походным кострам, я подвесил над одним из них медный котёл с водой, и в ожидании, пока она закипит, на заранее припасённой разделочной доске, положенной на расстеленную холстину, заменяющую в походе стол, принялся мелко крошить сало и замёрзшее мясо зайца, убитого поутру плетью Франтека Жбана. Впрочем, косой сам виноват: сидел бы тихо — может и не заметили бы, так нет же, выпрыгнул чуть ли не из–под копыт жбановского жеребца. Распалил, понимаешь, охотничий азарт, за что и поплатился раскроённой головой…

Сало с зайчатиной предназначались для походного кулеша, куда кроме обязательной крупы я решил по случаю профилактики зимнего авитаминоза запустить квашеную с морковью капусту, бочонок которой был специально прихвачен из усадьбы под Лоуни. Конечно, ежедневный кулеш уже всем порядком обрыдл, но из–за нынешних приключений искать дополнения к нему, вроде нарванной вчера мёрзлой рябины, не стал. А прижимистый Ян Жбан ещё при сборах резко ограничил ассортимент продовольствия, взятого в дорогу. Хорошо ещё, что по церковным канонам путешественники временно считаются освобождёнными от соблюдения поста, иначе и сала в кулеше мы бы не увидели, факт!

Готовка не заняла много времени и вскоре отряд, сгруппировавшись согласно принадлежности — то бишь, хлопы с глиняной мисой горячего варева отдельно, свободные отдельно, за исключением двух скрывающихся в лесу караульных, принялись за ужин.

По старому обычаю, из общего котла черпали поочерёдно, по старшинству, подставляя под деревянные ложки промёрзшие сухари: сперва Зееман, потом Франциск Жбан, после него дружинники, а уж напоследок — скромный жатецкий трактирщик, то есть я. Под деревьями привязанные кони хрустели зерном в надетых на морды торбах. Благодать!

И среди этой вот благодати неожиданно раздалось:

— Хлеб да соль!

И тут же в снег между рванувшимися было кметями вонзились две оперённые стрелы:

— Не суетитесь! Не дай Бог, помрёте усталыми!..

***

Из–за ствола дерева шагах в пятнадцати от костров вышел улыбающийся парень с кривой саблей в одной руке и кулачным щитом с острым шипом–умбоном в другой. На голове его красовался монгольский малахай с лисьими хвостами, свисающими на спину, роль доспеха играла короткая овчинная шубка с нашитыми на груди и животе костяными пластинками. Из–под неё виден был подол… юбки? Нет, слава богу, сутаны или подрясника, слегка прикрывавший холщовые онучи. Кожаные постолы, конечно, не могли соперничать зимой с сапогами или валенками, но ни того ни другого у ночного гостя не было. А вот крестьянские постолы имелись, причём, похоже, размера эдак сорок шестого. Да и сам посетитель был крупноват: пожалуй, выше и шире меня, но в отточенных движениях видна была привычная ловкость. Словом, если бы не предваряющие его появление стрелы с чёрным оперением, парень мне бы, пожалуй, пришёлся по душе. Но когда, глядя человеку в глаза, понимаешь, что в твою спину сейчас целят из лука, становится как–то не до симпатий.

— А чего нам суетиться? — С ленцой протянул старый земан. — Вы ещё Гоумека вязали, а я вас уже всех видал. Ничего, и Гоумеку, и Адаму вперёд наука будет, как надобно на посту стоять. Присаживайся к огню, человече, да приятелей зови, всех четверых. Да аккуратней там: не дай Господь, соскользнёт тетива, худо будет.

По лицу парня пробежала волна чувств: от удивления и лёгкой растерянности до радости.

— Однако! — Наш гость, приблизившись к костру, присел на корточки. Остриём сабли поправил выпавший из огня горящий сучок. — Это кто ж вы такие в мой лес явились такие храбрые и откуда?

— Чехи мы. Не видишь, человече? Ан лес–то не твой. Пана Влчичениша это земли, значит, и лес его…

— Видать, давно не бывал ты в наших местах, шановный пан, эээ?

— Земан Жбан я…

— Шановный земан Жбан. И земли эти и замок уже с осени под Имрё—Плешивым. Взяты им от монголов за влчиченишевы недоимки. По правде сказать, никто точно не знает, покрыл Плешивец их серебром или через свою родню расстарался, однако выпихнул молодого Влчичениша с дворскими под зад коленом.

Тут незнакомец махнул рукой и от тёмных стволов заснеженных деревьев отделились несколько фигур, также направляясь к кострам.

— Меня называют Чтвртак, ещё кличут Полуксендзом, по мере скромных моих сил окормляю я сих заблудших овец стада Христова. Ну, и оказываю посильную помощь в делах их земных… А что вам, люди добрые, занадобилось в замке–то? Наш дозорный говорит, что приняли вас там зело неласково…

— Да кто же знал, что Юрася Влчениша там не окажется… Да кстати, ты говоришь, что Юрася имрёвы люди выгнали. А куда же девался старый пан Влчениш, мой кум? Или отправился вновь в поход, наплевав на годы и раны? На него похоже: нрав–то ух, горячий! А война всяко и добычу сулить, и рыцарскую душу тешит.

— Так помер старый пан Франта ещё по весне — аккурат через дюжину дней после Светлого Воскресенья. Сошёл во гроб вместе с пани Матильдою: одночасно души Господу преставили. Угорели в горнице вместе с постельничьей бабой. Так их и поховали рядышком…

Пан Юрась в ту пору брата в Пражском Градце навещал: сам–то пан Коста… Прости, Господи, — брат Кирилл! — как постриг принял, так из обители ни ногой! А как вернулся пан Юрась, да проведал об утрате своей — так с туги запил. Два месяца, не переставая, вино да брагу глотал, дворня думала — навовсе ума решится.

— Погоди, отец Чтвртак, погоди! А куда же молодой Влчениш после подевался? Где сей день обретается?

Предводитель лесных обитателей пытливо глянул в лицо земану:

— А ты почто спрашиваешь? Какая тебе в том нужда?

Старый земан от такого нахальства со стороны какого–то разбойника даже опешил:

— То есть как 'почто'? Юрась моего кума сын, хоть и непутёвый. Значит, мне прямой свойственник. Считай — родня, Франтишеку вон, моему, поручник. А коль в роду своём он последний остался — брат–то для мира умер — то до женитьбы и рождения наследника Влченишей мой прямой долг Юрася под свой род взять. Нешто можно родича в беде одного оставить? Чай, славяне мы, не немчура какая! Ну–ка, человече, расскажи яснее, что тебе о нём ведомо?

Тут вмешался один из подошедших лесовиков:

— Погоди, вюдце! Ну ладно, пан земан говорит, что свояк Влченишам. Коль так — ему то ведать надлежит. А людям его почто знать лишнее? Але ж узнают — не разнесут ли вести языками–то? Нех роту дадут, что ни зла пану Яну и люду нашему не содеют, ни проболтаются о нём где–нито. А без крепкой роты веры им нет!

Полуксендз развёл руками:

— Видишь, пан земан, как народ о свойственнике твоём беспокоится? И ведь дело Пепка говорит! Не в обиду твоей милости, одначе надобно со слуг твоих и воинов крепкую роту стребовать. Пусть поклянутся, что никому в сём мире ни вольно, ни под пыткою не поведают, где ховается пан Юрась Влчениш, доколе тот сам того не дозволит. А не сдержат ту роту — то не будет им ни рая, ни чистилища на свете ином, а на сём придёт страшная кара божеская и людская.

— Все ли слыхали? — сурово окинув нас взглядом, спросил Ян Жбан. — Они в своём праве. Клянитесь же!

Хорошее дело: похоже, мой попутчик втягивает всех присутствующих в какие–то 'приключения на нижние девяносто'. Оно мне надо? Не надо. Но и деваться некуда, как говорится, 'с кем поведёшься, с тем и наберёшься'. Ещё хорошо, что я тут на положении как бы слуги: лесные гости заметно больше интересуются жбановыми вояками… Кстати, похоже те ничего против клятв не имеют: командир говорит 'клянитесь' - они выполняют.

Первым встал Франта Жбан. Вынув меч из ножен, вонзил его вертикально в плотный снег, держа левую ладонь на перекрестии рукояти. За ним поднялись все остальные, включая и мужиков–возчиков. Вскинув к плечу правый кулак с вытянутыми к небу указательным и средним пальцами, сын земана пару раз кашлянул, прочищая горло и торжественным голосом возвестил:

— Во имя Господа нашего триединого, всемогущего и всеведущего, я, Франциск из Жбанова Лоунинского, сын и наследник земана Яна Жбана, на мече, коий есть образ Креста Господня, обещаюсь и клянусь никогда никому не выдавать известное мне о свойственнике моём пане Юрасе Влченише из Влченишева и семействе его и людях его и не творить им всем никакого зла, но всячески споспешествовать.

Если же по умыслу или по принуждению нарушу сию роту, то пусть поразят меня язвы великие, пусть стану я предметом злобы и гнева и да будет отдан труп мой на съедение зверям диким и хищным. Сребро и злато мои да будут отданы другим. Пусть вдова моя станет после моей смерти достоянием других, а душа лишится и рая и чистилища до самого Страшного Суда Христова. Да поможет мне в том Пан Бог и святое Евангелие.

Размашисто перекрестившись всей ладонью, сын земана отошёл в сторону, уступая место у меча следующему воину:

— Во имя Господа нашего триединого, всемогущего и всеведущего, я, Антан Бэр из Лоуни…

— …я, Пётр Бискуп из Ржевца…

— …я, Коста Ухо из Лоуни…

Как только последний из кметов произнёс 'Да поможет мне в том Пан Бог и святое Евангелие!', Франта Жбан выдернул меч и, обтерев о рукав, вернул в ножны. Наступила томительная тишина. Отчего–то все уставились на меня.

Наконец, земан произнёс:

— Ну что ты, мастер Белов? Клянись!

— Но меча нет…

— Забываешься, мещанин! Меч — для воинов. Ты же — граджанин! Клянись, не то…

'Не ровён час — убьют', как говаривал солдатик–белячок из фильма про кронштадских матросов. Ну, тот, помните: 'Мы — пскапские… Мобилизованные… Нам в Петроград велено…'

Ну, я сюда тоже не чай пить пришёл, ясно дело.

Благо, за полгода пребывания в здешних 'Палестинах' успел обзавестись местными 'опознавателями 'свой–чужой'': скидываю шапку и через голову стягиваю пеньковый гайтан с католическим крестиком и оловянным образком покровителя цеха.

По примеру воинов, обмахиваюсь по–католически знамением, и зажав в кулаке крест с овалом образка так, чтобы их мог видеть любой желающий, ясно и чётко — не дай бог в таком деле мямлить: сразу под подозрение возьмут! — начинаю:

— Во имя Господа нашего триединого, всемогущего и всеведущего, я, Макс Белов, мастер братства Святого Лаврентия славного города Жатеца, Крестом Господним и Святым мучеником Лаврентием, обещаю и клянусь никогда никому не выдавать известное мне о пане Юрасе Влченише из Влченишева…

Последними роту принесли хлопы земана. Лесные гости вовсе успокоились насчёт потенциальной опасности с нашей стороны, и разговорились, предварительно развязав и притащив к кострам — греться — наших незадачливых караульных. Ян Жбан тут же грозно пообещал горе–охранникам грядущие кары на всю катушку, но, похоже, оба они уже достаточно впечатлились, битый час провалявшись на снегу перемотанные ремнями как добрая домашняя колбаса конопляным шпагатом.

Помимо уже знакомого предводителя — Чтвртака—Полуксендза и недоверчивого Гавела в отряде оказалось ещё трое лесовиков: двое Янов — Новак и Кулька, и Теодор Ковач, являвшийся действительно бывшим кузнецом той самой опустевшей прибрежной деревеньки, возле которой мы видели следы разгромленного монгольского становища. Как оказалось, монгольский ям перебили объединившиеся в разбойничью ватагу бывшие вольные арендаторы со здешних земель, разорённые буквально до нитки Имрё–беком, новым владельцем Влченишева. Возглавили нападение сам молодой Влчениш со своим дядькой–наперсником Малом: душа просила мести, но захватить обратно замок с достаточно сильным гарнизоном с помощью полубезоружныхх крестьян не представлялось возможным, вот и отыгрались на ближайшем становище покровителей Плешивца. Уничтожить немногочисленных монголов удалось подчистую, захватив коней, скот и оружие, но и потери получились громадными: на каждого убитого врага — по трое своих. Погиб в бою и старый воин Мал, а пан Юрась, сражавшийся в первых рядах, умудрился поймать грудью две стрелы и пропустить удар копья в бок, так что теперь лежал в потаённом домике посреди леса в полубессознательном состоянии вместе с другими тяжелоранеными. Легкораненые и часть здоровых разбойников, получив свои доли добычи, разбрелись кто куда по дальним деревням к разной десятиюродной родне. Жители же Рыбницы, прихватив помимо своего имущества ещё и оставшихся от монголов овец, и вовсе порешили утечь из становящихся неспокойными мест — о карательных отрядах узкоглазых воинов на мохнатых лошадях по всей земле ходила чёрная слава — куда подальше, скорее всего в Южную Богемию.

Единственным 'пришлым' в разбойничьей ватаге был как раз Чтвртак. Впрочем, 'пришлым' он считался условно: отец его — богатый седлак–арендатор из села, принадлежавшего одному из панов по соседству от влченишевых земель — с отрочества отдал младшего сына учиться на священника. Думал он, что разумный парнишка таким образом выбьется в люди, будет избавлен от налогового бремени и тяжкого крестьянского труда на чужой земле. И вправду: Чтвртак прилежно изучал всё, что необходимо будущему католическому ксёндзу, и вскорости собирался держать испытание перед духовной коллегией в бенедиктинской обители Пражского Места. Но, как говорится, человек предполагает…

Сперва старшего брата Чтвртака в счёт 'десятины' угнали монголы куда–то на балканские рубежи. Потом озлившийся на что–то пан приказал схватить отца и забить батогами, да так, что явившийся как раз на другой день на вакации Чтвртак только и успел, что закрыть страдальцу глаза. Вслед за мужем от сердечного приступа в ту же могилу легла и матушка…

Одним словом, должности ксёндза в каком–нибудь тихом приходе крестьянский сын так и не получил. На следующую ночь после похорон полыхнул деревянный замок обидчика, а по росной траве в сторону леса протянулась цепочка следов…

Вот такими были наши новые союзники. Да, союзники, поскольку земан Жбан твёрдо решил повидаться с сыном своего кума и по мере возможности споспешествовать его мести подлому захватчику. Люди земана ничего против не имели, ну и мне, естественно, пришлось поддержать пана Яна. А как иначе: в одиночку по зимней Богемии путешествовать опасно, да и Жбан при попытке покинуть его общество мог бы сильно огорчиться и огорчить меня. Например, укоротив на голову. Нет уж, как–нибудь воздержимся от резких движений… Тем более, что хотя мы с земаном имеем различные тайные поручения, однако руководство Славянского братства могло вполне резонно поинтересоваться: с какого перепугу некий жатецкий трактирщик вдруг покинул отряд на полпути?

***

Так что, когда вся наша орава после полудня лесными тропами приблизилась к тайной базе разбойников (или, учитывая то, на кого их удар был направлен, правильнее назвать повстанцами?), где скрывался свойственник нашего земана, я твёрдо знал: с этими обезбашенными ребятами придётся идти до конца, а там — будь что будет!

Ввиду того, что наши новые знакомцы по лесу передвигались исключительно пешими — на вопрос Франты Жбана, куда они подевали трофейных монгольских коней, последовал уклончивый ответ 'весны в надёжном месте поджидают' - мы тоже вели лошадей в поводу. Нельзя сказать, что пешее путешествие по заснеженному лесу доставило мне большое удовольствие: местами я проваливался в снег гораздо глубже, чем 'по колено'. По идее, тут могли бы помочь лыжи, но, во–первых, их не было, а во–вторых лично я сроду не умел на них ходить. Как–то не представлялось возможности: всю свою прежнюю жизнь я провёл в южных городах, где зима достаточно сырая и снег лежит плохо (а кое–где и вообще практически отсутствует), а в нынешнем четырнадцатом столетии пока что не ставил перед собой такой задачи: и без того были проблемы, которые пришлось решать в первую очередь. Так что вымотался я за время перехода изрядно, тем более, что пришлось тащить ту самую резервную сокирку, которую расщедрился выдать мне земан. Не понимаю: на что оно мне? Пользоваться им всё одно не умею, топорник из меня — как из Ельцина викарий. В бою, по–моему, гораздо эффективнее мне могут послужить изготовленный жатецкими умельцами по моему заказу двуствольный пистолет с кремнёвым замком — сумасшедший прогресс и вундервафля по нынешним временам, где единственным образцом огнестрельного оружия являются кустарные модфы: короткие сварные стволики на дли–и–инных древках, при стрельбе ставящиеся на палки с рогульками. Управляются, кстати, с этим чудом оружейного прогресса, аж вдвоём: один, условно говоря, 'целится', поворачивая конструкцию в направлении противника, а второй железным прутом с тлеющим фитилём поджигает сбоку порох у затравочного отверстия. Страшное оружие, простиххоссподи!

Ну, а для ближнего боя у меня на поясе висел добрый старый длинный нож, изготовленный из качественной стали на закате СССР и попавший сюда с ещё некоторыми моими вещичками. Минувшей весной во время своих похождений мне уже пришлось применить его в качестве боевого оружия в схватке с монгольскими разбойниками — и нож меня не подвёл! Собственно говоря, той схватке я обязан встречей с рыцарем Павлом Черниным из Бржедицкого Градца, являющимся одной из ключевых фигур Славянского братства — как здесь называют антимонгольское подполье. Да уж, ничего не скажешь: планы мои на тихую и размеренную жизнь те события нарушили капитально. Нет, разумеется, 'вписаться' в структуру средневекового чешского города мне всё же удалось, но, как выяснилось и здесь, в 'идиллическом Средневековье' среди угнетённых славян кипели политические страсти не слабее, чем в России начала девяностых. Такие, что подхватили мирного трактирщика и понесли с собой. Иначе сидел бы я сейчас дома, вернее, стоял у печки или трактирной стойки, готовя блюда или обслуживая посетителей, а не тащился по лесу с отрядом упёртых отморозков, разгребая ногами глубокий снег.

Тайная база разбойников предстала перед нами в виде крохотного лесного хуторка, состоящего из бревенчатой полуизбушки–полуземлянки, пары капитальных шалашей и странного гибрида сарайчика, сеновала и коновязи под одним навесом. Чуть в отдалении слева, в ложбинке, куда сбегала натоптанная тропка, над криничным срубом высился чуть покосившийся старый крест с покрытой снегом замёрзшей фигуркой распятого Христа. Справа, шагах в ста под деревьями тоже торчали кресты, но без распятия, не успевшие потемнеть от времени и непогоды. Я насчитал дюжину этих скорбных надмогильных украшений. Да, видно бой с монголами обошёлся мужикам недёшево…

Приблизившись к избушке, мы остановились, переводя дыхание, а Полуксендз, пригнув голову, нырнул в дверь предупредить обитателей. Оно и правильно: сунься первым кто из незнакомцев, разбойники от неожиданности могли бы и рогатиной приголубить. Спустя пару минут Чтвртак вернулся и с почтительным поклоном передал приглашение пана Влчениша пану Жбана войти в скромное обиталище.

— Франта, Антан, Макс, пойдёте со мной. Остальные — займитесь лошадьми и озаботьтесь жильём. Коста — за старшего.

— Слухаем, шановный пан!

Поочерёдно отряхнувшись в сенцах от снега с помощью веничка из гусиных перьев, мы с поклонами вошли в перегороженную надвое занавесью горницу. Поклоны были совершенно естественными: низкая притолока попросту не дала бы шагать в полный рост. Мне же, как самому длинному и склоняться пришлось ниже всех, что, учитывая условный статус слуги при земане, было даже полезно для создания имиджа.

Со свежего воздуха зимнего леса дух избушки, что называется, 'шибал' немилосердно. Найдя дополнительный выход в раскрытую дверь, обволакивая входящих, устремились висящий под потолком смог очажного дыма, вонь немытых тел и оттаявшей меховой одежды, прокисшей еды и гнойников. Похоже, проветривать помещение здешние жильцы не решались как минимум с начала зимы. Пара небольших окошек, затянутых по здешней моде скоблёным пузырём, была намертво вмазана по стыку в стену и не то, что свежий воздух — и свет–то полуденный пропускала весьма и весьма условно.

Украшением горницы, помимо традиционного распятия, служили развешанные по стенам копья и саадаки с колчанами — явные свидетельства минувшей победы над здешними 'чойбалсанами', веники из трав и веток, плетёные косицы лука с чесноком и звериные шкуры. Шкуры были, по правде сказать, так себе: ни одной медвежьей или рысьей, парочка волчьих, а остальные — так, мелочь, — лисьи, барсучьи, даже заячьи… Впрочем, задачу дополнительного теплоизолятора они выполняли неплохо и в сочетании с бревенчатыми стенами, горящей лучиной и пламенеющими углями очага создавали ну очень тёплую атмосферу.

Середину комнаты занимала тяжёлая тёсанная столешница, укреплённая на паре толстых пней с обрубленными корнями. Возле этого стола располагалась широкая крестьянская лавка. Ещё пара лавок были отодвинуты к стенам и завалены грудами шкур. Со свету глаза не сразу могли углядеть укрытых этими шкурами людей. Помимо нас в помещении находились ещё четверо: двое лежащих на скамьях раненых и пара пожилых людей: женщина и опирающийся на самодельный костыль старик с длинным кинжалом в руках, который вполне можно было бы отнести к разряду мечей, если бы не отсутствие гарды–перекрестия.

Впрочем, в мечах–кинжалах и прочих мизерикордиях я разбираюсь слабо: в прошлые — или вернее сказать 'будущие'? — времена больше увлекался оружием эпохи мировых войн, а сейчас мечи как таковые мне не по статусу: носить их имеют право лишь дворяне, воины–кметы и, как ни странно, мастера–оружейники, причём у последних считается хорошим тоном собственноручно изготавливать мечи для сыновей–наследников. Народ же попроще довольствуется разнообразием топоров, палиц с дубинками и ножей. Говорят, на кордоне жители без секиры и пращи даже на женскую половину дома с матримониальными целями не заходят: слишком часты мелкие набеги немцев из Судет.

— Слава Йсу! — по местному обычаю поприветствовали мы хозяев.

— Во веки веков!

Дошедший до самого стола земан Ян несколько озадачено завертел головой, пытаясь понять, кто из двоих заросших мужиков на лавках является его свойственником. Разглядеть лица в царящем в горнице сумраке было действительно сложновато, да и видались Жбан с Юрасем, судя по обмолвкам, достаточно давно…

Из затруднения земана выручил сам 'виновник торжества', лежащий у торцевой стены, обратившийся к нему со всей возможной учтивостью:

— Поздорову ли добрался, дядюшка Ян? Какими ветрами тебя к нам принесло? Как поживает тётушка Марта? А дети как? Франта, Ясь, Карел, Ярмила?

— Слава Господу нашему и святым Микулашу, Йиржи и Яну! Жив–здоров их попущением. Карел с Ярмилой в Жбанове за меня пока хозяйнуют, а Франтек — вот он, со мной приехал. Франта, не стой истуканом, приветствуй нового хозяина Влченишева!

Жбан–младший покорно отвесил поклон раненому.

— Помогай тебе Боже, Юрась!

— И тебе в помощь Господь и все святые…

Но отчего я ничего не слышу о тётушке Марте и об Ясе?

— Эх, Юрась… Нету их с нами более. Марта моя ныне вкупе с ангелами небесными на нас с облаков взирает, да Матерь Божью усердно о грешных молит. А Ясь… Считай, тоже нет. Как три года назад на него жребий пал, так и уехал наш Ясек с хашаром по чужим землям да за чужой интерес биться. С той поры лишь единожды весть о нём дошла: калечный рыцарь завёз гостинец, да поведал, как Ясек навострился в Чёрной сотне наравне с монголами биться. Ту сотню яко клин вперёд бросают, дабы латный строй пробить. И доля добычи в ней впятеро боле, нежели в остальном хашаре.

— Да уж, дядюшка, тут ничего не поделать… Всё в руке Господней. Он жизнь даёт, он же и к себе призывает, и тяготами наш дух испытывает… Ин ладно! А всё же: как тебя с дружиной в наши края занесло? Не иначе, святой архангел Михаил ко мне вас направил в ответ на мольбы мои.

— Касаемо святого ничего не знаю, але ж явились мы вовремя, как я погляжу. — Усмехнулся в бороду Жбан–старший. — Хоть и завернули мы сюда попутно, по–свойски, ин придётся подзадержаться. В Пражский Град ехали, ан никуда тот не денется: до нас на Влтаве стоял и, даст Господь, после нас и внуков наших стоять будет. А свояку не помочь, так в том урон моей панской чести будет и от добрых христиан поношение великое. И то сказать: в пору, когда чёрные враны всему славянству обиды да неправды творят, всем нам надлежит заедино быть.

— Верно говоришь, дядюшка Ян! Однако ж прости меня за невежество: по молодости да с радости великой от встречи нежданной не усадил я вас с Франтеком и людьми твоими за трапезу. Погодь мал часец, пока ватажники мои на стол подадут. Хоть и неказисто угощение наше лесное, да от чистого сердца идёт! Отец Чтвртак — обратился раненый рыцарь к Полуксендзу — проследи, чтобы ради встречи такой ребятки расстарались, наилучший харч сюда подали.

— Слухаю, шановный пан! Вот только особо подавать и нечего: муку на кнедлики два дня как подъели, сыра осталось полторы головы — и тот овечий, что у бусурман забрали. Есть сало, колбасок моток да вяленая баранина, так ведь ныне суббота, сие вкушать грех, а на одной овощи — только брюхо пучить будет… Да и пиво всё вышло…

— Ничего, отче, придётся грех отмолить. Нельзя же дорогих гостей кормить голодом!

Тут в разговор вмешался младший из Жбанов:

— А может, мастер Макс своё искусство покажет? А то колбаски хорошо, так разве наешься? Вон какая орава–то…

Зееман задумчиво взглянул на меня, после чего вновь оборотился к раненому свойственнику:

— И то верно… Юрась, сей достойный человек, хоть и молод, але ж уже добрый мастер и полноправный член братства Святого Лаврентия, что в Жатеце. Едет со мной в Пражский Град, гхм, по цеховым делам.

Влченишский пан недоумённо вскинул брови:

— С каких пор, дядюшка, ты озаботился делами простолюдинов, да ещё из чужого города? На тебя это не похоже.

— Э, Юрась, мне до их дел касательства нету. Ан мастер Макс — человек полезный, да и за оружие держаться худо–бедно способный. — Зееман разгладил ладонью усы и бороду, скрывая едва заметную усмешку. — Он приятелю моему важную услугу сумел оказать, вот тот и попросил захватить его попутчиком, раз уж всё одно на Влтаву еду. Не по–христиански отказывать ближнему в такой малости! Так теперь и он нам не откажет, небось, добрую трапезу соорудить. Верно я говорю, мастер Белов?

— Само собой, пан Ян! Со всем старанием. Было б только из чего, а уж на вкус пищи никому жаловаться не придётся.

— Ну, так ступайте с Полуксендзом, да и они вот — старый земан сделал жест в сторону притихших в углу стариков — а мы пока с паном Влченишем по–семейному втроём побеседуем.

— Дозволь луку взять? — обратился я к раненому пану.

— Бери, что потребно, да и ступайте, ступайте! Да двери прикройте, нечего холод напускать! — Раздражённо буркнул Влчениш.

Ну понятно, господа вояки желают посекретничать, вон, даже стариков выставляют прочь. Второй–то раненый, похоже, в беспамятстве: за всё время не вздохнул, не шевельнулся. Ну что ж, мне чужие секреты ни к чему, на самом разве что штамп 'Для служебного пользования' не проставлен.

Прихватив со стены луково–чесночную вязанку, я вслед за Чтвртаком прижмурившись, вышел из избушки. Даже сквозь полусомкнутые веки сияющий в солнечном свете снежный покров слепил приспособившиеся к мраку жилища глаза, а свежий морозный воздух холодными струями врывался в ноздри, вытесняя из лёгких вонь и чад влченишевского жилища. Эх, хорошо–то как!

Второй очаг, на котором мне и предстояло готовить, как выяснилось, был сложен в яме внутри самого большого шалаша, в котором спокойно могла разместиться дюжина человек. Хотя определение 'сложен' к нему малоприменимо. Роль эту играла здоровенная разбитая макитра литров эдак на двенадцать объёмом. Псевдо–дымоход представлял вставленные друг в друга трубки из свёрнутой коры, заглублённые в выходящую за пределы шалаша канавку, присыпанную сверху землёй. Остроумное сооружение выводило за пределы лесного жилища большую часть дыма, рассеивая его поодаль, в ближайшем кустарнике. Впрочем, полностью от задымления помещения эта конструкция не спасала.

Основательные и запасливые — а что вы хотите: славяне! Сам такой — разбойнички надыбали в качестве кухонной посуды не только с полторы дюжины разных керамических горшков и плошек, но и три металлических котла, два из которых, судя по форме, явно были затрофеены у покойных монголов.

Наскоро перезнакомившись с присутствующими и доведя информацию, что на сегодня власть на кухне меняется, я скинул стесняющий движения кожух и принялся за дело. Прежде всего погнал деда Стаха за хранящимися в сарайчике вяленым мясом и упомянутыми Чтвртаком овощами, основательно умылся возле шалаша ароматно–свежим снегом, тщательно оттерев руки. Ещё не хватало какую заразу в пищу занести! Попавшихся под руку Павла и Эзру снабдил тяжеленными деревянными вёдрами и озадачил доставкой воды из родника под крестом. А нечего: на всех буду готовить, так что и им достанется. Тем более, что по социальному статусу они стоят ниже всех, присутствующих в разбойничье–повстанческом лагере: хлоп — это живая собственность своего хозяина, самый нищий крестьянин–седлак намного значимей такого запроданца. Ну, а мне, назначенному на время похода жбановым шеф–поваром, они подчиняются автоматически в качестве кухонных рабочих. Ничего не поделаешь: феодализм. Всё упорядочено. Личная свобода не распространяется за рамки сословных ограничений.

В течение пяти минут мои помощники приволокли и воду, которую тут же частично поставили кипятить, и вяленую по–монгольски баранину, и пару корзин песка, в котором здесь принято хранить зимой овощи. В первой корзине оказалась неизменная репа, зато во второй довольно крупные, учитывая почти полное отсутствие селекции, морковины. Ну что же: могло быть и хуже. Из этого ассортимента продуктов можно хоть что–то соорудить, а то я уж опасался…

Вооружившись ножом и неким подобием разделочной доски, я за полчаса перечистил и крупно порубил морковку, закинув её вариться в закипевшей воде вместе с пятком луковиц. А что вы хотели: количество голодных дядек возросло почти вдвое, не накормишь — того и гляди, самого съедят! Бамбарбия кергуду, конечно. Шутка.

Жёсткая баранина пласталась с трудом: ну, не предназначен мой живопыр 'made in USSR' для разделки мяса, тем более провяленного до состояния кожаной подошвы сапога. Тем не менее, к тому моменту, когда настала пора вылавливать привязанной к палке большой деревянной ложкой сварившуюся морковь, баранина уже была порезана на куски примерно с два пальца толщиной. Высыпав их в морковный отвар, я принялся в большом горшке перетирать разваренные корнеплоды до пюреобразного состояния, после чего, озадачив бабушку Ладицу чисткой чеснока и лука, приволок оставленный в санях походный мешок.

Нет, всё–таки хорошо, что меня воспитали таким запасливым хомяком, причём хомяком, не скупящимся на приобретении действительно полезных вещей! Ещё собираясь в Жатеце в путь, я прихватил с собой кучу достаточно дорогих ингредиентов, готовка без которых — зряшная трата продуктов. В отдельной 'сухарной сумке' у меня приныкан кожаный мешочек соли, купленный на жатецком рынке у торговца из бывшей Польши, заткнутая притёртой пробкой глиняная посудинка с лампадным, то бишь низкосортным оливковым, маслом и две коробочки с саморучно молотым в ступке чёрным перцем и собственноручно же приготовленной горчицей. Был ещё и кувшинчик перебродившего в уксус вина, но, увы, он не перенёс превратностей дороги и его черепки давным–давно оказались выкинутыми на обочину дороги.

Впрочем, после опроса местных товарищей выяснилось, что уксус и масло имеются и в разбойничьем лагере: 'остатки былой роскоши', доставленные паном Юрасем из поездки в монастырь к брату. Было привезено и изрядное количество корчаг с вином, да вот только до сей поры не сохранилось ни одной: что не употребил в течение двухмесячного запоя Влчениш, то пришлось бросить в замковой кладовой, спешно покидая родовое гнездо.

Специям я быстро нашёл применение, добавив их в морковное пюре и подмешав туда же меленько нашинкованный лучок с чесноком. После этого, наскоблив две полные пригоршни стружек от крепчайшего овечьего сыра, смешал их с получившимся соусом. Приправив им разложенную по нескольким плошкам исходящую паром баранину, я, наконец, смог утереть честный трудовой пот. Что ни говори, а в условиях отсутствия кухонной культуры начала двадцать первого века труд повара — та ещё каторга. Все эти мясорубки, электрические и газовые печи, миксеры и холодильники настолько облегчают жизнь, что я скоро буду морально готов сам изобрести электричество, дабы когда–нибудь иметь возможность воткнуть штепсель в розетку вместо того, чтобы долбаться у первобытного очага как советский космонавт из анекдота: 'с помощью молотка, зубила и такой–то матери'!

Водрузив на экспроприированный у одного из дружинников небольшой щит четыре наименее кривых плошки, я ввалился в избушку к панам. Судя по тому, что оба Жбана с паном Юрасем уже уполовинили наш резервный бочонок пива, основные вопросы меж ними были уже заданы и ответы получены. Ну что ж, лезть в их семейные дела я так и так не собирался. Моя задача съездить, куда послан, и привезти, что требуется.

— Ого–го, дождались мы, наконец, доброй трапезы! — Расплылся в улыбке земан. — Чем нынче нас, грешников, порадуешь, мастер Макс?

— Уж простите, шановные паны, но с харчами в лагере скудно, как в нищенской котомке. Так что пришлось использовать то, что нашлось. На этот раз продовольствия хватило только на мясо по–берберийски, но и то — без помидор и красного перца. Ну, так их в Богемии и взять неоткуда, а с Мексиканщины да Чилийщины их навряд ли вскоре привезут.

— По–берберийски — это как? — Заинтересовался пан Влчениш.

— По–берберийски — это вкусно! Вот, извольте сами отведать, славные паны!

Расставленные мной на столе мисы с кушаньем ароматно парили, добавляя в спёртую атмосферу комнаты единственный приятный запах.

— Да я тебя не о том спрашиваю, человек! Откуда взялось это самое 'по–берберийски'?

— Э–э–э… Если попросту сказать, то берберы — это такие сарацины. Пищу же эту вкушали славные рыцари, ходившие в Крестовые походы ради освобождения Святой Земли. Следовательно, и нам она дозволена, потому что и нашу землю освобождать надо от Имрё–бека и его косоглазых хозяев!

— Ха! Славно сказано!

Ну–ка, мастер, выпей–ка с нами за погибель шелудивого пса Имрёйки и его своры! — раненый изгнанник из Влченишева со стуком поставил передо мной початую глиняную кружку пива. Видимо, присутствующим дворянам пришлось по душе это пожелание, поскольку спустя секунду кружки со стуком сдвинулись, а спустя две доброе пиво полилось в лужёные глотки. А я чё? Дают — бери, бьют — беги, как меня ещё бабушка учила. Тем более угощение за одним столом с панами поднимает мой статус в глазах отряда.

Поднял кружку и кивнул:

— Нех сгине! — и тоже приник к тёплой горьковатой влаге.

***

Ночевать пришлось в шалаше: места в доме были заняты панами, посчитавшими, что простого мещанина факт совместного пивопития и без того вознёс на небывалую высоту в глазах окружающих. В целом, надо признать, это верно: не только хлопы и влченишевы разбойнички, но и дружинники из отряда Жбана относятся ко мне как к ближайшему помощнику земана, ставя на одну доску с Полуксендзом, как ни крути, являющимся на время излечения пана Юрася фактическим командиром его ватаги. Под утро от неудобной позы ныли все мышцы: добро хоть по зимнему времени в шалаше практически не оказалось клопов, от которых на таких вот нечаянных ночлегах обычно не знаешь, как и спасаться. Потому приказ подниматься и выволакивать свои седалища на поляну я встретил не только без возмущения, но даже с неким подобием энтузиазма.

Раннее воскресное утро встретило нас не прохладой, как в известной песне, а начинающимся густым снегопадом. По приказу Полуксендза население обоих шалашей нестройной толпой сгуртовалось в нескольких шагах от входа в избушку. В очередной раз отметил для себя: в этом мире свободного человека проще застать на улице без штанов, нежели без оружия. У каждого — нож, почти у всех — топоры–сокирки заткнуты сзади за пояс, несколько копий и рогатин, два трофейных лука… Вот уж точно: 'готовы к труду и обороне'! это у нас всё больше значки цепляли…

Автоматически проверил и у себя — легко ли выходит клинок из ножен, удобно ли будет доставать сокирку. Сунув руку за пазуху кожуха, убедился, что с висящим в самодельной 'сбруе' единственным в мире двуствольным пистолетом ничего не случилось, да и 'самолепная' глиняная пороховница никуда не успела затеряться. Пока копошился — не заметил, как из домика выбрались оба Жбана и тяжело опирающийся на плечо Франты пан Юрась Влчениш, которого сзади поддерживал дед Стах. Та–ак, похоже, наши 'отцы–командиры' собрались открыть нечто вроде митинга…

Точно! Для начала пан Юрась вкратце обрисовал присутствующим неприятные перспективы зимовки в лесу при отсутствии запасов питания. Каковое питание в избытке имелось в распоряжении подлого захватчика — Плешивого Имрё в кладовых и амбарах родового замка Влченишей. А раз так, то он, единственный законный владелец Влченишева, благословляет славных храбрецов оный замок отобрать, а найденное там продовольствие и иное имущество честно разделить как боевую добычу. Помянутые храбрецы несколько воодушевившись, прокричали здравицу щедрому пану, хотя на некоторых небритых физиономиях явственно читалось сомнение в принципиальной возможности занять фортецию столь малыми силами. Откровенно говоря, я тоже несколько удивился, вспомнив некогда заученное правило расчёта потерь при штурме укреплений: трое штурмующих к одному обороняющемуся. Впрочем, следующий 'оратель' - земан Ян Жбан, как наиболее опытный из присутствующих панов–рыцарей принявший на себя общее командование операцией, — в своей более прагматической, нежели агитационной, речи обрадовал:

— Выступаем сейчас, в лагере остаются только раненые и старики. За день подберёмся к Влченишеву, в обход, сделав крюк: не исключено, что со стороны ворот нас уже поджидают. С темнотой пан Франта с Антаном и Ухом взберётся на тын и освободит проход остальным. Тут уж не зевать! Обоим лучникам занять место на валу снаружи тына и выцеливать каждую сволочь, которая окажется на виду. И не дай вам Святой Ян, ежели какой–нибудь гад, заполучив стрелу, окажется на ногах! Лично после боя высеку и половины доли в добыче лишу! Остальные, разделившись на два отряда, штурмуют здания во дворе. Не дай Господь, кто заорёт допрежь вражин! Я с моими людьми захватываю дружинный дом, а пан Франта с остальными перекроют выход из конюшни и уничтожат караульных у ворот. И запомните: собирать добычу во время боя — запрещаю настрого! Как только перебьём эту сволочь — лично прослежу, чтобы никто не остался обделённым! Смотри же, Чтвртак: ежели кто из твоих людей из общего дувана что исхитит, так с него — первый спрос, а второй уж — с тебя!

Кто с нами идти боится — не держу. Складайте зброю, берите своё барахло да выметайтесь из стана! За трусость карать не стану. Але ж кто иззрадить захочет да к ворогу переметнётся с вестью о набеге — нех лучше сам осину ищет да вервие плетёт. Живьём на угольях запеку! Всем всё понятно?

— Понятно!… … Ясно, что не ясного–то!….. Все пойдём, а кто иззрадит — на куски порежем!.. — Загомонили присутствующие. Одинокий голос одного из разбойников вклинился в общий шум:

— А что же пан Влчениш? Мы–то люди егоные, а не лоунишские! Так нас только пану Юрасю и карать и миловать!

Стоявший до того, облокотившись на заснеженную крышу полуземлянки–полуизбушки раненый хозяин Влченишева при этом крике отцепился от своей опоры и, поддерживаемый верным Стахом, шагнул вперёд, вновь вставая вровень с обоими Жбанами:

— Пан Ян Жбан — моего батюшки покойного свояк, так что мне он ныне в отца место стал! И походов им пройдено без мала два десятка, так что опыта боевого и умений воинских пану Яну не занимать стать! Ввечор я препоручил себя и всех своих людей его покровительству и коль он кого карает — того караю я, кого он наградит — и я того жалую! Так что велю исполнять всем приказы пана земана каждому из вас беспрекословно!

А теперь — собирайтесь выступать в поход, хрдинове! Да осенит вас своим покровом Пресвятая Дева, да укрепит вас Святой Йиржи! Ступайте!

***

Минут через сорок объединённый отряд выступил из лагеря. Земан с сыном и дружинниками покачивались в сёдлах, не теряя из виду высланную в качестве головной заставы пару воинов, остальные же старательно вытаптывали тропу за едущей впереди кошевкой, загруженной прихваченными бухтами верёвки, запасными колчанами и ненужными пока что щитами пехотинцев. Семнадцать человек по средневековым понятиям — вполне приличная сила. По–местному - 'большое копьё', по меркам двадцать первого века — практически взвод. Беда лишь в том, что профессионалов военного дела среди нас было меньше десятка. Мы же — хлопы–возчики, четверо разбойничков–партизан из мужиков и, разумеется, я — в силу отсутствия навыка рукопашного боя в случае схватки с опытным противником рисковали остаться на утоптанном снегу поместья Имрё–бека.

С тех пор, как очутился в этом времени, я дважды участвовал в смертельных схватках: с парой монголов и с коварно напавшим на меня напарником по поиску кладов. Оба раза посчастливилось не только выжить, но и одержать победу, однако я вполне понимаю: повезло, и повезло крупно. Окажись в тот раз на месте пары бестолковых аратов хоть один настоящий батыр — и белели бы сейчас наши косточки в овраге, начисто обглоданные местным зверьём. А предатель–напарник сам, хотя и не без моей помощи, умудрился напороться спиной на шип лежащего на земле клевца. Иначе не знаю, чем бы тогда всё закончилось.

Сегодня же нам предстоит бой с немногочисленным, но сильным отрядом профессиональных воинов. Вполне возможно, что кто–то из нас не увидит завтрашнего дня, а если крупно не повезёт — и никто не вернётся. Так что мандраж есть, и сильный. Но куда деваться? Война — это единственная мужская работа, от которой нельзя отделаться, если хочешь оставаться мужчиной, а не чмом с половыми придатками. Вот и шагаю я теперь в группе пеших пехотинцев навстречу неизвестности, похрустывая подошвами сапог по снегу…

Двигались мы довольно долго — практически весь световой день пробирались лесами, лишь однажды пересекли подряд несколько заснеженных полей с низкими каменными оградками–межами и наезженную санную дорогу между ними. В конце концов сосредоточились в лесу, с опушки которого выставленные земаном дозорные, прячась в подлеске, наблюдали за замком. Хотя что там можно увидеть–то за валом с частоколом? Крыши да валящий в волоковые оконца под крышей дым очагов? Но раз Жбан распорядился — дружинники приказ выполняют беспрекословно. Мужиков он тоже 'озадачил': заставил обрубать ветки двух рухнувших сосен и из стволов изготавливать некое подобие лестницы. Своим хлопам и мне земан Ян приказал вязать на прихваченных верёвках здоровые узлы на расстоянии локтя один от другого.

Когда я попытался предложить свою помощь в приготовлении обеда — ведь народ с раннего утра не евши, да столько вёрст отмахали по снежной целине — меня обозвали бестолковым гражанином с разъяснением, что перед планируемым боем всегда нужно поститься: и Господу, дескать, это угодно, и самим воинам меньше риска при возможном ранении в живот. Вот победим, дескать, так в замке и нажрёмся, и напьёмся и с тамошними бабами … Впрочем, в наличии за стенами укрепления лиц женского пола покамест достоверно известно ничего не было.

Люди Средневековья, не испорченные влиянием технической цивилизации, часов с собой не носят и день отмеряют по свету: от рассвета до заката. А зимой, как известно, среднеевропейская ночь гораздо длиннее светлого времени суток. Как только темнеет, так европейцы и устраивают себе отбой, чтобы с рассветом вскочить как ни в чём не бывало, готовыми к новым безобразиям.

Гарнизон замка Имрё–бека, судя по быстрому стиханию голосов за валом, также свято соблюдал древнее армейское правило: 'солдат спит, а служба — идёт'. В сумерках из ворот выехала пара всадников с горящим факелом и принялись объезжать укрепление по кругу на расстоянии примерно в тридцать шагов от вала. Через равные промежутки разъезд останавливался, один из конников втыкал в снег заранее подготовленные факела, а второй подпаливал их горящим. Таким образом они обвели световым кругом весь замок и вновь вернулись внутрь.

Среди бойцов нашего сводного отряда, скопившихся в ожидании начала боевых действий за заснеженным подлеском, пробежал тревожный ропот. И без того непростая задача незаметно пробраться к валу, форсировать тын и, обезвредив часовых, открыть путь в фортецию остальным, возложенная на группу Франты Жбана, стала казаться совсем невыполнимой. Позади меня шёпотом сыпал проклятья на 'хитрозадого Плешивца и всю его родню' старый земан. Теперь, когда световой круг охватывал замок и освещал часть заснеженного поля, двигаться скрытно стало невозможно. А перспектива бежать, как матросы в бушлатах на гансучьи пулемёты, как–то не очень радовала. Впрочем, так же, как и перспектива ползти по освещённому снегу безо всякой маскировки…

Стоп! Маскировка! Перед глазами как наяву встал плакат с укутанным в белый халат красноармейцем: 'Бываешь в разведке — посмотри на ветки, не спи в секрете — ты за всех в ответе!' Ну конечно! Самое простое может быть и самым эффективным — ибо, как говорил мой старший братец, 'в шомполе ломаться нечему'.

Потихоньку и очень–очень аккуратно, чтобы не потревожить снежные пласты на ветках кустарника, перемещаюсь поближе к командующему всей нашей операцией:

— Пан Ян! Дозволь сказать!

— Чего тебе занадобилось, кухарь? — Неласково блеснули под мохнатыми бровями суровые глаза.

— Пан Ян, идти сейчас пану Франциску караульных снимать — слишком рискованно…

— Без тебя знаю. Ступай на место, поварская душонка! Всё равно мы сегодня эту мадьярскую сволочь перережем, чтоб землю не поганили! А попробуешь отстать или от боя сбечь — смотри у меня!!!

Да… Похоже, старый воин сильно не в духе из–за нежданного вражеского сюрприза.

— Ты, пан земан, меня не пугай. Пуганый уже, а от драки сроду не бегал. Я о другом сказать хочу: как нам не позволить врагам нас всех заметить. У меня на родине эту хитрость давно ведают.

— Ишь, смельчак какой выискался! Ну ин ладно, невежа: сказывай, что за хитрость? Но гляди мне! Коль дурь брякнешь — быть тебе биту!

М-нда… Бедному Ванюшке — везде камушки… Знал бы заранее — ни в жизнь не взялся за это поручение, из–за которого приходится подчиняться этому бурбону.

— Значит, смотри, пан Ян: снег белый и искрящийся, так?

— Ну… так.

— А у наших всех и одежда, и доспех — всяко темнее снега. Чтобы на снегу стать понезаметнее, нужно поверх одежды накинуть белые плащи с капюшонами или просто куски отбеленной ткани размером побольше. И к валу подбираться пригнувшись, или на четвереньках, хотя лучше всего, конечно, ползком, чтобы со стороны, да ещё и против света, караульным казалось, что на снегу попросту сугробы намело. У нас это маскхалатами называется. Ну, а чтоб искрилась ткань–то, её нужно водой сбрызнуть: капли быстро в ледок превратятся и посверкивать в факельных отблесках станут, как и настоящий снег. Только не дай бог перестараться с водой: маскхалаты получатся ломкими и шелестеть станут.

В темноте усмешку старого воина заметить было мудрено, но вот характерный жест, которым он, прикрывая губы, пригладил свисающие усы, не оставил сомнений: идея земану пришлась по душе. Тем не менее въедливый командир не оставил своего сердитого тона:

— А откуда я тебе посередь леса полотно белёное сыщу? Что тут тебе ярмарка, что ли, или штуки ткани на соснах заместо шишек висят? Тут что на нас, то и при нас и взять иное — просто негде. Разве вон во Влченишеве, ан до него ещё добраться нужно.

Ну что можно ответить на такой вопрос? Бывают моменты, когда нужно не слово, а действие. Воткнув рукоять сокирки в снег, я сбросил ремень торопливо отцепив петельки кожуха от палочек–застёжек, скинул верхнюю одежду и принялся стаскивать куртку.

— Ты что, мастер, рехнулся? — Мой стриптиз, похоже сильно удивил окружающих. Земан даже нерешительно отшатнулся: мало ли, вдруг спятивший трактирщик на людей кидается? Да и верные дружинники как–то нехорошо поглядывают, отвлекшись от наблюдения за вражеским замком и поудобнее перехватывая оружие. Ничего, вряд ли без прямого приказа набросятся…

Через голову стягиваю пропотевшую нательную сорочку: у здешних крестьян такая считается праздничной рубахой.

— Вот, пан земан! Можно пока это надеть поверх кожухов, а для другого раза приготовим и настоящие маскхалаты…

Вновь пытливый взблеск глаз:

— Ты смотри… Уже и к другому разу готовиться надумал?

Скромно киваю:

— А как же!.. И не к одному. Как сказал один мудрец: 'И вечный бой! Покой нам только снится'.

— Молодец твой мудрец! Сразу видно — славный был рыцарь!

***

Наличием нательного белья, как выяснилось, мои соратники себя не особенно отягощали. Из семнадцати присутствующих светлые рубахи нашлись лишь у пятерых, причём крайне опрометчиво было бы считать их цвет снежно–белым. Также у одного из 'партизан–разбойников' была временно реквизирована белая заячья шапка. Поверх доспеха, не разрезая, удалось натянуть только мою рубаху только на невысокого Антана Бэра. Двоим остальным воинам, которым выпала задача первыми подобраться к валу, форсировать тын и снять ближних караульных, пришлось распарывать ткань ножами. Оставшиеся рубахи, также превращённые в тряпки варварским образом, пустили на обмотку ног: подштанники в самом начале четырнадцатого столетия ещё не стали повсеместно принятой деталью мужского гардероба, да и вообще, судя по всему, должны были появиться 350–500 лет спустя.

Около часа спустя сын земана с дружинниками, низко пригибаясь, выскользнули из–за прикрытия деревьев и кустарника и неторопливыми бугорками принялись приближаться к кольцу света, перегораживающему путь к валу. Эта неторопливость просто бесила: какие–то метров четыреста, при желании, любой из нас проскочил бы, даже увязая при этом в снегу, за несколько минут. Нервы ныли, как бормашина, желудок, лишённый пищи весь нынешний день, болезненно заявлял о своих претензиях, но мозг, продолжая контролировать ситуацию, неуклонно требовал: 'ждать, ждать, ждать'… Прошло почти три четверти часа, когда я заметил появившуюся на тёмном фоне тына пару слегка шевелящихся бугорков. Минуту спустя бугорки превратились в белеющие человеческие фигурки. Одна из них несколько раз крутанула рукой и тут же слегка откинулась назад. Стука вцепившегося в верхнюю часть тына деревянного крюка я не услышал, но, судя по тому, что почти тут же позади раздалась негромкая команда старого Жбана: 'Приготовиться!' - там всё шло по плану.

Напарник воина подпрыгнул, вцепился, закинув при этом ногу, в невидимую мне кожаную верёвку, и, быстро перебирая по ней руками, полез вверх. Ухватившись за острие кола, перевалился на ту сторону изгороди. Тут же возле 'метателя лассо' появился третий из группы прорыва и точно также вскарабкался наверх, каким–то непостижимым образом умудрившись не сверзиться с тына в последний момент. Минут через десять остававшийся снаружи боец, повернувшись лицом к опушке и раскинув руки с зажатым в них оружием, выполнил несколько махательных движений, после чего, потеряв к наблюдателям всякий интерес, полез вслед за товарищами.

— Вперёд! И тихо! — Команду Жбана услышал каждый. Снег посыпался с кустов, задеваемый выходящими из подлеска, с лёгким скрипом начал проминаться под весом наступающих. Нагруженный, помимо своего оружия и торбы - 'вещмешка образца четырнадцатого века' - ещё и бухтой узловатой верёвки, я тоже рванулся вперёд с максимально возможной на глубоком снегу скоростью. Кто его знает, сколько в том Влченишеве часовых, и какое количество сумели снять передовые? Вдруг прямо сейчас какой–нибудь заховавшийся на горище коллаборационист, углядевши наш отряд посередь чиста поля, устроил мирно дрыхнущим мадьярам побудку по боевой тревоге и они, хватая оружие, выскакивают нанимать позиции с криком 'Алярм, партизанен!'? Ещё спасибо, что пулемёты пока что не придуманы: по такому полюшку, да под косоприцельным — ну его нафиг, такое счастье…

Повезло. Внутри замка пока что никто не орал, звона мечей и суетливой беготни с факелами тоже ещё не происходит. Вместе со всеми, проваливаясь местами 'по самое не могу' - понакопали ям по всему полю, сволочи! — влез на вал в паре метров правее от того места, где проходила передовая группа. Там уже спинами друг к другу умостились в подвешенных за острия тына ремённых петлях оба наших разбойничка с луками. Ну что ж, какая–никакая 'огневая поддержка' будет, главное, чтобы эти робингуды вильгельмотеллевичи ненароком наши собственные задницы не продырявили. А то полюбовался я давеча в лагере на потуги одного из них поразить вязанку хвороста толщиной человека в полтора… Из всего колчана в ней застряло две стрелы, ещё штуки три, попав, не воткнулись, вывалившись на утоптанный снег. Остальные пришлось несколько раз собирать по всей 'партизанской поляне'.

Шедший с нами дружинник отобрал у меня верёвку и, ловко размахнувшись, накинул заранее подготовленную петлю на тын. Подёргав, а для надёжности на пару секунд повиснув на ней всем телом, скомандовал:

— За мной! Как перелезете — оружие в руки и вперёд! Не шуметь!

Спустя полминуты, ловко перекинув тело через ограду, он исчез из поля зрения.

По части ловкости с профессиональным воином простому трактирщику, даже если он большую часть своей биографии прожил на рубеже второго и третьего тысячелетий, тягаться не приходится. Успев добраться почти до верха, с досадой обнаружил, что одна рукавица у меня соскочила. Лезть стало гораздо неприятнее. Взбираться по узловатой верёвке кустарного изготовления гораздо менее комфортно, чем по толстому канату в школьном спортзале.. Да и в школе я, признаться откровенно, физо не очень ценил, и 'слинять на шатал' с урока физкультуры не считал чем–то категорически невозможным. Только в старших классах мне довелось познакомиться с хорошим человеком, майором запаса в тридцать три года, который после комиссования из кадров по личному почину принялся сколачивать у нас на районе самодеятельный клуб для парней. Через друзей из ветеранской организации 'Шурави' ему удалось недорого арендовать бывшее бомбоубежище, в которой питомцы своими силами оборудовали спортзальчик, 'ленинскую комнату' и 'кубрик' для отдыха. Рукопашный бой на основе самбо мне довелось немного освоить именно там. К сожалению, когда я был уже на первом курсе, клуб наш был закрыт, а на нашего 'командира' прокуратура возбудила уголовное дело по 'замечательному букету': '208, 282'1, 282'2'. Какая сволочь это 'дело' 'сочинила', мне так и осталось неизвестным, поскольку спустя недолгое время я ухитрился нежданно–негаданно очутиться вместо привычного Сталинграда в средневековой Богемии… Однако факт, что отобранное у клуба помещение очень быстро перешло в ведение некоей официальной 'молодёжной организации 'New peoples', от внимания жителей района не укрылось.

Так что ничего особо удивительного, что, тиранувшись боком о частокол я сверзился на утоптанную дорожку на внутренней стороне ограды лишь немногим элегантнее, чем мешок картошки… Впрочем, до сей поры не привезённой конкистадорами из Нового Света. Поднявшись на ноги и потерев сквозь штаны ушибленное бедро, первым делом полез за пазуху за своей двуствольной вундервафлей. Особых надежд на то, что во мне скрыты таланты гениального фехтовальщика питать не приходится, так что первым делом проверил, плотно ли сидит в стволах пыж, предохраняющий от высыпания любовно нарезанные жеребеи из нарубленного гвоздя моим соседом Яном Липовым, изготовившим это чудо оружейной техники по моим бестолковым рисункам. Взвёл оба курка, из глиняной эрзац–пороховницы подсыпал на полку местную отвратительную 'огнепальную смесь', практически пороховую пыль…

Ну вот, в левой руке пистоль, правая сжимает топорище сокирки, в донце шапки на всякий пожарный вставлен кусок твёрдой кожи, прихваченный в разбойничьем становище… Как только последний из нашей группы, поднявшись с земли, берёт своё оружие на изготовку, мы, стараясь не шуметь, движемся к длинному строению конюшни.

Достигнуть ворот конюшни мы не успели: откуда–то сзади, со стороны главных ворот, раздался короткий вскрик, тут же перешедший в хрип, а вслед за ним ночную тишину нарушил лязг металла о металл и стук дерева. Снова прозвучал гортанный призыв караульного, сменившийся тягучим низким гудком рога. Правее нас распахнулась дверь бревенчатого дружинного дома и наружу выметнулась, взблескивая оружейным металлом, пара фигур. Впрочем, тут же один из выскочивших, вскрикнув, схватился за колено, под которым из ноги странным 'колоском' торчала стрела. Над головой раненого что–то мелькнуло и из группы нападающих тоже раздался крик — и гораздо более громкий.

— Чего застыли?! Вперёд, лодыри, к конюшне! — Уже не скрываясь заорал командующий нами дружинник.

Мягко топоча по утоптанному снегу замкового двора, мы, как стая неуклюжих пингвинов, ломанулись к цели. Первыми достигнув ворот мы с разбойником Яном Седлаком практически одновременно ухватились за верёвочные петли, приспособленные вместо дверных ручек и потянули наружу. Поскольку обзор мой был перекрыт дверным полотном, момента проникновения наших бойцов я, естественно не увидел… Зато услышал просто замечательно: сперва раздался смачный шлёпок, сопряжённый с хрустом и звуком падения, а сразу после — вопль на незнакомом языке.

Оставив в покое воротину, с топором и пистолем наизготовку я ввалился внутрь, готовый к моментальной схватке. Впрочем, драться было уже не с кем: в проходе между денниками с фыркающими лошадьми, дружинник деловито дорезал лежащего детину в окровавленной рубахе под рыжей кожаной безрукавкой, второй местный обитатель, пожилой чех, сложивший молитвенно ладони, стоял на коленях в другом конце конюшни, возле сеновала и штабеля корзин, непрестанно повторяя:

— Помилосердствуйте, вельможные паны, помилосердствуйте!..

В его сторону уже направлялся один из моих оставшихся спутников. Тело второго, чей череп был размозжён тяжёлым деревянным брусом, растянулось у входа. М-да… Случай — великое дело… Ведь на его месте вполне мог оказаться и я… Что–то меня это зрелище не вдохновляет…

— Ну, чего встал? — Командир, прикончивший защитника конюшни и уже успевший ловко срезать у того окровавленным кинжалом кошель с пояса, соблаговолил обратить внимание на меня. — Беги доложи пану Яну, что приказ выполнен! Да гляди, беги не напрямую, а вокруг, вдоль вала: наш пан должен быть по ту сторону дружинного дома. Ну, чего встал? Жив–ва!

Как будто подстёгнутый криком, я выскочил на двор и, свернув, кинулся в темноту. Похоже, сработали отцовские гены военного: сперва выполнить приказ, а потом уже думать: 'А на фига делать так, а не попроще?' Впрочем, выскакивать на освещённое пространство у входа в дружинный дом, где уже кровавили снег несколько тел и мельтешила оружием рукопашная схватка, мне особо не хотелось. Конечно, потери на войне — дело неминуемое, но пополнять их статистику своей скромной персоной мне как–то не улыбается…

Потому, когда со стороны невысокого строения, отдалённо напоминающего верхнюю часть недомаскированного дзота, мимо моего лица резко пролетел камень, я мгновенно затормозил, тут же, пригнувшись, отпрыгнул в сторону и, осознавая, что на дальнем расстоянии этот недоделанный пращник вполне может устроить мне бледный вид, кинулся вперёд, сокращая расстояние.

Впрочем, как тут же выяснилось, противник мне попался толковый: оставив в покое пращу, коренастый воин резким движением наклонился, выбрасывая вперёд руки с древком. Вновь пришлось отскакивать, чтобы избежать тычка алебардой.

Ять! Не достану!

Судорожно вскидываю руку с пистолем, выжимаю тугой спуск… Пшик! Кремень скрежетнул по металлу, сыпля искрами, но порох на правой полке лишь слегка попшикал.

Зараза! Просыпался, или влага попала, пока бежал — не важно! С перепугу швыряю в алебардиста топор, но тот также отшагивает в сторону и вновь взмахивает своим страшным оружием…

— Уйёо! — На автомате давлю пальцем второй спусковой крючок, уже безо всякой надежды на выстрел, одновременно припадая на колено в снег, чтобы убрать голову от проносящейся стали.

Искры от кремня сыплются, как в замедленном кино, на полке вспыхивает дымный шипящий огонёк… Секунда… Грохот!

Вырвавшийся из отвыкшей в этом мире от отдачи выстрелов руки, двуствольный монстр падает в снег рядом с остриём уроненной алебарды. Получивший менее чем с двух метров в лицо дюжину обрубков гвоздей враг навзничь валяется у заложенного солидным брёвнышком лаза в охраняемый погреб, а я, стоя на коленях, дрожащей рукой судорожно пытаюсь выдернуть своё последнее оружие из застёгнутых ножен…

Зима. Мороз. Весь в поту, а зубы клацают…

Дотянулся до трофейной алебарды. Скребанув голой пятернёй колючую корочку наста, ухватился за чёрное древко, опёрся, встал… Еретическая ж дивизия! Ноги как поролоном набиты, в прямом смысле поджилки трясутся. Да… Отходняк… А ведь во время схватки нервы были в пределах нормы.

Огляделся вокруг, прислушался: ого! Похоже, пока мы тут с покойничком парными танцами развлекались, наши 'партизаны' тоже времени не теряли. Шум боя возле дружинного дома уже смолк, лязг и стук раздаётся только около ворот, да и там, судя по звукам, скоро всё будет закончено. Из бывшей вражеской 'казармы' выволакивают и пихают в снег, под присмотр пары озлобленных разбойничков с топорами, нескольких пленных. В пятне света от пары факелов, неизвестно когда притащенных и воткнутых в снежный покров, они стоят на коленях, со страхом ожидая решения своей участи. Трое или четверо отрядников спешно удаляется в направлении ворот, где ещё продолжается схватка с последними защитниками замка. Ещё одна группа выгоняет во двор обитателей нищенских халуп для замковой прислуги.

Так, ладно… Понятно, что мчаться сломя голову к Жбану уже смысла нет: и так видно, что замок взят. Ну, а пока народ развлекается, надо бы и мне здесь разобраться. Ведь не зря к этому погребу часового приставили: не иначе как ценное имущество заховано. Если не взглянуть хоть краешком глаза, что же этот хмырь с алебардой так бдительно стерёг — точно от любопытства сдохну, шо та кошка. Но сперва надобно убедиться, что часовой нейтрализован надёжно: ожившие жмуры за спиной мне совершенно не нужны.

Преодолевая неприятные ощущения, проверяю раскинувшееся тело с окровавленной головой на признаки жизни… Безрезультатно: труп классический, не закоченелый пока… Сам виноват: нечего было на меня лезть. Сложись чуть иначе, и здесь кровавило бы снег уже моё бренное тело… Так что на войне, как на войне…

Так… А ведь верно: не простой ратник мне попался, совсем не простой! В одном из двух отделений кожаного кошеля на поясе покойного обнаруживается небольшая деревянная пластинка с вырезанными письменами и изображением некоего существа, более всего напоминающего скорпиона. Пайцза!

Зыркнул по сторонам: вроде, никого рядом, кто мог заметить этот 'вездеход'. Старательно запрятал за голенище: такие штуки лишний раз светить чревато, всё равно, что 'корки' НКВД в Рейхсканцелярии. Остальное содержимое кошелька — около сотни монет разного достоинства и разных стран, включая золотые и три золотых же кольца — ссыпаю обратно: пойдёт в общую кучу трофеев. Раз земан обещал разделить дуван по–честному, значит, так и будет. Ян Жбан словами не разбрасывается!

Засунув за пояс подобранную сокирку и вновь зарядив пистоль, я, наконец, приступил к осмотру погреба. Да, оборудовано основательно: похоже, целый бревенчатый сруб вертикально вкопан в землю так, что над поверхностью торчат только верхние венцы с маленьким вентиляционным оконцем, перекрытым деревянной же решёткой из толстых сучьев. Такая же бревенчатая крыша покрыта толстым слоем то ли глины, то ли основательно слежавшейся земли вперемежку со стеблями какого–то тростника или очерета. К низкой двери из толстых плах вели вырытые в земле ступени. Сама же дверь, помимо здоровенной сосновой щеколды шириной сантиметров под тридцать и поболее метра в длину, от постороннего проникновения уберегалась солидным замком в виде свернувшейся клубком собаки. Мн–да… Вряд ли подобные меры безопасности предприняты для того, чтобы надёжно сохранить какую–нибудь бочку квашеной капусты. Впрочем, кислая вонь, исходящая изнутри, не давала гарантировать это на все сто процентов.

Ну, ладно… Сейчас разберёмся, что хранится в подземелье…

Не питая особых надежд на успех поисков, всё–таки заставил себя снова обыскать покойного владельца алебарды: не имеется ли у него ключа к железной 'собаченции'. Увы и ах! Кроме завалившегося аж до пояса за пазухой пропотелой рубахи кожаного мешочка с кресалом и кусками трута и кремня алебардист ничего более полезного не имел. Следовало ожидать: нафига часовому выдавать ключи от охраняемого объекта? Чтобы уполовинить содержимое по принципу 'что охраняем, то и имеем'?

Ладненько. Не хотите по–хорошему — будем делать, как всегда… Подсунул острие алебарды под замочную дужку-'хвост', налёг всем весом на конец древка у подтока… Кр–р–рак! — и очутился на снегу. Искалеченный 'дверной пёс' остался сиротливо болтаться в проушинах, но препятствия уже не представлял. Дети, не прогуливайте физику, учите закон рычага!

Поднявшись и отряхнув снег, обушком топорика выбил стопорный клин у щеколды, сунул в кошель поломанный замок — железо нынче денег стоит, отдам в общий котёл! — и, повозившись с обмёрзлым засовом, пинком распахнул разбухшую дверь. Тут же прижался спиной к стене, сжимая наготове сокирку: так, на всякий случай. Может, у них для непрошенных гостей какой–нибудь самострел насторожён или псинка голодная у входа пудика эдак на два с половиной живого веса на цепи сидит… Мало ли, что не лает… Вдруг молчаливая просто…

Из погреба ничего не вылетело и не набросилось. Уже радует. Ладненько, посмотрим, что у нас там… Хотя какое 'посмотрим', палочки–копалочки? Не видать ни зги. На дворе хоть луна освещает, да отблески пламени факелов, а тут… Как у Обамы в важном месте. Подобрав у входа выбитый колышек, вновь вернулся к покойничку. Присев, отодрал с треском кусок подола с его рубахи и принялся сооружать подобие примитивнейшего факела.

И тут на спину мне рухнуло что–то мягкое, тяжёлое и вонючее…

От неожиданности я потерял равновесие и рухнул в снег, успев лишь немного развернуться на бок. Впрочем, уйти перекатом не удалось: неизвестный противник попросту впечатался в меня, перехватив свободную руку. В слабых отблесках факелов я успел заметить поразительно знакомое лицо, обезображенное витыми шрамами от ожогов… Тут о мою голову с треском раскололось что–то твёрдое — и кто–то выключил Вселенную.

***

Ойёооо… Больно! Тут не пуля в башке — тут, похоже, снаряд главного калибра 'Авроры' вместо Зимнего ко мне прилетел. Мазилы комендоры, мать иху так! Нашли, блин, Керенского!.. Да ещё и морду леденющей мочалкой кто–то натирает. Да что же ж это за еретическая дивизия!

Геройским усилием, как штангу на рывок, раскрываю глаза. Прямо над головою в небе ярко светится половинка месяца, в отдалении дырочками иголочных проколов на тёмном бархате — звёзды.

Рядышком два коленопреклонённых силуэта сутулятся надо мной.

— Ожил наш кухарь–то, слава Всевышнему! Снегом растираюцись всяк оживе, аще убит не до смерти. — И вновь перед глазами появляется, расплываясь в улыбке, изувеченное ожогами лицо. Характерные такие шрамы, остающиеся от раскалённой смолы, плёснутой защитником штурмуемой крепости…

— Иван? Верещага? Ты — здесь?

— Он самый, человече, он самый! И Повала по воле Господней такожде здесь. — Бывший воин хашара, а ныне — калика перехожий — ткнул в сторону сотоварища.

— Илейка… Как же я рад вас видеть! А где третий ваш?…

— Убили Молчана. Иштван Дёпар зарезал. Вот этот вот сын вшивой суки, цтоб ему посмертия не узрець! — Илья злобно харкнул на коченеющий труп моего недавнего противника. — Ты уж прости, кухарь, цто впопыхах тебе досталось. То Ванька, не уразумев впотьмах, корцагу для воды об тебя сокрушил: померещилось со спины, цто ты из сих татей.

— Да ладно уж! Бог простит, а я прощаю. Но как вы тут очутились–то? Вы же в православные края шли? А с весны далеко можно ушагать…

— И ушагали бы, да Господь волю явил нам претерпеть — перекрестился Верещага. — Нанял нас братиславский купчина на дальней веси новый лабаз для его товаров срубить, ан завздорил с тамошним паном. С чего промеж них пря пошла — уж и не ведаю, але ж через неё нам сплошная проруха случилась. Пан тот… Как бишь его прозвание? Вроде Берлага… Пан тот Берлага суд затеял, а судьёй стал Имрё–бек. Ну, тот и присудил с купчины виру взять товарами, лабаз со дворищем Берлаге отдать, а нашу артель, как меж двор без дозволу бродящих, за себя за караулы принял. Вот с той поры и маемся при его хозяйстве, как пригнали нас троих сюда.

Молчан же наш на Илью—Пророка, когда замковые кмети со служками поупились, на конюшне денники новые ставил, да и свёл было комоней, аще хотяше утечь оба–три… Да вот беда: потекоша в поле, за нами, грешными, да напоролся на имрёвский ертаул. Вот пёсий сын Иштван его пращой и спешил, да самолично главу снёс. А нас после того в сей поруб кинули. На день пущают до тяжкой працы, а как смеркнется — вновь замыкают.

А ты–то какими судьбами тут оказался? Гляди, кмети тут злы, а за кровь Дёпара своего не помилуют!

— Как оказался? Да с божьей помощью. А кметей тутошних уже бояться не надо: кого прибили, кого пленили. Вон, сам погляди. — Я ткнул пальцем в сторону сидящих на снегу у входа в дружинный дом пленных, возле которых маячили силуэты наших бойцов. — Как говаривал один хороший человек, 'бронепоезд уже советский, а обедни мы не служим!'

— Так что, выходит, власть нынче переменилась?

— Входит, так…

— Кто же Имрё–бековых людишек побил до смерти? За такое ить ответ держать надо кровавый…

Попытался подняться, но тут же закружилась голова, и я, ощутив приступ тошноты, вновь осел в снег:

— Вот что, други… После вашей корчаги что–то ноги не держат… Помогите–ка подняться, сами поговорите с нашим паном. А я своё слово за вас замолвлю…

Минуты три спустя я уже стоял, бережно поддерживаемый с обеих сторон Верещагой и Повалой напротив сидящего во главе длинного стола в горнице дружинной избы земана. После краткого отчёта о произошедшем выложил перед предводителем затрофеенные кошель с кинжалом:

— Прими, пан Ян, в общий котёл! Там при покойничке ещё доспех кой–какой остался, оружие… Тащить не стал, потому как ударило меня сильно, стою — шатает. Хорошо, давние знакомцы у Плешивца в порубе оказались, помогли дойти…

Мои спутники низко, касаясь утоптанного до каменной твёрдости засыпанного потемневшей соломой пола, поклонились. В просторной длинной комнате стало тихо. В каменном очаге слегка потрескивали дрова, шипел сквозь зубы дружинник Антан, баюкающий обмотанную кровавыми тряпками правую руку, жвиркал оселком по трофейному мечу не сводящий с нас глаз паныч Франта. Ещё двое, видимо назначенные в смену караульным, устроившись на широких лавках, посапывая, использовали отведённое время отдыха перед заступлением на пост для сна. Остальные члены отряда, за исключением часовых, были заняты вне стен дружинного дома. Кто занимался очищением территории от ненужных покойным владельцам вещей, кто тесно общался с женщинами из дворовой челяди, причём, поскольку визга и воплей не было слышно, означенные женщины ничего против не имели.

Покопошившись толстыми пальцами в затянутом шнурке, Жбан, наконец, вытряхнул из кошелька раскатившееся по столу содержимое. Разровнял ладонью, прикидывая что–то в уме, после чего, кашлянув, вновь внимательно посмотрел на нашу троицу:

— Добро, кухарь, хвалю. В дуван пойдёт, чтоб всем по справедливости да обычаю досталось. И тебе от иной добычи приварок будет: ещё никто не говорил, что у Яна Жбана длань всё к себе гребёт.

Але ж поведай, отколь у тебя в сих местах знакомцы объявились, коль ты жатецкий гражанин? И отчего вдруг они во Влченишеве тебе повстречались, который на отшибе стоит, а не в Пражском Граде, наприклад, где своего люда тьма — тысяч с десять будет, да прохожих с проезжими за год бывает не менее, ежели не поболе? Ну и просвети нас с Франеком, помимо прочего, с чего это знакомцы твои аки пни стоят, слова не молвят? Не безъязыки ли? А коль так — то за какую вину их обезгласили?

Вновь отвесив поклон, продублированный за моей спиной каликами, и мысленно постучав по дереву на удачу, разъясняю ситуацию:

— Тут дело такое, шановный пан: я, конечно, из Жатеца, да вот только случалось и по другим местам походить, как мы вот сейчас от дома ушли, а в Прагу пока что не добрались. Вот по весне с ними и повстречался. А в поруб они угодили злой волей врагов наших и за вызволение своё готовы твоей милости отслужить. Так ведь? — повернулся я к Повале.

— Истинно так! Прими, пан, до себя!

— Ну, а безъязыкими их не назовёшь. Просто речь нашу разумеют слабо, с Руси они родом оба.

— Вот как? С Руси, молвишь? Так–так… А ну–ка, соколики, поведайте–ка мне, коль не безъязыки, какими ветрами вас с Руси к нам занесло? Чего схизматикам на богемской земле занадобилось?

— Чёрным ветром занесло нас сюда, — вновь отвесив земной поклон, степенно ответил Повала. — Нам бы в своём краю на волюшке промеж друзей да сродственников гораздо способнее, ан не в нашей то воле сталось. Сам ведаешь: монгол со всего десяту долю берёт: и с хлебов, и с закромов, и с серебра, и с железа, и с коней, и с людей. Так и нас вот с Верещагою от родных гнёзд оторвали, дабы по жребию в Орду погнать. Ивана–от с земель новогородских, меня же, грешного, — с‑под Владимира. Хоть и врозь шли, ан к одной доле пришли. Девок монголы допрежь всех отделили, да погнали к своим кочевьям, в те ж края и мастеров знатных отправили: камнерезов да плотников, да зодчих, да изографов, да ковалей. Сказывали — дескать, возводят на волжских берегах ханские сараи да вежи каменные, гнёзда чёрные.

Ну, а тех, кто остался, поделили надвое по ухваткам: кто половчее, да силушкой не обделён — тех в оружный хашар, а увальней да бестолковых — в хашар тягловый и погнали на заход солнышка. На Дунае–реке нас, наконец, в монгольское войско пригнали. А уж там–то мы с Иваном и встренулись, когда по десяткам да сотням развели. Какую–никакую зброю ратную выдали: всё больше копья, да топоры псковского дела из тех, что ковали наши десятой долей на дань отделили. Кое–кому ещё повезло — щиты треснутые да шлемы битые, с покойников снятые, достались.

Седмиц пять учили нас десятники да малые сотники бою да строю, да не доучили: как раз хан Батбаяр собрался тумен на подкрепление основного монгольского войска вести. Ну, и наш хашар — туда же погнали, что оружный, что тягловый.

Хоть и не быстро, ан добрались мы до войска Цыбен–хана, которое в немецких да франкских землях в ту пору ратилось. Ну, а там дело известное: когда в чистом поле войско на войско сходятся — оружный хашар в передовой полк ставят, чтоб латынцы в броне в нас увязли, ко граду какому аль крепости Цыбен–хан подойдёт — мужики из тяглового хашара под стрелами да камнями франкскими рвы мостят да пороком ворота крушат, а вслед за ними и мы спешим на стену влезть аль во врата ворваться. Ну, а монголы–то, известное дело, к пешему бою способны не ахти как, они уж за нашими спинами держатся. Как треснет вражья оборона, ан они тут как тут: и легкоконные сотни, и панцырные — все скрозь наималую дыру через строй франков аль бургундов проламываются — да и давай крушить да стрелить! Нам–то они луков не доверяли. Кичились, псы: дескать, то лишь кровным монголам дозволено… Хотя, по правде сказать, хоть и гибло наших в том клятом хашаре немало, ан добычу на нас делили по–божески. Уже после первого боя я из дувана получил добрую рубаху бычьей кожи заместо панцыря, да наручи, ну и сребра толику. Понятно, что десятники набрали поболе, а сотники и ещё более, и не только зброей да сребром, а и ясырь побрали. Вот так мы по той Бургундии гулеванили поболе года, а после пути наши с монголами поразошлись. Врозь шли мы на Русь, да вышло так, что вновь повстречались с Иваном да ещё с одним побратимом — убили того здешние недавно… А после уж, твоя милость, в пути с Максом спознались. Это как раз по весне было, здешние оратаи зябь подымали, а вот на какого святого — не припомню. Ну, а после уж под Братиславою Имрё–бек нас поимал, да сюда пригнал: с той поры мы в порубе и маялись… Исполать тебе, милостивец, за избавление от сих узилищ, за тебя и людей твоих до скончания живота отныне стоять будем и за здравие Бога молить!

— Эвон, значит, как… — Земан отложил в сторону нож, остриём которого во время рассказа Ильи вычерчивал на поверхности стола ромбики и завитушки. И ткнул пальцем на Ивана Верещагу. — А ты почто молчишь, одноглазый? Так ли то было?

— Воистину так, милостивый пан. Ни в цём не покривил тебе Илейка, на том крест целую! — Вытянув за засаленный гайтан из–под прелой рубахи деревянный крестик, и размашисто перекрестившись двумя перстами, увечный воин приложил его к обожжённым смолой губам.

— Выходит, что вы двое цыбенхановы люди. Почто же вас Имрё—Плешивец имал, раз вы под защитой чингизовой Ясы стоите? Не ясно мне сие…

— Люди мы русские, в войско Цыбен–хана неволею взяты. Служили верно, так инаце и не можливо — трусам да бегунцам монголы казнь уциняют лютую, за каждого его десяток головами платит, а за десяток — вся сотня. Да только басурмане нас сами изгнали: меня увецного оставили после штурма Дижона–града, дескать, коль не помру, так оклемаюсь, а Илейке руку усекли за то, цто вздумал арбалетной стрельбе поуциться. Ведаешь сам: не любят они того. Добро ещё, цто длань, а не главу снесли, ироды. Таково–то им служить! Ну, да ужо придёт цас, сквитаемся!

Обгорелое лицо Верещаги перекосилось, единственный уцелевший глаз мстительно сверкнул в свете очага, костяшки на сжатых кулаках побелели от напряжения.

— Допустим, так оно и есть… — Старый Ян Жбан явно пребывал в замешательстве, не зная, поверить ли освобождённым русичам или своей паранойе. — Допустим, были вы в хашаре… А кто там сейчас тёмником?

Калики в замешательстве переглянулись. Пожав плечами, дескать — ничего не понимаю — Илья вновь учтиво поклонился:

— Прости, милостивый пан, но сколь мы в том хашаре не были, а про тёмника тамошнего слыхать не доводилось. Тумены–то сплошь монгольские, а нас отдельно считали, не рабами, но и не вольными. Люд–то в каждой битве косило сотнями, а подкрепления с разных земель, под ханской рукой лежащих, еле хватало убыль восполнить. Так что набиралось нас не более четырёх тысяч с небольшим зараз. Тысячниками же поставлены были Чимэд–хан, Хабтагай–хан, Судар и Сэбэк.

— Вот как… Сэбэка с Сударом помню, храбрые и умные кмети. В былые времена Сэбэк у нас старшим сотником был. Теперь, выходит, до тысячника поднялся? Добро… Не врёте, выходит.

А раз не врёте, да и мастер Макс за вас стоит, так вот вам мой сказ: в замке этом мы долго не задержимся. Другие дела окончить нужно. Так что всё, что можно, вывезем, хлопов истинному владельцу Влченишева вернём, а здесь всё дымом пойдёт, дабы Плешивцу не оставлять. А то ишь, взял волю бусурманский выкормыш: у чешских панов именье отымать! Вам же, коль вы не здешние, да и пользы с вас, кривых да культяпых, не много, дозволяю платье с убитых нечестивцев взамен вашего рванья подобрать, ножи с топорами да харчей сколько унесёте. И ступайте отсель прочь, пока Имрёвы людишки вновь не наскочили. А про то, что здесь видали — забудьте до поры. Ступайте!

Посчитав разговор оконченным, Жбан ухватился за ручку пивной кружки, ёмкостью никак не менее двух литров с явным намерением 'припасть к источнику живительной влаги', как писал в своё время некий Венечка. Я тем временем уже примостился на скамье, опершись локтем на столешницу: последствия удара по многострадальной голове по–прежнему давали о себе знать. Что–что, а возможное сотрясение мозга мне совершенно не вдохновляло, тем более, что до Пражского Града оставалось не менее трёх суток санного пути, и ехать больным абсолютно не хотелось. Знаю я здешнюю медицину с её основными методами лечения большинства болезней: кровопусканием и ампутацией. Не дамся!

Оттого и мы с земаном, и присутствовавшие дружинники были несколько удивлены, когда русичи, не сговариваясь, бухнулись на колени:

— Милостивый пан! Боярин! Не оставь милостью! Дозволь нам дале с твоими кметами путь держать! Правдою будем тебе служить и руку твою всегда держать, и молвою, и трудом и оружьем. На том крест готовы целовать!

Вдвох нам далее в зиму идти неможно: первый монгольский доброхот аль пан своевольный поимает и воли лишит, а то и живота. Дозволь, воевода, под твоей рукою быть — отслужим! Мы и к копьям, и к сокирам, и к иной сброе свычны, не подведём.

'Вот так–так… Это, выходит, землячки решили, что ну его нафиг, такое возвращение в родные края, когда каждый встречный бугор им может предъяву кинуть, и лучше влиться в наш дружный коллектив? Неглупо. Впрочем, поглядим, что ещё решит земан…'

Судя по всему, для земана просьба бывших воинов хашара тоже стала неожиданностью, однако пан Ян всегда отличался быстрым принятием решений:

— Молвите, неможно вам в зиму идти? А пожалуй, что и верно, тем паче, что как ни погляди — а вы всё же схизматики. А таких в наших краях не жалуют… Але ж и мне почто вас кметями брать? Хоть люди вы бывалые, але ж един крив, иной — однорук. Какова с вас в строю польза будет? Сами через то своё увечье загинете и враг по телам вашим пройти сможет, строй руша… Нет, не годящи мне таковы кмети! — Тут он поднял повелительно руку, останавливая готовые вырваться возражения. — Тем не менее, порешил я, что с собою вас возьму. В сём замке мой хлоп погиб, возница потребен будет. Хлопов же здешних я их истинному хозяину пану Юрасю Влченишу обещался отогнать: негоже рыцарю без прислуги жить. А коль вы до имущества пана Юрася касательства не имеете и люди вольные — то готов я вас принять в услужение до той поры, пока я, свои дела свершив, из Пражского Града не отъеду вобрат. Жалованья положу немного: хеллер в день будний да три — в праздник, харч же ежеденно. Окрем всего дозволенье платье новое да ножи с топорами взять — в силе оставляю. За упущенья наказывать буду строго, але по правде. А коль зраду кто из вас учинит волею либо по дурости — обоих казню смертью.

Таково моё слово, иного не ждите. Согласны ли по вольной воле мне служить?

— Готов я, боярин! — Откликнулся Верещага. Служить стану верно и неподкупно, слово в том даю!

— И моё слово прими, милостивый пан! — Гордо вскинул голову Илья Повала. — Обещаюсь сполнять всякую работу, а коль доведётся — и оружно под твоей рукой стоять! А на увечье моё ты не гляди: я уж и шуйцей приноровился ратиться, хоть и не всяким оружьем то сподручно.

Зееман, судя по всему, остался доволен ответом:

— Что же, коль так — с рассветом принесёте мне роту на верную службу, да за дела приметесь. Ты вот — узловатый палец устремился на Ивана — станешь взамен погибшего хлопа при конях служить. А ты, — палец переместился в сторону Илейки — хоть и выхваляешься, что и с одной рукой ни в чём не уступишь, але ж будешь помогать мастеру Белову в его делах.

А сам мастер за вас обоих поручится и коль что не так — по всей строгости ответит!

Ступайте с Богом!

***

Братцы–товарищи, как же хорошо было дома, в нашем двадцать первом веке! Сколько же всего хорошего напридумывало человечество для облегчения тяжкой доли страдальцев! Заболела у человека голова, к примеру — всегда можно зайти в аптеку, купить таблеточку, проглотить — и всё пройдёт. Ну, а если не пройдёт, случай тяжёлый вроде сотрясения мозгов (у кого они есть, конечно) — тоже не велика беда. Больничные да докторов никто не отменял: пропишут постельный режим и ни на какую работу тащиться не придётся до выздоровления.

Иное дело — здесь и сейчас, в самом начале четырнадцатого столетия. Средство от головной боли тут радикальнее некуда: усекновение дурной головы, которая позволила себе соприкосновение с 'тупым твёрдым предметом' и пришла в некоторую малопригодность. А от выполнения профессиональных обязанностей, между прочим, никто освобождать не станет: раз назначен ты, мастер Макс, походным кухарем — будь добр соответствовать. Хорошо ещё, что завёлся у меня подчинённый, землячок средневековый по прозвищу Повала. Или это уже фамилия? Да какая разница–то! Главное — парень Илья старательный и расторопный. Несмотря на искалеченную правую руку умудряется переделать мне в помощь большую часть черновой работы, за исключением колки дров. А к приготовлению пищи я его сам не допускаю, хотя приглядываться что к чему не возбраняю. Принцип разделения труда: кому–то воду таскать да крупу перебирать, а кому–то супы с кашами варить.

За три дня в пути каши народу уже поднадоедать начали: на нашего пана Яна напал стих благочестия и он вспомнил про идущий сейчас пост. Хотя путникам, как я понимаю, его строго соблюдать вроде бы и необязательно, но земан Жбан упёрся — и ни в какую! Благо, из занятого замка Влченишей мы вывезли немало трофеев и в ближайшие три–четыре месяца голод нам не грозил. Тем не менее, пшённая и овсяная каша с трофейным мёдом куче взрослых мужиков быстро приелась, так что нынче утром пришлось варить суп из сушёных грибов.

Если бы мы не задержались тогда во Влченишеве до полудня, деля трофеи, то у ворот Праги оказались уже часам к десяти нынешнего утра. Однако теперь зимнее солнце уже начало опускаться по правую руку от нас, когда из отдалённой тёмной полосы начали вырастать валы крепостных стен, башни и островерхие крыши прячущихся за ними домов и храмов.

— Слава Господу, похоже, добрались! — Радостно перекрестился земан. Члены нашего отряда также осеняли себя крёстными знаменьями, а лошади ускорили шаг по наезженной вблизи бывшей королевской столицы дороги, видимо предчувствуя отдых в тёплой конюшне и обильные питьё и кормёжку.

Спустя час, в зимних сумерках, мы добрались до ворот Пражского Града.

После уплаты всех въездных пошлин, а их получилось немало: и с людей, и с коней, и с возков, и с оружия, и с грузов — наши доли влченишевских трофеев заняли всё место в двух трофейных же санях, да все участвовавшие в бою воины добыли себе по заводному коню — мы, наконец, миновали ворота и, наняв в качестве проводника одного из местных праздношатающихся 'люмпенов', потащились всем гамузом к известному Яну Жбану понаслышке постоялому двору.

На постоялом дворе мне не понравилось. Единственным достоинством этого чуда средневекового сервиса было наличие конюшен и деревянного гаража для саней и повозок, именуемого 'каретным сараем', по–местному - 'бричкарней'. На отделённой бревенчатым тыном от проезжей улицы небольшом дворе нашему маленькому отряду было не развернуться. Посему в процессе въезда в ворота и размещения лошадей, а также кошевки с санями мы умудрились устроить небольшую пробку. Ширина улицы старой столицы Богемии лишала возможности обогнуть наш кортеж не только следовавшие позади повозки, но и минимально нагруженным мешками или плетёными заплечными корзинами пешеходам. Так что приличествующее случаю недовольство, озвученное соответствующими эпитетами, неминуемо должно было негативно отразиться на карме пана Жбана, возчиков и всех прочих участников путешествия.

Внутри помещение постоялого двора, по местному обычаю выстроенного в два этажа, представляло собою общий зал, окружённый помещениями для жильцов. Обстановка обеденного зала мало отличалась от памятной мне по первым дням в этом времени таверны 'У моста': такие же козлы со съёмными крышками–столешниками вместо нормальных столов, неподъёмные скамьи, оборудованный прямо в центре земляного пола очаг, выполняющий функции освещения и отопления, тот же прикрывающий собой толстопузого хозяина прилавок–стойка…

Тем не менее — отличия были. Два небольших недо–стола 'для господ' размещались на возвышении под парой тусклых окон, причём возле одного из них громоздилось снабжённое спинкой сооружение, по визуальным прикидкам около центнера весом, которое я решил классифицировать как пра–пращура всех современных стульев. Очаг здешний не использовался для приготовления пищи посетителям: за мзду в хеллер–другой завёрнутые в плотные мешочки дымящиеся горшки с яствами и кувшины пива для постояльцев шустро приволакивали из ближних трактира и пивницы двое дежурящих у входа подростков: то ли ученики, то ли сыновья хозяина. Никакие мешки или корзины с харчами за прилавком не грудились. Зато имелся здоровенный сундучище, из недр которого владелец постоялого двора в порыве щедрости, подкреплённом значительной суммой в серебре, мог добыть для особо почётного гостя небольшой опечатанный керамический кувшин с перебродившей душистой кровью виноградных лоз Италии или Аттики.

Народу в помещении собралось прилично, причём, судя по внешнему виду, в славный Пражский Град нынче наехала не босота какая–то, а в основном солидные господа достатка среднего, ну, или чуть повыше. Однако господский подиум пустовал, из чего я легко — пообтёрся уже за полгода! — сделал вывод, что, кроме отца и сына Жбанов, ни одного пана или земана, равно как и священников высокого ранга на постоялом дворе не случилось. Оно и к лучшему: иному пану хмель в голову ударит, взыграет дворянский гонор — да и прицепится, не дай бог, к приезжему господину из провинции. Вот только поединков нам и не хватало пока в этой поездочке!

Посетители постоялого двора делились на несколько категорий. В основном здесь были иногородние купцы, либо их приказчики, привёзшие в бывшую столицу королевства свои товары на продажу. Ввиду вечернего времени торговля на рынке уже прекратилась и приезжие позажиточнее вернулись, чтобы, отужинав, заночевать в возможном комфорте. Отдельной группой за одним столом разместилось полдюжины молодых людей, то и дело возглашавших здравицы на чистом нижненемецком. Судя по обрывкам фраз — чествовали они своего приятеля, сидевшего во главе стола в забавной квадратной шапочке со скруглёнными углами и красной накидке–мантии, который возвратился после нескольких лет отсутствия из Болоньи. Правда, я не понял, за каким чёртом его туда носило через охваченную перманентной войной Европу, однако, судя по горделиво–довольному виду, съездил человек недаром…

К третьей категории относились четверо постояльцев, при взгляде на которых только абсолютно несведущий человек не распознал бы воинов. Потёртые кожаные куртки под накинутыми на плечи плащами с меховым подбоем, разношенные сапоги с торчащими из–за голенищ черенками ножей, большие кошели, мирно соседствующие на широких украшенных медными бляхами поясах с кинжалами, толстая серебряная цепь, при взгляде на которую затосковал бы любой дворовый Бобик, на груди предводителя, гордые прямые взгляды… Не то чьи–то охранники, не то просто вольные ландскнехты. Учитывая отсутствие на виду походных сум и длинномерного оружия вроде сокирок или сулиц — прибыли они на постоялый двор не только что и, похоже, не стремятся покинуть на ночь глядя гостеприимное здание. Оно и понятно: Прага — город по нынешним временам большой, тысяч под двадцать душ… Хотя что это я? Средневековая христианская церковь наличие душ у лиц женского пола вроде бы ставит под сомнение, так что делим напополам…

Прошествовав к 'господскому столу', Ян Жбан и Франта с присущей солидным посетителям основательностью взгромоздились на лавки. Остальные члены нашего отряда, включая меня, разместились за столом для простолюдинов. Словно почуяв денежный дух, хозяин живой ногою оказался рядом с земаном, склонившись в поклоне, приличествующем гражанину перед паном, но ни вершком ниже, чем требовалось. Обычной для многих работников ресторанно–гостиничной сферы двадцать первого века лакейски–заискивающей улыбочки я тоже не заметил, отчего проникся к пражскому коллеге некоторым уважением.

— Вечер добрый, панове! Что паны желают: жильё на три дня, на седмицу, или просто заночевать? Есть палата для панов в верхнем жиле, где отыщется место и кметям, есть и отдельная, на три ложа. Тогда пановы кмети смогут ночевать здесь, внизу. Слуг же размещу в амбаре: так оно и дешевле станет…

— Что? Уж не хочешь ли ты сказать, что при надобности я не смогу купить весь твой странноприимный дом целиком? Слуги останутся при нас, и никто не посмеет указывать, где я должен размещать своих людей!

'Гм… Где–то я нечто подобное слышал… 'Я приехал в Париж, имея в кармане два экю, но готов был бросить вызов всякому, усомнившемуся, что я могу купить Лувр!'… Похоже, Дюма–папа хорошо понимал неизменный дворянский гонор голоштанных гасконских шевалье. В нашем случае — богемских земанов…'

— Как будет угодно пану — поклонился содержатель постоялого двора. — Значит, пану желательно занять помещение в верхнем жиле, на всю свиту…

— Да, клянусь святым Яном! Мои люди будут рядом со мной, на отдыхе так же, как были рядом в бою!

Истинная правда, пан! Сразу видно: все ваши люди, как и сами паны — настоящие хрдины! Но и храбрецам нужно что–то кушать. Распорядитесь послать за пищей и пивом? Или, может, паны желают для себя вина из влошских земель?

— Пива! Светлого по кувшину каждому! А нам — по два! И рыбы жареной побольше, с редькой и кашей. И лошадей наших пусть напоят, покормят и вычистят!

— Будет исполнено, светлый пан! Сей же час пошлю за вашей трапезой. Сорок три хеллера извольте вперёд, а семьдесят за помещение — поутру. За конюшню для лошадок в день по пять хеллеров с головы — с одним сеном, без овса. С зерном — по восемь.

— Что же, почтённый, вынужден признать, расценки у тебя справедливы, хотя знавал я и подешевле. — Земан развязал шнур кошеля и принялся одну за одной выкладывать на стол монеты. — Вот тебе пока на три дня вперёд, а к Рождеству будет видно, останемся ли мы тут альбо найдём другое местечко…

— Как будет угодно светлому пану! Не соблаговолит ли пан назвать своё имя, дабы внести его в список живущих у меня? Ныне городской совет требует строгого учёта всех приезжих…

— Охотно. Хотя я и не понимаю, зачем это нужно вашим ратманам, но стыдиться своего имени мне незачем. Я — Ян Жбан из Лоуни, Это — мой сын Франциск, а это всё — мои люди. Надеюсь, перечислять каждого нужды нет?

С тем же полным достоинства поклоном содержатель постоялого двора качнул головой:

— Если светлый пан не собирается распускать своих людей для жительства в разных местах — то будет достаточно только их количества. Всё едино: за проступки слуг несут ответ хозяева, а вольный сам отвечает за себя.

— Разумно и справедливо. А скажи–ка мне, любезный: те славные люди, что сидят вон там — Жбан кивком указал на четверых воинов — они тоже чьи–то или же они отвечают за себя сами?

— О, насколько я могу судить, они вполне самостоятельны. Нынче пошла третья неделя, как они проживают у меня после возвращения из похода. Но если светлый пан надеется купить их службу, то пусть здраво оценит содержимое своего кошеля. Эти схизматы за две недели потратили уже четыре марки, да ещё полмарки уплатили за то, что выкинули отсюда, схватив за руки и за ноги, предварительно раскачавши какого–то проповедника. Не монаха, а одного из тех, кто вечно досаждает честным людям глупым вопросом 'Верите ли вы в бога, как верю в него я?'

— Ха! Поистине, славные ребята, клянусь святым Яном!! Да ещё и добряки: с подобными еретиками в моих краях поступают гораздо суровей. Счастливчиком почитает себя тот, кого не обмазали смолой и не вываляли в гнилой соломе с разваленной кровли! Передай им от меня за такое доброе дело по хорошей кружке чёрного пива! После всё вместе перечтёшь.

— Слушаю, ясный пан.

— Ну, так ступай же!

Вновь отвесив полный достоинства сдержанный поклон, хозяин заведения удалился. Спустя несколько минут исчезнувшие было за дверью подростки вернулись, нагруженные весьма приличными плетёными корзинами, подвешенными попарно как к коромыслам, к оструганным палкам. Доволокши свою ношу до наших столов, парни споро принялись извлекать пивные кувшины, неплотно заткнутые керамическими пробками. Вслед за пивом перед нами появились лукошки с обжаренными на углях рыбами и редькой. Каша была подана в глиняных же мисках, и лишь на господском столе появились обычные здесь плоские лепёшки, заменяющие тарелки, да и каша в них явно была сдобрена каким–то соусом. Ничего не поделаешь: классовое неравенство, однако…

Пиво оказалось отличным, рыба — свежей. Впрочем, на этом плюсы местной пищи и заканчивались. Как человек, отведавший за свою жизнь множество разных блюд и содержатель трактира, я был разочарован. Ни соли, ни масла в каше не ощущалось, рыба местами пережарилась, вялая редька хрустела на зубах песком, в котором её сохраняли на зиму. Но, как говорится, на халяву и уксус сладкий, да и предъявлять претензии — это значит выделяться из общей массы жующего народа. А лишняя 'засветка', учитывая моё поручение, сейчас свершено не нежна! Так что кушай, Макс, не обляпайся!

Пока мы вкушали от щедрот пражских поваров и пивоваров, распоряжение земана было исполнено и на столе у четвёрки расслабляющихся воинов появились большие глиняные кружки, как пасхальные куличи глазурью светлеющие пенными шапками. Те восприняли нежданное угощение как само собой разумеющееся и не оставили его без внимания, с аппетитом приникнув к душистому напитку. Понятное дело: дают — бери, бьют — беги. Хотя такие орясины чтоб побежали? Эт вряд ли. Такие сами кого хочешь прибьют, при отсутствии у противника численного преимущества.

Спустя минут сорок покончили с обедом. А куда спешить? Ритм жизни в Средневековье несравним с привычным мне: ни тебе машин, ни тебе скоростного интернета, ни поездов–самолётов… Да что там: и часов нормальных за всё то время, пока я тут обретаюсь, встречать не довелось ни разу! Песочные в наличии — только не из стекла, а в виде кожаной воронки, установленной над чашей, куда сыплется песок — водяные клепсидры тоже имеют место быть, солнечные на городских площадях также изредка попадаются. А вот механические отсутствуют как класс.

Исподволь наблюдая за происходящим в зале, я заметил, как Жбан что–то негромко сказал подростку–прислужнику, сунув ему монетку. Парнишка живой ногой метнулся к столику с оттягивающимися воинами и, почтительно склонившись к уху украшенного серебряной цепурой во всю грудь предводителя, что–то ему зашептал. Ну что ж, пан земан, похоже, решил взяться за дело собирания кадров для будущего отряда копейщиков не теряя даром времени. Ну, а мне предстоит заняться исполнением поручения уже поутру. Всё равно сейчас на пражских улицах не встретишь никого, кроме ночных патрулей да ворья. Разве что какой–нибудь священник торопится, сбивая носки обуви о камни, чтобы соборовать умирающего, да повивальная бабка спешит к роженице. А мы — люди простые. А простым людям с дороги и вздремнуть не грех минуточек пятьсот–шестьсот: пусть вояки сами промеж собой договариваются.

Вот не люблю я просыпаться на новом месте! Непривычно и неуютно в этом странноприимном доме зимним утром. Хоть и широки лавки вдоль стен помещения, где ночевали мы все, кроме земана с сыном и посланного спать на конюшню — ну, и стеречь наше движимое имущество от 'угона', разумеется, — Ивана, но кожух, который я использовал вместо одеяла, сполз на пол. Сквозняки же здешние могли разбудить кого угодно. Ну, или заморозить нафиг до состояния тушки мамонта из вечной мерзлоты. На мамонта я не подписывался потому пришлось вставать, в полумраке — ставни–то закрыты — отыскивать 'заветную кадушку', там же умываться из фляги, с грустью вспоминая об оставшемся в далёком будущем совмещённом санузле, выложенном белой шахтинской плиткой. Приведя себя в пристойный вид и прихватив с собой заплечный мешок со всякой полезностью, я спустился в обеденный зал. Морозный воздух свежей струёй вливался в распахнутую дверь, донося чуть приглушённый шум улицы. Один из давешних подростков сгребал в корчагу остатки пищи со столов, сметая туда же крошки веничком из гусиных перьев. Больше в помещении никого не было.

— Что, хлопец, свиньям собираешь?

Тот, дёрнувшись от неожиданности, обернулся:

— Нет, добрый человек! То пани Новакова, нашего мастера супруга, нищим милостыньку ежеден творит. Яко пойдёт в храм, так и прихватит.

— Вот оно как… Доброе дело. А скажи, хлопче — кстати, как тебя звать?

— Яськой.

— Так вот скажи, Ясь: как мне до францисканской обители добраться? Слышал я, что там частица святых мощей храниться. Хочу к ним приложиться…

— То, добрый человек, тебе не близко. Тебе потребно из Града через южные врата в Малу Страну пойти, а там, через Юдитин мост, в Пражске Место. В Пражском Месте градских стен нету, так что ступай тож к югу, а там спросишь. После часа девятого точно там будешь. А вот пустят тебя, нет ли — того не ведаю. Да и пан твой, верно, озлится, что ты сшед…

— За моего пана не беспокойся. Знает он, куда мне нужно. Возьми вот обол за помощь. Если возьмёшься проводить — хеллер получишь.

— Нет, добрый человек! Никак нельзя! Моё дело — здесь находиться неотлучно. А то ведь мастер Новак прибьёт: скоро люд пойдёт, кто яства–пиво носить станет?

— Ну, на нет и суда нет. Будь здрав, Ясь!

— И тебе, человече, гладкий путь! Будешь вертаться — так не забудь что градские врата после вечерни закрываются не враз, а по колокольному звону. Как третий колокол услышишь, значит, можно боле не спешить, ищи себе ночлег в Пражском Месте. А ни в Мала Страну, ни в Пражский Град тебя до свету никто не пустит!

Да уж, география… В двадцать первом веке таксист довёз бы максимум за час. Ежели без пробок. А тут придётся топать и топать ножками: кони принадлежат земану, да и за проезд через городские ворота, за переправу со всадника или саней берут всяко поболе, чем со скромного пешехода.

Покинув постоялый двор, я сориентировался по солнцу и зашагал по направлению к южной городской стене. Коренных отличий пражских улиц от Жатеца я практически не заметил: разве что кроме двухэтажных встречались и здания в три этажа, кое–где дома прямо над головами прохожих соединялись крытыми галереями. Да какие там 'галереи'! Целые этажи, с мощными каменными стенами, нависающие поперёк узких улочек. Ещё одна особенность Пражского Града радовала глаз — местами за затянутыми бычьим пузырём оконными проёмами угадывались украшающие подоконники длинные ящички с цветами.

Старательно обходя кучки мусора у стен, чёрные и жёлтые пятна от печной золы и выплеснутых за окно поганых бадеек на давно уже не белом утоптанном снегу, примерно через час я добрался до выхода из города. Поскольку солнце уже поднялось достаточно высоко, ворота были давно открыты, так что последние метров триста я то и дело был вынужден жаться к домам, пропуская гружёные разной снедью сани богатых мужиков, спешивших на рынок. Мужики победнее волокли свой товар в заплечных коробах, сплетённых из лыка. Оно и понятно: Пражский Град по нынешним понятиям немал, а жителям чем–то да надо набивать животы.

Покинув Пражский Град и пересекши довольно большой — километра с полтора заснеженный пустырь между городами, ещё не слившимися в будущую единую Злату Прагу, я приблизился к валу, поверх которого высилась стена, ограждающая Малу Страну. Однако здесь на карауле у ворот торчали явные пращуры наших гаишников. Помимо входного — целых три хеллера! — эти вымогатели в доспехах вытянули из меня ножевое, прихожее, а также мзду за топтание городской земли. После того, как пять с половиной хеллеров перекочевали из моего омоньера в загребущие грабалки усатых постовых, я откровенно порадовался, что топаю пешкарусом: с солидно выглядящего горожанина, въезжающего верхом на муле, 'гибддешники' собрали целых одиннадцать! Учитывая, что за подённую работу землекопа в это время платили всего два хеллера, особого желания у простолюдинов часто наведываться в Мала Страну явно не было…

Путь через Мала Страну занял чуть больше часа. Город особо не впечатлил. По сравнению с соседним Пражским градом 'и труба пониже, и дым пожиже'. Трёхэтажных 'небоскрёбов' на пути не встретилось, улицы немощёные, народу на них заметно меньше. Пока добрался до берега Влтавы, умудрился дважды навернуться: снег здесь народ утоптал до состояния олимпийского катка в Лилихаммере. Об очистке улиц тут, похоже, никто и не думает: надеются на весеннее тепло. Только сколько ещё до той весны? То–то!

Миновав приречные ворота — гораздо более запущенные, зато отделённые от берега перекинутым через неширокий ровик подъёмным мостом на канатах, возле которого скучал одинокий стражник, я выбрался на приречную территорию, застроенную деревянными бедняцкими халупами, сараюшками и навесами для лодок и сетей.

До единственного на Влтаве моста оставалось пройти вдоль берега ещё метров триста, причём двигаться пришлось в нешироком дефиле между крепостной стеной города и рекой. Местные архитекторы явно были людьми, кое–что понимающими в тактике: при нападении врага все нищенские постройки можно было спалить подчистую за час и наступающим на город с этой стороны пришлось бы двигаться к городским воротам через простреливаемое со стены пространство, не имея никакой свободы для манёвра. Конечно, сейчас, в зимнее время противник мог бы двигаться по льду. Но я, откровенно говоря, не рискнул форсировать Влтаву по природной переправе: человеческие следы были видны только возле берега — до ближайших прорубей, — а ближе к стрежню ледовая корка выглядела слишком сильно потемневшей: вероятно, слишком быстрое течение не давало ей укрепиться. Провалиться в зимнюю воду не хотелось абсолютно, так что волей–неволей пришлось топать к официальной переправе имени какой–то там Юдиты. Как сказал бы мультяшный Шарик: 'Наверное, хороший был человек, раз в её часть мост назвали!'. А мост… Нет, это не просто мост! Это настоящий шедевр средневековой инженерно–фортификационной мысли! Чем ближе я к нему подходил, тем больше мелких деталей замечал. Длиннющий, более полукилометра, будто изогнувший спину кот он начинался у стены Мала Страны, проходил по двум островкам у берегов, цепью из двадцати семи сводчатых арок пересекая широкую Влтаву. Приятный желтоватый цвет ему придавала облицовка из плит песчаника, а над высокими бортами–перилами через равные промежутки переглядываясь через десятиметровое полотно парные каменные фигуры то в королевских мантиях с венцами на голове, то в епископском облачении, то в воинских доспехах. Въезд и выезд с моста блокировали ворота с четырехэтажными островерхими башнями. У ворот, понятное дело, снова пришлось раскошелиться, уплатив пошлину в хеллер с двумя оболами за право прохода. Это и понятно: раз народ постоянно туда–сюда шляется — переправа–то единственная! — то и расходы на ремонт должны быть постоянными.

Пражское место — третий из образующих средневековую пражскую агломерацию городов — я прошёл меньше, чем за час: народу на улицах не много, саней и повозок почти не встретилось, а главное то, что на пути к южной окраине заблудится было сложно: довольно широкая улица вела к площади с установленной виселицей, от которой шла другая, чуть уже. Так что довольно скоро я выбрался из местного аналога 'каменных джунглей' и бодро дотопал до монастырских ворот.

Колотить подвешенной у калитки киянкой мне пришлось недолго: уже на пятом–шестом ударе в открывшемся окошке появилась типично уголовная рожа монастырского вратника.

— Чего надо?

М-да, явно, когда вежливость раздавали, дядька в хвосте очереди стоял: не хватило.

— Впусти, брат! Мне нужно поговорить с отцом Павлом. Принёс ему вести с запада.

Минут через десять путешествия по довольно запутанным коридорам и переходам францисканской обители я, привычно склонив голову, чтобы не приложиться лбом о притолоку, входил в келью здешнего настоятеля:

— Здравствуйте, Ваше Преосвященство! Я к вам из Жатеца…

Невысокий круглоголовый мужчина лет пятидесяти, с залысинами, надо лбом, почти достигающими тонзуры, стоящий у забранного кованой виде цветов и виноградных лоз решёткой окна, протестующее приподнял руку:

— Не стоит называть меня титулом, мне не принадлежащим. Обращайся ко мне 'высокопреподобие', сын мой. Подойди под благословение!

Под благословение — так под благословение. Я к здешним порядкам уже более–менее привык, так что к выполнению ритуалов отношусь спокойно. Подошёл, склонил голову… Всё–таки странно: наш Жатец в разы меньше Праги, города, в прошлом, столичного. Но настоятель нашего монастыря - 'его преосвященство', а местный всего лишь 'высокопреподобие'. Хотя логичнее, казалось бы, наоборот? Это местным, выросшим в этих реалиях, тут всё, небось, понятно, а мне ещё осваивать и осваивать тонкости…

— Так кто тебя прислал, сын мой и с каким известием?

— Прислал меня его преосвященство отец Гжегош из нашей жатецкой обители с письмом. Позвольте присесть, ваше высокопреподобие?

— Что ж, садись.

Примостившись на краю скамейки, освобождаю правую ногу от обутки. Заранее припасённой медной проволокой выколупываю из верхнего ранта тонкий металлический пенальчик длиной с автоматную гильзу. Свинец за прошедшее время, естественно, деформировался в дугу, но деревянная пробка осталась цела.

Отец Павел забрал капсулу, повертел в пальцах, хмыкнув, подошёл к столу, и несколькими привычными движениями с помощью острого ножа вскрыл её с торцевой части, длинной иглой вытянув наружу тугую трубочку шёлковой ленты.

— Ну–ка, сын мой, принеси светильню, что висит там, перед кельей. Темновато тут, а глаза у меня уже не молодые…

Не успев толком завязать шнурок, выхожу в коридор. Нигде рядом с кельей никаких светильников не наблюдается, только возле поворота жирно чадит смоляной факел в специальном железном держаке. Тут тебе и освещение, и некоторое отопление помещения. Копоти от него, правда, многовато, но тут уж ничего не поделаешь: электричества тут не придумали покамест.

Прихватив 'осветительный прибор', возвращаюсь в келью. Его высокопреподобие, только что жаловавшийся на плохое зрение и недостаток освещения, увлечённо елозил по столу какой–то стекляхой в форме разрезанного вдоль цилиндра. Вернее сказать, не по столу, а по аккуратно уложенной металлической пластинке с разбросанными в беспорядке буковками, в вертикальной прорези которой белелась та самая полоска шёлка.

— Ну сколько можно ждать, мастер! Пока ты там бродишь, иной бы уже совершил паломничество по святым местам и вернулся обратно! Ну–ка, сын мой, поднеси светильню поближе!

Не успел я осветить факелом столешницу, как шифровальная пластинка незаметно исчезла где–то в складках сутаны настоятеля, а шёлк письма, быстро поднесённый к огню, с лёгким потрескиванием разгорелся и упал на камень пола.

Отдёрнув пальцы от факела, отец Павел обошёл вокруг меня, оценивающе осматривая, будто выбирал коня на торгу. Хмыкнув, уселся за стол:

— Ну что же, мастер… Мастер Белов. Тебя рекомендуют как человека толкового и преданного Господнему делу. Его преосвященство просит передать с тобой оружие из здешних запасов. Не боишься везти? А то ведь Нечистый зело силён, не ровён час наведёт слуг своих, да и попадёшься в их лапы… Легко помереть не дадут.

— Опасаюсь, ваше высокопреподобие. Но у нас говорят: 'Бог не выдаст, свинья не съест'. Довезу аккуратно, спрячу так, что никто не заметит.

— Ну–ка, ну–ка… Что ты на Господа надеешься, сын мой, — это правильно. Но всё же непонятно, как можно спрятать пять дюжин двенадцатифунтовых арбалетов с болтами, хотелось бы мне знать? Их, сын мой, за пазуху не засунешь, и в санях под сеном не укроешь: первым делом там глядеть станут.

— С помощь. Божьей и вашей, ваше высокопреподобие, вообще многое сделать можно. Отец Гжегош велел передать вот это заёмное письмо, чтобы не везти много денег по неспокойным дорогам…

С этими словами я передал через стол кожаный пакет с зашитым внутри пергаментом. Его содержание мне было прекрасно известно: вивлиофик отец Филипп зашивал этот прообраз дорожного чека, сидя за столом в моём трактире 'Крест и чаша', предварительно ознакомив меня и с его содержанием, и с текстом ещё пары документов.

— Ну–ка, поглядим… Вот как? Его преосвященство настаивает на выдаче тебе целых двенадцати марок мелкой монетой для перевозки оружия в Жатец… Для обители это, конечно, не много. Но времена сейчас тёмные, и носить несколько кошелей с собой тебе может быть опасно. Да и зачем тебе столько и сразу? Ведь на эти деньги можно купить неплохой маеток с тридцатью, а то и пятьюдесятью моргами земли, но можно и потерять голову вместе с этими монетами: злодеев в Богемии немало, да и мирный человек может впасть в искушение и пойти на смертоубийство.

Давай лучше сделаем так: отец келарь выдаст тебе монет на две марки, а остальные деньги пока полежат в скарбнице обители, и ты сможешь брать понемногу — ну, скажем, каждые полгода…

— Простите, ваше высокопреподобие, но деньги эти нужны не мне. На них я должен снарядить обоз, который повезёт отсюда оружие в Жатец, нанять возчиков и охрану. Кроме того придётся приобрести провизию в дальнюю дорогу и товары, среди которых будут спрятаны арбалеты с болтами, иначе будет выглядеть слишком подозрительно, если в санях не будет видно груза. А оставшуюся часть этой суммы мне приказано передать пану рыцарю, собирающему в здешней округе наёмный отряд, который также должен вскоре отправиться на запад.

— Ну–ка, ну–ка… А что это за рыцарь, сын мой? В письме его преосвященства о нём ничего не говорится…

'Так… А вот это уже излишнее любопытство. Как говаривал папаша Мюллер, 'что знают двое — знает и свинья'. Ни к чему это. Возможно, о том, что именно пан Жбан собирает копейщиков скоро будет говорить вся прага с округой, но не я стану причиной этой болтовни. Заговоры — они лишних слухов не любят, а заговорщики обычно не любят тех, кто слишком распускает свой язык… Так что лучше помолчать: здоровее буду'.

— Ваше высокопреподобие, вы особа значимая, занятая трудами на благо Церкви. Видимо, отец Гжегош не посчитал нужным излишне вас отвлекать от них малозначимыми подробностями. Или же решил, что лишний раз упоминать имя того достойного пана нет необходимости: иначе, думаю, или написал о нём сам, или велел бы назвать мне его имя. А поскольку он этого не сделал — то и я вынужден промолчать, уж простите.

Отец Павел поднялся из–за стола, приблизился ко мне вплотную, пристально взглянул в лицо. Его серые холодные глаза глядели внимательно и задумчиво:

— Ну что же… Похоже, его преосвященство сделал правильный выбор, посылая тебя, мастер Белов. Но я всё же думаю, что не стоит вручать тебе столько денег сразу. В обители хранится множество разных вещей и продовольствия, из которых ты можешь набрать необходимое для сокрытия оружия. И с караваном я тебе помогу: здесь неподалёку есть большое село, приход которого окормляет один из наших монастырских братьев, поскольку своего постоянного священника там нет, а оставлять христиан без поддержки духовной невозможно. Сейчас зима, седлаки сидят по хатам, греют спины у огня. Я распоряжусь, чтобы несколько седлаков прибыли к обители со своими санями — вот тебе и будут возчики. А поскольку вам всё равно придётся везти всё в Устецкий край, то, чтобы не возвращаться порожними, я, пожалуй, поручу им попутно доставить в Литомержице брата Иеремию, который отвезёт туда давно заказанные богослужебные книги и кое–что из излишков нашей обители на продажу. Заодно и седлаки могут поторговать, чем им Господь дал, и в Жатеце, и в Литомержице, раз уж случилась такая оказия… Ну что, сын мой, согласен?

'Ага, понятное дело. Повезёт тот Ерёма книги, а заодно и присмотрит за мной во избежание… Ну что ж, мне от этого хуже не станет, главное — чтобы дело не пострадало'.

— Да, ваше высокопреподобие, так будет лучше. Но всё же часть суммы извольте выдать звонкой монетой: мне ещё охрану приискать потребуется и с тем самым рыцарем встретиться…

— Добро! Серебро тебе брат келарь выдаст сейчас, а завтра вернёшься, чтобы получить оружие и остальной груз. Сани же будут у обители через день. — И настоятель привычным жестом протянул руку для поцелуя. Вполне понятный намёк: ступай, дескать, и занимайся делом. МНОГО-МНОГО ПРОПУЩЕНО. АНТИПИРАТИН.

— Матерь Божья и святой Иаков! Что же это творится, крещёны души!

Метрах в тридцати–сорока ниже нас на зимней лесной дороге стояла, скособочившись на сломанном колесе, большая тентованная повозка. Коней в оглоблях не было, зато вокруг в изобилии валялись какие–то плетёные корзины, разбитый кувшин, по размеру вполне могший потягаться с греческими пифосами для хранения масла или солёной рыбы, чёрные, рыжие и жёлтые пятна каких–то рассыпанных по снегу порошков. Сам снег был истоптан многочисленными следами копыт и человеческих ног. Чуть в стороне, в луже замёрзшей крови, ничком лежал человек. Второй, полуголый, покрытый рубцами от бичей и кровавыми струпьями, был накрепко примотан за запястья вздёрнутых рук к стволу придорожной сосны. Под босыми ногами подвешенного, покрытыми заметными даже издали волдырями, в снегу валялся давно потухший факел из каких–то тряпок, намотанных на палку.

Заинтересовавшись причиной внеплановой остановки, к нашим саням подтянулись возчики с остальных саней нашего обоза и верховые Верещага с Повалой. Кратенько посовещавшись и решив, что имеет место нежданный форс–мажор и просто так проехать мимо покойников — как–то не по–христиански, 'да и вообще', мы оставили крестьян при обозе, — впрочем, седлаки и вовсе и не стремились проявлять активность, а сами вчетвером, включая францисканца, направились 'глянуть своим глазом, что и как'.

Первым делом Илья перевернул зарубленного покойника. Для этого ему пришлось приложить некоторое усилие, поскольку окровавленные волосы и одежду на груди мертвеца уже прихватило морозцем к насту. Мужчина оказался обобран напавшими на повозку: с него были стянуты сапоги и несвежие портянки валялись у босых ног. С измазанной кровью рассечённой на плече мечом зимней камизы сорван пояс с омоньером, кисетом для хранения кресала и трута и ножом, без которого представить здесь свободного человека невозможно. Даже некоторые женщины в этом мире носили небольшие ножички, а уж мужская часть населения была вооружена поголовно. Безоружны были только хлопы, то есть рабы, но этим по статусу никакое оружие не полагалось. Хлопы здесь встречались не часто: это были либо пленные, захваченные в бою, купленные у монгол из ясыря или приведённые из мелких набегов на близлежащие немецкие земли, либо совершенно разорившиеся местные уроженцы из числа несостоятельных должников, запродавшие себя в кабалу на определённый срок или пожизненно, а также часть членов семей таких бедолаг. Причём в отношении родственников хлопов существовали статусные особенности: например, если кто–то пошёл в кабалу лично, то его жена и рождённые до того дети оставались лично свободными, хотя и теряли формальное право на пользование имуществом или земельным наделом своего мужа и отца. А вот в случае, если женщина шла замуж за раба, или свободный мужчина недворянского происхождения женился на хлопке, то они переходили в разряд кабальных на тот же срок. Дети же, рождённые такими людьми, получали статус хлопов просто по факту рождения и их освобождение зависело уже не от формальных сроков, а исключительно от добро воли хозяина. Собственно, потому–то большинство рабов здесь были бессемейными, а значительная часть дружин местных панов и почти вся их домашняя челядь состояли из лично зависимых хлопов, которым некуда было деваться. Беглого хлопа был обязан выдать властям любой свободный человек под страхом собственного хлопства. А уж пойманного, по здешней традиции, казнили с изощрённой выдумкой при большом стечении народа. Особенной популярностью пользовалось колесование, когда жертве молотками раздробляли все суставы конечностей, начиная с фаланг пальцев рук и ног, зачастую, но не всегда, крушили рёбра железными палками и, привязавши к таком виде поверх тележного колеса, прибитого к столбу в семь локтей, поднимали на высоту четырёх с лишним метров над толпой зрителей. Помирали на колесе обычно долго, если только неизбалованные свежим мясом окрестные ворОны не слетались попировать над телом жертвы. Пришлось мне как–то в Жатеце наблюдать такую казнь. Впечатления остались… незабываемые и ни разу не радостные. А вы думаете: почему на Западе в наше время люди подчёркнуто законопослушны? Да вот, похоже, как раз поэтому: всех неслухов, не говоря уж о преступниках, из поколения в поколение вешали, колесовали, рубили головы и прочие конечности. Словом, всячески сокращали генофонд европейцев. В итоге авантюристы в Европах закончились: кого не прикончили, те бежали либо на Восток, предпочитая 'Московию с гуляющими по улицам медведями', либо на Запад, через океан: эти бородатых московитов с бабалайками (которые, как известно, 'национальный инструмент большевиков') всё же опасались и предпочли соседство с краснокожими скальпоснимателями. Европейская цивилизация, что я вам могу ещё сказать…

Голова покойника была рассечена сбоку клинком меча — именно меча, может быть, сабли, но никак не грубо крушащего всё как попало боевого топора, гораздо более предпочитаемого местными вояками из–за относительной дешевизны. Уж на следы чешских сокирок я успел уже здесь насмотреться… Оружие нападающего вошло в череп у левого виска, вскрыв скулу, щёку, под мясом которой ощерились коренные зубы, почти срубив бритый подбородок, проломивши ключицу и пропоров прикрытую камизой грудь. Лицо мертвеца показалось мне странно знакомым: появилось ощущение, что я где–то видел этого человека, а может быть, даже и общался с ним.

Впрочем, долго размышлять мне не пришлось: как только я отвлёкся от созерцания мёртвого тела и перевёл взгляд на разграбленное средство передвижения, я сразу вспомнил, кем был несчастный, нашедший свою гибель на заснеженной богемской дороге. На тенте фургона ярко–красной краской была кривовато намалёвана чаша и венчающий её четырёхконечный католический крест. Надпись 'ЛУЧИЕ АБЕДЫ В ЖАТЕЦЕ — У КРЕСТА И ЧАШИ ПРИХАДИ ВКУСНО НЕДОРОГО' не оставляла ни малейшего сомнения, что повозка ещё недавно служила походным домом моим старым знакомым из корпорации бродячих артистов. Получается, порубанный покойник — я вновь вгляделся в мёртвое лицо — да, это никто иной, как староста актёрской франтилии Иннокентий, а по совместительству мой рекламный агент. Мы познакомились прошлой весной в Жатеце, где я как раз готовился запустить на широкую ногу трактир 'Чаша и Крест', а работники подмостков гастролировали с просветительским спектаклем на темы из Ветхого Завета. Кстати говоря, сценарий представления придумал сам Иннокентий и в роли Бога—Отца выступал он же, загримированный и переодетый соответствующим образом и расхаживающий по площадке на ходулях. За вполне разумное вознаграждение последователи Эсхила согласились пропагандировать в своих странствиях по градам и весям Богемии моё заведение Громхарча, а также продали имеющиеся запасы пороха, которому я мог найти лучшее применение, чем актёрская имитация адского пламени.

С тех пор труженики сцены, бывая наездами в нашем богоспасаемом граде, повадились столоваться исключительно у меня. Не то, чтобы совсем на халяву — пиво им приходилось оплачивать из собственного кармана, — но блюда им я отпускал даром, вернее сказать, в счёт оплаты рекламы. Конечно, пик средневекового туризма, называемый в учебниках периодом Крестовых походов, прошёл уже давно, а новый — Тридцатилетняя война — ещё не наступил, но народ тем не менее туда–сюда по дорогам да рекам шататься не прекращает. Так что всякого рода торговцы, паломники, мелкие разбойнички и иной путешествовавший люд, забредая в наш Жатец, заглядывал в мой трактир. И многие, немного подождав, пока глаза привыкнут к неяркому освещению, подходили ко мне и, делая заказ, выкладывали на стойку кусочек кожи с моим клеймом, дающий право на скидку, а заодно и удостоверяющий, что мои 'рекламные агенты' из франтилии честно отрабатывают свою похлёбку и насущный хлеб.

Порох тот, кстати, мастерила театральная 'нечистая сила' то есть франт Стасек. Амплуа Главного Злодея труппы досталось ему, насколько я понимаю, исключительно из–за внешности. Так уж случилось, что театральный 'Сатанаил' появился на свет метисом. Матушка его в молодости стала жертвой похоти косоглазого монгольского завоевателя, так что ребёночек уродился желтокожим, скуластым и не по–славянски чернявым. С возрастом Стасека от кривоногих и в массе не слишком рослых 'чойбалсанов' отличала только густая всклокоченная борода да богатырская стать: в этом он удался в материнскую чешскую породу.

Кстати говоря, если глаза меня не обманывают, прикрученный к дереву исполосованный мужик — и есть тот самый Стасек, артист и алхимик–самоучка. И чёрт меня раздери, если он вот только что не пошевелился!

Худо жить на свете без нагана… А без пулемёта — ещё хужее. Был бы у меня сейчас в санях пулемёт — да хоть тот же машиненгевер, оставшийся в разрытом мной окопе, где двое неизвестных бойцов сдерживали немцев, рвавшихся к окружённому Паулюсу, мир бы не казался настолько уж угрожающим. А сейчас едем–едем, а зимнику всё конца–краю нету. Я уж извертелся весь на пятой точке: вот чувствует приближение неприятностей — и хоть ты что! Поговорить бы со спасённым нами артистом–алхимиком, да пока что это невозможно: когда Иван Верещага, встав на стременах, перерезал держащую его верёвку, Стасек был в совершенно не способен к вдумчивым беседам. Единственным ответом, которого мне удалось от него добиться на вопрос 'что случилось', были три слова: 'Дойчи. Хоругвь риттеров'. После чего несчастный впал в бессознательное состояние и сейчас едет в передних санях под приглядом возчика и брата Иеронима в качестве укутанного от мороза бессловесного тела. Не могу ничего сказать о способностях францисканца как медика, но в самом худшем случае монах сумеет провести обряд последнего причастия, что в здешнем насквозь религиозном мире — дело крайне важное. Артисту тут пришлось здорово помучиться, так пусть на том свете, если тот всё же существует, парень пройдёт через КПП с вечным дежурным святым Петром и поскучает в компании праведником, бренча на арфе и лопая нектар и манну, или что там ещё имеется в райском меню… Хотя, конечно, ежели помрёт Стасек — будет жаль: толковый мужик мне нравится, и, опять же, не так много в этом мире толковых актёров. Если такими темпами их вырезать — никого не останется.

Однако же, однако же… Если где–то здесь поблизости шарится хоругвь немецких рыцарей — это тревожно. Хоругвь, как я понимаю, это не знамя в данном случае, а целое воинское подразделение с этим самым знаменем. То есть всяко больше трёх–четырёх бойцов: взвод, а скорее — рота… Применительно к кавалерии, думаю, подойдёт термин 'эскадрон'. Выскочит сейчас этот самый эскадрон нам навстречу, и чем, спрашивается, будем отбиваться от нескольких десятков агрессивных всадников в кольчугах, а то и латах поверх, с мечами и длинными копьями? Видал я здесь уже такие: метра три с половиной в длину, каждое из цельного деревца толщиной в моё предплечье. Проткнут таким на скаку как жука булавкой — и всё, пишите письма мелким почерком… В одном из отцовских фотосборников про славный боевой путь 'непобедимой и легендарной' была репродукция плаката СС лихим будёновцем, насаживающим на пику, как шашлык на шампур карикатурные фигурки Деникина, Колчака, белопольского пана, ещё какой–то Антанты и гонящегося за Врангелем… Не, ребяты–октябряты, что–то не прельщает меня такая судьба!

Отбиваться же нам практически нечем: хоть и везёт наш обоз тайком арбалеты для готовящегося восстания, да только запрятано–закупорено всё так, чтобы ни одна вражья морда не догадалась, что мы — не совсем мирные поселяне да торговцы. Так что охраны формальной у нас — лишь двое увечных воинов–русичей: Иван Верещага, да Илейка Повала. Бывшие бойцы монгольского хашара, конечно, ветераны умелые, ничего не скажу, и ко мне, как к почти что земляку, да ещё и спасшему их из застенков — со всей душой. Да только двое их всего и драться с целым эскадроном дело заведомо гиблое. Все же остальные обозники, включая меня и святого отца — вояки аховые. Нет, сокирки да дубины, ясно, у каждого есть, но толк от них бывает только в схватке с обнаглевшими с зимней голодухи лесными шишами–разбойничками из ближайшей деревушки родом. А против одоспешенных воинов, с детства совершенствующихся в обращении с оружием, нам ловить совершенно нечего. Есть, правда, у меня, так сказать, козырь в рукаве, в виде единственного в этом мире двуствольного пистоля, но… Проверил я уже как–то этот 'козырь': чуть головы не лишился. Это вам не 'берета' или 'люгер', и даже не ментовской ПМ, которым хорошо пивные бутылки открывать… Это, блин, система ПВС, то бишь 'последний вздох самоубийцы': замок кремнёвый, причём достаточно кривой: рисовал я его схему для кузнеца исключительно по памяти, а память основывалась исключительно на картинках: ну не довелось покрутить в руках ни дуэльный–пушкинский, ни тем более пистоли Минина и Пожарского, которые по уровню технологии как бы к нынешним временам поближе. Порох… Дрянь, а не порох: горит так и тогда, когда чья–то левая пятка того возжелает. Мушка с целиком, правда, наличествуют, но дальше двадцати шагов они бесполезны: заряд картечи улетит куда угодно, и не обязательно, что в мишень. Да и отказал уже раз этот ПВС в схватке, так что подсознательно ему уже не доверяю…

Вот и сгорают тысячами нервные клетки, не подлежащие, как известно, восстановлению: пронесёт или не пронесёт?

Ну, что тут скажешь? Пронесло… почти. На немецкую рыцарскую хоругвь мы не наткнулись, зато ухитрились выехать аккурат на следы их пребывания в этих краях… Недавно на вершине этого холма стоял бревенчатый… нельзя сказать, что замок: так, фольварк из панского дома, конюшни и прочих хозпостроек, выстроенных в форме замкнутого прямоугольника, окружённого сосновым тыном, венчающим невысокий вал вокруг. Землю для вала явно брали тут де, одновременно выкапывая ров по периметру. Впрочем, какой это ров? Так, слёзы: ширина, правда, метра два с небольшим, но вот глубины ему, судя по валу, явно недостаёт. Похоже, вся эта ирригация промёрзла до самого дна, поскольку в нескольких местах лёд истоптан и поколот конскими подковами, но нигде не только не проломлен: нет даже приличной трещины. Тут явно побывал приличный кавалерийский отряд: снег испещрён следами, особенно густо — с того склона холма, что спускается к берегу с вытащенными под навесы длинными перевёрнутыми лодками и куцыми мостками, доходящими до речной проруби. Створка выходящих на эту сторону ворот сиротливо распахнута, брёвна тына местами выдернуты наружу, — так получается, если всадники захлёстывают верхушку арканами и гонят коней прочь, — местами обгорели. Сам фольварк тоже сожжён, но не до конца: крыш и рам со ставнями нет совсем, но брёвна стен хоть и растрескались угольными квадратиками, но ещё стоят. Не слышно ни человечьего голоса, ни мычания и блеянья скота, ни гусиного гогота, хоть фольварк и стоит совсем близко от реки. Только резкое карканье серых падальщиков и хлопанье их сильных крыльев нарушают вот уж действительно — мёртвую тишину.

На заснеженном лесном льду явственно различимы следы копыт, санных полозьев и отпечатки полутора–двух десятков людских ног разного размера: от достаточно крупных до явно детских. Следов сапог с каблуками всего две пары, все остальные — от постолов простолюдинов. Характерно, что не видать отметин от босых ступнёй: те, кто увёл с собой местных обитателей, явно не желали, чтобы пленники обезножили от обморожения или изрезали ноги острыми кромками наста. Откровенно говоря, заезжать на развалины фольварка не хотелось, тем более, что мы планировали за оставшийся до сумерек час с небольшим проехать ещё мили с полторы. Если бы не задержались на месте нападения на актёрскую повозку, хороня погибшего старосту франтили и возясь со спасённым Стасеком, то и сюда добрались бы скорее. И поторопись мы, а напавшие на фольварк задержись тут подольше — мало ли, какие у них могут быть причины? — то рандеву с конницей лично мне не доставило бы совершенно никакой радости. Парни, жгущие мирные усадьбы и уводящие с собой местных жителей, не кажутся как–то хорошей компанией.

Однако в данном случае от нашего нежелания заезжать на пепелище ничего не зависело. Как–никак, судя по многочисленным птицам–падальщикам, здесь произошло душегубство и жертвы так и остались лежать незахороненными. Так что отказать им в христианском погребении, да ещё имея в своём обозе святого отца, — никак невозможно. Тут вам не перенаселённый и во многом утративший нравственные идеалы мир двадцать первого столетия. В здешнем мире ещё искренне веруют в силы небесные, а не во всемогущество долларовых бумажек и к спасению душ относятся куда серьёзней, чем в спасение их телесной оболочки. Местный пан рыцарь способен за свою жизнь убить и искалечить несколько десятков, а то и пару сотен людей, но ежедневно с утра или перед отходом ко сну усердно молит Вседержителя за упокой душ своих жертв; за многое, в нашем мире тянущее на проступок, глупую шутку или — по максимуму - 'на пятнадцать суток' здесь вполне законно казнят на городских площадях или перед замковыми воротами. Но каждому, даже отъявленному преступнику перед тем, как его вздёрнут в петле высоко и коротко либо, к примеру, четвертуют, всегда будет предоставлен священник или монах для исповеди, предсмертного причастия и прочих процедур, сопровождающих души грешников на тот свет.

А посему, Подъехав к воротам фольварка, наш обоз остановился. Несколько седлаков остались присмотреть за лошадьми и имуществом, а мы пошли разбираться с последствиями нападения.

Нет никакого желания описывать процесс обследования усадьбы и поиск останков погибших. Ничего нет эстетичного в кишках, вылезших из разрубленного живота или исклёванных вороньём лицах покойников. Думаю, тот, кто видел что–то схожее своими глазами, и так всё может представить, а те, кому повезло не встречаться с подобным — пусть и дальше не знают. Ни к чему это, ей–ей ни к чему. Когда все шесть тел, найденных у ворот и внутри помещений мы вынесли и уложили на широком дворе фольварка и наш францисканец принялся бубнить над покойниками что–то латинско–католическое, меня уже мутило не на шутку. Чтобы задавить в себе рвотные позывы, я горстями хватал комья снега с невысокого края крыши амбара и старательно жевал, перебивая ломотой в зубах жёлчную горечь, подступающую изнутри. Под тела подстелили найденную на распялках задубелую бычью шкуру, негнущуюся как толстая фанера, но на всех её не хватило, поэтому две покойницы лет сорока–сорока пяти на вид — по здешним меркам практически старухи — оказались лежащими прямо на снегу. Голову ещё одной женщины, помоложе, мы, как ни старались, сыскать не смогли: похоже, убийцы прихватили её зачем–то с собой. Двое мужских трупов были разуты и полураздеты: один юноша принадлежал, судя по кольчужной рукавице на стиснутом кулаке, к воинскому братству, второй, постарше и с более развитой мускулатурой, похоже, при жизни также умел поиграть с острым железом. Третьего покойника разувать не стали, несмотря на то, что был он явно не из бедняков. Но тут дело, вероятно, не столько в брезгливости, хотя залитые засохшей кровью штаны из серого сукна ни нём и остались, сколько в том, что нападающие не стали озадачиваться поисками пары к его единственному сапогу. Ниже колена левой ноги, которой этот человек лишился ещё при жизни, был закреплён тяжёлый деревянный протез вроде того, с каким в романе Стивенсона рисуют пирата Сильвера.

В фольварке после набега не осталось ни одного живого существа: дворовые кобели валялись изрубленные и растоптанные конскими подковами, видимо, в момент, когда пытались защитить своих хозяев. В хлеву в собственной крови лежала зарезанная телушка без ног и вырубленных топором рёбер. Видимо, нападающие прихватили мясо с собой для предстоящего привала. Остальную скотину отсюда угнали своим ходом вместе с захваченными в фольварке невольниками, привязав к саням, загруженным награбленным имуществом.

Амбар, клети, погреб–лёдник — всё стояло нараспашку, от продовольственных запасов на несколько месяцев, рассчитанных на небедное существование населения большой панской усадьбы и некоторую ярмарочную торговлю, остались только запахи колбас, пробивающиеся даже сквозь смрад гари.

Вот так жили–жили люди на одном месте не одно поколение, трудились, хозяйство тянули, детей–внуков растили, а пришла беда — и за день, а то и меньше, ничего не стало. И если в скором времени не поселится кто–нибудь на этом холме у речного берега, то пройдёт десяток–другой годов — и лишь высокие травы да кустарник останутся на месте богатого панского фольварка. Растащат окрестные крестьяне–седлаки да хлопы недогоревшие брёвна строений, дожди и ветер подмоют и свалят в могильный бурьян деревянный крест, который сколачивают сейчас наши обозники и хорошо, если лет через пятьсот–семьсот какой–нибудь чехословацкий музей направит сюда археологическую экспедицию на поиски следов старинного богемского поселения. Sic transit…

Content

ИСКРЫ ЗАВТРАШНИХ ОГНЕЙ

ТЁМНЫЙ ВЕК Книга 2 ИСКРЫ ЗАВТРАШНИХ ОГНЕЙ

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***